августа 1945 года. Станция Лиски

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 5 из 8Следующая ⇒

В каменном мешке

Любителем размахивать кулаками был низкорослый бело- брысый солдат из конвойной команды. Мы дали ему прозвище

«Недомерок в мундире».

Однажды вывели нас на очередной аппель. Выстроились в шеренгу. Стоим молча, не шелохнувшись. Ждём прихода гауп- тмана, старшего из лагерной команды. Перед строем важно про- хаживается Недомерок в мундире. Орёт и куражится, щедро раз- даёт зуботычины.

— Как стоишь, дерьмо? Выше голову, русская свинья!

Это относится ко мне. Кулак, усыпанный мелкими веснуш- ками, больно бьёт в мой подбородок. Недомерок с ухмылкой смо- трит на меня, видимо, решает — ограничиться одним ударом или ещё разок вмазать, чтобы этот русский не сверкал зло глазами. И он размахнулся для удара. Я опередил его — ударил Недомерка по голове с бесцветными глазами в белых ресницах. Бить было удобно, немец значительно ниже меня ростом. От удара его боль- шая серо-зелёная пилотка села на оттопыренные уши. Я добавил, и Недомерок рухнул.

На меня обрушился шквал ударов — били охранники, по- доспевшие на помощь Недомерку. Не застрелили, но избили так, что не смог подняться с плит аппельплаца. Подхватили меня, как говорится, под белы руки и отволокли в карцер. Швырнули на бе- тонный пол и с грохотом захлопнули железную дверь. Я остался в сумрачной тишине. Сколько пролежал в полузабытьи, не знаю. Очнулся от холода и нестерпимой боли во всём теле. Сразу не со- образил, где я нахожусь.

Осмотрелся. Через узкое оконце под потолком видна поло- ска вечернего неба. Значит, нахожусь здесь давно, так как «бой» с Недомерком произошёл на утреннем аппеле. На потолке тусклый кружок света от крохотной электролампочки. В углу железный бачок с крышкой — «туалет». Вот и всё, что имелось в этом бе- тонном мешке.

Визгнула открываемая дверь. Солдат-надзиратель поставил у порога кружку воды, сказал, что хлеб положено приносить че- рез день, а жить мне здесь десять суток. Постоял и, не то сочув- ствуя мне, не то одобряя «работу» своих сослуживцев, буркнул:

«Знатно тебя, командир, отделали». Швырнул недокуренную тле- ющую сигарету. Пожалел, что ли?

Дверь захлопнулась, и время для меня остановилось. Нередко случалось, что отсидевшего назначенный срок «за-

бывали» выпустить из карцера. Вместо десяти дней наказанный отсиживал пятнадцать, а то и двадцать дней, вместо трёх недель

— месяц. «Забыли» и обо мне. По моим подсчётам шёл уже двад- цать третий день моей отсидки. Без движения, без свежего воз- духа, на воде и полунорме эрзац-хлеба я слабел, терял силы. Стал мучить кашель. Застудился — спал на бетонном полу, подстелив

какую-то замусоленную тряпку, оставленную сидевшим до меня человеком.

Начал путать реальность с тем, что виделось во сне. Порой казалось, что моя Мария рядом, ласково говорит: «Отдохни, по- спи, Паша. Ты так устал, так измучился…»

… А то прибегала Тинка, тормошила, звала к речке, звенела колокольчиками, от звука которых разламывалась голова.

Я открывал глаза — ни Марии, ни дочки! Полумрак. Холод бетонного мешка. Гнетущая тишина. Жёлтый круг на потолке от лампочки. Карцер… Забывался и вновь был с семьёй.

Хлопнула дверь, потянуло сквозняком. Это опять прибежа- ла Тинка, дёргает за рукав гимнастёрки: «Папа, вставай, пошли!» Мария трясёт за плечи: «Вставай! Пора на службу! Вставай!» А вставать так не хочется. Но Мария всё настойчивее трясёт и тол- кает меня. Толчки становятся всё чувствительнее. Ласковое лицо жены вдруг стало превращаться в лицо надзирателя, солдата-ка- раульного. Получил сильный пинок в бок, боль возвращала в дей- ствительность, услышал команду на немецком языке: «Вставай! Быстро! Выходи!»

Наступила реальность. Прошло не десять, а двадцать пять дней карцера. Я переступил порог, пошатываясь, словно пьяный, сделал несколько шагов. Низкое осеннее солнце ударило по гла- зам, отвыкшим от дневного света. Сердце забилось с перебоями, и, немного пройдя, я, цепляясь за стену, опустился на землю. В голове зашумело, а барак, стоявший напротив, стал почему-то поворачиваться, будто собираясь улететь, поплыл, скособочился, какое-то время, словно раздумывая, постоял на ребре и встал на своё место…

Сопровождавший солдат настойчиво нажимал прикладом в моё плечо: «Вставай! Вставай!» Я с трудом встал и те 200-300 метров до барака проделал в несколько приёмов. Заходить в при- открытые двери не стал. Долго сидел у стены барака, наслажда- ясь покоем, чистым воздухом и отсутствием блох — обитателей карцера, превращающих многодневную отсидку в утончённую пытку. Горько подумал: «Оказывается, и в плену, в этом адском чистилище можно ещё чему-то радоваться!»

Тиф — помощник фашистов

Пребывание в карцере не прошло для меня бесследно. Я расхворался. Мучил сухой кашель, знобило, к вечеру поднима- лась температура. Сосед по нарам, военный инженер, капитан Михаил Гончаренко31, мой ровесник, укрывал своей шинелью, приносил в железной кружке горячую воду. Поил, приговари- вая: «Пей, пей, Павел. Горячая водичка в нынешних условиях приравнивается к чаю с малиной». Сетовал, что не может до- стать аспирин. Почему-то считал, что «аспирин в раз на ноги поставит».

Кто-то посоветовал сходить в лазарет, мол, врачи помогут.

На что Михаил ответил:

— Нечего там капитану делать. Не знаете, что ли, что сып- няк косит людей, и лазарет переполнен. Отлежится. Сибиряки — народ крепкий, сильный.

И я отлежался. Не без помощи Михаила и фельдшера-сани-

31 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272090072 / Гончаренко Ми- хаил Александрович, военинженер, попал в плен в Порхове 12.07.1941, погиб в плену 09.12.1942.

тара Саши Длугоканского32, который всё-таки раздобыл чудодей- ственный аспирин. А может, действительно сибирская натура и закалка помогла.

Свирепствовавший в лагере сыпной тиф меня миновал. Я ещё в малолетстве, когда через Сибирь откатывались белочехи, переболел сыпняком. А вот Михаил заболел. Когда санитары уво- дили его в лазарет, он оставил мне свою шинель.

— Ни к чему она мне, Павел. В лазарете, говорят, одеяла дают, а тебе шинелька сгодится. Скоро осень, а ты в гимнастёроч- ке форсишь. Ну, а если к праотцам отправлюсь, то там шинель вообще не нужна — в раю теплынь африканская, — пытался шу- тить Михаил.

Помогавший санитарам лейтенант Монахов33 с напускной серьёзностью спросил:

— А почему вы, товарищ капитан, так уверены, что в рай попадёте? Неужели совершенно безгрешны?

— Грешен, конечно же, грешен. Но знаю точно: кто прошёл через ад немецких концлагерей, того Пётр-привратник без всяко- го сомнения и сопроводиловки в рай пропустит. А ты, Сашок, по- старайся как можно позже в рай отправиться. Поживи. Доживи до того часа, когда немчуру фашистскую наши в порошок сотрут. Порадуйся жизни!

Не один Михаил Гончаренко тогда в лазарете оказался. Ме- тались в тифозном бреду лейтенанты Зимин34 Саша из Омска,

32 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272125999 / Длугоканский Александр Сергеевич, фельдшер, попал в плен в Новогрудске 22.07.1941, погиб в плену 29.12.1942.

33 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272018889 / Монахов Алек- сандр Иванович, лейтенант, попал в плен в Минске 02.07.1941, погиб в плену 13.08.1942. А также http://may1945pobeda.narod.ru/tom-oflag62.htm.

34 http://may1945pobeda.narod.ru/tom-oflag62.htm / Зимин Александр Михай-

Макаров35 Витя с Урала и Кирьянов36 Иван из-под Курска. Они

«проживали» на втором «этаже» нашего барака. Разные внешне и по характеру ребята были очень дружны. Не ныли, не отчаива- лись, сохраняли чувство юмора даже тогда, когда хотелось выть от безысходности. Им было немногим больше двадцати лет. Бе- гать бы мальчишкам на свидания с девчонками, щеголять новень- кой командирской формой и бравым видом, а трагедия первых дней и недель войны швырнула их в ад лагеря военнопленных, а потом в лазарет, откуда для большинства единственный путь — кладбище, общая безымянная могила. В ней равны все — и юный лейтенант, и умудрённый жизнью майор…

Не знаю, под каким могильным камнем хаммельбургского кладбища нашли покой капитан Асессоров37 Михаил и младший лейтенант Зубров Коля, лейтенанты Грищенко38 Николай из Во- ронежа, Карасёв Семен и Сопад39 Николай. Совсем недавно мы общались, обменялись адресами в надежде, что, если останемся живы, сообщим родственникам, что не пропали без вести, что, пройдя горнило немецкой неволи, муки голода, помним и любим их, что не запятнали имя человека и чести воина.

Они навсегда останутся в чужой земле, а я, к сожалению, не смогу выполнить их последнюю просьбу — написать родным,

лович, военный техник, 20.09.1920-16.10.1942. Место рождения Омск. Погиб в плену.

35 http://may1945pobeda.narod.ru/tom-oflag62.htm / Макаров Виктор Владими- рович, лейтенант, 24.11.1920-28.08.1942. Погиб в плену.

36 http://may1945pobeda.narod.ru/tom-oflag62.htm / Кирьянов Иван Андреевич, санитар-фельдшер, 16.01.1920-23.11.1941. Погиб в плену.

37 http://may1945pobeda.narod.ru/tom-oflag62.htm / https://www.obd-memorial. ru/html/info.htm?id=272025864 / Асессоров Михаил Сергеевич, капитан, попал в плен в Бресте 22.06.1941, погиб в плену 07.05.1942.

38 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272116686 / Грищенко Николай Михайлович, лейтенант, попал в плен в Кодене 22.06.1941, погиб в плену 18.05.1942.

39 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=57170109 / Сопад Николай Ро- манович, гражданский, попал в плен 15.10.1941, погиб в плену 04-05.12.1941.

потому что мордатый надзиратель нашёл и отобрал у меня само- дельный блокнотик с адресами товарищей по общей беде.

Но если я выживу и смогу добраться до родного дома, то обязательно расскажу о них, о солагерниках. Ведь каждый чело- век оставляет след в жизни и не может, не должен оставаться без вести пропавшим.

Лагерь забирает друзей

Дизентерия и сыпной тиф набирали обороты. Лагерное начальство и немецкие медики не придавали этому значения, бездействовали. Профилактических мер не предпринималось. На просьбы врачей из русского отделения лазарета Разумовско- го40 Николая Николаевича, Федорцова41 Дмитрия Михайлови- ча, Крынецкого42 Николая выделить необходимое количество медикаментов и увеличить норму питания больным немцы не реагировали. Считали, что ни к чему тратить средства на уми- рающих. И только тогда, когда заболевания достигли размеров эпидемии, комендант распорядился поднять над лагерем жёл- тый флаг — знак карантина. Ввоз и отправка военнопленных приостановились.

А смерть не дремала — подняла свой чёрный флаг и собира- ла обильную, страшную дань — людские жизни. До февраля 1942

40 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272181416 / Разумовский Нико- лай Николаевич, ветврач, попал в плен в Минске 05.07.1941, погиб в плену 20.10.1941.

41 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272216669 / Федорцов Дмитрий Михайлович, военврач, попал в плен в Дарене 23.06.1941, погиб в плену 28.01.1942.

42 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272060357 / Крынецкий Ни- колай Константинович, военврач, попал в плен в Минске 12.07.1941, погиб в плену 13.11.1941.

года эпидемия унесла более 5000 жизней военнопленных. Только к весне установился какой-то контроль над эпидемией: начали проводить дезинфекцию в бараках и на территории лагеря, за- болевших размещали в переполненный лазарет или отправляли в отдельные изолированные бараки, предоставив самим бороться за жизнь. Выживут — их удача, умрут — кладбище рядом, боль- шое, места хватит всем. Ослабленный организм, отсутствие над- лежащего ухода и питания (в сутки 200 г хлеба без мяса или 200 г пшена без хлеба), скученность и антисанитария не способствова- ли выздоровлению больных.

С середины сорок второго года в лагерь пришла новая беда

— туберкулёз. Его открытая форма в считанные недели сжигала человека.

Ухудшилось и моё самочувствие. Сказывались побои и голод, многосуточное пребывание в холодном карцере и неотапливаемом бараке, отсутствие тёплой одежды и обуви. Гимнастёрка изрядно из- носилась, и если бы не шинель, подаренная Михаилом Гончаренко, совсем бы измучился от холода. Она служила верой и правдой: по ночам, как одеяло, днём укрывала от ветра и промозглой погоды.

Заметно сдали мои друзья. Марк Кузьмичёв очень исху- дал, жаловался на боли в желудке, но держался, в основном, за счёт своего упрямого характера. А вот от Андрея Компасова тень осталась. Замучили его головокружения, кашель и боли в груди. Русский врач из лазарета ничего утешительного и обнадёживаю- щего ему не сказал. Диагноз — лагерный: истощение. Ему бы, да и нам всем нормальное питание, сносные бытовые условия, бы- стро бы восстановились. Ведь мы не старики — нет и сорока лет. А силы на исходе, значит и жизнь подходит к завершению? Ну

нет уж! Жизнь ещё пригодится — надо за многое рассчитаться с врагом, с их прихлебателями.

Стараемся подбадривать друг друга, почаще видеться, пере- кинуться добрым словом. К сожалению, наши посиделки-пере- куры случаются всё реже. Трудновато становится пройти рассто- яние от барака, да и табачок раздобыть не всегда удаётся.

Стыдно и унизительно, но подбираем окурки, до последней крошки ссыпаем из них остатки не сгоревшего табака. Когда на- копится его нужное количество, сворачиваем тоненькую папи- роску-самокрутку и сообща, поочерёдно дымим. Курево хоть не- много притупляет постоянное сосущее чувство голода. Но хлеб на табак я не меняю, хотя есть и такие курильщики, что не могут обойтись без табака и прокуривают не одну хлебную пайку.

На «вылизанной» территории лагеря трудно найти окурок

— разживиться им можно, когда гонят из лагеря на уборку город- ских улиц. Табачная «добыча» достаётся идущим в первых рядах колонны. А «дефицитом» многие делятся не всегда. Вот такими нас делает немецкая неволя. Скоро ни о чём, кроме еды и курева, думать не сможем!

Нельзя превращаться в животное. Об этом говорили с Ан- дреем, когда он пришёл ко мне в «гости». В тот вечер он посидел недолго. Был какой-то отрешённый и рассеянный, даже о своей Марусе не вспоминал. Не докурил самокрутку, загасил, отдал мне.

— Пойду я, Павел. Что-то подзнабливает. Совсем сил нет.

— Может, тебя проводить?

— Не барышня. Дорогу в этот растреклятый барак с закры- тыми глазами найду. Бывай, капитан…

Компасов тяжело поднялся с чурбачка и медленно поплёлся

в сторону своего барака. Куда девалась его молодцеватость и во- енная выправка? Стало тяжко на душе — не жилец Андрей…

Докурив чинарик, я собрался уходить, навряд ли уже придёт Марк, скоро вечерняя поверка и отбой, когда строго запрещается выходить из барака, можно получить пулю от часового на вышке.

В углу, где сидел Андрей, заметил небольшой свёрточек. Наверное, Компасов что-то обронил. Развернул тряпицу — там была хлебная пайка с небольшим довесочком! Судорожно сглот- нул голодную слюну, заполнившую рот. С трудом удержался, что- бы не наброситься на хлеб, чудом оказавшийся у меня в руках. Одёрнул себя: «Очнись! Какое чудо?! Это же пайка Андрея, моего товарища, такого же голодного пленного, как и я. Не превращай- ся в скотину, в подлеца!»

Быстро завернул хлеб в тряпицу и сунул во внутренний карман шинели. Застегнул её на все крючки и пуговицы, чтобы не достать, не отщипнуть хотя бы крошечку этого хлеба, который даже отдалённо не напоминает вкус настоящего хлеба. И тем не менее, здесь, в фашистской неволе, он желаннее и слаще самой лучшей сдобной выпечки. Чувствовал, что ещё немного и все мои благие доводы улетучатся — я мигом расправлюсь с хлебом, с ЧУ- ЖИМ куском хлеба.

До лагерного отбоя оставалось ещё какое-то время, и я на- правился к бараку Андрея, чтобы отдать его драгоценную потерю

— хлеб, кусочек жизни.

До барака я не дошёл, навстречу мне почти бежал Компасов. Спешащий пленный — явление редкое. Без принуждения и прика- за, по своей воле пленные не бегали и не спешили — берегли силы, двигались медленно, рассчитывая каждый шаг, каждое движение.

С трудом переводя сбившееся дыхание, Андрей сказал, что где-то обронил свой хлеб: может, в бараке, когда забирался на нары, а может, по дороге в нашу «курилку». Столько безысходно- го отчаяния и горя было в его голосе, в его лице, обтянутом жел- той кожей, что у меня зашлось сердце от жалости к этому когда- то сильному, волевому, принципиальному командиру.

— Успокойся, Андрей, успокойся, друг ты мой дорогой. Хлеб твой у меня, вот здесь, в кармане, — я прижал руку к гру- ди. — Отойдём в сторонку, чтоб никто не видел, не отнял бы его у тебя.

Моросил дождь. Мы сидели рядом на чурбачке в нашей «ку- рилке» и в молчании медленно жевали разделённый поровну ма- ленький довесочек лагерного хлеба. По лицу стекали не то капли холодного дождя, не то слёзы.

А через неделю Андрея43 не стало. Он умер от туберкулёза и истощения в переполненном ревире — лагерном лазарете.

Первая «командировка»

Из хвастливого «блицкрига», войны-прогулки у Гитлера ни- чего не получилось. Его «непобедимая» армия увязла на россий- ских просторах, которые поглотили основные силы фашистского нашествия. Солдаты и командиры Красной Армии бьют хвалё- ные отборные немецкие части, возглавляемые офицерством, ки- чащимся своим дворянским происхождением и правом писать свою фамилию с приставкой «фон». Хочется сказать: «Хоть ты и

«фон», беги из России вон! Не будите русского медведя!»

43 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272158131 / Компасов Андрей Семёнович, лейтенант, попал в плен в Литве 06.07.1941, передан Гестапо.

Наступление Красной Армии требовало от Германии по- полнения живой силы и военной техники. Немцы начали подби- рать резерв, вплоть до бывших участников Первой мировой во- йны и нацистских выкормышей, необстрелянных гитлерюгендов. Немецкий тыл оголился, остался без рабочей силы, не хватало квалифицированных рабочих на заводах, выпускающих военную технику.

Выход из сложившейся ситуации нашёлся — военноплен- ные. Нужно заставить этих «дармоедов» и воевать, и работать на военную промышленность фатерлянда. Фашисты считали, что никакого труда не составит выполнение их «гениальных» заду- мок — одних военнопленных одеть в форму вермахта и отпра- вить на Восточный фронт сражаться за «великий рейх», а других, сформировав рабочие команды, направить на заводы. Таким об- разом, сразу решатся все проблемы.

В концлагерях приступили к срочной обработке пленных. Вначале пытались добиться согласия «демократическим» путём

— на добровольных началах. Но вскоре убедились, что вербовать изменников среди советских командиров и солдат, оказавшихся в плену, бесполезно. Воевать против своих они не станут. Не ста- нут добровольно работать и на заводах военной промышленно- сти. Но надежда заполнить военнопленными опустевшие места на заводах немцев не оставляла.

В хаммельбургский лагерь прибыли своего рода агитаторы. Военнопленных построили на аппельплаце. Холёный офицер и с ним не менее «отутюженный» тип в гражданской одежде высоко- парно разглагольствовали о гуманизме немецких властей, кото- рые дают пленным шанс искупить свою вину перед Германией,

что, работая на военных заводах, пленные улучшат свой быт — им будет увеличена норма питания и предоставлен полноценный отдых. Чудеса — отдых за колючей проволокой под лай овчарок и треск автоматных очередей?! В заключение своей «пылкой» речи офицер приказал:

— Желающие работать на заводе, пять шагов из строя!

Он надеялся, что весь аппель ринется наперегонки выпол- нять его команду. Но на немецкие посулы соблазнились только несколько человек. Они ёжились под осуждающими взглядами пленных, молча стоявших на аппельплаце.

Добровольный набор в рабочие команды провалился. Но это не остановило немцев, они поменяли тактику набора и стали фор- мировать команды в 100-200 человек из разных блоков и бараков, мало знакомых друг с другом. В состав такой команды попали я, Пётр Андреев44, Михаил Карпенко45, Михаил Барабанов, худень- кий Вася Жариков46 и ещё несколько человек, фамилии которых я не знал. Некоторых видел на общих аппелях, на уборке лагерной территории, где под присмотром охранника, постоянно лопочуще- го: «Молчать! Работать, работать!», не очень разговоришься.

Перед отправкой я распрощался с остающимися в нашем ба- раке, обнялся с Костей-одесситом. Кто знает, вернусь ли из «коман- дировки», уцелеют ли они. Пожелал всем удачи и осмотрительности. Колонна «командированных» вышла за ворота хаммель- бурсгкого лагеря и длинной лентой потянулась в направлении железнодорожной станции на отправку, как нам сказали, в рай-

44 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272024773 / Андреев Пётр Ти-

мофеевич, ст. лейтенант, попал в плен в Бресте 23.06.1941, погиб в плену 01.04.1942.

45 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272142510 / Карпенко Михаил Михайлович, мл. лейтенант, попал в плен в Бело-Подлосне 22.06.1941.

46 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272107914 / Жариков Василий Прохорович, лейтенант, попал в плен в Ошмянах 01.07.1941, погиб в плену 15.05.1943.

он Франкфурта-на-Майне для обработки вагонов с грузами, по- ступающими с Востока. Дескать, это не военный завод, а рядовая работа грузчиков.

На развилке дорог конвой приказал нашей колонне остано- виться — пересекался путь с колонной гражданских узников. Это были евреи из какого-то транспорта, прибывшего не то из Чехос- ловакии, не то с нашей Украины. Их гнали на «отдых и лечение» в Дахау. Свой последний путь люди с жёлтой звездой Давида за- вершали под окрики и пинки конвоиров.

В колонне было много пожилых, много детей. Малышей несли на руках взрослые. Детишки постарше семенили рядом, стараясь не отстать и не потеряться. Своим детским умом они уже уяснили, что выходить из колонны нельзя, нельзя отставать и плакать. За это «дяди» с автоматами бьют и стреляют, раскачав, выбрасывают на обочину дороги, в придорожную канаву, в ку- сты, и ребятишки из последних силёнок бежали вместе с матеря- ми, со всей колонной навстречу своей смерти…

Я не раз слышал о существовании еврейских гетто, о мас- совых убийствах евреев, но впервые видел колонну измученных женщин, стариков и детей, которых гонят на полное уничтоже- ние. Сердце зашлось болью от своего бессилия. Я, военный чело- век, не могу помочь этим людям, не могу их защитить от извергов. Я — сторонний наблюдатель происходящего ужаса, я — пленный. В который раз обожгла мысль, что мои Мария и Тина, воз- можно, вот так же идут в колонне смертников… А может, их уже и в живых-то нет, и я никогда не увижу, не обниму их, не порадуюсь школьным успехам своей девочки, не посмеюсь над её шутками и проказами, на которые она была великая выдум-

щица. Была… Почему была? Не сметь так думать! Не сметь! Они, мои дорогие и любимые, живы. Вопреки всему — живы, живы… Мы перешагнём рубеж смерти и встретимся. Встретимся и будем вместе идти по жизни.

Человеку свойственно надеяться на лучшее, верить, что беды, горе, муки не вечны, — они когда-то заканчиваются. Вот и я, наперекор всему, надеюсь остаться в живых и не позволяю опуститься до неряшества, деградации и полного отчаяния, хотя порой так тяжко, что хочется не только завыть, а броситься на проволоку ограды, чтобы моментально закончились муки и фи- зические, и душевные.

Нужно бороться за жизнь во имя самой жизни, нормаль- ной жизни, когда не нужно опасаться выстрела в спину, удара из-за угла, когда можно свободно ходить и общаться с теми, кто мил сердцу, кто интересен. Просто жить и радоваться каждому рассвету, каждому дню, каждому вечернему спокойному закату. Жить и радоваться жизни, как это было у меня раньше. Было… А сейчас?

Сижу на полу вагона, ритмично постукивающего колёсами на стыках. Товарный вагон с военнопленными прицеплен к пас- сажирскому поезду. Скоро прибудем во Франкфурт-на-Майне. Пассажиры разойдутся по своим домам, а нас погонят в какой-то номерной шталаг, откуда можно и не вернуться.

Вагон мягко покачивает, баюкает. Но ни спать, ни разгова- ривать с лежащими рядом солагерниками-«командировочными» не хочется. О чём? Всё давно переговорено.

Воспоминания уносят меня в то далёкое прошлое, когда я был полон сил, энергии, светлых надежд и планов.

…К 1941 году я уже имел достаточный опыт пограничной службы. Служил в 20-м Славутском и в 94-ом Сколенском погра- нотрядах, а позже как опытный командир был переведён в 105-ый Кретингский погранотряд.

А начиналось всё для меня в 1924-ом году на Дальнем Вос- токе, в Забайкалье, в 58-ом Уссурийском кавалерийском полку пограничного отряда. Располагался он в г. Никольско-Уссурийске. Формировали его из крепких, выносливых парней, призванных слу- жить в РККА (Рабоче-крестьянскую Красную армию).

Время тогда было тревожное. Государственная граница Дальнего Востока только устанавливалась. Нередко случались территориальные инциденты, порой с перестрелкой и многоча- совыми преследованиями. По молодости усталость проходила быстро. К тому же меня, парня из сибирской глубинки, военная служба не тяготила. С детства был приучен к физической рабо- те. Ведь в многодетной крестьянской семье не понежишься, не по- лодырничаешь.

Действительная и сверхсрочная служба на Дальнем Восто- ке определила мой выбор профессии — я стал кадровым военным, о чём никогда не жалел.

В 1932 году после окончания Московской высшей пограничной школы (ВПШ) в звании лейтенанта направили меня на Лучиц- кую погранзаставу 20-ого Славутского погранотряда. Занимал я должность помощника начальника заставы по политчасти. Поскольку владел украинским и польским языками, мне часто по- ручалось проводить опросы задержанных нарушителей границы.

В середине июля 1933 года пограничный наряд привёл на за- ставу семью перебежчиков — мужчину средних лет с молодой

женщиной и девочкой лет пяти-шести. В ходе опроса выяснилось, что это жители городка, который находится на сопредельной стороне в трёх-четырёх километрах от нашей границы. Мужчи- на — коммерсант. Семья вполне обеспечена. По национальности

— евреи.

Совершить незаконный переход двух границ, польской и со- ветской, успешного коммерсанта побудил страх быть аресто- ванным и отправленным на иное место жительства. Именно так он и сказал: «На иное место жительства». Это означало, в резервацию, куда «хлопцы в коричневых рубашках» начали от- правлять евреев, предварительно конфисковав у них более ценное имущество, в основном, деньги и золотые изделия. Такой участи он не желал ни себе, ни семье, поэтому, заплатив «добрую сумму злотых» проводнику — «ходоку», он с женой и дочкой благополучно переправились через польскую границу. Оказавшись на советской территории, сразу же подняли руки вверх перед «стражниками в зелёных фуражках».

Рассказывая о задержании, мужчина слегка улыбнулся:

— Ваши стражники бардзо добжие — не стреляли, не били, а приказали лечь на землю вниз лицом. Мы не возражали — легли. Так втроём рядышком и отдыхали, пока не пришли за нами дру- гие стражники, чтобы доставить до вас. Вот и всё, пан офицер, что маю вам доложить.

Он вздохнул и замолчал. Когда я спросил, что он может ещё добавить к сказанному, мужчина, мешая украинские и польские слова, попросил не отправлять их назад, в Польшу, потому что

«там чекае нас смерть. Убьют или польские стражники, или хлопцы в коричневых рубашках. Пожалейте, Богом прошу, пожа-

лейте не меня, а доченьку и жену… Не отправляйте…» И этот импозантный мужчина не сдержал слёз, заплакал.

Я его понимал и в какой-то мере сочувствовал, но оконча- тельное решение депортировать задержанных или оставить в нашей стране принимал не я, а соответствующие органы госбе- зопасности.

Семья задержанных до прибытия автомашины из погран- комендатуры оставалась во дворе заставы под охраной часового. Они покорно ждали решения своей участи. Даже девочка, кото- рая была немногим старше моей пятилетней Тинки, вела себя тихо и послушно.

Время шло, транспорт задерживался. Я распорядился, чтобы задержанных накормили. Повар заставы, боец Остапчук сказал:

— Есть нагодуваты задержанных. — И высказал сомнение:

— Товарищ политрук, в мэнэ ничого буржуйского нэма. Тильки тэ, щё усим даемо. Ось сёгодни на обид борщ з салом, пшенка с жиром и шматком мьяса, хлиб та компот. А воны еврэи, як кажуть, иу- дэи свыняче сало не едять. Може виднэсты тильки хлиб с чаем?

Зная хозяйственную прижимистость Остапчука, я сказал:

— Не экономьте, товарищ Остапчук, не экономьте. Накор- мите людей нормально. Выполняйте.

— Есть выполнять! Нагодую, алэ ж трохи продуктив шко- да. Воны ж буржуи…

Сдерживая улыбку, я вышел из пищеблока, а Остапчук с бу- ханкой пшеничного хлеба, котелками с кашей, компотом и чаем пошёл «годуваты буржуев».

Как бы я хотел сейчас получить ту буханку хлеба, испечён- ного Остапчуком, и его «пшёнку со шматком мьяса»…

Гудок паровоза прервал ход моих мыслей и воспоминаний, вернул в реальную действительность. Поезд, замедляя ход, плав- но остановился под стеклянным куполом станции. Какой? Из за- решёченного оконца названия не видно, да и вагон наш в самом хвосте поезда.

Это ещё не Франкфурт, потому что двери вагона по- прежнему на запоре и не слышно короткой команды конвоиров

«Выходи!».

Поезд простоял минут пятнадцать-двадцать и, набирая ско- рость, застучал по рельсам дальше, к конечному пункту назначения. Тревожно и беспокойно на душе, непонятна цель нашей

«командировки». На уничтожение? Так убить могли и в Хам- мельбурге, стоит ли везти в чужой шталаг? Стараюсь отогнать мрачные предположения, но утешение не приходит. Почему-то вспоминается и вспоминается колонна евреев, повстречавшаяся на перекрёстке дорог, стоит перед глазами девочка-подросток с красивым бледным лицом, прекрасными, не по-детски страдаль- ческими глазами. Её убьют, как и всю колонну людей, «вина» ко- торых лишь в том, что родились евреями.

…Вновь в памяти всплыла та еврейская семья из далё- кого мирного тридцать третьего. Ни на заставе, ни в погран- комендатуре, ни в более высоких инстанциях им не грозили ни смерть, ни побои, ни унижения. К ним отнеслись с пониманием, по-человечески, хотя они и совершили противоправное действие

— нарушили государственную границу. Как мне стало известно позднее, эту семью не выслали назад в Польшу, а отправили на по- селение вглубь страны не то в Чувашию, не то в Мордовию. Зна- чит, они могли там работать, а девочка с красивым библейским

именем Ревека могла учиться. Жизнь у них продолжалась. Пусть даже не в былой роскоши, но они жили, общались друг с другом, просто свободно дышали и видели небо не через зарешёченное окно и колючую проволоку.

Права тогда была моя Тинка, эта маленькая непоседа, когда говорила, что «это никакие не шпионы, а просто люди». Люди — этим всё сказано!

Гитлеровцы евреев не считают людьми, их как скот на убой гонят на смерть, на уничтожение. А сами, эти изверги, предста- вители «высшей» расы имеют ли право называться людьми?!

Память воскрешает и воскрешает далёкое прошлое, когда у меня была семья — жена и дочурка, любимица бойцов заставы, интересная работа — пограничная служба с полной отдачей фи- зических и моральных сил, тревогами и неожиданностями. Для мужчин-пограничников это повседневная работа, ответствен- ная и опасная. А каково женщинам, их жёнам жить на границе? Здесь совершенно не то, к чему они привыкли до замужества. Нужно мириться с отсутствием нормального быта, отдалённо- стью населённых пунктов, ограниченным кругом знакомых. На за- ставу не приведёшь подружку или компанию гостей, не устроишь шумное застолье. Нужно соблюдать строгий распорядок заста- вы, научиться не паниковать, когда среди ночи раздаётся сигнал- команда «Застава, в ружьё!» и пограничники спешат на помощь нарядам, на задержание нарушителей государственной границы.

Не все жёны выдерживали неспокойную жизнь на границе.

Рушились семьи, как говорится, оголялся семейный тыл.

Моя Мария все неудобства и сложности принимала, как должное. Ни упрёков, ни капризов, ни требований — настоящая

жена пограничника. Куда бы ни забросила меня военная служба, в нашей небольшой квартирке с казённой мебелью и утварью её стараниями всегда царил порядок, чистота, уют, семейное теп- ло. Допоздна светилось наше окно. Я знал — меня ждут и любят, и я спешил к семье, к жене и дочери. Как чудесно мы проводили вечера, какие планы на будущее строили…

Эти воспоминания до сей горькой поры греют меня своей нежностью, добротой, пониманием. Дают мне силы не сломать- ся в этом кромешном аду изуверства, насилия, бесчеловечности.

Почему-то я вспоминаю Тину не школьницей, а пяти-ше- стилетней девчуркой, самостоятельной особой. Появление на заставе посторонних всегда вызывало у Тинки живой интерес. А когда она увидела, что часовой охраняет не только взрослых, но и девочку, ее ровесницу, нарядную, с кудрявыми косичками, она забыла все запреты и свои детские дела — в тот день она дрес- сировала свою «овчарку», беспородного щенка, получившего леген- дарную кличку Джульбарс. Пёсик упорно не желал выполнять её строгую команду «Сидеть!», а, припадая на передние лапы, весело тявкал и приглашал маленького «кинолога» поиграть и побегать. Зажав в руке верёвочный поводок с радостно прыгающим Джульбарсом, Тина решительно направилась к месту, где сидели задержанные. Часовой, боец Антонов сказал: «Тина, проходи. Ты

же знаешь, что здесь останавливаться нельзя. Проходи».

Кивнув головой и сказав своё любимое «Угу!», что означало и согласие, и возражение, Тинка сделала ещё несколько шажков и стала внимательно, с нескрываемым любопытством разгляды- вать перебежчиков.

Коммерсант улыбнулся и сделал «комплимент»:

— Який файный хлопчик!

— Я нэ хлопчик, я — дивчинка, — внесла уточнение Тинка.

— Мэнэ зовуть Тина, у хлопчикив такого имени нэма…

С короткой стрижкой, в трусиках и маечке, подпоясанной ремешком, на котором висел игрушечный наган, с поцарапанными коленками, в сандалетах на босую ногу, она действительно по- ходила на мальчишку-сорванца. Коммерсант явно польстил, что задело Тинку. Подхватив щенка, она убежала в дом комсостава, где мы занимали две небольшие комнаты.

Через какое-то время Тина вновь появилась во дворе заста- вы и стала неторопливо прохаживаться неподалеку от задер- жанных. На этот раз она была в своём «концертном» платье с оборочками, с пышным бантом на коротко стриженной голове, в

«парадных» туфельках и с куклой-пупсом в руках.

— Тина, в чём дело? — удивился я.

— Ни в чём. Я тоже хочу быть красивой и нарядной, как та де- вочка из Польши, которую охраняет Антонов. Теперь буду всегда пла- тья носить и косички отращу, а то меня все мальчиком называют.

— Ой ли! Так уж навсегда с маечкой и «наганом» расста- нешься? — шутливо усомнился я.

— Угу! — последовал любимый ответ дочки.

Тина поднялась на цыпочки и потянула меня за портупею.

— Папа, наклонись. Я что-то хочу у тебя попросить. Мож- но я этой девочке ленточку и пупсика подарю?

— Никаких ленточек, никаких пупсиков! Они арестован- ные. Арестованным подарки не положены.

— Ну, папка, пусть будет положено. Разреши, они же не шпионы, они просто люди. И девочка такая хорошая, только

очень грустная. Пусть немножко поиграет с пупсиком, если нель- зя его подарить. Поиграет и вернёт. Разреши, пожалуйста!

— Нет! Ступай в квартиру. Посиди там, поиграй со своим Джульбарсом, пока арестованных не увезут с заставы. За ними скоро машина придёт. Понятно?

— Ну, папочка, пожалуйста, разреши. Мне так девочку жалко. Разреши…

— Тина, что тебе сказано? Иди немедленно в дом. Это при- каз! Понятно?

— Угу! Понятно. Иду уже.

И, прижав пупсика к груди, с яркой ленточкой в руке, Тина медленно направилась в сторону дома. Но вдруг вернулась и, под- бежав к арестованным, быстро подала девочке ленточку и гут- таперчивую куколку:

— Это тебе! Навсегда. Играй, — и стремглав помчалась к дому.

— Бардзо дзенькую! — успела сказать девочка вслед убегаю- щей Тинке. — Дзенькую!

Мне тогда подумалось, что Тинкин пупсик для этой девочки не диковинка, у дочери состоятельного коммерсанта в том доме, где она жила, был достаток, множество красивых кукол и зани- мательных игрушек. В тот тёплый и светлый дом навряд ли она когда-нибудь вернётся. Но у неё, еврейской девочки из тридцать третьего года, осталась иная ценность — жизнь!

У еврейской девочки из колонны обречённых, наверное, тоже было много красивых игрушек и интересных книг. Они остались в доме, где она до недавнего времени счастливо жила, окружённая родительской любовью и заботой, но её выгнали из него озверевшие нацисты, швырнули со всей семьёй в гетто, а

потом отправили на смерть в Дахау. Не успев пожить, она уйдёт дымом лагерного крематория или навсегда останется в перепол- ненном кровавом рву вместе с расстрелянными родителями и со- отечественниками. Она погибнет на взлёте своей жизни…

Кто и когда ответит за отнятую жизнь, за искалеченное детство?

ФРАНКФУРТ- НА-МАЙНЕ

Работаем, не работая

Один из самых древних городов Германии, Франкфурт-на- Майне, принимал новых «командированных». Старинные здания и набережная вдоль Майна, улицы, мощённые булыжником, от- полированным временем… Они помнят грохот экипажей знат- ных горожан, цокот кавалерии Максимилиана Второго, мягкий шелест автомобилей…

Сейчас по этой мостовой идёт колонна военнопленных. Она тянется длинной многоликой лентой усталых, истощённых людей. Ведут их не на отдых в зелёный пригород, не в курхауз, а на окраину города в лагерь пленных военных лётчиков Dulag Luft, такой же, как все многочисленные немецкие лагеря для во- еннопленных. Они похожи друг на друга, как близнецы: ограда из колючей проволоки, вооружённая охрана, овчарки, переполнен-

Пленные за работой

ные бараки, бесчеловечное отношение, голод… Отличие лишь в том, что большинство пленных этого лагеря — военные авиато- ры: пилоты, радисты, стрелки, механики.

Нас пригнали в качестве штрейкбрехеров, потому что со- ветские лётчики отказались работать на военном заводе, сослав- шись на права военнопленных, предусмотренные Международ- ной конвенцией.

Почему не расстреляли «бунтовщиков»? Не из жалости — у фашистов это чувство отсутствует на генетическом уровне. Эле- ментарный расчёт: немцы не хотят терять специалистов высокой квалификации, которых они хотели бы поставить к станкам, а расстрелять всегда успеют.

Чтобы вразумить «бунтовщиков» и показать, что не в при- мер им среди военнопленных имеются «добровольцы», готовые работать и вложить свой труд в военную промышленность Гер- мании, пригнали команды из других лагерей и шталагов.

Пленные лагеря не особо этому верили и, чтобы убедиться в своей правоте, несколько человек «по ошибке» зашли в барак

«командировочных». Всё разъяснилось быстро, сообща решили: лётчики продолжают бунтовать, мы выполняем только ту работу, которая не связана напрямую с военной промышленностью.

На следующий день после короткого утреннего аппеля нашу команду разбили на бригады по 20-30 человек и отконвоировали на работу. Это был тупик товарной станции Франкфурта, где ско- пилось множество вагонов и цистерн, прибывших с Востока. В кратчайшие сроки их предстояло разгрузить, перекантовать, рас- сортировать, подготовить к дальнейшей транспортировке.

Работой руководил немец в гражданской одежде, но с пи-

столетом на ремне, наверное, для того, чтобы укрощать непред- сказуемых русских военнопленных. Шустрый немчик без устали носился по разгрузочной площадке — отмечал в толстом блокно- те номера вагонов, контейнеров и ящиков, подлежащих выгрузке; успевал поговорить с конвоирами, наорать на нас, когда его не устраивал темп нашей работы. А нам-то зачем спешить и надры- ваться? Цель одна — работать так, чтобы от неё было как можно меньше пользы.

Ворочая тяжёлые ящики, мы с Петром Андреевым «неча- янно» обронили один из них. Он упал на рельсы, и содержимое с грохотом рассыпалось. Работавшие рядом два Михаила — Кар- пенко и Барабанов — тоже «не удержали» ящик, и его содержи- мое со звоном посыпалось в общую кучу смешавшихся деталей.

Начальник разгрузочных работ замер на месте от увиденно- го, потом с криком: «Боже мой! Что же вы натворили?!» бросился к нам. А когда увидел, как мы «старательно» вперемешку подбира- ем и складываем вывалившееся из двух ящиков в один общий, за- вопил: «Прекратить! Прекратить немедленно! Что вы делаете, без- рукие русские свиньи? Всё же смешалось, всё перепуталось… Как, как теперь разобраться, что к чему подходит?! Собачьи свиньи!»

Немец бегал вокруг нас, надрывался криком, размахивал руками, хватался за пистолет, но не осмелился ни ударить, ни вы- стрелить. Наверное, ещё не привык к «правильному» обращению с военнопленными, чего нельзя было сказать о конвоире. Тот не спеша подошёл к нам, молча влепил мне и Андрееву по увесистой оплеухе и выразительно передёрнул затвор автомата. Карпенко и Барабанов тоже получили по затрещине. Этим наказание за «без- рукость» ограничилось.

Наконец, «начальник» прекратил вопли — смирился с тем, что произошло. Велел оттащить разбитые ящики в дальний угол площадки и немедленно отправляться на выгрузку вагонов с ле- соматериалом. Посчитал, что такая работа вполне соответствует интеллекту русских недоумков. Тем более, что обронённое брев- но интересам Германии не повредит, а покалечившегося заменит новый работник-военнопленный, ими забиты все лагеря.

Прошло около недели нашего пребывания в лагере. Жизнь в нём ничем не отличалась от жизни в хаммельбургском лагере. Такие же безрадостные, тягостные дни с устоявшимся постоян- ством сменяли друг друга: утренний аппель — работа — вечер- ний аппель; самодурство надзирателей и внутрилагерной охра- ны; беспричинные каверзные придирки конвоиров; многочасо- вая изнурительная работа; постоянное чувство голода.

Питание лагерное — пайка хлеба в 200 граммов, «фирмен- ный» обед — по черпаку скотского варева и ложки шпината или испорченной крупы и, конечно, неизменная «кава» — суррогатное пойло. Так что «элитный» лагерь лётчиков и в плане питания ничем не отличался от других гитлеровских лагерей для военнопленных. Ни шоколада, ни набора калорийных продуктов, которые полага- лись лётчикам в советских эскадрильях, разумеется, не предусма- тривалось, а вот издевательства, унижения и наказания сыпались, как из сказочного рога изобилия. Охранники и конвоиры, поведе- ние которых сравни поведению тупоголовых и психически неурав- новешенных человекообразных, «воспитывали» и приучали к не- мецкому «порядку» военнопленных — «ленивых русских свиней». Администрация лагеря постоянно меняет и перетасовы-

вает состав бригад. Видимо, опасается, что при длительной со-

вместной работе мы лучше узнаем друг друга, сплотимся, станем не разобщённой толпой, а коллективом, которым труднее управ- лять, чем запуганными одиночками. Несогласие советских во- еннопленных напяливать вермахтовскую форму и идти воевать против своих, нежелание работать на военных заводах называют

«бараньим упрямством». Это не упрямство, а смертельная схват- ка двух идеологий — советской и фашистской, гитлеровской. Уверен, что наша идеология сильнее, она победит. Мы и здесь, в неволе, под прицелом немецких автоматов сохраняем чувство коллективизма, взаимопомощи, сопереживания. Как можем, за- щищаем более слабых и обижаемых товарищей.

Не знаю, почему Васю Жарикова, самого молодого члена нашей команды, облюбовал для своих придирок и издевательств охранник по прозвищу «Криворот». Он постоянно цепляется к этому худенько- му ушастенькому лейтенанту, норовит мимоходом толкнуть его, уда- рить. Бить Васю?! Он как мальчик-подросток, его легонько толкни — он упадёт и с трудом поднимется. А у Криворота не кулаки, а кувалды, он одним ударом пленным руки ломает, делает инвалидами.

Стараемся уберечь Жарикова от косых глаз Криворота. Во время построения колонны по пятёркам в ряд становимся так, чтобы Вася оказался в середине, а не с края, подальше от прикла- да и кулаков Криворота.

Своего рода шефство над Жариковым взял Андреев, и Ва- силёк ходит за ним «хвостиком», а однажды в благодарность за

«покровительство» попытался отдать Петру свою пайку хлеба, за что получил от Андреева изрядную выволочку. После этого он проникся ещё большим уважением к Петру Андреевичу. Иначе Вася Андреева не называет.

После «ужина» у нас время разговоров — о военных собы- тиях; о доме, о семье; о том, как жили до войны. Когда речь за- ходит о том, как впервые столкнулись с вооружёнными немца- ми, каким был первый бой, Василий отмалчивается, говорит, что лучше послушает других, ведь ему, выпускнику военного учили- ща, прибывшего в часть за несколько дней до начала войны, дей- ствительно нечего рассказать. Он даже не успел запомнить лиц и фамилий своих бойцов — почти все полегли под шквальным огнём немецкой артиллерии и в рукопашной схватке, когда про- рывались из немецкого окружения.

— К своему несчастью я тогда уцелел, не погиб, как боль- шинство моих бойцов, а попал в плен, — чуть не со слезами вспо- минает Василий. — В какой-то мере я сам виноват, теория веде- ния боя, полученная в училище, — ничто с тем, что творилось в действительности…

Он замолкал и уходил в дальний угол барака. Долго сидел, отвернувшись к стене, худенький мальчик-лейтенант, не успев- ший ни послужить, ни повоевать.

Когда же разговор переключался на довоенную тему, Вася преображался: оживал, тёмные глаза искрились — он становил- ся обаятельным, красивым пареньком. Внешность не портили смешные уши-лопушки. По поводу их он шутил — мол, природа наградила его «музыкальными», оттопыренными ушами, но за- была дать музыкальный слух. Из-за его отсутствия он даже осво- бождался в школе от уроков пения, хотя, как все, кому медведь на ухо наступил, обожал петь (по его словам, «извлекать звуки»). А мама, его добрая, заботливая и весёлая мама своего сына нежно называла «мой лопушок».

«Командировка» сплотила нашу команду. Душевные каче- ства человека раскрываются в полной мере, когда приходит горе, беда. А плен — это неподъёмная беда, где нужно выстоять, не сло- маться, остаться человеком.

По-другому я стал относиться к Андрееву. В Хаммель- бурге мы значились в разных командах; хотя находились в одном бараке, дружбы не водили. Среди пленных он ничем не выделялся, разговаривал мало. На вопросы отвечал сдер- жанно. Общение поверхностное, из ничего не значащих фраз

— он сам по себе, я сам по себе. А здесь, в повседневной со- вместной работе на разгрузочно-погрузочной площадке, во- рочая длинные лесины, таская кули с цементом, надрываясь над многогабаритными ящиками, оказалось, что Пётр — на- дёжный напарник и настоящий товарищ. В этом я убеждался не раз, это проявлялось в его отношении к работе, к Жарико- ву, ко мне.

С Андреевым мы почти сверстники, оба капитаны, только я — пограничник, а он технарь. В условиях лагеря это не имеет значения, потому что голод и смерть не учитывали ни званий, ни былых заслуг, перед ними все равны. С Петром Андреевым не в тягость и поговорить, и помолчать.

Прошёл слух, что наша «командировка» подходит к концу. Что бы это значило? Возвращение в Хаммельбург, этапирование в другие лагеря или на «утилизацию»?

Обменялись с Андреевым адресами родственников. Кто знает, как всё в дальнейшем сложится… Терять друг друга из вида не хотелось.

Расстрел в наказание

Отправка из лагеря задерживалась — сбежали двое «мест- ных» военнопленных. Они числились в нашей команде, прислан- ной из Хаммельбурга, и жили в нашем блоке, работали вместе с нами.

Это были молодые лейтенанты, недавно попавшие в плен и ещё не успевшие ослабеть от голода и побоев. На успех побега надежды мало — центр Германии, незнание языка, враждебное отношение жителей и их «патриотизм». Даже тонконогий гитле- рюгенд сдаст сбежавшего из лагеря пленного в жандармерию, а те доставят беглеца «в место жительства», где неминуема жестокая расправа — побои, расстрел или повешение. Но молодые ребята твёрдо решили — бежать!

Во время работы нам удалось отвлечь внимание охранника, и лейтенанты сумели незаметно исчезнуть с разгрузочной пло- щадки. Их отсутствие обнаружилось лишь тогда, когда у дежур- ного на воротах лагеря не сошлось количество людей, уходивших на работу и вернувшихся в лагерь. Поднялась суета, тревога.

Нашей команде приказали построиться на плацу отдельно от остальных военнопленных лагеря.

Поскольку в лагерях действовал неписаный закон — общая ответственность за провинность любого из команды или из бара- ка, то нас ждало суровое наказание. Неважно, что в этом лагере мы «новички», не «коренные» лагерники, а «командировочные»,

— расправа ждёт по полной фашистской выкладке. Послабление получают «стукачи». Таких подлецов среди военнопленных не- много. Жизнь у них, как правило, короткая. Во время лесозаго-

товок их «случайно» могло придавить дерево; мог убить камень,

«случайно» скатившийся с вагонетки; они могли «по неосторож- ности» упасть в выгребную яму. Да мало ли каких «случайностей» может произойти, когда становится известно о предательском поступке человека, которому доверяли, который жил рядом.

О готовившемся побеге знали многие, но «стукачей» среди нас не было. Не нашлось такого и среди «местных» пленных. Ла- герному начальству пришлось искать пособников беглецов само- стоятельно. А методы получения нужных сведений у фашистов известны — угрозы, побои.

Комендант лагеря избрал другую тактику: решил изобра- зить из себя добряка, чуть ли не друга военнопленных. Он ли- цемерно сочувствовал пленному, упавшему от кулака охранника; обещал никого не наказывать, если назовём имена тех, кто по- могал беглецам; даже сулил «награду» — дополнительный черпак хлёбова-баланды. Ответом на все оплеухи и посулы было общее молчание. Тогда «добрый» комендант приказал перестроиться в шеренгу и рассчитаться на «десять». По шеренге прокатилось разноголосое «первый… пятый… десятый…» и вновь «первый… пятый… десятый…».

«Десяток» набралось около тридцати человек, в их число попал и я. В сопровождении автоматчиков нас отвели в дальний, глухой угол лагеря. Мы, обречённые на смерть, стояли неровной цепочкой около расстрельной стены и ожидали своей пули. Серд- це билось ровно, сильно, словно молот. В груди — тоска по ухо- дящей жизни. За спиной — стена со множеством следов от пуль и глубокий ров — могила. Напротив — автоматчики ждут приказа открыть стрельбу.

Мне казалось, что чёрные зрачки автоматов нацелены лишь на меня, что ещё миг — и огненная вспышка опрокинет в могиль- ный ров. Всё кончится — физическая боль от побоев, муки голода и унижений, безысходная тоска о семье, моих Марии и Тине.

Как же долго тянется время! Кажется, стою у стены целую вечность, а солдаты всё ещё не стреляют. Они поводят ствола- ми автоматов, словно выбирают цель. Комендант курит сигарету, выпускает колечки голубого дымка, аккуратно стряхивает пепел, тихо переговаривается с ефрейтором, возглавляющим команду автоматчиков. Наконец, короткое слово «Огонь!», и автоматные очереди разрывают тишину, пули со свистом щёлкают о стену. Солдаты стреляли поверх наших голов. Зачем? Для устрашения? Для издевательства? Для развлечения и потехи?

Комендант что-то приказал автоматчикам. Раздались оди- ночные выстрелы. Упал стоявший рядом со мной молоденький курсант-артиллерист Алёша, чуть дальше упал пожилой майор Степан Матвеевич . Пули сразили каждого пятого. Комендант по- хвалил солдат: «Очень хорошо!» Фашисты развлекались… Вновь вскинуты автоматы, и вновь одиночные выстрелы — и вновь не- сколько человек скатилось в ров. Что же творится? Есть ли предел бесчеловечности?

У стены осталось нас всего четверо… К нам подошёл ко- мендант, издевательски ухмыльнулся:

— Что, страшно? Всё ещё не вспомнили и по-прежнему не знаете, кто помог беглецам?

Мы молча смотрели на изверга в хорошо подогнанной фор- ме офицера вермахта. А он продолжал куражиться:

— Не знаете? Не-е-т! Всё вы знаете, большевистские сволочи!

Он расстегнул кобуру, вынул пистолет и начал целиться то в одного, то в другого. Выдержать изуверскую игру-пытку не хва- тило сил, я крикнул:

— Да стреляй же, наконец, мерзавец! — и сделал шаг к немцу.

— Стоять! — он выпустил всю обойму вверх, в блёклое хо- лодное небо, как и его безумные глаза.

Больше выстрелов не последовало — либо у него патроны кончились, либо раздумал. Он вложил пистолет в кобуру, прика- зал автоматчикам идти в караульное помещение, нам, четверым,

— уползать в барак.

Мы, поддерживая друг друга, побрели к своему блоку. В дверях нас встретили товарищи, подхватили под руки, довели до ближайших нар, поспешно освобождённых хозяевами, потому что забраться на свои верхние места мы не могли — все силы ис- сякли. Нам помогли лечь, укрыли одеялами, собранными чуть ли не со всех нар. А мы не могли согреться, не могли успокоиться по- сле пережитого у расстрельной стены. Бил озноб, прыгала каждая жилка, каждый нерв.

От меня не отходил Пётр Андреев, он заботливо поправлял на мне кучу одеял и успокаивающе, как ребёнка, похлопывал ру- кой по моим вздрагивающим плечам:

— Всё обошлось. Всё прошло, Паша. Ты жив. Побывал у врат ада и вернулся. Вернулся, чтобы жить. Значит, нужно жить, потому что даже лагерная жизнь лучше могильного мрака, куда ушли те, с кем ты стоял у стены… Ты уцелел. Уберегла тебя судь- ба, уберегли любовь и молитва твоих родных.

Пётр ненадолго отлучился. Вернувшись, присел на краешек нар, сунул под одеяло несколько небольших долечек лагерного хлеба.

— Вот, возьми, подкрепись. Ребята собрали.

Тёплый солёный комок подкатил к горлу. Я не мог говорить, душили слёзы, слёзы благодарности.

Нет цены тем полупрозрачным крошечным кусочкам ла- герного «хлеба», отрезанных голодными людьми от своей двух- сотграммовой пайки. Я буду их помнить всю свою жизнь, если, конечно, выживу, не упаду на дорогах ада, сумею выбраться из проволочной паутины концлагерей.

За те минуты, что стоял на краю ямы под избирательной стрельбой гитлеровских автоматчиков, я постарел на годы, стал полуседым, но не тронулся умом, как это произошло с Василием Никаноровым; не бросился с кулаками на охранника, как Иван Ковалёв, уцелевший у расстрельной стены, но получивший пулю в бараке; не озлобился и не замкнулся, как Миша Бирюков. Я продолжал жить, хотя существование военнопленного мало чем похоже на жизнь. Но я обязан выжить, чтобы рассказать о звер- ствах, творимых гитлеровцами, чтобы люди знали, что несёт че- ловечеству фашизм.

А лейтенантов, этих отчаянно смелых ребят, поймали через три дня после побега. Сдал какой-то бауэр, обнаруживший их в своём сарае. Наверное, он получил вознаграждение и долго будет похваляться своим «патриотическим» поступком.

По этому случаю в лагере был объявлен общий аппель. Въехал грузовик. Из него сбросили беглецов, уже мало чем похо- жих на людей. Вместо лиц — заплывшая масса, из-под ошмётков одежды, бурых от крови, проглядывали изуродованные, кровото- чащие тела. Привезённых швырнули в центр плаца. Они еле дер- жались на искалеченных ногах.

Комендант лагеря медленно прошёл вдоль строя пленных. Пытливо всматривался в лица угрюмо молчавших людей. Кого и что он искал? Встал неподалёку от изувеченных лейтенантов, об- ратился к напряжённо молчавшему аппелю:

— Запомните, мы не будем с вами миндальничать. За побег

— смерть! За непослушание — смерть! За саботаж — смерть! — сде- лал небольшую паузу и, повысив голос, изрёк: — Эти отбросы, что перед вами, — он презрительно кивнул в сторону окровавленных беглецов, — сейчас на ваших глазах будут расстреляны. Запомните, что я вам сказал, и уясните остатками своего мозга: каждого, кто ос- мелится бежать из лагеря, ждёт не ваша свобода, а смерть. Понятно? Он махнул рукой в перчатке. Длинная автоматная очередь расколола тишину — изуродованные лейтенанты упали, их муче- ния закончились. По рядам пронёсся приглушённый стон, будто

пули прошили каждого из нас…

— Запомните! — ещё раз назидательно повторил комендант и, не взглянув на убитых, не спеша направился к комендантскому дому.

Старший дежурный по лагерю отдал команду «Разойтись!» Аппель закончился. Пленные ушли в бараки. На плацу остались лежать два изуродованных тела — всё, что осталось от моло- дых смелых парней. Они прожили не больше двадцати пяти лет. Жизнь у них отняли фашисты…

В воинской части, где служили лейтенанты, в подразделе- нии, с которым они шли в атаку, их фамилии, вероятно, внесе- ны в списки без вести пропавших. А где-то матери будут ждать и ждать возвращения своих сыновей с войны. Ждать вопреки «по- хоронкам», надеяться и верить, что великая материнская любовь

убережёт их мальчиков от вражеской пули, от снаряда, от осколка мины. Не защитила, не уберегла… Они навсегда останутся без вести пропавшими, останутся на чужбине в безымянной могиле. Страшно быть безымянным, тяжко быть без вести пропав- шим. Кто ты? Живой или мёртвый? Вот и я, наверное, числюсь пропавшим без вести, и, вероятно, моя Мария, если уцелела в во- енной сумятице, получила такое сообщение, и вместе с Валентин-

кой-Хворостинкой не раз оплакивали меня.

А я жив! Пока что жив. Моя истерзанная, истосковавшаяся душа кричит из кромешного ада: «Родные мои! Я жив! Я верю в нашу встречу, верьте и вы, самые родные и любимые. Я жив! И я вернусь! Обязательно вернусь! Всем смертям назло!»

НАЗАД В ХАММЕЛЬБУРГ

Враги в полосатой робе

Недели через две наша «командировка», наконец, закон- чилась, и мы возвращались «домой», в хаммельбургский лагерь. Под конвоем отвели на городскую железнодорожную станцию, где для нас и новой партии военнопленных были подготовлены персональные вагоны-теплушки. Их прицепили в конец пасса- жирского поезда. Значит, поедем «комфортно», без заходов в ту- пики железнодорожных станций — пассажирские поезда идут по графику.

Через зарешёченное оконце и приоткрытую дверь вагона виден уходящий вдаль красивый немецкий город Франкфурт-на- Майне с кирхами и костёлом, ажурными мостами и набережны- ми, пышной зеленью пригорода и с… лагерями для военноплен- ных, где от голода, побоев, издевательств умирают люди. Несо- вместимые контрасты, но существующие в фашистской Герма- нии, развязавшей кровопролитную войну.

По прибытии поезда в Хаммельбург всё повторилось — вы- грузка из вагонов, сдача-приём конвоя, этапирование в лагерь. Нам, старожилам лагеря, приказали разойтись по баракам, «но- веньких» погнали на экзекуцию — санобработку, а потом в ка- рантинный блок.

На пороге барака меня встретил улыбающийся Костя-одессит:

— Привет, командировочный! Извините, хлеб-соль не при- готовил по причине их отсутствия, но табачком угощу.

Мы обнялись, похлопали друг друга по костлявым плечам.

— Разрешите ваш багаж, — Костя подхватил мою котомку с котелком, кружкой, ложкой, обломком бритвы и куском чистой

тряпки, служившей мне полотенцем. Учтиво пропустил в двери барака: — Прошу в апартаменты. Проходите. Плацкартное место на нарах забронировано — располагайтесь, отдыхайте после «ко- мандировки».

Как же я рад видеть Костю! Рад его балагурству, белозубой улыбке и «чёртикам» в синих глазах. Костя из числа тех людей, которых беда и несчастье не ломают, а делают гибкими, способ- ными пролезть в игольное ушко.

Костя забросил мою котомку на нары, предложил:

— Давайте выйдем. Нужно поговорить. Заодно и покурим. Раздобыл пару сигарет, настоящих, — улыбнулся. — Берёг к ва- шему возвращению. Покурим за вашу удачу, чтобы больше не стоять у расстрельной стены. Конечно, по этому случаю следова- ло бы распить бутылку шампанского или чарку чего-нибудь по- крепче. Но чего нет, того нет.

Оказывается, лагерный «телеграф» сработал, и Костя знал, что приключилось со мной во франкфуртском лагере. Вспоми- нать тот ужас не хотелось. Костя это понял и не стал расспраши- вать, а рассказал о том, что происходило в лагере за время моего отсутствия.

— Наведывались вербовщики по набору рабочих на заводы и в мастерские. На этот раз разговор происходил без посулов, на повышенных тонах. Помогло мало — всего человек десять-две- надцать откликнулись на их призыв. Даже во имя спасения своей жизни люди не соглашаются работать на военных заводах. К со- жалению, находятся среди нас, военнопленных, такие, кто готов не только работать, но и верно служить гитлеровцам, искать их благосклонность. Около вербовщиков вертелся ваш сослуживец.

Фамилия у него благородного пушкинского героя — Дубровский, а вот душонка подлеца. Он от имени пограничников речь тол- кнул, мол, его товарищи по прошлой службе решили серьёзно подумать над предложениями господ, представителей завода и принять их условия, то есть согласны работать. Они, дескать, по- няли, что Германия воюет не против русского народа, а против большевиков, узурпировавших власть в стране. А, каков подлец? Договорить ему не дали — аппель взорвался свистом и криком, из задних рядов полетели деревянные колодки. Жаль, что в голо- ву этого «оратора» не попали, а шлёпнулись рядом.

Охрана для наведения порядка открыла стрельбу. Правда, не на поражение. А вверх. Видимо, немцам действительно поза- рез нужны рабочие, иначе уложили бы весь аппель. На этом тогда вербовка закончилась.

Костя кипел негодованием:

— А Дубровский не пошёл к «товарищам по прошлой служ- бе», знал гад, чем там может всё закончиться. Как шелудивая дворняжка побежал следом за вербовщиками и комендантом. Они его не отогнали. Все вместе в канцелярию вошли.

Костя затянулся сигаретой, стряхнул пепел, немного успо- коился и продолжал:

— Ну, а нам охранники изрядно намяли бока и загнали в бараки — вопите там, сколько сил хватит, решение всё равно за администрацией лагеря. Хорошо, если всё закончится отправкой в другие лагеря, а не расстрелом или гестапо.

Рассказ Кости поверг меня в смятение. От Дубровского та- кого поступка я не ожидал. Что же это происходит? Коммунист, чекист — пособник врага?!

Но на этом новости не закончились. Костя поведал, что про- изошли существенные перемены в составе лагерного пищеблока. Там теперь работает не Альберт-чех, а Виталий по фамилии не то Сапронов, не то Супрунов. Костя досадливо поморщился:

— Да и не в фамилии дело, а в том, что мужик оказался сво- лочной, приспособленец и жадюга. Варево в кибели, что развозят по баракам и ревирам, не доливает, так что теперь будет труд- новато для больных и ослабленных лишний черпачок баланды плеснуть, не говоря уже о дополнительном куске эрзац-хлеба. Ну, откуда такое дерьмо берётся? Как он, советский человек, может бить черпаком по голове голодного пленного, попросившего не- много добавки из общего котла? Мутного варева пожалел…

К нам подошёл Андреев.

— Не помешаю? — Поздоровался с Костей: — Привет! О чём разговор ведёшь, одессит? — улыбаясь, ждал от Кости шут- ливого ответа.

Но Костя зло бросил:

— О подлецах и приспособленцах, которые, как лагерные клопы, из щелей лезут и лезут, и смердят, травят душу.

— Ты о ком? О Дубровском или о Сапронове? — погасив улыбку, спросил Пётр.

— Об обоих, они один другого стоят. Дубровский — «идей- ный оратор», Сапронов — подлый вор, своих же солагерников обирает. Ребята, работающие на кухне, говорят, что этот Виктор- Виталий из нашей жалкой нормы продукты ворует. В отдельных кастрюлях готовит нормальную еду не для больных, а для себя и своего дружка, — Костя пытался вспомнить его фамилию, — у него ещё такое «ангельское» имя…

— Серафим Золотницкий47, — подсказал Андреев.

— Да, да, Серафим. Надо же — имя ангела, а нутро волчье. Андреев внёс поправку:

— Не совсем так, Костя. Волк обидится, потому что он в от- личие от Золотницкого не предатель, а природный хищник. А Сера- фим, Дубровский, Сапронов и им подобные действуют не на уровне звериного инстинкта, а вполне сознательно. Нет у них ни идейно- сти, ни целеустремлённости. Ради себя любимых затопчут, преда- дут каждого, сдадут гестаповцам, под немецкую пулю подставят.

— Надо же, как погано всё складывается, — сокрушался Ко- стя. — Получается, что здесь, среди своих, советских людей, ни- кому доверять нельзя. Как же так? Ведь без доверия и товарище- ства жить нельзя. Что же это происходит? Серафим «крылышка- ми» невинно машет, речи сладкие говорит, а сам свою паскудную линию гнёт. А пограничник Сапронов? Опять на страже, только не государственные рубежи охраняет, а лагерные котлы и свои интересы защищает — то черпаком, то кулаком.

И, обращаясь ко мне, Костя спросил:

— Вы могли предполагать, что работаете и служите с людь- ми, имеющими двойное дно, натуру двуликого Януса?

Что ответить этому обожжённому танкисту, синеглазому, честному парню из Одессы, да и себе, кстати?

— Нет, не предполагал. Мысли такой никогда не прихо- дило. Иногда мелькало сомнение в правильности их суждений, если оно не совпадало с моими понятиями роли пограничников в случае военных действий на границе или о политике Германии в отношениях с европейскими государствами. Разговоры носи-

47 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272128595 / Золотницкий Се- рафим Иванович, военинженер, попал в плен в Ново-Александровке 28.06.1941.

ли не служебный, а частный характер. Их высказывания относил к прямолинейности характера. Каждый человек имеет право на личное мнение. Но действовать во вред своему государству нель- зя. СССР — наша страна, наша Родина. Ну, а в каждой работе, хотим этого или нет, случаются промашки.

— Ничего себе промашки! — взвился Костя. — Предатель- ство, необоснованная жестокость — это промашка?!

— Успокойся, Костя. Я говорю не о сегодняшнем поведении моих бывших сослуживцев — оно отвратительное и заслуживает не только слов осуждения, а сурового наказания. Я отвечаю на по- ставленный тобой вопрос, а именно: мог ли я предполагать о су- ществовании антисоветских взглядов у Дубровского и крохобор- ство, жадность у Сапронова? Нет, не мог. Работал с ними давно. Для меня полнейшая неожиданность и неприемлемость то, как они ведут себя в нынешней обстановке. Это предательство, под- лое предательство, которому нет ни оправдания, ни прощения. В любой, самой трудной и, казалось бы, безвыходной ситуации нуж- но оставаться человеком, как ты, Костя, как Пётр Андреев и Вася Жариков, как младший лейтенант Марков и старший лейтенант Скоробогатов, как многие-многие наши товарищи-солагерники. В противовес «работе» Дубровского, Золотницкого и им подобных нам нужно не возмущаться за углом барака, а действовать. Преду- предить товарищей о сущности этих проходимцев, чтобы не вери- ли их «красивым» речам, а включали собственные мозги и совесть.

Костя внёс своё дополнение:

— А за «деятельностью» Витеньки-Виталика присмотрят ребята, что с ним работают в пищеблоке. Его проделки могут сто- ить ему жизни…

— За недолитый черпак бурдохлыста убивать? — спросил Андреев.

— Зачем поганить руки? Просто нужно обстоятельно «по- беседовать» при помощи его же черпака… Не поймёт, не изменит своего отношения — «поговорить» более серьёзно.

Мы ещё какое-то время покурили — пустили «по кругу» Ко- стину запасную сигарету, подымили и по одному вернулись в барак. Я долго ворочался на жёстких нарах. Разговор с Костей и Петром не выходил из головы, мучил вопрос: почему Дубров- ский и Сапронов так изменились? А может быть, они всегда та- кими были? Припомнилась встреча с Дубровским во дворе шя- уляйской тюрьмы. Тогда я посчитал, что мой непосредственный начальник в растерянности, не осознал всего трагизма плена и, наверное, верил, что немцы будут относиться к нам цивилизо- ванно, в соответствии с Международным положением о военно- пленных. А может, уже тогда Дубровский решил сотрудничать с немцами? Не знаю, как не знаю и того, почему вдруг ожесточился и закрохоборничал Виктор Сапронов. В пагегяйском лагере он вёл себя по-товарищески: укрывались одним плащом от непого-

ды, по-братски делились куревом и «шашлыком» из ежа.

Что же это происходит с людьми? Действительно, чужая душа — потёмки.

Идеологи РОА

Идеологическая обработка военнопленных продолжается. В лагерь всё чаще и чаще приезжают разного рода агитаторы и

«просветители». Одни стремятся в лице военнопленных заполу-

чить дармовую рабочую силу для заводов военной промышлен- ности, продукция которой так необходима немецкой армии, «по- бедное» шествие которой затормозило упорное сопротивление и наступление Красной Армии.

Другим военнопленные понадобились для пополнения ря- дов РОА, возглавляемой генералом Власовым. Тем самым, кото- рый сдал гитлеровцам в 1942 году свою дивизию и сейчас про- гибался перед немецким высшим командованием, заверяя их в готовности советских военнопленных пополнить его армию, что- бы вместе с армией фюрера участвовать в войне против комму- нистов и социалистического строя Советского Союза. От «пол- предов» истощённые, больные и постоянно голодные военно- пленные отбиваются, как могут. И делают это весьма успешно. С предателями разговариваем по-своему.

В наш барак однажды пожаловал небезызвестный Серафим Золотницкий. Пришёл без охраны, но в сопровождении прили- занного типа в гражданской одежде с большим пузатым портфе- лем в руках.

Цель своего прихода Золотницкий объяснил желанием по- беседовать по душам со своими соотечественниками, которым не хватает правдивой информации о событиях на Восточном фрон- те, что приводит к «глупому» упрямству — нежеланию работать на заводах и воевать в рядах власовской армии.

По словам этого прохвоста получалось, что, не ведая о «раз- громе» Красной армии, об «успешном» продвижении немецких войск вглубь СССР, мы продолжаем тупо верить в победу Со- ветского Союза, доживающего последние недели. Он настой- чиво делал упор на то, что только Германия, высокоразвитая и

по-настоящему цивилизованная страна, может восстановить справедливость и дать настоящую свободу, а не декларируемую в СССР. Говорил об искренней радости населения по случаю при- хода освободителей, то есть гитлеровских захватчиков-оккупан- тов, и напрочь забывал сказать, сколько наших деревень сожже- но этими «освободителями», сколько убито населения, сколько угнано в неволю.

О какой «настоящей» свободе говорит этот фашистско-вла- совский ставленник? Эту «свободу» ощущаем постоянно, она ежедневно пополняет хаммельбургское кладбище сотнями воен- нопленных, умерших от голода, побоев, истязаний.

В бараке стояла напряжённая тишина, как перед грозой. Это не насторожило Золотницкого, а вдохновило: слушают вни- мательно, не перебивают, значит, каждое слово достигает цели и миссия его выполнена.

— В правильности информации не сомневайтесь. Всё под- тверждается материалом, опубликованным в газетах, которые принёс вам корреспондент русского издания «Северное слово», работник газеты «Клич», — и он кивнул на прилизанного типа.

Тот начал торопливо доставать из портфеля пачки газет и раскладывать их на столе. Тоном радушного хозяина приглашал:

— Подходите, господа! Подходите, не стесняйтесь. Газеты свежие. Берите бесплатно, берите, сколько хотите, — и ещё раз повторил: — За них ничего платить не надо.

Никто из нас не ринулся хватать газеты. Напряжённую ти- шину барака прервал густой бас, раздавшийся с верхних нар:

— А дерьмо всегда бесплатное. Дерьмо — оно и есть дерьмо, воняет одинаково, что за деньги, что без них.

Барак взорвался свистом и криком военнопленных:

— Что «Клич», что «Слово» — враньё и брехаловка.

— А зачем нам нужна брехня фашистская?

— Убирайтесь со своим «Словом».

— Написано русскими буквами, да содержание фашистское. К столу подошёл Костя-одессит. Он поднял руку вверх, при-

зывая к тишине, и нарочито заговорил на одесском жаргоне:

— Ша, товарищи, ша! Ну шо вы такие невоспитанные? Госпо- да-прислужники нам добра желают, своё времечко тратят, гроши немецкие отрабатывают, а вы шумите, как на одесском привозе, выражения международные употребляете. Некрасиво получается.

Послышались одобрительные смешки, поняли, куда клонит этот одессит. Костя, сделав вежливое лицо, обратился к «корре- спонденту»:

— А дайте-ка мне, неизвестный народу корреспондент, одну штуку вашей брехаловки. Сам почитаю и товарищам, пардон, по- вашему, господам почитаю, — Костя взял газету, пробежал гла- зами страницу, хмыкнул: — Смотри ты, как хорошо написано, всё ясно, всё понятно. Внимание, господа-товарищи, читаю, — и стал читать так, что вызвал одобрительный смех: — «Доблестная армия бесноватого Гитлера успешно продвигается вглубь Совет- ского Союза, так успешно, что побросала свои танки и орудия. Драпанула налегке, пардон-извиняюсь, продвинулась вглубь за- ранее подготовленных позиций. Судя по таким успехам, будет и дальше продвигаться вперёд, в направлении своего фатерлянда».

Золотницкий бешено заорал:

— Прекратить! Немедленно прекратить балаган!

— А шо вы так занервничали? — с деланным удивлением

спросил Костя. — Шо я такого некрасивого сказал, пардон, про- читал в газете о непобедимой немецкой армии? Она ещё не про- двинулась до Хаммельбурга, так шо маете час подготовиться к встрече героев, собрать свои чемоданишки.

В бараке свистели, хохотали, стучали. «Корреспондент» прыгал около Кости, стараясь отобрать у него газету. Костя с наи- гранным осуждением показывал на него:

— Видите, какой непостоянный человек: то приглашал, мол, берите газеты, берите, сколько захотите. Я взял одну, а он, жадю- га, её отбирает. Так можно ли верить этим болтунам? — Костя скомкал газету и швырнул её на стол.

— Хватит брехни! — обратился он к Золотницкому: — Ска- жи, сколько тебе платят заказчики за «лекции» в бараках? Не будь сволочью, Золотницкий, одумайся, пока не поздно. Ты что, дей- ствительно веришь в то, что написано в этой газетёнке? Не знаешь, что в действительности происходит на фронте? Не знаешь? Или хозяева запрещают говорить правду? Так я скажу. Слушайте, това- рищи, наша Красная Армия бьёт гитлеровцев и продолжает своё наступление. Освобождены города Ростов-на-Дону, Харьков…

Ответом на это сообщение было дружное «Ур-р-а! Ур-р-а!

Ур-р-а!» Оно вырвалось единым вздохом радости и ликования.

В считанные минуты все газеты, лежавшие на столе, оказа- лись за дверями барака, за ними, не дожидаясь пинков, выскочи- ли Золотницкий и его «корреспондент». Мы ликовали!

Радостный шум в бараке умолк, когда автоматные очереди ча- совых с вышек застучали по стенам и крыше барака. Но и в насту- пившей тишине мы продолжали радоваться победам и фронтовым, и нашей, пусть небольшой, но победе над идеологическим врагом.

Несколько дней жили в тревоге, опасались за Костю. За своё одесское «представление», за сообщение о городах, освобождён- ных от гитлеровцев, он мог поплатиться жизнью. Но ни Золот- ницкий, ни его «политический» помощник, прилизанный тип, о своём позорном провале никуда не сообщили. Это спасло и Ко- стю, и барак от расправы. Однако «лекции» на антисоветскую тему Золотницкий не прекратил. Он сменил тактику. Вместо

«масштабных» бесед стал вести единоличные, «душевные» раз- говоры. Активно помогал ему Виктор Сапронов, мой бывший со- служивец. Как говорится в народе, рыбак рыбака видит издалека. Но «улов» не окупал усилий, которые они прилагали.

Обрабатывали пленных и представители власовской армии. Они «работали» побарачно, с аудиторией в 150-200 человек, а не с выведенными на плац тысячами военнопленных, как это делали раньше.

В один из воскресных дней в сопровождении вооружённого охранника во всей красе заявился в наш барак генерал. Военная форма на нём была какая-то странная: мундир вермахтовского генерала, нарукавный знак «РОА» — русская освободительная армия, на груди военные награды царской России. На вид бодряч- ку лет семьдесят. Значит, успел послужить царю-батюшке, пово- евать против Советов и сбежать за границу. Теперь, получив чин генерала от Власова-предателя, этот исторический экспонат при- шёл вербовать командиров Красной Армии на службу в армию, готовую вместе с гитлеровцами воевать против нашей Родины.

Согласно лагерным правилам мы стояли шеренгой в узком проходе между нарами и столами. Генерал, слегка грассируя, по- здоровался:

— Здравствуйте, братцы!

В ответ — полное молчание. Генерал удивлённо поднял бро- ви, кашлянул, словно проверял наличие голоса, и с небольшим добавлением повторил приветствие:

— Здравствуйте, братцы-соотечественники!

В ответ — прежнее молчание. Неужели будет третья попыт- ка добиться ответа?!

Не дождавшись ответа, власовский генерал приступил к своей «работе»:

— Мне сказали, что вы не хотите служить немцам. Как рус- ский человек и патриот России, я хорошо вас понимаю, — он по- высил голос: — Родина — превыше всего! Так и служите своему Отечеству, вступайте в ряды РОА, созданной русским генералом Андреем Андреевичем Власовым. Он борется против коммуни- стического строя в России. Время советской власти сочтено, так что никакой измены с вашей и нашей стороны нет. Вашей родине, Советскому Союзу, вашему Сталину вы не нужны. Вас давно счи- тают там предателями и изменниками. Так ведь, пограничник? — обратился ко мне генерал, заметив на воротнике моей застиран- ной гимнастёрки зелёные петлицы. — Вы ведь границу не удер- жали, ушли и сдались в плен, стало быть, нарушили сталинскую установку — коммунисты и чекисты в плен не сдаются.

Эта недобитая белогвардейская мразь смеет рассуждать о родине, о воинской присяге, о пограничниках! Глядя в морщини- стое лицо власовца, я ответил:

— Не заботьтесь обо мне. Тревожьтесь о своей жизни, а я перед Родиной отвечу сам, она разберётся, кто предатель, а кто нет.

Охранник рявкнул:

— Молчать!

Шагнул в мою сторону, намереваясь влепить заслуженную оплеуху, так как я не имел права разговаривать, находясь на по- строении, и неважно, где оно проходит — на плацу или в бараке. Генерал жестом руки остановил охранника:

— Всё в порядке, всё в порядке. Никаких нарушений, каж- дый может высказаться, и я каждого с пониманием выслушаю, — он колюче взглянул на меня, лицемерно улыбнулся: — А с вами, голубчик, побеседуем дополнительно. Интересно узнать, измени- лись ли чекисты с тех времён, когда в России пришли к власти. Ну, други мои, поговорим о преимуществах службы в РОА.

И он долго на все лады расхваливал порядки во власовской армии: там хорошее обмундирование и новое оружие, еда сытная, а по воскресеньям выдают по чарке водки, за добросовестную службу отпускают домой на побывку. По его словам получалось, что РОА — не армия, а первоклассный санаторий, не военные тя- готы, а сплошные радости и наслаждения.

Разглагольствования генерала слушали молча. Он решил, что мы «созрели» и отдал команду:

— Кто готов с оружием в руках сражаться против больше- виков — шаг вперёд.

Никто не шевельнулся. Как стояли вдоль нар, так и продол- жали стоять. Как молчали, так и продолжали молчать.

Генерал повысил голос и повторил команду:

— Желающие вступить в армию генерала Власова — шаг вперёд!

Безрезультатно! Власовский ставленник побагровел, вот- вот удар хватит.

Из шеренги неожиданно для всех шагнул Вася Жариков, наш тихий худенький «лопушок». Андреев охнул и сквозь зубы процедил:

— Куда? Вернись в строй!

Но «лопушок» сделал ещё полшага и не по уставу, а как при- лежный школьник, подняв руку, обратился к генералу:

— Можно спросить? Генерал заулыбался:

— Да, да, молодой человек, пожалуйста. Я слушаю вас. Вася, продолжая наивно глядеть на улыбающегося генера-

ла, задал свой вопрос:

— А на каком языке будет отдаваться команда, чтобы стре- лять в своих — на немецком, на русском или на украинском?

— Какая разница? Команду нужно выполнять, на каком бы языке она не отдавалась, — генерал не сразу сообразил, куда кло- нит худенький командир.

— Конечно, нужно, — согласился Жариков. — Но немецко- го языка я не знаю, а команду, отданную по-украински «Вогонь!», могу неправильно понять и бабахну полной обоймой в команди- ра — предателя моей Родины, который продался за котелок ла- герной еды, за шнапс или, как вы выразились, за чарку водки и согласился служить врагу. Меня такой расклад не устраивает.

И Вася, лейтенант Жариков по-уставному, как учили в во- енном училище, вернулся в шеренгу пленных, стал на своё место между мной и Петром.

Вот вам и «лопушок»! Отбрил генерала, который пытался ещё что-то сказать не то в пользу РОА, не то в осуждение лейте- нанта Красной армии, почти мальчика. В бараке поднялся такой

свист и крик, что ни одного «красноречивого» слова подставного генерала не было слышно. Получилось немое кино — генерал от- крывает рот, а звука нет!

Когда свист немного поутих, выкрики стали хорошо слышны:

— Желающих служить врагу нет и не будет!

— Мы не предатели!

— Мы не продаёмся!

— Убирайся к своему Власову, фашистский холуй, белогвар- деец недобитый!

Просчитался власовец и его хозяева-гитлеровцы, которые надеялись в лице военнопленных иметь дополнительные воен- ные силы, сформированные в подобие армии и брошенные на Восточный фронт.

Пакостной вербовке не помогали ни вальяжные подстав- ные генералы, ни вертлявые агитаторы чином пониже, отрабаты- вающие жалкие подачки со стола своих хозяев-фашистов. Тогда стали действовать в своей обычной фашистской манере. Коман- дование лагеря отобрало шестьсот пленных и отправило их в ла- герь города Райсендорф, а около двух тысяч направили в нюрн- бергский лагерь. В их числе оказались я и Андреев. Костю Черно- ва и Васю Жарикова зачислили в группу Райсендорфа. Увидимся ли когда-нибудь, пересекутся ли наши пути-дороги или затеря- емся в адской круговерти неволи и войны? В моей памяти они на- всегда останутся верными товарищами, делившимися кусочком лагерного хлеба, добрым словом, душевным теплом, что в жизни ценится дороже самой изысканной еды. Пусть же не покидают их силы и удача, пусть доживут до нашей Победы над фашист- ской Германией, чего, кстати, и себе желаю. Может быть, настанет

счастливый час возвращения на Родину и радостной встречи с семьёй. А пока в который уже раз колёса теплушки отстукивают свой горький ритм: «Куда-тове-зут, куда-тове-зут…»

Хаммельбургский лагерь за номером XIII D почти опустел. В лагере остался «обслуживающий персонал» и военнопленные югославы, поляки, французы, а за лагерем — кладбище, где об- рели покой тысячи военнопленных, среди которых мои соотече- ственники, сослуживцы, друзья…

НЮРНБЕРГ

Кёльн после авианалёта союзников. 1942 год.

Очередная смена лагеря

Эшелон с военнопленными остановился на железнодорож- ной станции Нюрнберга. В самом городе лагеря не было, он рас- полагался в его окрестностях и объединял многочисленные фи- лиалы: шталаги, офлаги, значившиеся под номерами. Я попал в шталаг XIII-D.

Лагерь мало чем отличался от хаммельбургского, разве лишь тем, что неподалёку находился лазарет для военнопленных от Международного Красного Креста — Лангвассер. А в остальном, как во всех фашистских концлагерях: проволочное ограждение, переполненные бараки, охрана и полный набор «воспитательных» мер — побои, карцер, штрафные команды, истязания, смерть.

Гитлеровская свора всё ещё не насытилась убийствами и из-

девательствами. Лагерный режим, обращение с советскими во- еннопленными становится всё жёстче, а наказания изощрённее.

Мне, находящемуся в неволе с июля 41-ого, следовало бы уже не удивляться тому, что творят пришедшие к власти потом- ки великих поэтов и прогрессивных мыслителей Германии про- шлого века, но каждый раз, когда сталкиваюсь со злодеяниями гитлеровцев, возникает безответный вопрос: как и почему по- явился и продолжает набирать силу немецкий национализм, эта зараза высокомерия и бесчеловечности? На всём их пути за ними тянется кровавый след. Есть ли предел чудовищным, изуверским злодеяниям?! Неужели за эти преступления им не придётся от- вечать перед человечеством? Они всё ещё верят в свою победу и всемирное господство, безнаказанность? И это после поражения под Москвой, Курского котла, разгрома под Сталинградом?!

Об успехах Красной армии до нас, находящихся в изоляции, за колючей проволокой вдали от Родины, вести доходят разными пу- тями. К тому же о неудачах, провалах и поражениях гитлеровцев на Восточном фронте судим по ужесточающемуся обращению с совет- скими военнопленными. Свои фронтовые поражения немцы ком- пенсируют безостановочной работой газовых камер и душегубок, крематориев и тысячами смертей узников. Среди них и мои товари- щи, солагерники. Ушли в небытие Андрей Компасов, Захар Петров, затерялись в гитлеровских концлагерях Марк Кузьмичёв, Павел Ко- стюк, Иван Высоцкий, Николай Скивко, Василий Растрёпин48.

А я ещё жив, жив вопреки всему! Мобилизую, собираю во- едино остаток сил, чтобы не превратиться в существо, думающее лишь о еде. Голод страшен. Он отнимает не только физические

48 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272178793 / Растрёпин Васи- лий Павлович, лейтенант, попал в плен в Добеле, передан гестапо.

силы, он притупляет, отнимает здравомыслие. Как же всем нам нужна моральная поддержка, чувство солидарности и сопережи- вания. Они порой значат и помогают не меньше кусочка свеклы, капустной кочерыжки, поддерживают желание бороться за свою жизнь и укрепляют уверенность, что доживу до нашей победы, которая принесёт освобождение и откроет ворота не для рас- стрела, а для возвращения на Родину, к семье.

А приближение этого желанного часа уже ощущалось — на Германию участились авианалёты. Правда, пока что массирован- ные бомбовые удары по немецкой территории наносит союзная англо-американская авиация, она без разбора утюжит города, превращая их в руины. В старинном Кёльне уничтожено более тысячи зданий. Полыхают пожары, рушатся здания в Нюрнберге. Не проходит дня, чтобы не выли сирены, оповещающие об ави- аналёте. Поднимаются в немецкое небо столбы огня и чёрного дыма. Однако в лагерь пока не попала ни одна бомба — видимо, лётчики были уведомлены об этом месте. А вот в городе — меси- во из кирпича, блоков, искорёженных балок.

На разбор завалов, расчистку улиц, дорог гоняют военно- пленных, а также остарбайтеров из трудовых лагерей. С утра и до позднего вечера истощённые «рабы Рейха» работают на раз- валинах. Работают на пределе своих сил. Для ускорения работы охранники подгоняют кулаками и бранью, но чаще прикладами автоматов. От удара сытого немца не всегда пленный устоит на ногах. Если не сумеет быстро подняться, охранник может и при- стрелить, потому не все пленные после городской «прогулки» возвращаются «домой», в лагерь.

Вот уже несколько дней я работаю в команде по расчистке

и разборке завалов после очередной бомбёжки. Однажды в по- мощь пригнали большую партию военнопленных из ближайше- го офлага, таких же «силачей», как и мы. Толкая свою тачку, на- груженную битым кирпичом, я не удержал её, она завалилась и потянула меня за собой. Пленные из офлага, работавшие рядом, не дали мне упасть, подхватили, поддержали. Прислонившись к костлявому плечу незнакомца, я с трудом держался на ногах, дро- жавших от слабости. Кружилась голова, всё плыло перед глазами, не давал дышать надсадный кашель.

Охранник, заметив заминку в работе, уже спешил к нам. Ещё издали заорал: «Почему стоите? Почему прохлаждаетесь, а не работаете, паршивые свиньи?»

Кто-то из офлаговцев поднял мою тачку и медленно покатил её к общей куче мусора и хлама, сваленного у обочины дороги. Не- сколько человек заслонили меня от глаз охранника. Один из пленных в полинявшей красноармейской гимнастёрке, крикнул по-немецки:

— Всё в порядке, господин часовой! Всё в полном порядке — уже работаем. Работаем на благо и процветание великой Германии,

— и вполголоса по-русски добавил: — Такой великой и непобеди- мой, что всё рушится на глазах, не успеваем кирпичи подбирать… Охранник не понял ни иронии, ни русских слов, разбирать-

ся в случившемся не стал. Действительно, по его понятию — всё в полном порядке: тачку везут, никто не сидит, все, как жуки, копошатся в развалинах. Для него пленные — отбросы жизни, одноликая масса костей в изношенных гимнастёрках и лагерных куртках. А эти «кости и отбросы» оставались людьми, находили в себе силы не только бороться за жизнь, но и поддержать, помочь своему более слабому товарищу.

Охранник поправил автомат и заспешил к другой группе

«костей», где тоже случилась какая-то заминка.

Мне помогли уйти в тупичок за выступ обвалившейся сте- ны. Место не просматривалось охраной. Усадили на полуразру- шенные ступеньки крыльца. Кто-то протянул фляжку с водой, кто-то со словами: «Подкрепись, товарищ» — сунул в руки сухарь и кусочек заплесневелой колбасы.

Я сделал несколько глотков воды, немного полегчало. От- дышался, чётче проступили лица и развалины. Красноармеец, который разговаривал с конвоиром, улыбаясь, сказал:

— Не сомневайтесь, товарищ капитан, ешьте сухарик и кол- баску, они нами уже опробованы. Разбирая развалины, натолкну- лись на подвальчик. Запасливой оказалась фрау! Не все продукты сумела захватить с собой, когда спасалась от бомбёжки, кое-что осталось. Вот мы их и оприходовали. — Участливо спросил: — Полегчало, товарищ капитан?

Откуда этот красноармеец знает моё звание? Гимнастёрка на мне — одно название, без знаков различия, на вылинявших петлицах следов от шпал не видно. Я молчал, вопросительно смо- трел на красноармейца.

— Не узнаёте? Не удивительно, все изрядно поусохли на лагерных «деликатесах». Ну что ж, как говаривал наш замполит, даю наводку-подсказку: 1939-ый год. Прикарпатье, город Сколе, погранотряд…

— Стоп! Стоп! Младший политрук 16-й заставы, 94-ого по- гранотряда? Сидоренко?!

— Так точно — Сидоренко…

— Вот это встреча! — мы обнялись.

С Иваном Сидоренко49 служили в Прикарпатье. 94-ый по- граничный отряд в 1939 году принял новый участок государ- ственной границы с буржуазной Польшей, оккупированной к тому времени фашистской Германией, и с хортистской Венгрией. Сидоренко служил на заставе, я — в штабе отряда, который на- ходился в небольшом городке Сколе, уютно раскидавшем дома у подножья Карпат. Чистенькие улочки тянулись вдоль горной реки Стрый.

По делам службы мне приходилось часто бывать на заста- вах. Знал всех политруков и комсоргов. Не раз проводил семи- нары политработников. На одном из них и познакомился с Си- доренко. После окончания погранучилища он по распределению прибыл на заставу. Аккуратный, по-деловому любознательный, дисциплинированный, перспективный молодой командир.

В июне 1940 года пути наши разошлись — меня перевели в Литву в недавно созданный 105-ый погранотряд, штаб которо- го располагался в городе Кретинга, а Иван Сидоренко остался на 16-ой заставе 94-ого погранотряда. И вот такая неожиданная встреча за тысячи километров от границы, в немецком плену, в развалинах Нюрнберга…

В отличие от меня, младший политрук попал в плен дале- ко от границы, под городом Лубны. Он поведал историю первой встречи с фашистами и своего пленения.

—
В первые дни войны на участке 94-ого пограничного от- ряда активных боевых действий не было. Большинство застав

49 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9601458 / Сидоренко Иван Ан- тонович, мл. политрук, пропал без вести между 22.06.1941 и ...1942 г. / Из книги М. Паджева «Через всю войну» (1983 г.): «Бывший политрук заставы И. А. Сидоренко, кто с группой бойцов до последней возможности оборонял Лубненский мост, сейчас нор- мировщик в посёлке Акбулак Оренбургской области».

располагалось в глухих местах Карпат с редкими дорогами. О вторжении немецко-фашистских войск в нашу страну на заста- ве узнали по телефонному звонку из штаба погранкомендатуры. Было приказано поднять заставу в ружьё, занять оборонитель- ные районы, сжечь служебную документацию, эвакуировать в штаб отряда семьи командного состава.

Телефонная связь с соседними заставами и штабом комен- датуры стала неустойчивой, а потом и совсем оборвалась. Банди- ты из организации украинских националистов портили телефон- ные линии, выводили из строя телефонные узлы.

Над заставой пролетали самолеты без опознавательных знаков, они уходили вглубь страны, а пограничники продолжали охранять границу, которую стеречь уже не было никакого смысла

— государственный рубеж был оголён на сотни километров.

Дней через пять поступил приказ из штаба комендатуры оставить заставу и двигаться на соединение с другими заставами и комендатурами отряда. Тяжело было отходить без боя, оставлять участок госграницы, так и не дав отпора врагу и даже не увидев его. Но так тогда сложились обстоятельства на данном участке При- карпатья. 94-й погранотряд после отхода с границы перестал суще- ствовать как самостоятельная боевая единица, был переформиро- ван в 92-й пограничный полк. Возглавить его было приказано на- чальнику штаба отряда майору Врублевскому Фёдору Ивановичу50. В обязанности пограничников полка входила охрана и обо-

рона мостов, обеспечение порядка при передвижении через них

50 Из книги М. Паджева «Через всю войну» (1983 г.): «И после ухода на заслу- женный отдых Ф. И. Врублевский, оставшись там, где прошли годы его тревожной мо- лодости, — на границе, встречался с молодыми пограничниками, пионерами и школь- никами, рассказывал им о былом, учил любить своё Отечество, свой народ, воспиты- вал в них готовность к подвигу.»

частей Красной Армии, ликвидация диверсантов и немецких па- рашютистов.

Сидоренко рассказывал о событиях того далёкого сорок первого года, называл знакомые мне фамилии командиров — Ав- дюхин, Норов, Титков, Стряпунин, Латышев, и мне казалось, что я с ними, со своими бывшими сослуживцами, а не в закоптелых развалинах немецкого города. А Сидоренко продолжал:

— Обстановка на фронте осложнялась. К середине сентября разрывы между нашими армиями и корпусами увеличивались. В них устремлялись гитлеровские соединения и части. К этому вре- мени немцам удалось форсировать Днепр в районе Черкасс, они подошли к Конотопу и Ромнам.

Полк получил приказ прикрыть направления на Лубны. Наш батальон занял оборону на окраине города в районе двух деревянных мостов через реку Сулу. Окопались и приготовились к бою. В шесть утра на южном берегу реки появились немецкие автомашины с пехотой и пытались сходу прорваться через мост. Пограничники встретили их ружейно-пулемётным огнем, и гит- леровцы подались обратно за реку.

Через какое-то время немцы начали миномётный обстрел, а вскоре подключилась и их артиллерия. Гитлеровцы вновь устре- мились к мостам. Пехоту пограничники не пропустили, а вот три немецких танка сумели проскочить через мосты и ворвались в город. Мне с группой бойцов-пограничников было приказано уничтожить эти танки.

Мы встретили их неподалеку от школы. Головную машину забросали бутылками с горючей жидкостью. Она заполыхала на броне. Идущий следом танк открыл шквальный пулемётный огонь.

Нам пришлось отступить. Мы закрепились у реки, а немецкие тан- ки оседлали мост. На противоположном берегу появились броне- транспортеры и автомашины с автоматчиками. Под прикрытием сильного артогня гитлеровцы пытались форсировать реку Сулу.

В распоряжении пограничников артиллерии не было. По- пытки атаковать немецкие танки успеха не имели. Но переправу наша группа держала под прицелом.

К исходу дня немцы подтянули подкрепление.

Двенадцать танков и пехота навалились на наш батальон, которым командовал капитан Бурцев51. Силы были неравные, не- сопоставимые. Сопротивлялись отчаянно, но к вечеру батальон отошёл и закрепился севернее Лубны. А вот я со своей группой отойти не смог, был отрезан от основных наших сил. Продолжа- ли отбиваться от наседавших немцев. Удалось поджечь ещё один танк. Но это остальных не остановило. Они обошли горящую ма- шину и продолжали лезть вперёд.

Все бутылки с горючей смесью были израсходованы. Я взял последний резервный ящик. Но фашистские танкисты меня за- метили и начали бить пулемётными очередями. Несколько пуль попало в ящик.

Меня ранило в живот, от воспламенившихся бутылок заго- релась гимнастёрка. Находившийся рядом пограничник Василий Юдин52 сорвал с меня горящую одежду, перевязал рану. Я терял силы. Нас оставалось всё меньше, а фашисты, как крысы, лезли и лезли. Сдерживать их было уже нечем — нет патронов, гранат, бутылок с зажигательной смесью. Я приказал уцелевшим бой-

51 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9665847 / Бурцев Николай

Викторович, капитан, погиб 31.12.1941.

52 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9659438 / Юдин Василий Фро- лович, красноармеец, пропал без вести 09.1941 г.

цам выйти из боя, а сам вместе с Юдиным остался прикрывать их отход. Стреляли экономно, на поражение. Помню, выпустил оставшиеся патроны последней пулемётной ленты и провалился в темноту, меня окутала тишина…

Очнулся в сарае около какой-то мельницы. Рядом со мной лежали раненые, такие же, как и я: окровавленные, в обгоревшем, порванном обмундировании, некоторые в одних нательных руба- хах. Юдина со мной не было. Что стало с этим смелым погранич- ником, не знаю до сих пор: жив ли, убит ли, сумел ли пробиться к нашим или, как и я, оказался в лапах немцев…

Через какое-то время в сарай вошли гитлеровцы. Они не расстреляли раненых, а как поленья дров побросали всех в маши- ны и увезли, но не на лечение и оказание медицинской помощи, а в город Славуту в лагерь военнопленных53. Под лагерь фаши- сты использовали территорию бывшего гарнизона. Обнесли её ограждением из колючей проволоки, выставили часовых с авто- матами и пулемётами, вот и все дела — лагерь готов для приёма и содержания узников, военнопленных и евреев, не успевших по- кинуть Славуту до прихода немцев.

Военнопленные, в том числе и раненые, находились под от- крытым небом. Никакой медицинской помощи им не оказыва- лось, им «разрешили» умирать от ран, от болезней, от голода.

С людьми еврейской национальности разговор вели корот- кий: партиями в сто человек, а то и больше, уводили в сосновый лес и там расстреливали. В глубокие длинные рвы падали убитые

53 Шталаг 301/Z (нем. Stalag 301/Z) — лагерь военнопленных периода Великой Отечественной войны, действовавший на Украине в 1941—1944 годах возле г. Славута Каменец-Подольской области. С осени 1941 года по 20 января 1944 года от холода, голода, расстрелов, заражения инфекционными болезнями погибло более 150000 во- еннопленных и расстреляно 12 тысяч мирных граждан еврейской национальности.

и раненые женщины, дети, старики. Рвы присыпали землёй, а на следующий день новая партия обречённых ждала своей смерти, стоя на краю рва. И вновь подолгу не смолкали в сосновом лесу автоматные и пулемётные очереди — и вновь падали и падали люди, сражённые пулями…

Местные жители говорили, что до войны славутчане люби- ли отдыхать в этом лесу, гулять, собирать ягоды и грибы. Гитле- ровцы превратили его в место казни ни в чём не повинных людей. После расстрела по несколько дней шевелились бугры земли над рвами. Это полуживые раненые пытались выбраться из могилы

— общей могилы сотен убитых мирных славутчан…

Раненых военнопленных разместили отдельно от всех, в дальнем углу загона. Наверное, чтобы не слышать стонов и просьб о помощи. Я понимал, что в таких условиях мне не вы- жить: ни еды, ни медикаментов, круглосуточно под осенним не- бом. От слабости находился в каком-то полузабытьи.

Однажды не то во сне, не то наяву почудилось, что кто-то меня тихонько зовёт: «Сынку! Сынку, прокынься, нэ вмырай. Видкрый очи, я тоби хлиба принэсла…»

Что это? Голодный бред? Действительность? А тихий голос настойчиво звал, повторял: «Сынку, прокынься… Сынку, вид- крый очи…» С трудом вырвался из полуобморочного тумана. Напрягся. Прислушался. Присмотрелся. По ту сторону прово- лочного ограждения у самого его нижнего ряда притаилась по- жилая женщина. Это она настойчиво звала меня. В руках у неё был небольшой узелок-свёрточек. Не знаю, как я сумел дотянуть- ся до этого узелка. Там был кусок хлеба, две варёных картошки и шматочек сала!

Женщина прошептала: «Ешь, ешь, сынку! Я вранци ще при- нэсу тоби и хлопцям поранэным.» И она действительно пришла ранним утром. Эта пожилая украинка, рискуя жизнью, ещё не раз приносила еду, Бросая очередную лопату мусора в тачку, Сидоренко ска-

зал, что если не приведут овчарок, не пустят их по следу, то плен- ный спасётся.

— Город большой, развалин много, есть, где спрятаться. Можно найти и одежду, и еду. Всё зависит от судьбы. А вы, то- варищ капитан, верите в судьбу? — спросил Сидоренко и, не до- жидаясь моего ответа, продолжал: — Я верю. Иначе разве дожил бы до сегодняшнего дня? Меня смерть миновала под Лубнами и в славутском лагере, когда жизнь на волоске висела. Смерть

миновала, но не миновали муки плена. Где-то в октябре сорок первого в числе большой группы военнопленных меня вывезли в Восточную Пруссию, в лагерь-накопитель. Он примерно в двух километрах от Пагегена находился. ОФЛАГ-53. Жуткое место. Расстрелы, болезни, инфекции, издевательства, голод. Осень. По- года слякотная, а многотысячная масса пленных под открытым небом. Зарывались в норы, как кроты. Толку мало: не спасало ни от холодных ночей, ни от дождей, которые иногда неделями лили. Прибалтика на ветра и дожди богата.

Сидоренко продолжал рассказывать о знакомом мне страш- ном месте:

— Поскольку при себе не имел никаких документов, был без гимнастёрки, без знаков различия, то при опросе назвался рядо- вым какого-то несуществующего стрелкового полка. Это и спасло, иначе не миновать расстрела, потому что с политруками и комис- сарами немцы, как всегда, на месте расправлялись. Ну, а то, что на мне были командирские брюки да сапоги, немцы внимания не об- ратили. Поместили в загон-сектор для рядовых. В таком качестве вывезли в Германию, в таком «звании» числюсь и в нынешнем шталаге. С сентября сорок первого «попутешествовал» по многим лагерям; осел, наконец, в филиале нюрнбергского концлагеря. На- долго ли задержусь — не знаю. Всё зависит от того, смогу ли даль- ше работать — силы-то на пределе, а «доходяг» в лагере долго не держат, в расход пускают. А идти на распыл, когда немцев колотят на фронтах, долбят с воздуха, не хочется. Ни к чему сейчас уми- рать, нужно выстоять, чтобы полной мерой спросить с Гитлера и его бандитов за все муки и беды, которые они причинили и нам, пленным, и стране нашей Советской. Будем держаться до послед-

него. Так, как держались вы на границе, я — под Лубнами. Ещё поживём, ещё Родине своей послужим верой и правдой…

На этом разговор закончили. Пожелали друг другу силы, надежды дожить до освобождения. Распрощались и разошлись по своим местам.

Вряд ли ещё раз пересекутся наши жизненные пути, ведь судьба не дарит дважды одинаковых подарков. А встречу с быв- шим сослуживцем в развалинах Нюрнберга иначе, как подарком судьбы, назвать нельзя. Навряд ли я узнаю, как всё сложится в дальнейшей жизни политрука 16-й погранзаставы Сколенского погранотряда, «рядового» нюрнбергского офлага Ивана Сидо- ренко, родится ли у него дочурка с красивым именем Саломея, названной так в честь простой украинки Саломеи из провинци- ального городка Славута.

Конвоиры приказали закончить работы и построиться. Ра- бочий день сократили из-за происшествия — побега пленного. Конвоиры опасались, что с наступлением сумерек кто-нибудь тоже попытается скрыться в дымящихся развалинах. Они отдали команду, и вереница пленных медленно двинулась в путь: мы — в шталаг, офлаговцы — к себе.

даже флакончик йода передала и чистые бинты. Звали её Саломея. Для меня это святое имя. Если доживу до осво- бождения, вернусь домой, то свою дочку, которая у меня обяза- тельно родится, назову Саломеей…

Последние размышления Сидоренко заставили пленных за- улыбаться — представив худющего Ивана с младенцем, малень- кой Саломеей на руках, какая-то нереальная картина получалась. Шталаговец, похожий на слабую тень, прошептал: «А что, мужики, вернёмся домой, детишек заведём — кто девочку, кто

пацана…»

Затянувшийся разговор прервали автоматные очереди. Ох- ранники стреляли по пленному, убегавшему в развалины разрушен- ного здания. Мы вернулись в действительность. Начали растаски- вать искорёженную арматуру, собирать какие-то тряпки и осколки, загружать тачки. Мы делали вид, что усердно работаем, что нас не интересуют ни беглец, ни охрана, но каждый желал смельчаку удачи.

Виной всему русские...

Идёт третий год войны и третий год моей неволи. Слабею и постепенно превращаюсь в ходячий скелет, обтянутый землисто- жёлтой кожей.

В последнее время усилился кашель. Кажется, основательно застудился. Барак не отапливается, холодно, гуляют сквозняки.

Сейчас бы отлежаться в тепле, попить горячего крепкого бульона и липового чая с малиновым вареньем, которое так отменно го- товила моя Мария.

Какое тепло? Какое варенье?! Промозглое январское утро, а я плетусь в колонне пленных. В этот ранний час нас гонят на ра- боту. Мелкая снежная крупа сечёт лицо, забирается в рукава ши- нели. Ноги в сабо — деревянных долбленных башмаках — засты- ли так, что уже не чувствуют боли от ссадин и кровавых мозолей. Очень хочется есть. Кружка суррогатного кофе и тонень-

кий кусочек эрзац-хлеба, полученные на завтрак, затерялись в пустом желудке, который болит и ноет, настойчиво требует пищи. А её нет. До вечера не получим ни единой лагерной крош- ки. Сытые немцы с ухмылкой говорят, что еду, а тем более за- втрак надо заработать.

Нет предела цинизму, унижениям, издевательствам. Они мучают не меньше постоянного чувства голода. Жизнь зависит от настроения охранника, конвоира, от самого захудалого немчу- рёнка. Даже желторотые мальчишки из гитлерюгенда издеваются над нами. Для них, как и для большинства немцев, пленные — не- дочеловеки, биомасса.

Прыщеватый и худосочный Ганс-заика с фашистским знач- ком на коричневой форменной блузе, проходящий «практику» надзирателя, с удовольствием и уже профессионально раздаёт зуботычины и пинки пленным, нередко пускает в ход резиновую дубинку. Его не останавливает, что многие пленные еле держатся на ногах, с трудом выполняют заданную работу, что они старше его по возрасту. Бьёт и знает гадёныш, что сдачи не получит — он вершитель судьбы пленного.

Вот такой Ганс-гитлерюгенд из племени, расчётливо и це- ленаправленно взращённого гитлеровцами. Коричневые блузы, форма нацистов, напяленная на немецких парней, остановила ду- ховное развитие: чувство человечности, понятия правды, спра- ведливости, красоты — всё это оказалось вытравлено из их опу- стошённых душонок. И в какой уже раз поражаюсь: как в Герма- нии, считавшейся культурной европейской страной, за такое ко- роткое время могло вырасти поколение, способное хладнокровно и безжалостно, с тупым упоением убивать, истязать, унижать.

Бредовые идеи Гитлера о господстве над миром дают пыш- ные всходы. Ведь придя к власти, он высокомерно заявлял: «Дайте мне десять лет, и вы не узнаете Германию!» И точно, не узнать. Она вся оплетена колючей проволокой концлагерей. Только на терри- тории фашистского государства не один год действуют фабрики смерти: Равенсбрюк, Заксенхаузен, Дахау и другие. Для кого они открывались и предназначались? Понятно, что для тех, кто, по убеждению Гитлера, не вписывался в рамки нацистской нормы

«чистой» расы и фашистской идеологии. Они подлежали «пере- воспитанию» в концлагерях. Тысячи граждан Германии, не соглас- ных с новым порядком, и «освобождённых» стран в муках умерли за колючей проволокой лагерей и в гестаповских застенках.

Пришёл черёд и нашему, советскому народу. С нападением на СССР, в эйфории успехов первых дней и недель войны банди- ты Гитлера устроили кровавую расправу над людьми. Они считали и считают себя вершителями человеческих судеб — кому жить, а кому отправиться в душегубку, в крематорий. Поразительно — они верят в свою правду и безнаказанность. А ведь за ними, гитлеров- цами, стелется кровавый след преступлений, за которые они долж-

ны понести (и понесут!) суровое наказание. Это засвидетельствуют выжившие в аду концлагерей, в каменоломнях, угольных забоях остарбайтеры и мы, военнопленные, находящиеся на грани жизни и смерти. Мы обязаны выжить всем смертям назло; обязаны собрать всю свою волю, все свои силы — и выжить. Возмездие неизбежно! Оно уже приближается с каждой одержанной победой на фронте, с каждым освобождённым от гитлеровцев городом, посёлком, дерев- ней. Светлой музыкой надежды и радости звучат их названия.

А что значит для нас поражение немецкой армии под Ста- линградом! Генерал-фельдмаршал Фридрих фон Паулюс с остат- ками своих недобитых вояк, численностью около 90 тысяч, сдался в русский плен. Мы — ликуем! Германия — в трауре. В немецких городах вывешены приспущенные флаги с чёрными лентами. То ли ещё будет! Лент не хватит…

«Стажёр» Ганс ходит зарёванный и с чёрной ленточкой, прикреплённой на кармашек блузы: под Сталинградом убиты его отец и старший брат. А виноваты в случившемся эти русские. Вот так: русские, которые защищают свою страну и свои города, а не их бесноватый фюрер, развязавший кровопролитную войну и бросивший в её мясорубку тысячи людских жизней.

Похоже, что не один сопливый Ганс винит русских в «слу- чайном» поражении под Сталинградом. Немцы ещё не осознали того, что их «марширен нах Ост» провалился и крах фашистского государства неизбежен. Пока свою злобу за фронтовые неудачи своих соотечественников безнаказанно вымещают здесь, в тылу, на подневольных — военнопленных, остарбайтерах. На костля- вые плечи узников чаще обычного сыплются удары надзиратель- ских увесистых дубинок и обрезков резиновых шлангов, чаще

обжигает спину плётка с вплетённой в неё проволокой, которой мастерски владеют и охранники, и «стажёры».

Нашу колонну конвоиры подгоняют не только криками, но и щедрыми тумаками и прикладами. А в цехе мастера и старшие рабочие смены тоже пытаются придать «ускорение» нашей рабо- те — кто кулаком, кто дубинкой. Помогает мало. Терпим тычки и побои, но заданную работу выполняем не спеша — и не столько из-за нехватки сил, сколько умышленно. Для нас цель работы — не работать на врага. Тянем время до гудка, при удобном случае портим детали, выводим из строя станки.

В сегодняшнюю смену работаю вместе с Иваном Милосердо- вым54. Он военный инженер. Иван очень рослый, но исхудал от го- лода настолько, что, как сам горько шутит, даже тени не оставляет.

Нас поставили на погрузочно-разгрузочные работы. Грузим на тележку метровые металлические стержни, отвозим их в ко- нец цеха к штамповочному станку, на котором работает военно- пленный, такой же «профессионал», как и мы с Иваном.

Назначение стержней непонятно — они ровные, без ка- кой-либо резьбы или насечки, так что при всём желании испор- тить нечего. Работаем не спеша. Изредка тихо переговариваем- ся. Укладываем на тележку стержень к стержню, рядок в рядок. Мастер требует аккуратности и порядка, словно эти железяки — стеклянные и подлежат отправке на всемирную выставку.

Работа несложная, и хотя работаем неторопливо, но уже через какое-то время всё труднее и труднее поднимать и уклады- вать эти непонятные железные палки. Тележка всё ещё полупу- стая, а до конца смены нужно их загрузить-разгрузить несколько.

54 Недостаточно данных для поиска.

Наконец, уложили последний стержень. Немного отдыша- лись и собирались отвезти всё к станку, как к нам вразвалочку по- дошёл Ганс, от слёз хлюпающий покрасневшим носом. Молча по- стоял, словно раздумывая, какую пакость нам учинить. Придрать- ся не к чему — тележка загружена аккуратно, по полной норме.

Не говоря ни слова, он вдруг опрокинул тележку. Стержни с грохотом раскатились. Мы ахнули — вся наша работа пошла на- смарку. А Ганс хмыкнул, довольный произведённым эффектом, уставился на нас своими бесцветными глазами: мол, вот вам, рус- ские свиньи, «подарочек» — начинайте работу заново. Копируя интонацию старшего мастера, прозванного пленными «Шайзе мастер» («Дерьмо мастер»), приказал:

— Не стоять! Не прохлаждаться! Шевелитесь, русские дохляки! Наглость и бесчинство этого пятнадцатилетнего пакостника предела не знает! Наша ненависть к нему достигла того, что порой готовы убить его. Но нужно сдерживаться. Мы принялись за работу.

Взяли по стержню. Иван, глядя в лицо «стажёра», спросил у меня:

— Как думаешь, Павел, не пришла ли пора проучить этого гадёныша? Сколько можно терпеть его измывательства?

— Себе дороже. Раскис сопляк. Видишь, чёрную ленточку прицепил, траур у него.

— Жалеешь?

— Какая жалость? Говорю, что себе дороже, потому что из- за этого недоумка можем в штрафную команду угодить. А там, Иван, уж точно нам не выжить.

Ганс забеспокоился, его насторожило то, как мы, стоя с ме- таллическими стержнями в руках, переговариваясь, глядели на него. Он визгливо заорал:

— Молчать! Молчать, русское дерьмо! Молчать и работать! Кому сказано — молчать и работать, — и он взмахнул дубинкой, чтобы ударить Ивана.

Я успел подставить под удар стержень, потому что Иван просто не устоял бы. Он и от лёгкого толчка падает.

Ганс зашёлся бешенством — как этот «дохляк» посмел пре- пятствовать наказанию, и он кинулся на меня. Не знаю, смог ли бы я защититься, но повелительная команда «Смирно!», отдан- ная Милосердовым на чистейшем немецком языке, остановила рвение «стажёра». От неожиданности, видимо, повинуясь при- вычной команде, Ганс замер, стоял вытянувшись с дубинкой, прижатой к бедру.

— Смирно! — ещё раз приказал Иван. — Стоять смирно! И запомни, заруби на своём сопливом носу: если ещё раз попы- таешься нас ударить или опрокинуть тележку, мы устроим тебе свой Сталинград, поможем тебе встретиться в аду и с фатером, и с братцем, и со всеми вояками вашего фюрера. Понял? Вякнешь

— убьём! Понял?

— Да, да, понял, господин пленный, — заикаясь больше обычного, пролопотал Ганс и медленно, бочком отошёл от нас, а потом, ускоряя шаг, почти побежал к стеклянной конторке ма- стеров.

— Помчался звонить в охрану за подмогой, — сказал я, на- клоняясь за очередным стержнем и укладывая его на тележку.

— Навряд ли. Этот мерзопакостник из тех «храбрецов», кто привык подлости исподтишка делать и по отношению к тем, кто отпора не даёт. От нас он точно не ожидал услышать «предупреж- дение». Так что, «господин военнопленный», давай заканчивать

загрузку этой растреклятой тележки. Думаю, Павел, на этот раз минует нас штрафная команда.

И мы продолжили монотонную работу. Охранники не по- являлись. Ганс до конца смены к нам так и не подошёл, погляды- вал из конторки. А когда колонна плелась «домой», в лагерь, то

«стажёр» в ход дубинку не пускал и норовил идти подальше от нас с Иваном. Кто-то из конвоиров поинтересовался, не заболел ли Ганс, что так необычно ведёт себя — не орёт, не размахивает дубинкой и не требует от колонны ускорить шаг.

Мы не расслышали, что буркнул Ганс в ответ. А Иван, тяже- ло опираясь на моё плечо, с усмешкой шепнул: «Вот так-то, друг Паша, методика обучения работает».

Колонна медленно втянулась в лагерь. Ворота тяжело затво- рились. Окончился ещё один день — не убили, не искалечили, не лишили лагерного «зюпа». Прожиты ещё одни сутки плена. Неиз- вестно, сколько их у меня в запасе…

Немецкая рулетка

Четвёртый час длится аппель. Холодно. Погода отврати- тельнейшая. С серого низкого неба сыпет мелкая снежная крупа. Она забивается за поднятый воротник шинели, холодит озябшую спину, больно сечёт лицо и руки, оседает на фуражке и на плечах, вихрится у ног в деревянных сабо, или, как их здесь называют, гольдшуги. Промёрз до бесчувствия.

Срочное построение вызвано тем, что из лагеря сбежали несколько человек. Как им это удалось, не знаю; далеко ли ушли

— неизвестно. Но то, что беглецы не пойманы, свидетельствует

наше многочасовое стояние на пронизывающем ветру и бешен- ство лагерного начальства, охранников, щедро раздающих опле- ухи и зуботычины. Терпим. Это не проявление трусости, а расчёт. Бессмысленная смерть ничего не изменит в жизни пленных. А вот каждый случай побега, даже неудачного, придаёт моральные силы истощённым, беспредельно униженным людям — значит, не сломлены!

Пусть же повезёт нашим товарищам, пусть сопутствует им удача! Мы не выдадим их, вытерпим издевательства.

Свой недосмотр немцы возмещают не только криками и бранью — бьют остервенело. За побег, а также за саботаж на ра- боте, не обнаружив виновных, расстреливают первого подвер- нувшегося, а то и весь барак. С особым варварским наслажде- нием запускают «рулетку». Заключается она в том, что гауптман приказывает построенным в шеренгу пленным рассчитаться на третий, пятый или десятый. Выбор счёта зависит от настрое- ния немца и тяжести проступка. Выпавшие номера обречены на уничтожение.

Рулетка она и есть рулетка: можно получить пулю и отпра- виться в общую безымянную могилу, а можно остаться в живых. Срабатывают удача и прихоть судьбы.

Сегодня нам приказали рассчитаться на «пятый». Немец- кая рулетка заработала и покатилась по рядам: первый, второй… Мне повезло — я четвёртый! Пятёрка выпала молчаливому капи- тану-пехотинцу Степану Анохину55. Он тихо сказал: «Всё… Вот и заканчиваются мои муки. Прощай, Павел. Прощайте, товари- щи… Постарайтесь дожить до освобождения, до нашей Победы.

55 В архивных справках не значится.

Прощайте…» И, не сопротивляясь, вышел из строя, шагнул на- встречу своей смерти — стал к «пятёрочникам».

Их увели в дальний конец лагеря, за бараки. Оттуда до- неслись короткие автоматные очереди. Жизнь ещё нескольких военнопленных командиров оборвалась, и список лагерников уменьшился… Но не в армейских учётных списках потерь. Там они так и будут числиться без вести пропавшими — ни живой, ни мертвый! А их матери, жёны, невесты вопреки официально- му уведомлению будут ждать возвращения родного и любимого человека, веря в чудо, что минует его смерть, и он непременно вернётся. Не вернётся… Не вернётся, как не вернутся те тысячи уничтоженных в Дахау; умерших от голода, побоев и болезней в гитлеровских концлагерях; убитых на пересылочных этапах. У каждого из них было имя, своя жизнь, свои родные и близкие. А они легли безымянными в безымянные могилы, ушли дымом крематориев…

Мы, стоящие на плацу, пока что живы, но там, на Родине, таковыми нас не считают. Мы — без вести пропавшие, значит, в реальности не существующие. А мы всё ещё живы. Но не знаем, доживём ли до дня свободы и вернёмся ли на Родину, к семье…

Ветер усилился. Позёмка закружила с новой силой, выдувая из тощих тел последнее живое тепло. Холодно. Очень холодно. Даже гауптман зябко поводит плечами под тёплой зимней ши- нелью. Он не спеша прохаживается вдоль строя полузамёрзших людей и с ненавистью вглядывается в их измождённые лица. Кого он ищет? Для него мы одноликая серая масса. С каким удоволь- ствием разрядил бы он в нас, полудохлых унтерменшев, обойму своего пистолета. Но, видимо, для полного уничтожения время

ещё не пришло. И он, наконец-то, подал команду: «В бараки бе- гом марш!»

Аппельплац зашевелился. Стуча гольдшугами, поддержи- вая друг друга, пленные двинулись к своим баракам. Гауптман и охранники подгоняют ненавистным «Шнеллер! Шнеллер!», торо- пят увесистыми дубинками и прикладами автоматов. Мы бы и рады побыстрее убраться с аппельплаца, но от бессилия и долгого стояния закоченевшие от холода ноги не повинуются. Гольдшуги скользят, разъезжаются по обледеневшим булыжникам и плитам лагерного двора. От слабости кружится голова, шатает. Идущий рядом со мной Иван Милосердов поскользнулся, не удержался и упал. Встать не может. Я помог ему подняться. Упавших охранни- ки остервенело бьют, часто забивают до смерти.

С трудом втащил Ивана в барак, где так же холодно, как и снаружи. Бараки не отапливаются. Немцы издевательски гово- рят, что отопление ни к чему — русские привычны к холоду, раз в России морозы доходят до минус 45 градусов, а в Германии редко когда бывает минус 20, так что, по их мнению, для пленных это не мороз, а мягкая южная погода! А этот «юг» проморозил стены барака, покрыл углы густым инеем и намёл сугробик снега у по- рога запертой двери.

И всё же в бараке лучше, чем на плацу, — нет ветра и не нуж- но стоять неподвижно, навытяжку. Чтобы хоть как-то согреться, мы собираемся группками по четыре-пять человек и устраиваем

«шалашики» — накрываемся шинелями, куртками, тощими тю- фяками. Сидим и лежим, прижавшись друг к другу.

Наступает ночь, и барак погружается в неспокойный, тре- вожный сон. А ранним утром рёв лагерной сирены оповещает на-

чало нового дня. Но не все услышали это надсадное завывание, не все проснулись. За ночь в бараке умерло несколько человек. Умер и мой сосед по нарам светловолосый Юра из Казани, совсем молодой парнишка, лейтенант. Умер тихо, незаметно. Вечером, в который уже раз, он шёпотом говорил о доме, рассказывал мне о своей маме — учительнице, о младшей сестрёнке Зиночке. И вот всё кончилось, он лежит рядом со мной, холодный, с застывшими слезинками в уголках закрытых глаз. Что виделось в предсмерт- ный миг этому мальчику, брошенному военным лихолетьем за колючую проволоку лагеря военнопленных, умершему на холод- ных нарах барака?

За умершими придёт «команда трупоносов» и отнесёт к общей куче трупов. Другая команда, сняв с них личные бирки, отвезёт на кладбище и сбросит в общую могилу, над которой по- ставит табличку с указанием количества похороненных. И всё — жизненный путь закончен…

Живые и полуживые идут на утренний аппель. Длится он недолго. Немцы экономят время, потому что к семи часам рабо- чие команды пленных должны быть на своих рабочих местах.

Погода за ночь не утихла. Так же ветрено, так же сечёт лицо мелкая колючая снежная крупа. Город только просыпается. То в одном, то в другом доме зажигается в окнах свет. Там идёт своя жизнь, не похожая на нашу. Там тепло, уютно и, наверное, пахнет хлебом и свежесваренным кофе, а не полутёплым эрзацем, круж- ку которого мы получили на «завтрак».

Редкие прохожие прячут лица в шарфы и воротники, спешат по своим делам. На колонну пленных внимания не обращают. Они уже привыкли видеть на улицах серую ленту медленно движущих-

ся людей. Считают это нормальным явлением — фатерлянду нуж- но много рабочих рук, ведь почти все трудоспособные немецкие мужчины в армии, воюют на Восточном фронте во имя немецкого благополучия и расширения жизненного пространства.

Фрау начальница

Первая смена заканчивала работу на заводе около 17 часов, но это касалось только немецких рабочих. Для нас, пленных, сме- на продолжалась. Правда, работу нам меняли. Если я с утра, как

«неквалифицированный», таскал разные железяки к токарным, фрезерным и шлифовальным станкам, отвозил тележки с деталя- ми на цеховой склад готовой продукции, то во вторую смену, вер- нее, в продолжение своей первой, мой профессиональный статус

«вырастал» — меня ставили работать на штамповку и расточку деталей. Считалось, что перемена работы — это отдых, так как за- действована другая группа мышц. Об этом, нагло ухмыляясь, нам

«доходчиво» объяснили бригадиры и старшие рабочие. А то, что мышц у нас почти не осталось, никого не смущало. От нас требо- валось полноценное выполнение задания и беспрекословное по- виновение.

Пересменка длилась не более тридцати минут. За это вре- мя «отдыха» нужно успеть перекусить (конечно, если хоть что-то осталось от лагерного сухого пайка), покурить, если имелся таба- чок, получить задание и подготовить рабочее место. Раздавался внутренний цеховой гудок — сигнал приступить к работе. Для немецких рабочих начиналась вторая смена, для пленных — про- должение первой.

Несмотря на катастрофическую потребность пополнения продукции военного назначения, немецкие женщины во вторую смену, а тем более, в ночную работали редко. Зачем их привлекать к тяжёлой работе, если имеются тысячи военнопленных и остарбай- теров? В использовании их труда выгода явная: платить им не нуж- но, ведь они находятся на лагерном обеспечении. Есть ли предел нацистскому глумлению?! Другое преимущество использования труда подневольных — они обязаны беспрекословно выполнять любую работу, самую трудоёмкую и опасную, от которой немец- кий рабочий может отказаться. Попробовал бы пленный возра- зить! Управа найдётся моментально, потому что двери штрафных блоков и карцеров для недовольных и непокорных открыты всег- да. Так что немецким женщинам нет надобности переутомляться. Они могут посильно работать на благо родного фатерлянда, боль- ше времени уделять семье и детям, воспитывая их в духе бездум- ной преданности фюреру и процветанию немецкой нации.

Я, как и многие пленные, присылаемые на завод, постоян- ного рабочего места не имел. По усмотрению мастера перебрасы- вали с одного участка на другой, переводили из цеха в цех.

Однажды в конце смены мастер подвёл меня к худощавой женщине лет тридцати, работающей на штамповочном станке. Он сказал, что я её сменщик. Женщина оценивающе глянула на меня и явно усомнилась в моих трудовых способностях, со вздо- хом спросила мастера:

— Ну и зачем ты его привел? Зачем мне нужен такой смен- щик? Он, наверное, штамповочный станок только издали видел и ничего в нём не смыслит. Может, тоже будет падать в обморок, как и прошлый сменщик, которого ты недавно приводил?

— Смыслит, не смыслит… — пробурчал мастер, — других не имею. Не капризничай, Ольга. Хочешь работать только в первую сме- ну, обучи этого «полосатика», покажи, что к чему. Невелика прему- дрость педали и кнопки нажимать да вовремя заготовки подставлять. Это и обезьяны сумеют, а он, — мастер с усмешкой кивнул в мою сто- рону, — хоть и унтерменш, всё же посообразительнее мартышки.

И мастер захохотал, довольный своим «остроумным» сравнением.

Слушать характеристику и рассуждения пузатенького ма- стера и тощей фрау не хватало сил. Я собрал воедино свои знания немецкого языка, сохранившиеся ещё с занятий в школе коман- диров и приобретённые горькой практикой пребывания в плену, вмешался в разговор:

— Большое спасибо, господин мастер, что оценили меня выше мартышки. Вы не ошиблись. Смотрите аттракцион — обе- зьяна за станком.

Я уверенно включил станок и быстро обработал-отштам- повал несколько заготовок. Сделать это не составляло большого труда, поскольку мне уже доводилось работать на штамповке, да и заготовки были простенькие.

— Соображает унтерменш, — не то удивился, не то похва- лил меня «пузанок». — Видишь, дорогая фрау Ольга, справился

«полосатик» без твоей помощи, так что сдавай смену и топай к своим ребятишкам. Всё, разговор окончен, работайте, — и, на- свистывая марш «Германия превыше всего», не спеша отправил- ся в стеклянную будку, конторку мастеров.

Фрау, похоже, никак не отреагировала на моё «мастерство», сосредоточенно перебирала заготовки, изредка поглядывая на

меня. И вдруг сказала такое, чего я никак не ожидал услышать от немки:

— Извините меня, я нехорошо говорила. Не знала, что вы понимаете немецкий язык.

Вот это да! Извинение и обращение на «вы»… Удивился, но умиляться не стал, спросил:

— А если бы не понял, о чём говорили с мастером, не вме- шался бы в ваш разговор, то так бы и продолжали унижать, счи- тая унтерменша чуточку умнее и сообразительнее мартышки?

— Ещё раз извините. Некрасиво получилось. Постараюсь впредь такого не допускать.

— Надеюсь…

А что я мог ещё сказать немке? Благодарить за извинение? Может быть, она и ждала чего-то похожего на мой восторг по по- воду её нестандартного поведения в отношении пленного, как никак, социальный статус у нас разный, и я, пленный, помнить об этом должен постоянно.

Поскольку за безделье я мог схлопотать от мастера-пузан- ка увесистую затрещину, то попросил фрау-начальницу сказать, какую работу я должен выполнить за смену, кому сдать то, что наштампую. Фрау улыбнулась, отчего её светлые глаза, похожие на льдинки, потеплели. Наверное, польстило, что назвал на- чальницей.

— Какая я начальница, просто Ольга, штамповщица Ольга Шмидт. А как ваше имя? Как к вам обращаться?

— У меня, фрау Ольга, имени теперь нет, я военнопленный с лагерным номером…

Начальница не дала договорить:

— Понимаю, понимаю… Что поделать, такое время насту- пило, такой порядок установили, — она немного помолчала, — не я его установила…

— А кто? Раньше, до этого «порядка», лучше было?

Ольга пристально посмотрела на меня, пожала плечами. Этим и ограничился её ответ, мол, додумайся сам, если действи- тельно не мартышка. А может, мне показалось, что немка с сочув- ствием относится ко мне?

Она повторила свой вопрос:

— Так как вас зовут? Вы же не родились с лагерным номером и красным винкелем? У каждого человека есть имя.

— Даже у тех, кто загнан за колючую проволоку лагерей?

— Тише, не надо об этом. Могут быть неприятности.

— Вот даже как? — искренне удивился я её предупрежде- нию. Ну что ж, посмотрим, что дальше будет. — А зовут меня Па- вел. Больше тридцати лет ношу это имя. Его мне при крещении дали, а в лагере заменили на номер, так что, фрау Ольга, вам ре- шать, как ко мне обращаться — по имени или по номеру, который вы видите на моей куртке.

— Хорошее имя Павел. А по-немецки Пауль. Так звали мо- его мужа…

Видимо, это вырвалось у неё невольно. С какой стати от- кровенничать с пленным сменщиком? Но что сказала, то сказала, известное дело, слово — не воробей, вылетит — не поймаешь.

Потеря близких — печаль и горе невосполнимые. Но я про- молчал, сочувствия женщине не выразил. Умом понимал, что смерть уравнивает всех, но моя душа и сердце молчали, не нахо- дили подходящих слов.

Вспомнив мужа, Ольга замкнулась, и её глаза вновь стали холодными льдинками. «Душевный» разговор прекратился. Фрау кратко перечислила, что мне нужно сделать за смену.

— И ещё, Пауль, не забудьте записать в рабочий наряд коли- чество обработанных вами заготовок. Сумеете заполнить бланк? Если нет, обратитесь к мастеру. Учёт обязателен. Можете пользо- ваться тумбочкой. Верхняя полочка моя, ваша следующая. Она для рабочей одежды, можете её там оставлять. Нижний ящик для обуви, а верхний для документации, набора мелких штампов и инструмента.

О чём говорит эта немецкая аккуратистка? О какой моей рабочей одежде и обуви ведёт речь? Разве не знает, что у военно- пленных и рабочая, и «парадная» одежда — это то, что на них, что они носят повседневно.

— Спасибо, фрау Ольга, за инструктаж. Непременно вос- пользуюсь и полочкой, и ящиком, всё разложу по порядку, не- удобств вам не создам.

И для большей убедительности я даже гольдшугами щёл- кнул, как это делают немецкие офицеры, обутые в щегольские са- поги, в подтверждение готовности выполнять указание началь- ства. Фрау поняла мою иронию:

— Зачем вы так, Пауль? Я не хотела вас обидеть… Торопливо взяла из тумбочки свой простенький ридикюль

и объёмистую хозяйственную сумку, сказала короткое «ауфви- дерзеен» и заспешила к выходу. Её смена закончилась, а задержи- ваться после гудка у немецких рабочих не принято. Срабатывает устоявшаяся немецкая пунктуальность: без опоздания на работу, без задержки с работы!

Я остался один у станка. Нужно приступать к работе. За- дание несложное: из стандартных листов-заготовок наштам- повать круглые и квадратные шайбочки. Видимо, они пред- назначались под специальные шурупы и винты. Шайбы опре- делённого размера с отверстием по центру, иначе при сборке деталей они не лягут в предназначенное место. Если закрепить заготовку с небольшим отклонением от штампа, то центр шай- бы сдвинется. Получится незаметный брак, но фактически шайба будет непригодной. Для пробы я отштамповал партию таких шайб, смешал их с качественными. Переналадил подачу заготовок и продолжал нормальную штамповку — ко мне шёл мастер.

«Пузанок» какое-то время наблюдал, как я работаю. При- драться ему не к чему: стержень штампа ритмично стучит, шайбы со звоном падают в коробку-накопитель, в ящиках поблёскивает готовый набор кругляшек и квадратов. Мастер наугад взял при- горшню готовых шайб, пересыпал их несколько раз из руки в руку, изъяна не заметил:

— Работай, всё в норме, — не похвалил, но и не обругал, не обозвал «безмозглой обезьяной», буркнул: — Не усни, — и отпра- вился подремать в свою стеклянную будку.

Ах, какая забота, какое внимание! Можно подумать, что

«пузанка» действительно тревожит мой измождённый вид и уста- лость. Конечно же, нет! Он не хочет лишних хлопот. Если вместо заготовки под штамп попадут мои руки, то работа остановится, потратится какое-то время, чтобы оттащить искалеченного ун- терменша, найти ему замену. Здесь, в фашистской Германии «за- бота» о пленных сводится к полному использованию их сил, а от-

работанный «материал» подлежит утилизации — уничтожению. А не предоставлю я вам такой возможности!

Смена прошла и закончилась нормально. Экзамен выдер- жал, и мастер не стал переводить меня на другой участок, а «за- крепил» за Ольгой Шмидт.

Светлоглазая немка относилась ко мне терпимо. Наше об- щение, если пересекалось время пересмены, ограничивалось не- сколькими словами и вежливым: «Добрый день», «До свидания». Как правило, Ольга уходила сразу же после окончания своей сме- ны, предоставив мне по своему усмотрению настраивать станок, выбирать очерёдность выполнения задания. Главное, результат и соответствующая запись в рабочем наряде. И я «добросовестно» работал: закреплял заготовки и устанавливал штампы так, что эти чёртовы шайбы, заклепки, штыри выходили бракованными. Пока этого никто не замечал, да и я действовал осторожно. К кон- цу своей смены всё успевал привести в порядок, и фрау Ольга, придя утром на работу, находила станок в надлежащем состоя- нии, а штампы и мелкий инструмент аккуратно сложенными в ящике тумбочки.

Однажды мне понадобился какой-то инструмент, и я за- глянул в ящик. Перебирая штампики в дальнем углу ящика, нат- кнулся на небольшой бумажный свёрток. Удивился, что педан- тичная фрау Ольга что-то забыла. Подумал, что она очень спе- шила на трамвай, который в определённое время останавливался у завода. Свёрточек был мягким и издавал вкусный, дразнящий запах хлеба и чеснока. Я отогнул уголок обёртки и ахнул — это был бутербродик! Два кусочка хлеба с маргарином и несколь- кими кружочками чесночной колбаски, аккуратно завёрнутые в

пергаментную бумагу. С трудом подавил в себе безумное желание проглотить эту дразнящую вкуснятину вместе с бумагой. А как отреагирует фрау Ольга, когда, придя на работу, не обнаружит свой забытый пакетик? Посчитает воровством и скажет об этом мастеру? А за воровство пленника расстреливают. Стоит ли бу- терброд в два укуса жизни? Я положил этот соблазн на прежнее место и плотно задвинул ящик.

Работу продолжал с трудом, все мои мысли были в том уголке ящика, где лежал пахучий маленький бутербродик, забы- тый немкой.

Хорошо, что смена подходила к концу, и вскоре прозвучал спасительный гудок о завершении работы, иначе не выдержал бы и все мои благие доводы рассыпались бы в прах — будь, что будет. Я забрал бы этот бутербродик…

На следующий день, направляясь к своему рабочему месту, ещё издали увидел Ольгу. Почему она задерживается после смены?

Подошёл. Поздоровался. Поинтересовался:

— Не так налажен станок? Недостаточно убрано рабочее ме-

сто?

— Всё в порядке. Всё нормально, Пауль. Я уже ухожу, — она

взяла свои сумки. Как обычно сказала: — До свидания. Спокой- ной работы, — и тихо добавила: — Не забудьте, Пауль, взять свои бутерброды. Они лежат в углу верхнего ящика. До свидания, — и, не оглядываясь, заспешила из цеха.

Я оторопел, не верил своим полуобмороженным ушам — немка оставила мне, русскому военнопленному, свои бутербро- ды! Немка, у которой муж воюет на Восточном фронте, проявила жалость к голодному унтерменшу?!

Я выдвинул верхний ящик тумбочки. В дальнем углу лежа- ли два пакетика: тот, который я вчера не осмелился взять, и ещё один, чуть побольше, который фрау Ольга оставила сегодня. Та- ких вкусных бутербродов мне не доводилось есть никогда!

Всё время, пока я работал сменщиком Ольги Шмидт, я нахо- дил в углу ящика с инструментами и ветошью небольшие пакеты с едой. А в канун Рождества получил от Ольги ещё и толстые шерстя- ные носки ручной вязки. Как же они были кстати! Ведь моя зимняя обувь состояла из портянок и «чулок» собственноручно изготовлен- ных из кусков мешковины и лагерных деревянных башмаков-голь- дшугов. А тут такие тёплые и мягкие носки! Я переобулся: надел но- ски под «чулки», чтобы никто не увидел, чтобы не отобрала охрана.

Я искренне поблагодарил Ольгу за её подарок, доброту и сочувствие.

— Не стоит благодарности, Пауль. Мне стыдно за соот- ечественников, за их обращение с вами, военнопленными. И не дай Бог, чтобы с моим Паулем, если он не убит, а попал в русский плен, так обращались, как с вами. Не дай Бог, не дай Бог…

И ещё эта немка говорила, что война — это очень страшно.

— У меня трое детей — два мальчика и девочка-малышка. Я боюсь… Ведь бомбы не выбирают, куда упасть. Они летят с воем и всё рушат, всё сметают на своём пути. Молю Бога, чтобы уцеле- ли дети и вернулся домой мой Пауль…

Слушая Ольгу, подумал, что постепенно проясняются у нем- цев мозги; что не до конца вытравил Гитлер со своей фашистской сворой у людей чувство сострадания; что в гитлеровской Германии есть не только женщины-надзирательницы и садистки, издеваю- щиеся над заключёнными, над детьми, но и нормальные женщины.

ЛАНГВАССЕР

Год долог — триста шестьдесят пять дней работы и отдыха, интересных встреч, радости и счастья семейной жизни. Всё это было у меня до 22 июня сорок первого. Сейчас идёт четвёртый год плена, а это более тысячи дней голода, мучений, издевательств и постоянной борьбы за существование.

Время не стоит на месте. Как бы ни складывалась жизнь, какие бы ни происходили события, оно совершает свой бег, свой круговорот. Вот и за колючую проволоку пришёл апрель, месяц весны и пробуждения природы. Там, на воле почки деревьев го- товы выпустить нежные клейкие листочки, на подсохших бугор- ках зеленеет щёточка первой травы, а белые колокольчики под- снежника покачиваются и словно звенят от лёгкого дуновения тёплого ветерка.

Мне эта весенняя красота недоступна, и апрель не прино- сит былой радости и умиротворения. Изо дня в день вижу всё те же длинные приземистые бараки, серые камни лагерного двора с квадратом аппельплаца, вышки и бесконечную паутину колючей проволоки. Она опутала территорию лагеря, оплела мою жизнь, мою истосковавшуюся душу.

Здесь, в неволе всё чужое и враждебное, даже апрель. Вместо светлой голубизны — мрачное низкое небо без единого просвета. Набухшие тучи проливаются дождём, от которого ни укрыться, ни спрятаться. Одежда давно промокла и холодным пластырем прилипла к телу, которое и телом-то нельзя назвать — кости, об- тянутые тонкой кожей.

Стоим на аппеле. Неизвестно, когда последует команда ра- зойтись по баракам. Неизвестна и причина внеочередного по- строения. Какую вину предъявят нам «хозяева» нашей жизни,

эти нелюди? Да и нужна ли им какая-то особая причина, чтобы мучить, держать измождённых людей под дождем, на плацу, про- дуваемом ветром, отправлять в карцер, в штрафной блок?

Одетый в чёрный прорезиненный плащ, в сопровождении ох- ранников старший дежурный лагеря медленно ходит вдоль рядов и по-звериному высматривает жертву для своей потехи-расправы.

Нельзя сравнивать фашистов с диким зверем. Зверь оскор- бится, потому что он нападает на слабого, подчиняясь инстинкту, чтобы добыть себе пищу, а фашисты мучают из желания мучить, убивают из потребности убивать, ради развлечения, ради ут- верждения нацизма.

Из комендантского дома вышел гауптман и неторопливо направился к аппельплацу. Он что-то тихо сказал старшему де- журному, тот пожал плечами и недовольно отдал долгожданную команду: «В бараки марш!» Не бегом, а марш. Значит, нужно идти медленно, соблюдая шаг, равнение и дистанцию. Масса промок- ших людей заколыхалась, сдвинулась с места и, разбрызгивая гольдшугами лужи, разошлась по своим блокам. А дождь лил и лил, барабанил по крыше, стучал в узкие окна бараков, тревожил душу, наполнял её тоской и безысходностью.

Обсушиться и обогреться негде. Я отжал мокрую одежду и забрался на нары. Лёг на тощий тюфяк, укрылся с головой потёр- тым одеялом и шинелью. Шинель сухая, потому что на построе- нии был лишь в полосатой лагерной робе. Однако согреться не получается. Бьёт озноб, и сон не приходит. Только под утро впал в полузабытьё.

Проревела сирена — побудка, а я не могу спуститься с нар, нет сил, кружится голова и перед глазами плывут тёмные круги.

Если бы не Пётр Андреев, я бы рухнул с верхотуры. Он вовремя подхватил меня, не дал упасть. С его помощью дошёл до аппель- плаца, выстоял положенное время.

Поскольку сегодня воскресенье, на работу не погонят и по- сле так называемого завтрака можно прилечь, попытаться отле- жаться и собрать остаток сил. Но не отлежался, и силы не приш- ли. Становилось всё хуже, усилился кашель, тяжёлый, надсадный, с кровью. Удивился, что у меня ещё находятся «излишки» крови. Какое-то время мне удавалось оставаться в бараке, не вы- ходить на поверочный аппель и на работу. Проделать эти «фоку- сы» в одиночку, конечно же, невозможно. Нарушения лагерного режима и барачной дисциплины карались строго. Выручает ла- герное братство и то, что старший барака Иван Васильевич Сте- панович56 — порядочный, честный человек, а не какой-то прохо-

димец-приспособленец.

В «начальники» Степановича определили немцы. «Служ- бой» этого молчаливого военнопленного командира они доволь- ны: в бараке соблюдается установленный порядок, нет воровства, драк, количество «жильцов» всегда совпадает с количеством, ука- занным в рапортах и выведенных на аппельплац, никаких особых требований и претензий не предъявляет. Спокойный, уравнове- шенный, исполнительный, одним словом, служака что надо.

А он ненавидел немцев лютой неутихающей ненавистью. На его глазах в первый день войны погибла семья: жена и дети

— десятилетний мальчик и двухлетняя девочка. Крытую машину, где они находились вместе с ранеными бойцами, отходившую из Кретингской воинской части, немцы забросали гранатами. По-

56 Недостаточно данных для поиска.

гибли все, сгорели заживо. Та полыхающая машина снится Сте- пановичу каждую ночь…

Немногие тогда смогли прорваться через немецкую цепь. Взрывом мины капитана Степановича тяжело ранило, и он попал в плен. Немцы его тогда не добили, а позже оказали «честь» — назначили старшим барака. Своей «должностью» он тяготился, но через великую силу воли вынужден был скрывать свою нена- висть, свою боль и выполнять указания немецкого начальства.

Ивана Степанóвича уважительно называем Иваном Сте- пáновичем — «переделали» фамилию в отчество, а молодёжь на- зывает его «наш батя». И есть за что.

Он не подличает, не обирает своих «подчинённых». Наобо- рот, только ему известными путями находит для самых ослаблен- ных дополнительный кусочек хлеба, черпак варева, а то и ложку свекольного «мармелада». Не одного обречённого на смерть спас, ухитряясь поменять бирки умерших и живых, подлежащих унич- тожению. Риск огромный. Узнай немцы об этом, жестоко распра- вились бы с «батей».

Вот и меня Степанович несколько дней оставлял и прятал в бараке. Выдал меня мой собственный кашель — обнаружили санитары, когда днём, в рабочее время пришли продезинфици- ровать пустой барак. Они меня не избили, не сбросили с нар, не доложили администрации лагеря о грубом нарушении режима и уклонении от работы. Иначе пострадал бы не только я, но и Степанович, скрывавший мои прогулы. Санитары отвели меня в русский корпус Международного госпиталя «Лангвассер» и оста- вили на полу приёмного покоя. Так называлось небольшое поме- щение — сортировка, преддверие лазарета.

Госпиталь находился в пятистах метрах от Шталага XIII D и по гуманной задумке должен был обслуживать раненых и боль- ных военнопленных. Для их лечения предназначались корпусы хирургии, терапии. Возглавляли отделения немецкие врачи, а чер- новую, повседневную работу выполняли военнопленные медики. В «приёмную» немецкие врачи не заходили, они боялись за- разиться, и их «визитация» заключалась в отдаче команды сани- тарам вынести трупы. Освободившиеся места не пустовали, при- водили и приносили «новеньких», таких же истощённых, полу- живых, больных туберкулёзом, дизентерией и прочими лагерны- ми болезнями. Число поступавших было так велико, что живой, мечущийся в бреду, несколько дней лежал рядом с умершим. Вот и мой сосед ещё вечером умер и за ночь успел остыть. Ещё вче- ра он попросил у меня докурить цигарку. Это был сержант-по- граничник из-под Бреста. Он рассказывал, как приняли первый бой с наседавшими гитлеровцами; как держались пограничники в первые часы войны и продолжали сражаться на своём рубеже пулемётом, гранатой, штыком, пока не были смяты и захвачены в плен. За их отвагу и смелость фашисты отомстили и отправили в лагерь «Чёрная речка»57 умирать от кровавых поносов, голода, жажды, пуль. Потом были другие лагеря и, наконец, последняя

остановка — Нюрнберг, лазарет Лангвассер.

Сержант был сильным человеком, многое вынес, и муки во- еннопленного продлил почти на три года. Теперь его жизненный путь завершён. Он лежит на полу бездыханный, безучастный и к происходившему, и к происходящему.

Я не знаю имени этого сержанта-пограничника. Общение

57 Название лагеря может быть неточным, т.к. восстановлено по памяти.

наше было коротким, он не назвал себя. Остался в моей памяти безымянным, но мужественным Воином и Человеком, достой- ным добрых слов и светлой памяти.

Сколько же стойких храбрых безвестными полегли на гра- нице, погибли в гитлеровских лагерях, в смрадных ревирах-лаза- ретах, в Международном госпитале Лангвассер.

Конвейер смерти работает круглосуточно без выходных и от- пусков, и смерть приходит в рассветной мгле и в полном мраке ночи. Наверное, и моя жизнь закончилась бы в смраде и духоте

«приёмного» покоя, если бы туда не пришли русские врачи. Они пришли вопреки «авторитетному» утверждению главного врача терапевтического корпуса, что находящиеся в «приёмнике» уже не нуждаются во врачебной помощи, там только мёртвые и безна- дёжно больные, на которых не стоит тратить ни времени, ни ме- дикаментов. А как же клятва Гиппократа, которую дают медики, обязуясь помогать больным, насколько позволяют силы и знания? Немецкие врачи, работающие в концлагере, напрочь забы-

ли эту клятву. Большинство из них такие же фашисты-изверги, как и те, кто служит в расстрельных и конвойных командах, «тру- дятся» в газовых и пыточных камерах.

В лагере есть эсэсовский врач, о его жестокости ходят ле- генды. Ведь неспроста пленные дали ему прозвище «Кобра». Он и внешне напоминает эту змеюку: высокий, гибкий, с квадратной головой на длинной шее, с редко мигающими глазами за очками в большой чёрной оправе. И суть его такая же: змеиная, безжа- лостная, коварная. В сопровождении своих «ассистентов», убийц в белых халатах, он рыскает по баракам, по госпитальным пала- там в поисках жертв для газовых камер и «медицинских» экспе-

риментов-пыток. Больных, доведённых до полного физического истощения, отправляет на «селекцию», а оттуда в крематорий.

С такими «коллегами» приходится работать врачам госпита- ля Лангвассер, основной состав которых — военнопленные меди- ки. У них разная степень образования, они разных национально- стей, но у них единое высочайшее понятие исполнения врачебного долга. Даже в кошмаре плена они остаются верны клятве Гиппо- крата.

Хирургический корпус обслуживают сербские врачи, вы- везенные гитлеровцами из Югославии. Корпус по сравнению с терапевтическим можно назвать образцовым. Во всяком случае, он разительно отличается от терапевтического, в палатах кото- рого находятся на излечении не менее 3000 советских военно- пленных.

Врачей-евреев, даже санитаров в госпитале нет. Гитлеров- цы их безжалостно убивают. От уничтожения еврея не спасает ни учёное звание, ни большой опыт работы, ни занимаемое по- ложение в обществе. Зато у Кобры с успехом продвигаются «на- учные» труды по национальной выносливости и выживанию истязуемых. «Подопытных» предостаточно: в его распоряжении

«материал» любой степени истощения и национальности.

Только благодаря нашим медикам-военнопленным я и те, кто ещё подавал признаки жизни, не попали в лабораторию Ко- бры, а оказались в терапевтическом отделении русского корпу- са госпиталя. И хотя палаты были переполнены, и измождённые голодом и болезнями люди лежали везде — на полу в коридоре, умывальных, сушилках — это было лучше, чем в приёмной, а тем более на столе под ножом «научных» экспериментаторов.

Наши врачи и санитары прилагают неимоверные усилия, чтобы как-то облегчить страдания больных, вырвать их из лап смерти. По распоряжению главного врача госпиталя медикамен- ты в отделения выдаются в минимальном количестве, а новых перевязочных средств вообще не дают. Бинты санитары стирали в холодной воде с лизолом. Увеличения норм питания больным не предусматривалось. «Рацион» был общий, лагерный. Регуляр- но проводились контрольные обходы. Проверочные «комиссии» возглавлял главный врач госпиталя или заведующие отделений, врачи-немцы. Они же для улучшения «гуманных» показателей приказывали рядовым врачам исправлять записи в карточках больных. В результате такой корректировки получалось, что ни- кто не умер от побоев, не был искалечен конвоиром или при до- просе с пристрастием, а отправился в мир иной исключительно из-за своих хронических болезней — ревматизма, сердечной не- достаточности, язвы желудка или болезни печени, наступившей из-за любви к пиву, к непомерному его употреблению. В лагере пиво рекой льётся? С черпаком баланды из полусгнившей брюк- вы, свекольной ботвы и червивого гороха военнопленным ещё и кварту баварского пива выдают?!

О манипуляциях с записями мне с возмущением рассказы- вал военврач Любов Яков Гаврилович58, работавший в терапев- тическом отделении русского корпуса госпиталя. С Любовым знакомы ещё со времен совместной службы в 20-ом Славутском погранотряде. Не виделись годы. Несмотря на это и то, что плен изрядно изменил мою внешность, он узнал меня при обходе боль- ных, поступивших из приёмника. Назвал меня по фамилии, а я

58 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=10200709 / Любов Яков Гаври- лович, военврач 3 ранга, пропал без вести не позднее 04.12.1941.

мучительно долго в тумане полузабытья пытался вспомнить, где и когда видел этого высокого худощавого человека, что связывает нас? И вдруг — вспышка памяти.

— Любов! Это ты, Любов? — я попытался подняться с койки.

— Лежи, лежи, Зобов. Не волнуйся. Поговорим позже. Я по- дойду после обхода, — и он, слегка сутулясь, не спеша пошёл по узкому проходу между коек, наклоняясь к больным, что-то гово- рил им, что-то отмечал в палатном журнале и своём самодельном блокнотике.

Я с нетерпением ждал его прихода, о многом хотелось рас- спросить, ведь военврач Яков Любов — человек из моего про- шлого, такого далёкого и так не похожего на кошмарную действи- тельность. Но Любов не появлялся в палате. Забыл о своём обе- щании? Нет, не забыл. Под вечер за мной пришёл санитар Михай- лович и отвёл в «кабинет» Любова. Это была небольшая комнат- ка, служившая ему и приёмной больных, и жильём. За шкафом и ширмой, отгораживавшей часть помещения, стояла больничная койка с серым лагерным одеялом и подушкой-валиком, тумбоч- ка с маленькой настольной лампой, на гвоздике висела шинель с выцветшими петлицами военного медика — вот и все личные

«апартаменты» Якова Гавриловича.

Мы обнялись. Я еле сдерживал слёзы. Любов тоже развол- новался, захлёстывали эмоции. Любов справился с ними быстрее, чем я, — сработала врачебная выдержка.

Прежде всего, Яков прослушал и простучал мои хрипы.

— Пока не так безнадёжно, как мне показалось, когда уви- дел тебя при обходе. Конечно, нуждаешься в серьёзном лечении. Как у всех лагерников, всё запущено, всё на пределе. Если бы нор-

мальные условия, надлежащее лечение и калорийное питание, по- шёл бы быстро на поправку. Сердце хорошее. Сказываются твои сибирские корни и спортивная закалка. Я помню, какие много- километровые кроссы ты бегал вместе с бойцами. Как лихо, по- кавказски джигитовал на отрядных соревнованиях кавалеристов.

— Всё это было в прошлом. Было да быльём поросло. Пре- вратился в немощного старика…

— Ну, зачем такой пессимизм? Плен никого не красит, но отчаиваться не стоит. Из всяких тягостных обстоятельств, кроме смерти, выход найдётся. Так что, дорогой мой сослуживец, капи- тан Зобов, считай, что ты на длинной дистанции марафона и обя- зательно должен добежать, дойти до финиша, но не того, за кото- рым темнота и могильный бугорок, а жизнь, нормальная, полно- ценная жизнь. И за неё нужно бороться. Будем бороться вместе. Конечно, больших возможностей у меня нет — бесправный, как все пленные. Но подольше подержать тебя в отделении смогу. От- лежишься, отоспишься, немного подлечим, немного подкормим. Наши ребята, работающие в лагерном пищеблоке, на кухне, на складах, кое-что подбрасывают из продуктов. Ежедневно ставят у входа в отделение два-три лишних кибеля59 баланды, и она идёт самым истощённым больным на добавку к норме.

Проговорили с Любовым долго. Расставаясь, он предостерёг:

— Афишировать наше давнее знакомство не стоит, да и сам не очень откровенничай, разные больные в отделение попадают. У иных голод перечёркивает и совесть, и порядочность, так что осторожность и осмотрительность не помешают. Вот такие-то дела. Ступай, Михайлович поможет дойти. Спокойной ночи.

59 Кибель — бачок.

Умытый, переодетый в солдатское бельё, застиранное, но аккуратно зачиненное, без «квартирантов», я впервые уснул с мыслью, что одолею вспышку туберкулёза, что выживу, что вер- нусь в свою страну, разыщу семью…

В плен Любов попал вместе со своим лазаретом, когда по- граничники 94-го Сколенского погранотряда, отходя с границы, оказались в окружении. Немцы расстреляли раненых, а Любо- ва жестоко избили и швырнули в колонну пленных. «Путеше- ствуя» из лагеря в лагерь, из ревира в ревир, он оказался в нюрн- бергском шталаге XIII-D, в госпитале «Лангвассер» в полном подчинении у немецких врачей, многие из которых не обладали знаниями даже младшего медицинского звена, но имели осно- вательную фашистскую выучку и нацистское высокомерие, что давало им «право» распоряжаться в отделениях русского сек- тора госпиталя. Их «квалифицированные» указания следовало выполнять беспрекословно, даже нелепые и противоправные с позиций элементарной медицины. Так, чтобы скрыть следы бес- человечного обращения с военнопленными, жестокие побои и издевательства, приводящие людей в ревир и к смерти, прика- зывали вносить изменения в записи личных карточек больных, исправлять действительные диагнозы. И врачи-военноплен- ные, в том числе и Я.Любов, подчинялись, однако зачастую ис- правляли записи по-своему. Это касалось тех, кому грозило не- медленное уничтожение, отправка в гестапо или лабораторию Кобры, что было равносильно смерти. Такой больной согласно исправленной записи внезапно… «умирал»… Получив жетон действительно умершего и уже под чужой фамилией, он выхо-

дил из госпиталя и растворялся в многотысячной толпе военно- пленных.

Борьба за жизнь людей идёт внешне незаметная, но повсед- невная, опасная и такая нужная — из пищеблока подбрасывают лишний кибель с едой, с дополнительным куском хлеба, а в лагер- ной канцелярии чья-то верная рука переставляет наши карточки в нужные команды, в «лёгкие» блоки, на пересыл в «хорошие» лагеря. Вот и мою учётную карточку больного открытой формой туберкулёза лёгких врач Любов переставил в картотеку выздорав- ливающих. «Улучшение» моего здоровья подтвердили результаты анализов, которые Любов со своими верными помощниками фель- дшерами и санитарами сдавали вместо меня и отправляли в лабо- раторию, где работали, в основном, немцы. Подмены не заметили

— всё соответствовало норме. Я «выздоровел»! Это позволило из- бежать моего перевода в блок безнадёжных больных, обречённых на мучительную смерть. В тот ад даже раздатчики пищи не заходи- ли. Они оставляли бачки с едой у порога и, отводя глаза, поспешно уходили, не выдерживали беспредельного ужаса смерти.

Удивительно, но через какое-то время я действительно по- шёл на поправку, не в том смысле, что набрал вес в соответствии своего роста, оставался прежним «дохляком», но самочувствие у меня улучшилось: реже поднималась температура, прекратилось кровохаркание и приступы удушающего кашля. Похоже, что и на этот раз смерть прошла мимо меня.

Любов дал мне пару горстей поваренной соли и велел хотя бы раз в день солевым раствором растирать грудь. Шутил, что это заменит ялтинский курорт и Чёрное море. Как бы то ни было, но я уже мог самостоятельно передвигаться, мог выходить на «про-

гулку» — потоптаться около солнечной стороны корпуса и по- дышать свежим воздухом, а не палатным, пропитанным запахом едкого лизола и карболки, которые постоянно использовались санитарами при дезинфекции помещений отделения.

Работа санитаров, этих рядовых медицины, трудная и еже- дневная, начиналась с того, что нужно было вынести мертвецов, убрать под койками у больных, которым не хватило сил дойти до уборной, заменить мокрые матрасы и нательное бельё, протереть исхудавшие тела-скелеты, постирать бинты.

По сравнению с больными и умирающими санитары каза- лись вполне здоровыми. Они двигались, выполняли свою нелёг- кую работу. Но они были такими же военнопленными, как все — голодными, уставшими, измученными, подневольными. И смерть не обходила их стороной, собирала свой страшный урожай. Не стало уравновешенного, по-отцовски заботливого Михайловича; молчаливого Васи Климова, умевшего поднять, перевернуть, пе- реодеть больного, не причинив ему дополнительных страданий; неунывающего Николая, сыпавшего грубоватыми шутками-при- баутками, но серьёзно относившемуся к работе, чётко выполняв- шему порученное ему дело.

Санитары заслуживают не только благодарственных, при- знательных слов, им следует воздвигнуть памятники из само- го лучшего мрамора и гранита. Может быть, когда закончится вой-на и наступит мир, в нашей стране будут памятники санита- рам, медсёстрам, врачам. Ведь воюют с лютым врагом не только штабные генералы и главнокомандующие. Тяготы войны несут рядовые армии, а медики — тоже воины. Так я размышлял, стоя у длинного разделочного стола лагерного пищеблока, куда стара-

ниями военврача Якова Любова попал на «реабилитацию» после выписки из его отделения госпиталя.

При расставании Яков сказал:

— Извини, Зобов, дорогой мой сослуживец, держать тебя в отделении больше не могу. Существует определённая норма пре- бывания, а потом…

Я не дал ему договорить:

— А потом либо на погост, либо в барак, либо в каменолом-

ню…

— Почти что так. Но на погосте тебе делать нечего, а пой-

дёшь на какое-то время в бригаду подсобных рабочих пищебло- ка. В лагерных условиях это равнозначно санаторию. Там немного подкормишься, наберёшься чуточку сил, чтобы продолжить тя- нуть лагерную лямку.

— Какие обиды? О чём ты, Любов?! Ты вытащил меня из мо- гилы. Всё, что ты сделал для меня, я никогда не забуду. Давай твоё предписание-направление и попрощаемся. Может, не доведётся больше свидеться.

— Зачем ты такое говоришь?

— А на всякий случай. К тебе, эскулапу лагерному, в со- бранном, здоровом виде не попадёшь, а повторного заболевания я не вынесу. Отправят меня к праотцам, минуя лазарет.

— Ну, с праотцами встречу отложим. Лучше встретимся после освобождения, после окончания войны, скажем, у меня в Харькове. Как на такой вариант смотришь?

— Положительно смотрю. Вот только бы дожить и дождать- ся того светлого дня, имя которому свобода.

— Доживём! Обязательно доживём! На фронте, по слухам,

дела идут хорошо — немцев лупят и в хвост, и в гриву. Освобож- дение приближается и становится реальностью, а не далёкой, за- облачной мечтой. Давай-ка обменяемся адресами, чтобы не поте- ряться, да и в случае чего, сообщить родным, что мы, числящиеся пропавшими без вести, были живы аж до 1944 года, что в услови- ях гитлеровских лагерей можно приравнять к героизму.

— Скажешь же такое: выживший военнопленный — герой! Может быть, учредят «звезду» по этому случаю? Нет, дорогой Любов, за то, что оказались в немецком плену, придётся держать ответ, не важно, как ты попал в плен, но попал и оказался за ко- лючей проволокой, значит, что-то сделал не так.

— Не прав, сто раз ты не прав! Разберутся и, если в этом аду пленный остался человеком, не пресмыкался перед фашистами, не служил им — никакой вины за ним не будет. В этом я уверен.

— Доживём, коль получится, а там всё сами увидим. Давай прощаться. Спасибо тебе, Яков, за всё, что ты для меня сделал, что делаешь для всех попавших в твоё отделение. Береги себя, будь здоров и осторожен.

Мы попрощались, и я вышел из «кабинета» Любова.

НАЗАД В БАРАК

Новые знакомства

После «выписки» из госпиталя меня поселили в «чужой» ба- рак, такой же, как все бараки шталага — длинный, приземистый, полутёмный, переполненный советскими военнопленными ко- мандирами. Разница заключалась лишь в том, что я там никого не знал. Нужно было привыкать к новым соседям и к старшему барака, обязанности которого исполнял светловолосый пленный лет пятидесяти, по выговору белорус.

Отрекомендовался он своеобразно:

— Иван Дорофеевич Радкевич60. В прошлой жизни — майор стрелкового полка, в настоящей — непосредственный начальник и командир каждому, находящемуся в данном заведении, имену- емом бараком советских военнопленных.

Он оценивающе посмотрел на мою котомку, в которой по- звякивала лагерная посуда. Насмешливо спросил:

— И деж твой багаж залышиуся?

Манера старшего барака раздражала — ну что фиглярнича- ет, играет под «хозяина»? Что ж, старшой, поиграем!

— На таможне остался, пан начальник. Лагерная охрана ни- как не может сосчитать мои чемоданы и сундуки. Как управятся, то я доставлю до вас, и вы, вельможный пан начальник, выберете себе подарунок на память о нашем знакомстве и о «заведении», ко- торое вы возглавляете, и чем, как я понял, дуже и дуже гордитесь.

Радкевич раскатисто рассмеялся:

—
Гаварливай якой! И заткуль такой гаварун прышоу до на- шего бараку? Из лазарета?

60 В архивных документах не значится.

— Поражаюсь вашей догадливости…

— Так от тебя за километр лизолом и хлоркой несёт.

— Ну и от тебя, пан старшой, не «Шипром» благоухает, а разит фирменным лагерным одеколоном с названием «Карбол- ка».

Радкевич перестал играть роль разухабистого белорусского парня, улыбнулся по-доброму:

— Всё, обменялись любезностями! Занимай, командир, ме- сто на нарах по выбору: хочешь — на первом, хочешь — на вто- ром ярусе. Наверное, лучше «поселиться» на первом, слабовато выглядишь, трудненько будет на «этаж» забираться. Есть хочешь?

— Странный вопрос. Кто же в лагере отсутствием аппетита страдает?

— Это точно. Разбуди глубокой ночью, дай сухарь — с за- крытыми глазами челюсти заработают. Пойдём в мой «кабинет». Надо поговорить. Жить-то теперь придётся вместе не один день. Пошли знакомиться. «Кофием» угощу, чехи подарили. Они не- давно посылку получили от Международного Красного Креста. Хорошие мужики славяне, понимающие.

«Кабинет» Ивана Радкевича находился в дальнем углу длин- ного барака за дощатой перегородкой с фанерной дверью. Здесь, в закутке, было его хозяйство. Здесь он спал на койке с лагерной постелью — тюфяком, набитым бумажной стружкой, серым оде- ялом, но, как «начальник», имел простынь и небольшую поду- шку. На гвоздях, вбитых в перегородку, висели его вещи: военная шинель, гимнастёрка и несколько лагерных курток. С потолка свисала «персональная» электрическая лампочка в самодельном бумажном абажуре. А над объёмистой тумбочкой, служившей

и шкафчиком, и столом, закреплены полки с запасной барачной посудой и документацией учёта — численности пленных в бара- ке, количества полученных кибелей с обедами, разнарядок на ра- боту. Отдельной жиденькой стопкой лежали инструкции и указа- ния лагерного начальства, касающиеся распорядка дня и перечня наказаний за нарушения и «неправильное» поведение.

В тумбочке с навесным замком хранилось самое ценное —

«сверхнормативные» продукты, раздобытые разными путями. Они, по словам Радкевича, предназначались для «подкормки» на- ходящихся на последней стадии истощения и тех, кто вернулся с «собеседования», проводившегося спецкомандами в штрафных блоках и бригадах, в карцерах, в выездных комиссиях по выявле- нию «неблагонадёжных», то есть комиссаров, политработников и, разумеется, евреев.

— Гитлеровское зверьё обрабатывает людей так, что зача- стую сразу и не понять, живой перед тобой человек или уже мёрт- вый. Вот и подкармливаем изувеченных, больных, — говорил Иван Дорофеевич, подавая мне кружку настоящего кофе и две галетинки. — Угощайся, а я буду заполнять «кондуит» — нужно же «прописать» тебя в бараке, поставить на учёт и на так называ- емое довольствие.

Он достал с полки журнал учёта жителей барака.

— Давай твой госпитальный «паспорт», — и чётким канце- лярским почерком стал вносить данные из моей лазаретной кар- точки. — Ого! Так ты, оказывается, старожил немецких лагерей, в

«гостях» аж с июля сорок первого года. А я попал в плен в сорок третьем. Наш батальон, изрядно потрёпанный в боях, был бро- шен на участок боевых действий в харьковском направлении. У

небольшого посёлка, имевшего стратегическое значение, должны были продержаться до прихода подкрепления. Приказ есть приказ. И мы держались вопреки реальным возможностям. Окопались у поля созревающей пшеницы и отбивались от наседавших немцев. Теряли товарищей и друзей в атаках, под шквальным миномётно- артиллерийским огнём. Ждали и надеялись на подход обещанного подкрепления. А его всё не было. Понимаешь, не было…

И вдруг в разрывах снарядов и пулемётной трескотни уло- вили гул моторов. Наконец-то, наши! Нет, не наши… Это появи- лись немецкие бронемашины. Сначала из пшеницы были видны только серые башни. Колонна двигалась медленно. Впереди мото- циклисты, за ними три танкетки, а дальше броневики и автома- шины с пехотой.

Радкевич на какое-то время прервал свой рассказ. Он мыс- ленно вернулся в тот день своего последнего боя.

— Можешь представить наше удивление и негодование: пе- хоту для атаки подвозят ближе к нашим окопам, потому что уве- рены — здесь, на этом изрытом снарядами клочке земли живых не должно остаться! Зачем же солдатам понапрасну утруждаться, если имеется достаточное количество транспортных средств? А мы пешочком, своим ходом преодолевали многокилометровые расстояния и сходу в атаку. Вот и здесь, на краю пшеничного поля отбиваем наседавших немцев, поливаем их пулемётно-ружейным огнём, не экономя патронов. Передние мотоциклисты упали, ско- шенные пулемётными очередями. Остальные бросили мотоци- клы и побежали в посевы пшеницы.

Мы поднялись в атаку, несмотря на двойной обстрел не- мецких миномётчиков и автоматчиков. Немцы не принимают ру-

копашного боя — это не в грузовике и не на бронетранспортёре ехать, а смертельная схватка один на один. Страшное дело — ата- ка… Там о своей смерти не думаешь. Всё направлено на врага, работаешь штыком, прикладом…

К сожалению, закрепиться на отбитом участке не смогли. Немцы забросали снарядами, смешали с землёй шквалом артил- лерийского обстрела. Взрывная волна накрыла меня, швырнула в темноту, в вязкую тишину. Последнее, что я увидел, теряя со- знание, это похожие на приземистых черепах ползущие танкетки с белыми крестами на боках. Сколько времени находился в забы- тьи, не знаю, — продолжал свой рассказ Радкевич. — Очнулся от- того, что кто-то лил на меня холодную воду. С трудом открыл гла- за, с трудом сел. Никого. Шёл дождь. Его крупные капли смывали грязь и кровь. Батальон погиб, так и не дождавшись обещанной помощи. Об этом я узнал позже. А тогда в вечерних сумерках я шёл по земле, перепаханной взрывами, в надежде встретить ко- го-нибудь из оставшихся в живых. И встретил… Немцев, обы- скивавших убитых. Что я мог сделать? Как поступить? У меня не было ни оружия, ни сил. Я еле держался на ногах.

Мародёры заметили меня, приказали «Хенде хох!» Я не под- нял руки кверху. У меня закружилась голова, и я рухнул на мо- крую от дождя землю…

— Вот так я оказался в плену, — с тяжёлым вздохом закон- чил Иван Дорофеевич. Виновато улыбнулся: — Утомил тебя сво- ими воспоминаниями? Они у пленных тяжёлые, надрывающие душу и очень похожие.

Я хорошо понимал Радкевича. Вспоминать пленение нелег- ко, а не вспоминать, забыть невозможно. Мучаешься, терзаешься,

всё прокручиваешь, как киноленту, ищешь оправдания. Пленно- му непросто принять свою вину в случившемся. Ищем виновных. А виновата война, которая без плена не бывает; виновата в не меньшей степени наша довоенная самоуверенность — рубежи страны незыблемы и врага будем бить на его территории! А всё произошло по-иному. Сейчас наступил перелом, и наша армия уже не отходит на «заранее подготовленные позиции», а бьёт хва- лёные войска Гитлера так, что радует душу и укрепляет уверен- ность в том, что настанет такой момент, когда огненный вал вой- ны покатится по территории Германии и добивать гитлеровцев будут в их же логове. Так считаю я, так считают мои товарищи, и в этом уверен Иван Дорофеевич.

— Как хочется дожить до освобождения, до прихода наших и принять участие в военных действиях, — в заключение нашего разговора сказал Радкевич. — Будем, капитан, бороться за право жить. Ну, а сейчас, как говорится, на данном этапе нужно беречь остаток своих сил, так что иди отдыхать. Сегодня на вечерний аппель не пойдёшь, ты ещё «не прибыл» в мой «гарнизон» и волен использовать своё время по собственному усмотрению: хочешь

— спи, хочешь — с жильцами знакомься. Может, кого-нибудь из знакомых повстречаешь. Завтра тебе по разнарядке и направле- нию врача отправляться на работу в подсобку пищеблока. Мой совет: не налегай там сразу на сырые овощи, вообще на еду. Знай меру, иначе сыграешь в ящик.

И ещё Радкевич предупредил, чтобы не очень откровенни- чал с незнакомыми. В барак поселили много «новеньких». Среди них могут быть и «стукачи», и агенты айнзатцкоманды, работаю- щей в содружестве с гестаповцами и лагерной администрацией.

— Пока этих прохвостов не выявили, но со временем они и сами проявятся — шелуха и дерьмо всегда всплывает. За время плена ты убедился, что делает голод с людьми. А нас, пленных, морят голодом целенаправленно, потому что голодного человека легче подчинить. Конечно, того, у которого моральный стержень некрепок. Такие с голодухи за черпак лагерной мурцовки прода- дут и товарища, и собственную душу. Но есть и «идейные», типа власовской команды, то бишь, освободительной армии. От чего хотят освободить? От совести? Подлецы чистого разлива…

Перед моим уходом из «кабинета» он сказал:

— Не обижайся, капитан, если при всех буду орать на тебя. Я для конспирации ору и даже замахиваюсь. Заметь — не дерусь, а замахиваюсь, — усмехнулся, словно оправдывался. — Делаю вид строгого надзирателя. Этим оберегаю вверенный мне «гар- низон». Я никогда не предам своих, даже под гестаповскими пыт- ками. А если меня заменят настоящим немецким прислужником, то у многих жизнь может закончиться в штрафной команде или в Дахау — лагере смерти. Ведь среди нас разные люди. Иные совсем не те, за кого себя выдают. Да и записям в карточке пленного не всегда можно верить. Там немало путаницы. Я знаю нескольких пограничников, которые значатся как комсостав из какого-то не- существующего стрелкового полка. Это и понятно — отношение гитлеровцев к вам, пограничникам, весьма и весьма жёсткое. За колючей проволокой каждый поступает так, как считает нуж- ным, как велит совесть. Я не осуждаю, а констатирую факт.

Мы ещё немного поговорили. Закрепили взаимопонимание рукопожатием и расстались. Я пошёл осваивать своё место на на- рах, а Иван Дорофеевич углубился в записи, пометки и расчёты,

как раздобыть для своего «гарнизона» лишний бачок еды и ложку

«мармелада», как устроить «доходягу» на более «лёгкую» работу. Лагерная жизнь продолжалась, шла-катилась своим поряд-

ком со смертями, наказаниями, голодом и великой надеждой на освобождение…

«Курорт»

Ежедневно к пяти часам утра прихожу в пищеблок. Работаю в бригаде «курортников» — таких же лазаретных «здоровяков», как и я. За длинным разделочным столом режем, рубим, строга- ем картофель, брюкву, капусту для приготовления обеда военно- пленным. Работаем молча, но не потому, что разговоры не поощ- ряются — рты заняты. Мы жуём капустные листы и кочерыжки, куски брюквы. Всё это разрешается есть до полного наполнения желудка, и мы беспрерывно работаем челюстями, да так, что в по- мещении стоит общий шуршащий хруст.

С собой в барак нельзя брать даже маленький капустный листок, считается воровством, за что строго наказывают, вплоть до расстрела. Кроме сырых овощей, которые едим от пуза, пере- падает дополнительно полчерпака варева и кружка «кавы», кото- рые выдают раздатчики к полагающейся норме. Хлеб получаем строго по лагерному нормативу —150-200 граммов в день.

Я стараюсь хлеб экономить. Оставляю кусочки на вечер, когда в бараке устраивается чаепитие. Кипяток, заваренный пли- точным чаем, раздобытым Иваном Радкевичем, общий, а хлеб и

«мармелад» из свеклы у каждого свой. Чаепитие не обходится без разговоров и обсуждений военных событий. Фронтовые вести

доходят до нас разными путями: через пленных, работающих за проволокой в заводских цехах и в хозяйствах богатых бауэров; от поступающих «новеньких» пленных. Вести становятся всё ра- достнее — Красная Армия ведёт активное наступление. Немцы выбиты из Могилёва и Петрозаводска. Это вам, головорезы, не сорок первый! То ли ещё будет!

За кружкой жиденького чая, конечно же, вспоминаем дово- енную свою жизнь, свою работу — службу, свои семьи и, разуме- ется, вкусности, которые готовили наши матери и жёны, блюда, которые доводилось есть в командирских столовых, а то и в ре- сторанах. Как же это давно было!..

Чаепитие и разговоры постепенно затихают, и мы разбреда- емся по своим местам на нарах, каждый со своей болью, тоской и надеждой прожить ещё один день, избежать побоев и наказания. А ранним утром рёв лагерной сирены разрывает неспокойную тиши- ну барака и наступает день, похожий на предыдущий, на те сотни дней, что прошли за колючей проволокой гитлеровских лагерей.

После короткого утреннего аппеля в соответствии с полу- ченной разнарядкой расходимся по рабочим местам. Тяжёлый, порой бессмысленный труд отнимает силы, унижает достоин- ство человека. А наказания за «неправильное» поведение?! Не так посмотрел на охранника, пошатнулся или сказал несколько слов на построении, просто не понравился гауптману потому, что со- ветский военнопленный — всё это влечёт наказания. Придирок и наказаний множество, а у тебя только одна жизнь, и та еле-еле теплится в исхудалом, немощном теле…

Бесконечно благодарен Якову Любову за спасение от неми- нуемой смерти, за то, что пристроил сюда, в лагерный пищеблок.

И хотя я работаю не у котлов, а у разделочного стола и на под- хвате, относительно сыт. У меня уже хватает сил, чтобы принести охапку дров или ведро угля для топки плиты, занимающей до- брую половину кухни. Уже не мелькают перед глазами бесчислен- ные зелёные звёздочки и меньше кружится голова, когда мою пол в подсобке.

«Курортников» из нашей бригады к котлам не допускают. Там работает бригада военнопленных, назначаемая лагерной кан- целярией. Под присмотром солдата-повара, немца средних лет, они закладывают овощи в громадные котлы. А заправку из мар- гарина и мяса (требуха, хвосты и прочие мясные отходы), пола- гающихся для воскресных обедов, в кастрюли собственноручно опускает «господин повар». Во время варки «мяса» он не отходит от кастрюль, караулит, чтобы «поварята» не утащили кусочек по- луочищенной требушины или серого свиного лёгкого. Под его же надзором готовое варево разливается в многолитровые кибели, которые уже другая бригада развозит по баракам.

В помещениях подсобки и кухни постоянно топчутся ча- совые. Но военнопленные, работающие на раздаче, всё равно ухитряются отправить лишний бачок варева в барак, плеснуть дополнительный черпак «фирменного» обеда, кинуть лишнюю ложку шпината. Они сознательно идут на риск, потому что зна- ют: поступая так, спасают, продлевают чью-то жизнь. Несмотря на все строгости, лагерное братство работает.

К исходу недели меня и несколько человек из нашего «заез- да» «повысили» — кроме резки овощей и мытья полов в подсобке доверили чистить котлы, кастрюли и сковородки, в которых го- товилась еда для военнопленных и для лагерной администрации.

Конечно, еда начальства разительно отличается от того ва- рева, которое в ограниченном количестве получают военноплен- ные. Еду для лагерного начальства среднего звена готовили не отставные немецкие солдаты-кашевары, а настоящие повара в белых колпаках, халатах и фартуках.

Кухни были изолированы друг от друга, но соединялись сквозными входами-выходами. Какие продукты и в каком ко- личестве расходовались для приготовления еды, мы не знали. Определяли по запахам, доносившимся из немецкой кухни. Что это были за запахи!.. Они кружили голову, сводили голодными спазмами наши желудки, наполненные сырыми «витаминами» и постным овощным отваром. Ещё бы, ведь пахло наваристы- ми мясными супами, поджаренным луком и чесноком, ванилью сдобной выпечки, всего того, чего нас намеренно лишают. Это было ещё одним умышленным издевательством над постоянно голодными людьми — нюхай, сколько хочешь, но ни кусочка в рот не попадёт! Ну просто как в детских сказках — по усам текло, в рот не попало!

В «элитной» кухне, в основном, работали немцы, а для вы- полнения черновой работы использовались военнопленные. Но не все могли туда попасть, а только те, кто прошёл тщательную проверку и рекомендован старшими надзирателями. А как же? Ведь доверялись здоровье и драгоценная жизнь арийцев!

Попасть на работу в кухню, особенно ту, где готовилась еда для немцев, считалось удачей. Этим местом дорожили. Иные, что- бы там удержаться, вели себя отвратительно, приспосабливались

— «изгибались» перед поварами и их помощниками, старательно подчёркивали своё пренебрежение к солагерникам, работавшим

на чистке туалетов и выгребных ям, в ремонтных мастерских и строительных бригадах. Наличие еды и её относительная доступ- ность перечеркнули у них понятия сострадания, сочувствия, по- мощи более слабому.

Такие перевёртыши не только осуждались военнопленны- ми, их ненавидели и презирали.

Но не все из них были отъявленными подлецами. В усло- виях постоянной настороженности и недоверия не всегда сразу удавалось определить, кто перед тобой — отъявленный негодяй и приспособленец или только играющий эту роль.

Ещё в первые дни своей работы в подсобке пищеблока я об- ратил внимание на рослого чернявого военнопленного с наколо- тым на руке синим якорьком и в тельняшке, видневшейся в рас- стёгнутом вороте лагерной куртки. Все называли его Балтийцем. Видимо, он был из числа балтийских моряков, попавших в плен в первые недели и месяцы войны. Он тоже работал подсобником, но только на немецкой «элитной» кухне. Приходил в нашу под- собку, чтобы взять несколько кочанов капусты, ведро картошки, за которыми его посылали немецкие повара.

Вёл он себя развязно, хамовато, с большой долей приблат- нённости. Отпускал вульгарные шутки, а взгляд серьёзный, из- учающий. Особенно ехидничал по поводу нашего постоянного жевания:

— Мужики-командиры, вы хоть когда-то перерыв делаете или всё время жуёте и жуёте? Как ни зайду к вам, а вы словно за- йцы капустные кочерыжки грызёте. Так ведь и лопнуть можно.

Нашу команду лазаретников эти замечания и насмешки задевали. Ну что издевается? Разве не понимает, что жуём пото-

му, что голодные, что до предела отощали, что больше нигде в громадном лагере нельзя подкормиться и что наше пребывание здесь временное?

Еле сдерживались, чтобы не вступить с моряком в пере- бранку. Удивлялись, что выходки Балтийца, его развязность не обижают тех, кто работает здесь давно. Наоборот, похоже они ждут его прихода и охотно поддерживают его зубоскальство, от- вечают шутками и смехом.

— Не беспокойся, Балтиец, наши животы лужёные, они и капустку, и мясцо переварят без ущерба для оставшегося здоро- вья. Вот только вопрос — где это мясцо взять?

— А вы в капусте поищите, — со смешком советовал Бал- тиец. — Повнимательнее кочаны перебирайте. Говорят, что этот овощ с бо-о-ольшими сюрпризами. Там не только червяки — ла- герное мясо — водятся. Там некоторые бабы ребятишек находят.

— Ну, насчёт баб и ребятишек разговора нет — не наша тема…

— А что, и витамины не помогают? — продолжал зубоска- лить Балтиец.

Работавший рядом со мной Михаил Максимов, как и я по- павший сюда на «реабилитацию» по направлению врача Любова, как-то не выдержал шуточек Балтийца, вспылил:

— Да шёл бы ты отсюда со своими советами и клоунадой!

Развёл говорильню, слушать тошно.

Балтиец внимательно посмотрел на Максимова, с усмешкой посоветовал:

— А ты не слушай. Занимайся делом, набирайся сил и не трать нервы попусту. Они не восстанавливаются. А чтобы не тош-

нило, погрызи капустки, иных противотошнотных средств здесь нет. Разве что штрафбат от всех лагерных болезней избавляет, но туда тебе рановато, не окреп, не выдержишь, так что утихомирь- ся, работай и спокойно ешь витамины. Вон их сколько с Украины привезли, считай, отечественный продукт.

Балтиец ещё какое-то время смотрел на Михаила, сжимав- шего нож, которым резал очередной кочан капусты.

— И не сверкай, не сверкай на меня глазами — я непро- биваемый! На других так посмотришь — ослепнешь. Вот так- то. Не дурак, то правильно всё поймёшь без подсказки, — и он стал не спеша укладывать выбранные кочаны капусты в мешок, с которым пришёл в нашу подсобку. Какое-то время возился в углу, где была свалена капуста, брюква и мелкие клубеньки вя- лой картошки.

— Ну, всё в полном порядке, так что бывайте здоровеньки.

Пока, — сделал небольшую паузу, — товарищи…

И столько в это слово Балтийцем было вложено тепла, что у меня сердце зашлось.

— Постарайтесь пожить подольше.

Я не верил своим ушам и глазам — передо мной стоял со- вершенно другой человек. Не приблатнённый морячок, а серьёз- ный, доброжелательный и очень усталый человек. Это длилось какое-то мгновение и опять — как в театре — маска разухабисто- го парня:

— До следующего свиданьица, товарищи-зайцы! Проходя мимо часового, он поинтересовался:

— Дремлешь, страж Германии? Ну, дремли, дремли. Это лучше, чем в окопах на фронте, правда? — Балтиец достал из кар-

мана куртки пачку сигарет, протянул её часовому: — Это тебе в подарок, что не лютуешь и спишь на посту.

Немец, не понимавший русского языка, польщённый по- дарком Балтийца, заулыбался, закивал головой:

— Да, да, Балтиец. Большое спасибо. Французские?

— Да какая тебе разница? Дыми, солдат, пока твоё время не наступило, — похлопал немца по плечу и вразвалочку, словно на палубе корабля, с мешком капусты на широких костлявых плечах вышел из подсобки.

Тогда я так и не понял сущности этого военнопленного. Кто он в реальности? Блатной или только умело играет таково- го? Что-то стало проясняться, когда однажды после ухода Бал- тийца, нагруженного овощами, старший команды подсобников каждому «новенькому» лазаретнику положил в миску с баландой по большой ложке рисовой каши и кусочку мяса — не требухи, не огрызка бычьего хвоста, а настоящего, хорошо проваренного мяса.

Я молча вопросительно смотрел на «бригадира».

— Удивляешься? Ешь, лазаретник, без лишних вопросов, сегодня ваш мясной день.

И каждый раз, когда в подсобку приходил балагур Балтиец, в наших мисках с лагерной баландой появлялся варёный рис, ма- кароны, вермишель и кусочек говядины или свинины, который мы оставляли «на потом», и долго смаковали вприкуску с допол- нительным ломтиком хлеба без опилок, отрубей и травы, растя- гивая удовольствие от вкуса полузабытой нормальной пищи.

Для нас оставалось тайной, как Балтийцу удавалось выне- сти из «элитной» кухни котелки с едой и незаметно прятать их

в куче капусты, в ворохе свеклы или картофеля. Конечно, один Балтиец не мог проделывать фокусы с котелками. Значит, на не- мецкой кухне работали не только перевёртыши, но и нормальные люди, которым не безразлична судьба товарищей. Под маской блатных и нахальных парней они совершают поступки, достой- ные уважения и благодарности, спасающие обречённых на голод- ную, мучительную смерть.

Для поддержки и реабилитации существовал ещё один про- веренный способ. Тот же Балтиец или кто-то из его товарищей приносили в подсобку из «элитной» кухни кастрюли, судки, ско- вородки, которые требовалось очистить, отмыть от пригоревшей пищи. В них находили остатки неиспользованной еды, горсть дефицитной поваренной соли, хлеб, пачки чая и сахарина. Всё это богатство быстренько перекладывалось в котелки бригады, назначенной для обработки посуды. Часть съестного делилась поровну между теми, кто оставался после работы и должен был привести посуду в идеальный порядок, часть предназначалась для пополнения общих запасов барака.

Разумеется, все кастрюли и сковородки были очищены, вы- скоблены и вымыты до первозданного блеска, аккуратно сложены у запертой двери, ведущей в коридор, соединяющий две кухни.

Основная работа в подсобке завершалась после ужина, и все расходились по своим баракам. Бригада «чистильщиков посуды» задерживалась, заканчивала работу (во всяком случае, старались её продлить) после отбоя. Попасть в барак могли только в сопро- вождении дежурного часового, так как хождение военнопленных по территории лагеря после отбоя запрещалось, в случае наруше- ния можно было получить пулю с вышки.

Наверное, существовала какая-то договорённость с дежур- ным, потому что «чистильщиков» не обыскивали, и мы могли свои наполненные котелки принести в барак, пополнить запас для поддержки больных товарищей.

Прав был Любов, когда говорил, что, работая в пищеблоке, можно немного подкормиться и чуточку накопить силёнок, что- бы продолжать свою жизнь-существование.

Подходило к концу моё пребывание в лагерном «санато- рии». В пищеблоке работал третью неделю, а это максимальный срок «реабилитации».

На моё место придёт кто-то из выздоравливающих, ото- щавший военнопленный или выживший после многодневной отсидки в карцере. Он, как и я, станет беспрестанно хрустеть

«витаминами», до крошечки вычищать миску с дополнительным черпаком варева, принюхиваться к дразнящим запахам, донося- щимся из «элитной» кухни, и считать великой удачей поручение выскрести, отмыть кастрюлю с остатками еды. И будет искренне благодарен тем неизвестным, кто в лагерном аду поддерживает не только добрым, тёплым словом, но и горстью каши, кусочком мяса или маргарина, дополнительным ломтиком хлеба…

Кто есть кто?

Отношения с жильцами нового для меня барака склады- вались ровные. Но мне не хватало доверительного общения, ка- кое было с Петром Андреевым, Иваном Степановичем. К тому же меня беспокоила неизвестность: живы ли они, находятся ли ещё в лагере или, как тысячи пленных, растворились в безвестно-

сти. Последний раз мы виделись около четырёх месяцев назад, а в условиях лагеря — это большой срок, в течение которого могло произойти всякое.

Встретиться с друзьями и товарищами по совместному про- живанию в бараке не представлялось возможным. На работах не пересекались, бараки в разных блоках лагеря изолированы рас- стоянием и оградой из высокой колючей проволоки. Попасть туда можно только в сопровождении надзирателя, охранника или де- журного по лагерю. Не станешь же обращаться к ним с просьбой отвести на встречу с друзьями. По понятиям этих мордоворотов у нас, военнопленных, нет ни друзей, ни товарищей, потому что мы — никто, жизнь наша подчинена лагерному порядку и само- дурству начальства.

Мне всё же повезло — сработал случай. В числе пленных из разных блоков попал в команду по уборке территории лагеря. Собственно убирать было нечего — и двор, и плац содержались в полном порядке. Однако здесь, на виду, мы подвергались боль- шим придиркам и ни за что могли схлопотать наказание, поэтому разговаривали очень мало, а старательно махали метёлками, сту- чали скребками и совками.

Я уже по третьему разу прошёлся метлой по отведённому мне участку, когда вдруг услышал за своей спиной шёпот:

— Не оборачивайтесь, капитан. Вам привет от бати Степа- новича. Он просил передать вам, что Петра Андреева забрали гестаповцы. Какое-то время продержали у себя, а потом отпра- вили на «лечение» в Дахау. Не знаем, жив он или нет. И ещё батя предупреждает, чтобы не доверяли Кучерявому, недавно пере- ведённому в ваш барак. Этот тип сотрудничает с гестаповцами

и айнзацкомандой. С его подачи люди попадают на «собеседова- ние», а оттуда в штрафные бригады, в карцер. По его наводке там оказались Василий Степанов, Михаил Зайцев, Пётр Корниенко и ещё несколько человек из соседних бараков.

Голос говорившего знакомый, определённо где-то доводи- лось его слышать. Я наклонился, якобы завязать шнурок на бо- тинке, тихо сказал:

— Спасибо, друг, и за привет, и за сообщения. Я всё понял.

Опираясь на метлу, медленно выпрямился и встретился взглядом с Василием Щегловатовым61. С ним вместе лежали в ла- зарете, а потом рубили брюкву и капусту в подсобке пищеблока.

— Василий! Как же я рад не только слышать, но и видеть тебя. Ещё раз спасибо за предупреждение.

— Я тоже рад повидаться. Вот дожили — даже нормально поговорить не можем, как революционеры царской России — шепчемся да осторожничаем. Живём с оглядкой, собственной тени не доверяем.

— Ничего, Вася, потерпим. Останемся живы — на свободе вдоволь наговоримся.

— Дождаться бы этой свободы. Не от голода, так от стукачей запросто погибнуть можно, — Щегловатов внезапно замолчал, огля- нулся: — Ну вот, лёгок на помине. Расходимся. Сюда эта сволочь, Кучерявый идёт. Непременно начнёт выспрашивать и вынюхивать. Вот такая мразь живёт, а хороших, честных людей на распыл пуска- ют. Ну, капитан, пока, может, ещё доведётся повстречаться.

И Щегловатов, не оглядываясь, направился к напарнику, возившемуся около кучи песка для посыпки дорожек около ко-

61 https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272096956 / Щегловатов Васи- лий Дмитриевич, лейтенант, попал в плен под Минском 06.07.1941.

мендантского дома. Я тоже продолжал «усердно» работать, не обращая внимания на подошедшего Кучерявого, даже спиной к нему повернулся.

Он не уходил, топтался рядом.

— Привет, погранец! Работаешь? Продолжая махать метлой, я буркнул:

— Нет, отдыхаю…

Мой недружелюбный тон Кучерявый проигнорировал:

— Давно с Щегловатовым не виделся? Что интересненького он тебе рассказал?

— Это ты о ком и о чём?

— Да о твоём дружке из барака Степановича.

— А что он должен был рассказать, этот мой дружок? — я умышленно сделал упор на слове «дружок» и внимательно посмо- трел на Кучерявого.

Кучерявым он не был. Так же острижен под «нулёвку», как все военнопленные лагеря. Одет в полосатую робу, правда, более добротную, чем на мне. По лагерным меркам вполне упитан. Во всяком случае, кости из расстегнутого ворота куртки не выпира- ли. Кожа не жёлто-землистого цвета, и руки — не вялые плети, а жилистые, цепкие с длинными узловатыми пальцами. Неплохой мужской рост. Если переодеть в военную форму, то сойдёт и за немца, и за русского. Так кто же этот Кучерявый? И почему Куче- рявый? Это фамилия или кличка?

Под моим пристальным взглядом он чувствовал себя не- уютно. Не выдержал затянувшегося молчания, вспылил:

— Ну что ты уставился? Что разглядываешь? Какие узоры на мне высматриваешь?

Ого, а нервишки-то у Кучерявого сдают. Значит, совесть не- чиста, значит, боится.

— Слушай, Кучерявый, а как тебя на самом деле зовут?

— ?

— Ну, имя-то у тебя имеется?

— А тебе зачем?

— Как-то неудобно называть Кучерявым человека, у кото- рого лысина на стриженой голове намечается. Всё же интересно, как тебя в детстве называли? Как величали до того, как в плену оказался?

— Однако любопытный ты очень, погранец, — Кучерявый криво усмехнулся. — Смущает не одного тебя — Кучерявый с от- сутствием кудрей на голове. Что делать, такая фамилия красивая досталась от родителей. А имя моё — Александр. Стало быть, в детстве пацаны называли Санькой, Сашкой, Шуркой. Выбор большой! Повзрослел, стал Александром Авдеевичем. А вот ма- тушка звала меня ласково — Сашуня. Добрая и заботливая она была…

— Почему была?

— Так я не знаю, жива ли она, уцелела ли. У нас домик был в пригороде Курска, а там, сам знаешь, какие бои шли — земля и небо горели. Поди читал о Курской дуге, рукописные сводки по лагерю ходили?

Вот оно что! Вынюхивает Сашуня, хоть с опозданием, но хо- чет узнать, кто эти сводки распространял.

— О тех событиях доводилось читать, и не раз.

Кучерявый, как охотничий пёс, почуявший дичь, занял

«стойку»: подался ко мне, напрягся, стал поторапливать:

— Ну-ну, кто давал выписки из радиосводок, из газетных сообщений?

— О чём ты, Александр? Какие выписки? Я самолично читал в газетах, собственными глазами видел публикацию о военных со- бытиях на Курском направлении. Хорошо, броско было написано.

— А кто, кто давал тебе газеты?

— Власовцы приносили в барак кипы газет, читай на выбор! А что неясно, власовские командиры всегда объяснят, ведь они военные эксперты!

Кучерявый явно не ожидал такого поворота. А я продолжал расхваливать и власовцев, и газетёнки:

— Правильные газеты! Хорошо освещали события Курско- го котла. Оказывается, немецкое командование тогда выравнива- ло под Курском линию фронта для того, чтобы нанести сокруши- тельный удар по частям Красной Армии. И нанесли…

— Прекрати нести чушь!

— Ты что, Александр Авдеевич, говоришь? Разве в этих га- зетах публикуется враньё? Ведь там имеются высказывания фа- шистских… Ой, извини, оговорился. Партийных лидеров Герма- нии Геббельса, Гиммлера, даже фюрера! Им разве нельзя верить?! Выражение лица Кучерявого менялось по мере того, как я

«искренне» расхваливал продажные газетёнки продажных писак. Не то, не то ожидал услышать от меня Кучерявый Сашуня.

Моя околесица окончательно выбила его из равновесия.

— Прекрати трепатню! Хватит балаган устраивать! Умный очень. Разрассуждался, стратег недобитый! Мети чище!

— Я-то мету, мету… Вот только непонятно, почему ты, кста- ти тоже недобитый военнопленный, прохлаждаешься, по лагерю

прогуливаешься? Заданную норму уже выполнил?

Кучерявый готов был броситься на меня с кулаками:

— Какую норму? На что намекаешь?

— Тебе лучше знать. Отойди, мне нужно мусор убрать, — и я прошёлся метлой рядом с новыми ботинками на ногах Сашуни.

Кучерявый отпрыгнул в сторону. Зло бросил:

— Мы ещё с тобой поговорим, чекист, — и пошёл через ла- герную площадь к нашему блоку.

В тот же вечер, улучив момент, я рассказал Радкевичу о встрече с Щегловатовым, о предупреждении Степановича и раз- говоре с Кучерявым.

— Вот видишь, я оказался прав, — сказал Радкевич, — дерь- мо всплывает! Эту кучерявую вонь нельзя оставлять в бараке, да и в лагере ему не место. Он не ограничится ни твоим другом Ан- дреевым, ни ребятами, которые по его доносу оказались в штраф- ной команде. Он и от тебя не отстанет. Думаешь, просто так, в пылу обиды назвал тебя «чекистом, недобитым рассуждающим погранцом»?

— А я и не делаю секрета из того, что служил в погранвой- сках. В карточке военнопленного об этом записано. Что нового он узнает обо мне?

— Вот-вот, записано. Но не указано, в каком отделе рабо- тал, значит, для Кучерявого есть повод настучать на тебя. В об- щем, Павел, так: в конфликт с Кучерявым не вступать! Веди себя обычно: общайся, как всегда — сдержанно, разговоры — ничего не значащие. А я поговорю с ребятами. Решим, что делать с этой кучерявой сволочью. Ведь он по натуре своей хорёк. Тот вонючий зверёк убивает даже будучи сытым. Такова его хищная сущность.

И этот стриженый Кучерявый не успокоится, не остановится, он не только за дополнительный черпак баланды предаёт!

После разговора с Кучерявым и Радкевичем прошло не- сколько дней. Возможно, острота подозрения в отношении Куче- рявого как-то сгладилась бы, если бы на одном из вечерних аппе- лей прибывшие гестаповцы не увели несколько человек. С ними в последнее время «дружил» Кучерявый.

Его причастность к случившемуся подтвердили и работав- шие в канцелярии наши люди. Они сообщили и об имеющихся доносах Кучерявого ещё на некоторых «укрывшихся» чекистов и политработников. В ближайшее время их этапируют в Дахау, но вначале они побывают на «собеседовании» у гестаповцев, а чем заканчиваются такие встречи, известно. Эта информация решила участь Кучерявого. Работая на выгрузке лесоматериала, Сашуня Кучерявый «случайно» споткнулся, упал, и его насмерть придавило связкой брёвен, «случайно» скатившихся с вагонной платформы…

Случившееся подозрения у охраны не вызвало: при выпол- нении погрузочно-разгрузочных работ увечья и смерть пленных случались часто. Обвинять и наказывать бригаду не стали. Даже для придирчивого глаза происшедшее выглядело правдоподобно: крепление брёвен при транспортировке ослабло, что и вызвало их внезапное падение.

Чтобы уберечь от расправы людей, упоминавшихся в до- носах Кучерявого, верные нам канцеляристы сумели переставить учётные карточки к тем, кого отправляли на работы в другие фи- лиалы лагеря. В это число отнесли и меня.

Ранним летним утром сорок четвёртого года, стуча деревян-

ными башмаками, я шагал в длинной колонне военнопленных к железнодорожному вокзалу Нюрнберга. Как обычно, для транс- портировки там уже был подан состав из «фирменных» товарных вагонов. Мы отправлялись на новое место мук и страданий.

ШТРАУБИНГ

Смотри и запоминай...

Погрузка военнопленных в железнодорожный состав про- шла с использованием привычных средств: пинков, тумаков и прикладов автоматов конвоя. Однако на этот раз охрана действо- вала «гуманно» — обошлось без увечий и смертей. В товарный вагон затолкали лишь около пятидесяти человек, а не 60-70, как бывает при транспортировке большого числа пленных. Можно даже сесть на пол, правда, вплотную друг к другу, но это всё же лучше, чем весь путь стоять плечо к плечу.

Всё проходило по отработанной схеме. После загрузки ох- рана с лязгом задвинула двери вагонов, заперла их снаружи и, пе- реговариваясь, не спеша отправилась в свой пассажирский вагон.

Паровоз просигналил отправление, дёрнул связку состава и, набирая скорость, покатил по своему обычному маршруту. Куда? Место назначения нам неизвестно. Знаем, что в какой-то концлагерь для военнопленных. Меня это особо не волнует. Ка- кая разница, около какого города или населённого пункта будет находиться этот лагерь? За время плена убедился, что все немец- кие лагеря похожи друг на друга — будь то хаммельбургский, нюрнбергский, франкфуртский или ещё какой. Разница лишь в размерах занимаемой площади и количестве военнопленных, так что всё равно, в каком доведётся бороться за своё существование. Важно, чтобы рядом подобрались надёжные товарищи, сплочён- ный коллектив, а не гитлеровские прихвостни, блюдолизы и про- дажные перевёртыши-власовцы.

Паровоз натужно пыхтел и всё дальше увозил от Нюрнбер- га. Примерно через пару часов была первая остановка. Конвоиры

протопали мимо нашего вагона. Загремели засовы соседних ваго- нов. Послышались команды: «Выходи! Шевелись! Строиться по пятёркам! Быстро разобраться по пятёркам! Вперёд марш!»

Раздался чей-то крик. Наверное, ударили нерасторопного, замешкавшегося пленного. Вразнобой застучали по платформе гольдшуги и деревянные подошвы ботинок. Значит, людей уво- дили в лагерь, видимо, находившийся в предместье этой желез- нодорожной станции, наименование которой послышалось не то Регенсбург, не то Реген.

Охрана не уходила. Через какое-то время донёсся детский плач и женские голоса. Догадался — освободившиеся вагоны за- гружались гражданскими невольниками из лагеря остарбайте- ров. А их-то куда отправляют? Не в Дахау ли?

Крики и плач стали глуше. Охрана закончила погрузку и за- перла двери вагонов. Прозвучал сигнал к отправлению, и наше

«путешествие» продолжилось.

Было ещё несколько остановок с выгрузкой пленных и от- правкой их в лагеря. В какие? Мы не знали, как не знали и наи- менования станций, на которых это происходило. Наш вагон по- прежнему был плотно заперт, а через небольшое зарешёченное оконце много не разглядишь. О том, что происходит за вагоном, можно только догадываться по отрывкам разговоров, шуму, до- носившемуся с перрона. Стоянки были разные по продолжи- тельности. Раздавался гудок паровоза, резкий толчок вагона — и опять стучали колёса, пересчитывая стыки рельс и накручивая километры нашего пути.

Состав нырнул в очередной туннель. Значит, действительно везут в Баварское предгорье Альп. Разумеется, везут не на отдых,

не для горных прогулок, а на каторжные работы: в каменоломни; на секретные заводы; строительство заградительно-оборонитель- ных сооружений где-то около чехословацкой или австрийской гра- ницы. На том направлении идут активные военные действия. Хва- лёную «непобедимую» армию Гитлера теснят союзники, но осно- вательно бьют наши советские войска. Приближается возмездие!

Не получился у Гитлера блицкриг, на который он рассчи- тывал, развязывая войну с Советским Союзом. Не учёл этот раз- бойник русского характера. Не думал, что война будет длиться не один год и, в конце концов, двинется в его фатерлянд; придётся не наступать под бравурные марши, а обороняться, срочно воз- водить противотанковые рвы и другие военные сооружения на своей территории.

Один из многих карьеров, где использовался труд военнопленных

Возможно, для этих целей и перебрасывают военноплен- ных — это дармовая рабочая сила, которую можно безнаказанно уничтожить после использования, сохранить секретность.

О массовых убийствах военнопленных, работавших на за- секреченных объектах, мы знали. Так что перспектива у нас не- радостная. А существует ли она, эта радость, у находящихся в гитлеровском плену? И всё же, несмотря ни на что, каждому че- ловеку свойственно надеяться, что минует его расправа. Я тоже очень надеюсь на это. Тем более, что фронт всё ближе.

Вот так я думал, рассуждал, сидя в покачивающемся вагоне состава, третьи сутки везущего в Баварию. Как всегда, когда то- ска наваливалась неподъёмным грузом, я вспоминал свою семью, довоенную жизнь и пограничную службу. Эти мысли грели душу, вселяли надежду, придавали силы, чтобы вынести всё, что тво- рили с нами, военнопленными, эти нелюди, напялившие на себя военную форму с поясным ремнём, на пряжке которого выбиты слова «С нами Бог!» Бог… Есть ли он? Почему не карает этих из- вергов? Почему допускает столько мучительных смертей, горя, детских слёз и крови?..

Резкий толчок вагона и скрежет тормозных колодок пре- рвал мою «философию» и вернул в действительность.

Состав с военнопленными прибыл в Штраубинг. Началась выгрузка пленных, построение и отправка в лагерь, на место на- шего нового жительства-существования.

Штраубинг — небольшой тихий немецкий городок, каких много в приальпийской Баварии. Он, наверное, так бы и остался неприметным, а для меня — неизвестным, если бы неподалёку от него не появился лагерь для военнопленных — территория, опу-

танная колючей проволокой, с обычными для лагерей бараками и правилами.

На следующий день после прибытия меня включили в со- став бригады, работающей на прокладке кабеля. Бетонированная траншея уже была подготовлена; нужно было уложить в неё тол- стенный кабель, намотанный на двухметровую катушку. Бригада в тридцать человек, став цепочкой, медленно шла вдоль траншеи и на себе тянула эту тяжеленную «змею». Разматываясь, кабель грузом ложился на наши плечи и дальним своим концом уклады- вался в траншею.

Мастер, юркий немец в гражданской одежде, выкрикивал команду:

— Раз, два — пошёл!

Общий рывок до потемнения в глазах — и ещё несколько сантиметров кабеля ложились в траншею. Рывок за рывком без отдыха по 12-14 часов ежедневно. Силы на исходе…

Однажды, когда один из идущих впереди цепи, не то осту- пившись, не то подвернув ногу в гольдшуге, не смог удержать ка- бель, вся цепочка, один за другим попадала, придавленная тяже- стью кабеля. Кто-то вскрикнул от боли, кто-то надсадно застонал. Работа остановилась.

Мастер с руганью ринулся к нам, размахивая кулаками, заорал:

— Встать! Немедленно встать, русские ленивые свиньи! В карцер захотели?!

Ему дружно вторили конвоиры:

— Вста-а-ать!

Над стройплощадкой неслось раскатистое «Вста-а-ать!», со- провождавшееся ударами прикладов по спинам пленных. С тру-

дом подняли кабель, положили его на свои плечи. И опять пота- щили под команду мастера «раз, два — пошёл!» рывками, санти- метр за сантиметром.

Работу по укладке кабеля на отведённом нам участке закон- чили через несколько дней. Накрыли траншею бетонными пли- тами и засыпали землёй. Плиты от склада до места работы пере- носили на себе. Адски тяжёлый труд. Ребристые плиты до крови обдирали плечи и руки. А мастер бегал и подгонял:

— Бистро! Бистро!

Конвоиры разноголосо подхватывали это «бистро!» и били прикладами по костлявым плечам, облепленным потными гим- настёрками, лагерными куртками, каким-то тряпьём.

Мастер был недоволен темпом нашей работы. Хотя мы не отдыхали, но продвигалась она медленно. Не хватало сил, но это никого не заботило. Мастер решил ускорить работу не только бранью и криками. Он подскочил сбоку к рослому Николаю Да- нилову и, размахнувшись, ткнул его кулаком под рёбра. Николай пошатнулся, не удержал плиту, она соскользнула с его плеча и, слегка зацепив голову мастера, углом села на ногу немца. Мастер взвыл, а над Николаем навис приклад подбежавшего конвоира. Не сговариваясь, мы подняли над головами плиты и были готовы сбросить их на воющего мастера и конвоира. Солдат с испугом отскочил и передёрнул затвор, но выстрелить не решился.

О случившемся на работе старший конвоир доложил унте- ру. Тот, на удивление, ограничился местными мерами наказания: лишил всю бригаду ужина, а Николая отправил на десять суток в карцер. Это спасло Данилова от серьёзных неприятностей. По- пади он в штрафкоманду или, того хуже, в Дахау, всё могло за-

кончиться петлёй. Посчитали бы саботажем или покушением на

«драгоценную» жизнь мастера.

После инцидента мастер не выходил на работу несколько дней, появился с демонстративным видом страдальца: тяжело опирался на фигурную трость, преувеличенно хромал и постаны- вал. Свои команды отдавал на значительном расстоянии от нас, шарахался от каждого резкого движения и сброшенной у тран- шеи плиты. Постоянно вглядывался в лица пленных, работавших на площадке, — пытался найти своего «убийцу». А тот всё ещё отбывал наказание: сидел в карцере.

Затем часть пленных перебросили на другие, не менее тяжё- лые работы: строительство железнодорожной ветки для вывоза горной породы из камнекарьера, транспортировки брёвен из бли- жайшего леса. Я попал в команду, которая должна была работать в лесу. Меня это даже обрадовало. Лес — не каменный карьер, можно найти ягоды и грибы, подкрепиться дарами природы.

Каково же было моё удивление, когда конвоиры привели на место работы. Лес тёмный, глухой, чужой. Ни обычного бурело- ма, ни валежника, ни мелкого подлеска, никаких ягод и грибов. Лес стоял, словно причёсанный, мрачный, зловещий. При каж- дом шаге наши деревянные башмаки выжимали воду из податли- вой мокрой хвои, толстым слоем устилавшей землю, спотыкались о срубленные деревья, успевшие обрасти мхом и слоем плесени. Их нужно было транспортировать, то есть выносить на плечах к обочине асфальтовой дороги.

В паре с Алексеем Волобуевым приступили к работе. Брев- но скользкое, вырывается из рук. Одному не поднять толстый комель. Я помог Лёше взвалить его на плечо, потом с трудом под-

нял хлыст, и мы понесли бревно из леса. Каждый неверный шаг отдавался болью в плече, в пояснице, в позвоночнике. Колодки скользили, тёрли ноги, ссаживали кожу.

В бригаде работало двадцать два человека. Одиннадцать брёвен цепочкой поплыли из леса. Проделав путь с километр, без передышки, повернули обратно в лес.

Иногда кто-нибудь из носильщиков, не выдержав, опускал бревно. Подскакивал конвоир и с солдатской бранью наводил «по- рядок» дубинкой. Шествие возобновлялось, а силы уходили. Через какое-то время мы уже носили брёвна по трое, по четверо. Конво- иры не жалели палок и остервенело лупили нас. Били даже тогда, когда один из пленных, споткнувшись, упал и бревно размозжило ему голову, а напарнику спустило кожу от лопаток до поясницы.

«Транспортировка» прекратилась только с наступлением темноты. Как дошёл-доплёлся до лагеря, не помню. Переставлял окровавленные ноги механически. В бараке, лёжа под жиденьким одеяльцем, я не мог пошевелить даже пальцем. Тело, каждая его жилка гудела от усталости и боли.

На следующее утро всё повторилось. А через неделю без по- сторонней помощи я уже не мог подняться. Ноги опухли, и пер- вые шаги приносили такую боль, словно в них забивали острые гвозди. Подобные муки испытывали все члены бригады.

Смысла в срочной и изнурительной работе не было. Куча нераспиленных брёвен-лесин долго лежала у обочины дороги. Потом их другая бригада военнопленных перетащила обратно в лес. А у нас очень долго не заживали ноги, израненные и по- тёртые. Да и как они могли быстро зажить? Ни мази, ни удобной обуви, ни отдыха. Кроме тяжёлых долбленных деревяшек нам ни-

чего не давали. Приспосабливались кто как мог: обёртывали ноги тряпьём, кусками мешковины; шили, мастерили тапки-бахилы с утолщённой подошвой всё из той же мешковины, раздобытой в куче выброшенной использованной тары из-под цемента, мела, кокса. Мешки двойные. В ход шёл верхний слой. Он только с виду напоминал мешковину, изготовлен из какой-то эрзац-массы. В Германии, ограбившей пол-Европы, похоже, всё превращалось в эрзац. Вот только побои, боль и страдания оставались натураль- ными, безжалостными, постоянными.

Между тем время шло своим чередом. Лагерное время осо- бенное. Здесь за час, а то и за несколько минут может произойти невообразимое, что научит верить тому, чему отказывался верить здравый рассудок нормального человека.

Однажды ещё до лагерного подъёма меня разбудил сосед по нарам. Приложив палец к своим губам, он кивком указал на дверь, приглашая меня выйти из барака. Ничего не понимая, я вышел следом за ним. Прошли за дальний угол барака, Владимир придержал меня за плечи.

— Не высовывайся, можно пулю с вышки получить. Смо- три молча.

Неподалёку от нашего барака была изгородь с узким про- ходом-коридором, выходившим на старое городское кладбище. Обычно коридор пустовал. Его иногда использовали «трупоно- сы», сокращая путь, вынося мёртвых на кладбище.

Сейчас же коридор был заполнен пленными из недавно прибывшего транспорта. Что необычного в том, что их загнали сюда, приказали снять всю одежду? Так поступают всегда, перед карантином отправляя на санобработку. Зачем я должен это ви-

деть и запоминать? За годы плена мне и самому доводилось не- однократно подвергаться экзекуции «банного дня».

По приказу конвоя нагие пленные подстраивались друг дру- гу в затылок, а конвой выравнивал строй прикладами. Их погна- ли не в баню, а за проволоку, в сторону кладбища. Зачем? Вскоре всё стало понятно — оттуда послышались пистолетные выстрелы и автоматные очереди. Там убивали людей…

Конвой вернулся к пересылке. В коридоре уже раздевалась следующая партия обречённых на смерть. Всё повторилось…

Оставаться зрителем садистского убийства становилось выше человеческих сил. Я чувствовал, что ещё немного — и я за- кричу, брошусь на проволоку коридора или разревусь в голос, за- вою.

Владимир до боли сжал мои руки, удержал. Чужим глухим голосом он говорил:

— Смотри, Павел, смотри! Смотри и запоминай, да так, что- бы всё происходящее стояло перед твоими глазами, пока будешь жив, чтобы не забыл, что такое фашизм, чтобы не простил…

В то утро сорок четвёртого в неприметном, не значащемся на картах лагере около Штраубинга фашисты расстреляли более трёхсот советских военнопленных.

Как в тумане, я вернулся в барак. Молча лёг на своё «спаль- ное» место. Била мелкая нервная дрожь. Натянув одеяло на го- лову, я отвернулся к стене. Зажал руками уши, но ещё долго слы- шались автоматные очереди и хлопки пистолетных выстрелов. Убийство безоружных продолжалось…

В бараке не спали. Стояла напряжённая тишина. Пленные прислушивались к стрельбе. Несколько человек подошли ко мне,

пытались расспросить о том, что же я видел, почему молчу. А я не мог говорить, перехватывало дыхание, душили слёзы. Почему расстреляли людей из прибывшего транспорта? Такого массо- вого уничтожения военнопленных давно не проводилось. Оно прокатилось и по соседним лагерям. Это не было случайным совпадением. У фашистов случайных убийств не происходит. У них всё запланировано. А массовый расстрел военнопленных — это своего рода реванш за неудачи и поражения на Восточном фронте.

Лагерные концерты

Шли дни, недели. Лагерь продолжал жить по своим уста- новленным правилам: побудка, аппель, распределение на работу, многочасовой изнурительный труд, выдача скуднейшей нормы питания, короткий сон.

Было у пленных и так называемое личное время. В воскре- сенье на работу не гоняли. Можно было заняться своими дела- ми: постирать в холодной воде без мыла пропотевшую одежон- ку, подлатать её, почистить «спальное» место и даже сходить на

«концерт» — собраться у солнечной стороны центрального бара- ка и отвести душу, слушая задушевные песни Родины. «Артисты»

— те же пленные. Из нашего барака Леня Лагутин — обладатель мягкого тенора, из соседнего — лейтенант Олег Шелест с краси- вым чистым баритоном, «Боцман» — моряк черноморец с таким басом, что дребезжали полуразбитые стёкла в барачных оконцах. Это были солисты, а в «хоре» пели все, у кого был голос и силы. Песня уносила нас за пределы лагеря. Исчезала колючая прово-

лока, окутавшая нашу жизнь, возникали в памяти дорогие лица родных, о которых тревожились, о которых исстрадалось сердце, которых так давно не видели, и не знали ничего об их судьбе.

Песня сменяла песню, а «зрители» не расходились, просили исполнить любимые. В их число входил и «Вечерний звон». Здесь уж Боцман рокотал в полную силу своего баса, и его «Бом! Бом!», несмотря на печаль, вызывал восторженные улыбки на исхуда- лых лицах.

Очень нравилась песня «В землянке», которую Олег Шелест разучил с голоса «новенького» пленного. Каждое слово этой пес- ни отзывалось в сердце, а Олег умел передать и её грусть, и на- дежду так, что наворачивались слёзы.

Как же близка и понятна пленным тоска о любимой… Ты сейчас далеко, далеко.

Между нами снега и снега. До тебя мне дойти нелегко, А до смерти четыре шага.

Это для солдата из песни четыре шага, а для нас, пленных, смерть всегда рядом, порой в полушаге… Как же хочется дожить до желанной встречи с женой и дочерью. Надежду вселяют уве- ренный проникновенный голос Олега и слова песни, родившейся на наших российских заснеженных просторах:

Пой, гармоника, вьюге назло, Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло От твоей негасимой любви.

И вопреки всему верилось, что придёт время, когда закон- чится война, всё будет хорошо, спокойно, радостно.

Заслушивались, когда Лёня Лагутин пел свою любимую пес- ню. Начиналась она словами:

Спит деревушка. Где-то старушка Ждёт-не дождётся сынка… Сердцу не спится, старые спицы Тихо дрожат в руках.

Высокий, худенький, почти мальчик, Лёня пел с такой тоской, что по телу бегали мурашки, сжималось горло — хотелось плакать. Он говорил мне, что эта песня будто про него и его старенькую маму, живущую в далёкой сибирской деревеньке. Лёня верил, что, как и в песне, он всё же вернётся в родной дом, поэтому так ис- кренне, с такой надеждой выводил строки этой душевной песни.

Утречком ранним гостем желанным Сын твой вернётся домой.

Варежки снимет, крепко обнимет, Сядет за стол с тобой.

Будешь смотреть, не спуская глаз, Будешь качать головой не раз, Тихо и сладко плакать украдкой, Слушая сына рассказ.

Не только мать-старушка будет плакать при встрече… До- жить бы до освобождения, разыскать бы семью. Сколько же бу- дет разговоров, рассказов о пережитом, выстраданном, сколько искренних радостных и горьких слёз…

В нынешний «выходной» песни совсем расслабили меня, нервы никудышными стали. Это и понятно. Песни — единствен- ное светлое и живое, что осталось от прежней жизни, а настоя- щее ничего, кроме смерти, не сулит.

Вот и в обычный день, каким для нас было 21 июля, при- шлось изрядно понервничать. В лагерь неожиданно прибыла дополнительная охрана. Она заняла сторожевые вышки лагеря, хотя там и так постоянно топтались часовые с автоматами и пу- лемётами. Несколько человек встали у лагерных ворот, у поме- щения канцелярии, у ревира. А там-то что охранять? Куда сбегут умирающие? Их путь известен — на кладбище.

Непривычно суетились команды лагерной охраны. По- спешно запирались двери бараков. Не состоялся обычный ап- пель. К тому же нас не отправили на работу. Пленные недоумева- ли: с чего такое нарушение лагерного распорядка и режима? Что нам уготовано — срочное этапирование или акция уничтожения? Прибывшая команда состояла из солдат вермахта. По существу, между вермахтом и гестапо никакой разницы нет: и те, и другие хладнокровно истязают и убивают людей.

Только к концу тревожного дня всё прояснилось. Не знаю, как и через кого до пленных просочились сведения о том, что в ставке фюрера «Волчье логово», располагавшейся под городом Растенбургом, 20 июля совершено покушение на Гитлера.

Непостижимо! Покушение на обожаемого гениального фюрера в его же логове совершено его же соратниками! Но факт остаётся фактом — покушение было! Оно внесло сумятицу в фа- шистские ряды, но несказанно обрадовало нас. Жаль, конечно, что покушение не удалось, а Гитлер отделался контузией руки и испугом. Этого зверя-нелюдя следовало бы давно уничтожить.

С именем Гитлера связано множество преступлений про- тив человечности. У него и его приспешников руки по локоть в крови. Сторонники недобитого фюрера всё ещё слепо выполняют

все его бредовые приказы, верят в его могущество. А как же, ведь вождь фашистов грозит применить сверхмощное оружие, от ко- торого содрогнётся мир! Можно подумать, что сейчас мир не со- дрогается от ужасов, творимых в концлагерях и на территориях, оккупированных гитлеровцами.

А кто ответит за фашистско-нацистское мракобесие? Ведь оно началось не сегодня и не вчера, появилось не на пустом месте и не само по себе.

«Великие державы» Европы, кичившиеся своим прогрессив- ным развитием, не придали должного значения зарождавшемуся фашизму в Германии. Наоборот. С приходом Гитлера к власти на- чали проводить по отношению к Германии политику умиротво- рения: ослабили запреты на вооружение, определённые Между- народной Конвенцией; не препятствовали распространению не- мецкого мировоззрения — нацизма, захвату Чехословакии с её мощной оборонной промышленностью и Польши, граничащей с СССР. Надеялись уберечь свои благополучие и целостность?

Своим попустительством развязали руки Гитлеру и позво- лили вспыхнуть пожару Мировой войны. Они взрастили извер- га! Сейчас весь мир пожинает плоды «нейтралитета».

Наконец, очнулись! Без разбора молотят бомбовыми налёта- ми территорию своего недавнего друга. Рушатся города, даже те, где нет ни военных заводов, ни сосредоточения военной техники, и гибнут немецкие женщины и дети. Иногда бомбы падают и на лагеря невольников. Случается это, наверное, по ошибке лётчиков. Как правило, намеренно концлагеря они не бомбят. Во всяком слу- чае, ни одна бомба англо-американской авиации не разорвалась в пределах лагеря Регенсбурга, Дахау и нашего Штраубинга. Так что,

исходя из этого, у меня и моих солагерников есть надежда не по- гибнуть от бомбёжек союзников. В остальном же — никакой га- рантии. Нам, советским военнопленным, пощады и снисхождения ждать не приходится. «Любимый» фюрер, уцелевший после поку- шения, отправил на смерть около пяти тысяч немцев, посчитав их причастными к покушению. Заодно присоединил к ним десятки тысяч политзаключённых, находящихся в концлагерях и тюрьмах. Это его масштаб: убивать, уничтожать тысячи и тысячи жизней!..

А дожить до великого дня свободы очень хочется. Тогда у нас жизнь начнётся заново. Будем навёрстывать отнятое пленом

— работать, общаться без опасения и оглядки, ездить по стране в любом направлении, просто жить и радоваться каждому дню свободы! Так что не паниковать, не раскисать, а собрать воедино все физические и моральные силы и продолжать борьбу за соб- ственную жизнь и жизнь товарищей, с кем пройден не один ки- лометр адских дорог плена, с кем не раз глядели в чёрный зрачок нацеленного автомата, падали под ударами дубинок и от непо- сильной работы. Трудно? Очень трудно! Но надо. Без веры в луч- шее жить невозможно. А эту веру фашистам не убить, как бы они ни изощрялись в своём варварстве и садизме.

«Ве-зу до-мой…»

Незаметно подошла осень сорок четвёртого года, пасмурная с редкими солнечными днями. На душе так же пасмурно и неуют- но. На работу гонят, только забрезжит рассвет, а возвращаемся в лагерь уже в сгустившихся сумерках. Рабочая колонна, состоя- щая из разных команд, втягивается в ворота. Начинается обыск.

Продолжается он долго, и колонна продвигается медленными рывками. Что ищут? Работаем в карьере по дроблению камня. Что там может взять пленный? Боль, усталость, увечье! Однако обыскивают тщательно. С трудом держимся на ногах. Скорее бы доплестись до барака и рухнуть на нары. Но колонну направляют на аппельплац. Здесь заново пересчитывают, сверяют личные но- мера. Всё производится в издевательски замедленном темпе.

Наконец, последовала команда разойтись. Какое-то время идём по инерции вместе, рядами по пять человек. Потом строй медленно распадается и растекается по блокам и баракам.

Закончился ещё один каторжный день. А завтра всё по- вторится. Так думал я, ворочаясь на голых нарах, пытаясь найти удобное положение для ноющих ног и рук. Мучает неутихающая боль в суставах, в каждой клеточке исхудалого тела. Не знаю, смогу ли удержать в руках молот и выполнить заданную норму. Мне всё труднее становится справляться, а невыполнение нормы грозит непременным переводом в низшую лагерную категорию пленных, именуемых «доходягами». Там исход один — смерть.

От такого перевода меня уберегло то, что однажды на утрен- нем аппеле объявили об отправке части пленных в нюрнбергские офлаги и шталаги. Чем вызвано такое решение, неизвестно, а то, что списки численности по конкретным номерам, заменяющим пленному фамилию, составлены давно, было ясно потому, что ко- лонну, подлежащую отправке, сформировали быстро. Состояла она примерно из 700-800 человек. В это число попал и я, и весь наш барак. Так что возвращаюсь на прежнее место «жительства» с но- выми хорошими товарищами, среди которых Лёня Лагутин, Боц- ман, Игорь Мурашов, Олег Шелест, Славинский, Лёша Данилов.

Сборы не заняли много времени. Прихватив «личное» про- тёртое одеяло и котомку с котелком, ложкой и кусочком сэконом- ленного эрзац-хлеба, я стоял в одной из пятёрок колонны, гото- вой к выходу за ворота штраубингского лагеря.

Через каких-то полчаса в сопровождении охраны колонна уже шла на товарную станцию Штраубинга. Как обычно, погру- зились в «персональные» товарные вагоны, и начался обратный путь в Нюрнберг. Я возвращался «домой». В какой из многочис- ленных лагерей-филиалов попаду на этот раз? Это зависит не от меня, но хотелось бы оказаться в шталаге XIII-D. Там остались мои товарищи-друзья, с кем делились лагерной едой и вели от- кровенные разговоры, радовались успехам нашей армии, читая мелко исписанные листки с фронтовыми новостями. Эти запи- сочки попадали к пленным неведомыми путями. Конечно, дога- дывались, чья это работа, но не уточняли, кто эти смельчаки. Ис- кренне желали им удачи. Листки передавали из рук в руки, зачи- тывали до дыр, устная информация шла от человека к человеку. Так было и в Штраубинге, и в Нюрнберге.

Живы ли мои друзья? Скоро сам это узнаю — состав с плен- ными идёт почти без остановок.

По железной крыше товарного вагона стучит назойливый осенний дождь. Через неплотно задвинутую дверь видны ухо- женные усадьбы и наделы немецких бауэров, не тронутые вой- ной; аккуратные рощицы пронумерованных деревьев, высажен- ных ровными рядами, образующие правильные квадраты. Краси- во. Но не моё, не наше, чужое.

Холодно и зябко. Истёртое одеяло, в которое кутаюсь, не греет. На душе тоскливо. А перестук вагонных колёс с издёвкой

выговаривает: «Ве-зу до-мой… Ве-зу до-мой…»

Какой дом?! Номерной шталаг — мой дом? Четвёртый год у меня нет своего дома, тёплого и уютного, только бараки, пере- сылки, карантины, обнесённые рядами колючей проволоки; лай сторожевых псов и отрывистые команды-окрики: «Стоять! Впе- рёд! Бегом!»

Вот и сейчас со скрежетом отодвинулась дверь вагона, и солдат в плаще прорычал: «Быстро выгружаться!»

Состав прибыл в Нюрнберг.

И СНОВА НЮРНБЕРГ

Среди своих

В шталаге XIII-D ничего не изменилось — те же ворота с охраной, та же колючая проволока, тот же «вылизанный» аппель- плац и бараки, бараки, бараки… Меня даже в «свой» барак от- вели. Ещё с порога в полумраке разглядел сидящих у стола Петра Корниенко, Владимира Шевцова, Колю Трифонова. Обрадовался

— живы ребята!

Мой приход не остался незамеченным. Меня обступили, здо- ровались, пожимали руку, дружески похлопывали по плечам. Вни- мание растрогало, я почувствовал себя в кругу семьи. Вот так-то! Здесь, в бараке, переполненном истощёнными пленными, моя се- мья, мои товарищи, с которыми боремся за каждый час, день жизни. Раздвигая собравшихся, ко мне пробирался Радкевич. Ещё издали Иван Дорофеевич зарокотал с нарочито белорусским вы-

говором:

— Ну и шо ж гето за гвалт зрабыуся? Якый вьязнык звара- тыуся? Глядзи, зноу дэсь свой багаж залышыу. А де ж тыи смач- ные баварськы ковбаскы, якымы тэбэ гадувалы у Штраубингу? Усё изъев сам и сябрам ни едной нэ прывиз?

Мы обнялись.

— Ну, здравствуй, капитан! Здравствуй, друг! Рад видеть тебя живым, хотя и изрядно усохшим.

— Ничего, Иван Дорофеевич, невелика беда. Были бы кости целы — мясо со временем нарастёт, — отшучивался я, искренне радуясь встрече с Радкевичем.

— Устраивайся. Занимай с товарищами, прибывшими с то- бой, свободный угол. — Обратился к «новичкам»: — В Штрау-

бинге, наверное, сдружились? Ну, а здесь привыкайте к новому месту жительства и к новым соседям.

Забрасывая свою тощую котомку на верхние нары, Боцман не удержался от дополнения к сказанному:

— Провалилось бы это жительство в тартарары. Везде оди- наково — клоповник, хлорка, голые доски.

— Иного предоставить не могу, — разведя руками, с делан- ным сожалением в голосе «успокоил» Радкевич.

— Ничего, товарищ старшой, вполне терпимое место. Не знаю, как у вас принято называть начальника барака, может, не товарищем, а господином? — Боцман белозубо улыбнулся, в гла- зах запрыгали лукавые искорки.

— Меня зовут Иван Дорофеевич. Исполняю обязанности штубового. Это для сведения. За товарища — спасибо. Хорошее, ёмкое слово. Но за него от обера можешь схлопотать зуботычину.

— А мне не впервой такие «подарки» получать. Зубы креп- кие, и кулаки тоже не слабые, — Боцман сжал и показал свои ку- лачищи.

— Побереги силу для другого.

— Есть поберечь силу! Она всем нам пригодится и весьма скоро…

— А вот такими разговорами не увлекайся, — предостерёг Радкевич.

— Понято и усвоено! Разрешите пройтись по жилой площа- ди? Может, среди новых соседей моряков отыщу.

— Валяй, ищи. В нашем бараке таковые не числятся. Это по спискам.

— Ясно. На дно залегли.

Боцман вразвалочку пошёл вглубь барака. Глядя ему вслед, рассудительный, сдержанный Мурашов сказал:

— Выживем. Похоже, что и здесь народ собрался дружный.

— А по-другому нельзя. Иначе погибнешь, если не от голода, так от тоски и тяжких дум, — поставил точку в разговоре Шелест. Обустройство заняло немного времени, и я отправился в

«кабинет» Радкевича. Не терпелось узнать, что происходило в ла- гере за время моего пребывания в Штраубинге. Ничего радост- ного Иван Дорофеевич мне не поведал: смерти, увечья, аресты… Отправили в Дахау на «перевоспитание» Балтийца. Кто-

то настучал немцам, что он как-то связан с теми, кто распро- страняет среди пленных листки с информационными свод- ками советского радио, ведёт работу, направленную против власовской агитации по вступлению в ряды РОА, способству- ет организации побегов военнопленных. Своих товарищей, помощников и единомышленников Балтиец не выдал. Они по-прежнему работают в пищеблоке, и у дверей бараков вы- ставляются лишние кибели с лагерным супом-баландой, а в русский блок госпиталя поступают дополнительные порции маргарина, рисовой каши, а то и кусочки мяса. Не прекрати- лась информация-сообщения об успехах нашей Красной Ар- мии. Наоборот, листочки с фронтовыми сводками регулярно появляются среди пленных.

— Вот, почитай, — Радкевич протянул мне небольшой ли- сток, исписанный убористым разборчивым почерком. В нём го- ворилось о действиях советских войск в Прибалтике.

Я вернул листок Радкевичу, хотя мне очень хотелось оставить его у себя — читать и перечитывать эти радостные сообщения, знать,

что наша армия теснит немцев и с боями продвигается, приближа- ется к фашистскому логову. Значит, наше освобождение недалеко.

— Очень жаль, что с приближением освобождения всё ещё продолжают гибнуть наши товарищи. Вот и Балтиец, этот сме- лый человек угодил в лапы гестаповцев. Они мастера выбивать из своих «клиентов» показания. Практика у них огромная.

— Из Балтийца ничего не выбьют, — уверенно сказал Рад- кевич. — Он из той породы людей, которых можно сломать толь- ко физически. А наших парней ломают без жалости и не только в гестапо. Вот и Стёпу Ивлева покалечили. Работая на заводе, он сумел запороть несколько дорогих деталей, предназначавшихся для авиамоторов. Вроде, повезло — его не застрелили на месте. Избили и отправили к штрафникам. У него сильно искалечены руки. Били железным прутом. Перевели в подсобники поднос- чиком деталей. Посчитали, что в такой «должности» не сумеет навредить. А как таскать тяжести с покалеченными руками? Как человеку жить почти без рук? По гражданской специальности до поступления в училище Ивлев был первоклассным токарем. Что же эти фашистские гады с людьми вытворяют?!

Радкевич свернул очередную самокрутку. Протянул коробоч- ку с махоркой и аккуратно нарезанными бумажными листочками:

— Закуривай. У нас всей-то радости-удовольствия — само- круточки.

— Ты прав. Затянешься дымком и вроде бы чувство голода чуточку приутихнет. Только вот раздобыть табачок не так про- сто. Иные за пару-тройку сигарет пайку хлеба отдают, это как собственную жизнь сократил. Она и так на волоске висит…

Радкевич закончил мою мысль:

— Вот и получается: куда ни кинь, всюду клин. Куришь, не куришь — исход один. У ребят из штрафного блока волосок обо- рвался. Умерли от побоев и истощения.

Некоторых, кого назвал Радкевич, я знал. С кем-то лежал в хаммельбургском ревире, с кем-то в госпитале Лангвассера, а с кем-то работал в подсобке нюрнбергского пищеблока. Жаль, хорошие ребята были. Как и все, они очень хотели дожить до ос- вобождения. Не случилось. Закончился их жизненный путь за колючей проволокой — и следа не осталось.

Какое-то время мы молча дымили цигарками. Первым за- говорил Радкевич:

— Вот ты спрашивал, находится ли ещё в лагере Степано- вич, — Радкевич подбирал слова. — Нет твоего друга, барачного

«бати». Убили его. Застрелили у всех на глазах.

— Как же это случилось? Степанович выдержанный, по ме- лочам в конфликт не вступает.

Свой рассказ Радкевич начал издалека.

…Примерно в апреле в барак, где Степанович был за стар- шего, поселили военнопленного, молоденького командира с рус- ской фамилией Иванов. Но все звали его по имени Дмитрий или просто Дима. И не только потому, что он был самым молодым из жильцов барака, а для удобства — там уже обреталось несколько Ивановых. Фамилия-то распространённая.

Над Димой своего рода опекунство взял Степанович. Он говорил, что Димка очень похож на его заживо сожжённого сы- нишку: такой же большеглазый, светловолосый, улыбчивый. Воз- можно, сходство и не было таким уж явным. Мальчику Степано- вича, когда он погиб, шёл одиннадцатый год, Диме — двадцатый;

сынишка был школьником, а Дима — уже взрослым, окончив- шим военное училище. Но исстрадавшаяся душа «бати» прики- пела отцовским чувством к этому мальчишке в военной форме, попавшему в беду, в мясорубку войны и плена.

«Батя», как мог, оберегал Диму от лагерных случайностей, подкармливал, подбадривал, когда тот со слезами на глазах рас- сказывал о своих погибших товарищах.

Диме не довелось много повоевать. На фронт попал вместе со всем курсом пехотного училища, который выпустили досроч- но. Прикололи на погоны по звёздочке младшего лейтенанта — и в эшелон. Пацаны, не нюхавшие пороха, были рады сменить учебники на автоматы. Исполнялось их желание — едут бить не- навистного врага. Будут командовать взводами, ротами, ходить в атаку. Но первый же бой показал, что это не тот бой и не та атака, которые проводились по учебной программе. Тогда они с побед- ным «Ура!» забрасывали окопы условного противника муляжны- ми гранатами; легко, сходу штыками, примкнутыми к учебным автоматам, прокалывали манекены немцев, набитые соломой. И всегда побеждали в рукопашной схватке без потерь и крови!

В том первом реальном бою за какую-то безымянную высо- тку погиб почти весь их выпуск, так и не прибывший в назначен- ную воинскую часть. Полегли… Попали в плен… А плен хуже вся- кой смерти. Ведь мёртвые сраму не имут — так исстари говорят в народе. Степанович пытался убедить Димку, что война есть война и нет никакой его вины в том, что он оказался в немецком плену. А тот твердил своё: позорно, стыдно, недостойно, непростительно… Тяжёлые дни и месяцы плена тянулись один за другим. Дима вынашивал планы побега. Говорил, что при первом же удобном слу-

чае убежит, вырвется из колючей клетки гитлеровского лагеря. Не убежал. А вот душа его, коль она имеется у человека, обрела свободу… В конце августа, как обычно, лагерь стоял на вечернем по- строении. Дежурный обер-ефрейтор, приняв рапорт от старшего по аппелю, прохаживался вдоль ровных рядов военнопленных. Настроение у него было отвратительнейшее: лютовал, не скупил- ся на оскорбительные выражения, придирался и щедро без раз-

бора раздавал зуботычины.

Дима стоял в первом ряду и с ненавистью глядел на ку- ражившегося немца. Это не прошло мимо внимания обера. Он приказал Диме выйти из строя. Тот, как предписано лагерными правилами, выполнил команду. Стоял спокойно и продолжал с ненавистью смотреть на обер-ефрейтора.

— Как стоишь, русская шваль! — зашёлся криком немец и ударил Диму кулаком в лицо. Удар был сильным и неожиданным, но Димка устоял на ногах. Выплюнул выбитый зуб, вытер кровь.

— Я русский, но не шваль. Шваль и последний подонок это ты, воюющий с безоружными. На большее храбрости не хватает?

Вряд ли всё из сказанного дословно понял этот фашист. Но то, что пленный осмелился заговорить на аппеле, окончательно взбесило недоумка, затянутого в мундир вермахта. Второй удар свалил Диму. Он упал плашмя на плиты плаца.

— Встать! Встать быстро! — вопил обер, пиная Диму, по- терявшего сознание. — Кому сказано — встать! Я научу тебя по- рядку, грязная русская свинья!

Дима не шевелился. Тогда немец достал пистолет и несколь- ко раз выстрелил в голову лежавшего Димы. По плитам плаца по- текла тонкая струйка крови…

Над охнувшим аппелем разнёсся отчаянный крик Степа- новича:

— Дима, сынок!

Он оттолкнул пытавшихся его удержать и метнулся к мёрт- вому Диме, склонился над ним:

— Мальчик мой, Дима, сынок…

Не хотел верить, что уже нет Димы, его названого сына… Всё произошло так неожиданно и быстро, что охрана, на-

ходившаяся на аппельплаце, и обер-ефрейтор на какое-то время растерялись.

Со словами: «Что же ты наделал, фашистский ублюдок!» Степанович набросился на обер-ефрейтора, повалил и стал его душить.

Очнувшаяся охрана разрядила автоматы в Степановича, помогла своему хрипящему полузадушенному начальнику вы- браться из-под обмякшего окровавленного тела «бати» и встать на дрожащие ноги.

Аппель гудел. Для наведения тишины и порядка со сторо- жевой вышки дали несколько пулемётных очередей поверх голов возбуждённых пленных. Набежавшая из дежурного помещения охрана с криками «Молчать! Разойдись!» пустила в ход дубинки и приклады, стала загонять пленных в бараки. Пришли трупоносы и унесли мёртвых Диму и Степановича, водой из шланга смыли их кровь с плит аппельплаца. Внешне всё приняло свой обычный вид.

— Вот так погибли Степанович и его подопечный, назва- ный сын Дима, младший лейтенант, не успевший повоевать, но полностью испивший горькую чашу пленного, жизнью которого распоряжаются гитлеровцы, — закончил свой рассказ Радкевич

о трагедии, разыгравшейся в обычный августовский день нюрн- бергского шталага XIII-D.

До боли сердечной было жаль Степановича и девятнадца- тилетнего Диму. По лагерным меркам случившееся — обычное явление. А по человеческим?..

К смерти, тем более варварской, насильственной привы- кнуть нельзя. То, что довелось увидеть и испытать в гитлеров- ском плену, никогда не забыть. И в который уже раз я даю мыс- ленное обещание рассказать обо всём. Конечно, если выживу и вернусь на Родину…

На пороге 45-ого...

На календаре — середина декабря. Скоро здесь наступит Рождество, а за ним — Новый год с запахом ёлки, мандаринов, сдобы, с музыкой, весельем, подарками. Новогодние праздники любят и дети, и взрослые. Праздники… Они не для нас, военно- пленных. За колючей проволокой праздников не бывает. Един- ственное отличие от повседневных будней это то, что нас не го- няют на работу да в лагерном вареве попадаются кусочки плохо очищенной требухи. Радуйтесь, унтерменши, и вас Дед Мороз, немецкий Вайнахтсман, не забыл — мясца в баланду подкинул!

И всё же, как бы тяжко ни жилось, мы тоже отмечаем празд- ники, наши, советские — 1 мая и годовщину Великого Октября. И, конечно же, Новый год.

Среди пленных несложно найти того, кто доходчиво из- ложит суть и значение революционных торжеств, кратко про- информирует о положении на Восточном фронте. А потом мы

поднимаем кружки с жиденьким, но настоящим чёрным чаем, заварку для которого собираем по крупиночке, вымениваем за поделки: шкатулки, фигурки зверушек, вятские игрушки. Про- изводство поделок и их сбыт организовал Радкевич. Как-то он обратил внимание на то, что некоторые «жильцы» барака, коро- тая вечернее время или в воскресенье, чтобы обмануть постоян- но голодный желудок и не думать о еде, вырезают из чурбачков забавные фигурки. Однажды он показал дежурному охраннику, заявившемуся в барак по каким-то своим «служебным» делам, медвежонка, стучащего по наковальне. Немец с любопытством рассматривал игрушку. Сказал «Гут!» и забрал её, но… взамен дал четыре сигареты, а потом «расщедрился» и добавил четыре штучки небольших галетинок.

Половину «заработка» Радкевич отдал автору медвежонка, половина пошла в общий котёл. А через несколько дней охранник заказал ещё одного. Радкевич, как настоящий купец, приняв за- каз, показал ему игрушку позабавнее: на дощечке с подвешенным грузом выводок цыплят с мамой-наседкой клевали зерно, по оче- реди стучали деревянными клювиками.

Рожа охранника расплылась в улыбке: «О, зер гут!» Он рас- платился целой пачкой сигарет. Невиданное богатство — непо- чатая пачка!

Как автор цыплят, я получил от Радкевича целых десять си- гарет и заказ ещё на двух наседок с выводком. Не напрасно гово- рят, что умение не носить за плечами, даже малое в жизни при- годится. Вот и моё мальчишеское увлечение сгодилось! Когда-то давным-давно, в родной сибирской деревеньке Ломачёвке я часто бегал к соседу, дяде Никанору, впоследствии ставшему моим те-

стем, и под его руководством вырезал цыплят; из липовых чур- бачков мастерил игрушечные сундучки и кукольные колыбель- ки, которые дарил его дочке, синеглазой черноволосой озорнице Мане.

С той поры прошло много лет. В бытность пограничной службы я не занимался резьбой — в этом не было необходимости. Казалось, что забыл эту забаву. Оказывается, нет, не забыл! Руки умело вырезают и остругивают цыплячьи фигурки, дощечки для сундучков и шкатулок, которые украшаю соломкой и семейными монограммами заказчиков — лагерных охранников и надзирате- лей. Поделки они дарят своим детям и жёнам. Оказывается, у этих извергов и садистов есть дети, жёны и даже матери?! Как могут уживаться в человеке жестокость и сентиментальность? А ведь уживаются! В рождественскую ночь в их домах зажгутся наряд- ные ёлки, а под ними будут лежать подарки: красивые шкатулки и маленькие сундучки; забавные деревянные цыплята, ритмично постукивающие клювиками по нарисованным зёрнышкам; мед- вежата, помахивающие молоточками по наковальне.

Вряд ли даритель скажет, что всё это сделал не Вайнахтсман, а истощённый военнопленный, которого можно в любой час ли- шить крохотной нормы хлеба из отрубей, древесной коры и ли- ствы, избить до потери сознания, убить. А дома эти же руки об- нимают жену и детей…

Приближается протестантское Рождество. На пороге Но- вый 1945-ый год. Что он принесёт людям Земли, нам, заключён- ным одного из немецких шталагов?

ЭВАКУАЦИЯ

Дорога в неизвестность

Идёт сорок пятый год. Красная Армия уверенно наносит мощные, сокрушительные удары по врагу. Всё острее чувствует- ся приближение решающей минуты для германского фашизма. Видимо, это в какой-то мере и заставило союзников, наконец-то, открыть второй реальный фронт — в июне 1944 года они выса- дились на севере Франции. Однако воюют неспешно. Похоже, их мало заботит, что каждый день и час в фашистских концлагерях гибнут тысячи узников. Живя за морями-океанами, их террито- рия никогда не подвергалась такому нашествию чужеземцев, та- ким разрушениям, какие принесла и всё ещё несёт война, развя- занная Гитлером.

А может, так долго тянули с открытием второго фронта из политических соображений? Ждали, которая из воюющих стран ослабеет, тогда сделают выбор и примкнут к сильнейшему? Похо- же, что определились: англо-американская авиация без разбора молотит немецкие города, превращая их в руины. Земля содрога- ется от ковровых бомбёжек. Рёв сирен и штурмовиков рвёт душу. Немцы, как кроты, зарываются в землю, надеясь на спасение. Его нет. Крах Германии неизбежен!

Мы, запертые в неволе, ликуем и с великим нетерпением ждём освобождения. Пока же из военнопленных и гражданских остар- байтеров немцы комплектуют команды по сбору и уничтожению неразорвавшихся бомб. Работа опасная, каждый день уносящая це- лые команды вместе с конвоирами и солдатами-подрывниками.

По лагерю ползут тревожные слухи, что с приближением фронта будут уничтожены все заключённые. На этот счёт, гово-

рят, получен приказ Гиммлера. Время и место уничтожения долж- ны выбрать начальники лагерей. Открыто об этом не говорят. Но, имея горький опыт, понимаем, что неспроста лагерное началь- ство стало проявлять свою «заботу» о пленных, тревожиться об их «безопасности», готовить к эвакуации. Можно подумать, что сейчас в Германии где-то имеется тихое, безопасное место?!

Гитлеровцы зажаты клещами наступающих армий: войска союзников теснят с запада, советские войска продвигаются с вос- тока. И гитлеровские главари думают лишь о собственном спасе- нии, а не о жизни сотен тысяч истощённых узников — свидетелей их кровавых преступлений.

Лагеря военнопленных и гражданских заключённых в спеш- ном порядке готовятся к эвакуации. Многотысячные колонны пленных потянулись по дорогам Германии. Без отдыха, без еды, невзирая на погоду, их гонят по пять и более суток подряд.

Подошёл черёд эвакуации и нюрнбергского шталага XIII-D. Канцелярия работает с предельной нагрузкой: сверяются личные карточки, перетасовываются люди бараков и блоков, составля- ются сотни, входящие в колонну.

Наконец, канцелярские дела закончились, и 15 апреля 1945 года объявлен днём эвакуации лагеря. Тысячи пленных с жалким скарбом, а то и без него ждут команды на отправление. Я попал в сотню с Иваном Радкевичем и Боцманом. Стоим в пятёрке рядом. В соседних пятёрках — Олег Шелест, Лёня Лагутин, Игорь Мура- шов, Николай Данилов и ребята из барака бати Степановича.

Настроение подавленное, тревожное. В благополучный ис- ход эвакуации не верится. К воротам лагеря подошёл усиленный конвой с автоматами и несколькими ручными пулемётами, объ-

ёмистыми рюкзаками за плечами и дополнительным боезапасом. Видимо, путь колонне предстоит дальний. Дойду ли до назначен- ного пункта…

Наконец, подана команда на движение, и колонна начала медленно выходить за ворота лагеря. Колонна так велика, что её начало уже где-то далеко впереди, а конец ещё топчется во дворе лагеря и выйдет за ворота глубокой ночью.

Идём в среднем темпе, но на первых же километрах пути происходит то, что всегда случается при этапировании: ослабев- шие отстают, падают. Идущие рядом не всегда успевают поддер- жать товарища. Упавших мимоходом добивают конвоиры шты- ком, прикладом, кованым сапогом. Стреляют редко — экономят патроны. Трупы остаются лежать на асфальте, а колонна продол- жает путь.

От Нюрнберга прошли значительное расстояние, миновали не один населённый пункт. Силы на исходе, а команды на останов- ку-привал нет. Наоборот, конвоиры торопят и подгоняют бранью, пинками, прикладами. Но скорость от этого не увеличивается.

В пути вторые сутки, а конца «эвакуации» не видно. Всё-таки куда нас гонят? Похоже, что конвоиры не знают конкретного ме- ста, где они должны сдать «эвакуированных». Нет, они-то знают! Знают, что конечный путь колонны — смерть. Учинить расправу смогут в каком-нибудь отдалённом, глухом месте. Расстреливать в населённом пункте не станут, и мы спокойно заходим, вернее, вползаем в очередную деревушку. Немки бросают в колонну ма- ленькие бутерброды, варёную картошку. Едим на ходу то, что успе- ваем поймать. «Сухой» дорожный паёк, полученный в лагере, дав- но съеден до последней крошечки, а в пути ничего из еды не дают.

Примерно на пятые сутки «эвакуации» колонну разделили: головную почему-то повернули в направлении Мюнхена, а мень- шую — в сторону Австрии. Шли всю ночь. Перед рассветом кон- воиры объявили привал. Под небольшим горным выступом сби- лись сотни пленных. А на нём залегла часть конвоя с пулемётами. Они медленно поводили стволами. Сжалось, похолодело сердце

— вот и наступил последний миг жизни… Глупее глупого уме- реть сейчас, когда несколько дней слышится отдалённый гул ору- дийной канонады наступающей армии, всё равно какой — амери- канской или советской, она несёт освобождение. Конвоиры, эти фашистские мерзавцы, всё-таки выбрали место для уничтожения военнопленных.

Прошла напряжённая минута, вторая. Тишина. Никакой стрельбы. За пулемётами — ухмыляющиеся конвоиры. Они не то развлекались, не то проверяли прицел.

Отдых был недолгим. Колонна вновь потащилась по ас- фальтовой дороге. Иногда нашу колонну обгоняли автомашины, нагруженные домашними вещами. Немцы покидали обжитые, насиженные места, спасались от приближающегося фронта, от возмездия.

Настроение и поведение рядовых немцев заметно измени- лось. Они уже не те, что были в сорок первом. И отношение к пленным стало иным. Местные жители деревень, через которые проходила колонна, откровенно проклинали эсэсовцев, считая их виновными в происходящем. Очнулись! Понимание появи- лось или боятся прихода русских?

Наша колонна редела. Всё чаще падали обессилевшие в пути люди, чаще на привалах не могли подняться по команде.

Заметно сократилось и число охраны. Кто-то ушёл с голов- ной частью колонны, а кто-то умышленно отставал на привалах и вливался в поток гражданских беженцев.

А мы всё шли и шли, с трудом переставляя сбитые ноги в деревянных сабо, изорванных башмаках, разбитых ботинках…

Угасал очередной длинный день. Ночью конвой приказал свернуть с асфальтовой дороги на каменистую, ведущую в лес. Предполагался отдых.

Моё тощее тело ныло от усталости. Кое-как проковылял ещё несколько шагов, сошёл с каменной тропы и рухнул на зем- лю, пахнущую прошлогодней опавшей листвой. Что мне говори- ли Боцман и Иван Дорофеевич, не слышал — уснул мгновенно. Сколько длился сон, не знаю. Проснулся от настойчивого рас- сыпчатого стука автоматных очередей. Первая мысль — нужно бежать! Подняться не дал Боцман. Он прижал меня к земле:

— Лежи! Затаись!

Стрельба велась отовсюду: справа, слева, впереди. Отполз- ли с Боцманом и залегли за вывороченным деревом. В темноте метались люди, пытались укрыться от стрельбы, падали убитые, кричали раненые. Обстрел длился недолго, прекратился внезап- но. Наступила тишина, тревожная, ненадёжная. Вдоль лесной опушки перекликались охранники.

До утра никто не сомкнул глаз. А с рассветом увидели ужа- сающее — всюду валялись убитые и раненые. Конвоиры приказа- ли подобрать убитых и стащить их в придорожный ров, раненых отнести подальше от дороги. Оказать им помощь конвоиры не дали. Участь раненых была ими уже решена: управятся с наведе- нием «порядка» среди живых, а потом дадут несколько автомат-

ных очередей — и медицинская помощь раненым завершена, они успокоятся навсегда…

Подбирая и стаскивая погибших к придорожному рву, уви- дел среди них Радкевича, а чуть подальше лежали мёртвые Ла- гутин и Шелест. Они не успели укрыться от обстрела, их нагна- ли немецкие пули. С Боцманом подняли ребят и отнесли ко рву. Уложили рядышком, накрыв лица еловым лапником. Не сбылась светлая мечта и надежда Леонида побывать в родной деревеньке, повидаться с мамой и рассказать ей о пережитом и выстрадан- ном. Это только в его любимой задушевной песне говорилось о радостной встрече сына и матери, а в реальности жизнь закончи- лась в реденьком безымянном немецком лесу. Все погибшие там так и будут числиться в списках без вести пропавших…

Нас осталось не больше 50-60 человек. Чувствовали себя за- ложниками конвоя. Как всегда, жизнь зависела от их настроения и решения расстрелять нас или всё же довести до посёлка Пфину (Пфундс), неподалёку от которого в какой-то лощине располагал- ся сборный пункт эвакуируемых военнопленных.

Охрана явно нервничала. Однако велела разобраться по пя- тёркам, скомандовала «Шагом марш!», и мы медленно тронулись в направлении неизвестного нам посёлка. Не доходя до него с ки- лометр, охранники приказали располагаться на отдых. И неожи- данно для нас выдали хлеб. Это несколько успокоило и приобо- дрило, потому что перед расстрелом хлеб не выдают. Появилась слабая надежда остаться в живых.

Конвою, похоже, уже было не до нас. Некоторые торопливо отстёгивали погоны, а более предусмотрительные и дальновид- ные доставали из своих ранцев заранее припасённую граждан-

скую одежду, тут же на наших глазах переодевались и, закинув оружие за плечо, поспешно уходили.

Охрана, как говорится, ушла по-английски, не прощаясь. И слава Богу, что ушла, не разрядив в нас магазины своих автома- тов. Пожалели пленных? Нет, не пожалели. Они не хотели стрель- бой привлекать внимание, дорожили своей подлой жизнью.

Свобода?

Не верилось, что охраны нет, что предоставлены сами себе. Можем идти в любом направлении. Но куда? С тревогой при- слушивались к слабой перестрелке, доносившейся от посёлка. А где-то вдали гудела, набирая силу, артиллерийская канонада. Она докатывалась тугим рокотом, и ещё раньше, чем долетал звук, земля содрогалась. Каждый такой толчок принимался нами как долгожданный знак свободы.

Свобода была рядом и в то же время далеко… В любой мо- мент могли появиться отступавшие немцы, и наша жизнь закон- чится в считанные минуты — безоружных пленных безжалостно убьют.

Посовещавшись, решили идти в направлении посёлка. Если там союзники-американцы, то через них найдём какую-нибудь нашу воинскую часть или военную комендатуру и, наконец, ока- жемся среди своих, родных соотечественников, вместе будем до- бивать гитлеровцев, эту фашистскую гидру. Руки помнят надёж- ную тяжесть оружия и не забыли, как с ним обращаться.

Поддерживая слабых и уцелевших раненых, медленно под- нялись на пригорок. Оттуда хорошо просматривалась окрест-

ность Пфине: небольшая ложбина, в которой находилось большое количество пленных, ранее пригнанных в этот сборно-накопи- тельный пункт; посёлок в 12-15 домов с высокими черепичными крышами, ухоженными цветничками и аккуратными двориками. Обычное поселение, похожее на множество тех, через которые доводилось не раз проходить колонне пленных.

Сейчас оно казалось вымершим — двери и окна домов плот- но закрыты, короткие улочки безлюдны. Где-то на окраине идёт вялый бой — автоматные очереди, взрывы гранат и миномётных снарядов то затихают, то возобновляются. Американцы всё ещё не могут справиться с сопротивлением немецкой части. Неволь- но подумалось: слабоваты заокеанские вояки! При наличии та- кой военной техники, такого современного вооружения эту не- мецкую команду из гитлерюгендов и запасников можно разбить за пару часов и давно занять посёлок.

Мы спустились в ложбину, прошли какое-то расстояние, выбирая место для отдыха и ночлега. К нам подошла группа пленных из лагеря, посоветовали располагаться поближе к лаге- рю. Вместе надёжнее. Немецкой охраны в лагере нет, она сбежала ещё до начала боя. «Комендант» лагеря теперь — свой военно- пленный подполковник. Соблюдается дисциплина.

Я, Боцман и ещё несколько человек пошли знакомиться с

«комендантом». Нужно оговорить совместные действия на слу- чай появления фашистов в ложбине и около лагеря. Нельзя ока- заться в повторном плену накануне своей свободы.

Затишье наступило только часам к шести вечера. В посёлок вошли и въехали американцы. Жители робко открывали двери и торопливо вывешивали на своих домах белые полотнища-флаги,

знак своего полного подчинения. Пленные белых флагов не под- нимали. В руках седого подполковника на древке из оструганной ветки трепетал кусок кумачовой материи, для нас это был наш советский флаг. Мы восторженно кричали победное «Ура!» Не скрывали слёз, плакали, обнимались, поздравляли друг друга с освобождением, с долгожданной, выстраданной свободой.

Это был незабываемый, самый счастливый день жизни — 25 апреля 1945 года. Закончился немецкий плен!

Американцы отнеслись к бывшим военнопленным добро- желательно. Наиболее ослабевшим, больным и раненым оказали неотложную медицинскую помощь. Всем выдали большое коли- чество продуктов питания, не забыли и про сигареты. От запаха свиной тушёнки до полуобморока кружилась голова, и требова- лось великое усилие воли, чтобы не съесть за раз открытую банку этой забытой вкуснятины. Некоторые не выдержали и поплати- лись жизнью — в муках скончались от заворота кишок. А ведь знали, что нельзя истощённым многолетним лагерным голодом безрассудно, бесконтрольно набрасываться на еду. Что подела- ешь — у каждого своя судьба и доля, их не обойти, не объехать, они обязательно нагонят…

На следующий день состоялась многочасовая беседа амери- канского начальства с освобождёнными советскими военноплен- ными. Сводилась она к тому, что на полном серьёзе говорили о неразумности нашего возвращения на Родину. Ничего хорошего и радостного там нет — разруха, нищета, голод, а нас за пребыва- ние в плену ждёт суровое наказание, потому что считают преда- телями, трусами и дезертирами, не желавшими воевать. Лучший вариант — уехать в свободную Америку или в иную благополуч-

ную страну. Обещали оказать всестороннюю помощь в устрой- стве новой жизни на новом месте.

Такой разговор вызвал недоумение и возмущение. Что го- ворят эти заокеанские офицеры? Что-то очень знакомая тема. Та- кое уже доводилось слышать и от фашистских гауптманов, и от власовских подставных полковников, и от прочих антисоветчи- ков рангом пониже. Запугивают? Вербуют? Хороши союзнички! Им бы побыть в том аду, через который прошли пленные, тогда бы уяснили, почему люди рвутся на свою Родину, хотят скорее вернуться в свой дом, а не обустраиваться где-то на чужбине.

Желающих на отъезд в чужой рай не нашлось. Во всяком случае, таких я тогда не увидел. Наоборот, бывшие пленные тре- бовали немедленной отправки в расположение представителей советского военного командования.

Американские «доброжелатели» такого поворота явно не ожидали. Однако от своих намерений отказываться не спеши- ли. Начали ссылаться на продолжительность времени, которое займёт согласование и оформление передачи бывших советских военнопленных. Советовали подождать — это даст возможность каждому принять правильное решение в устройстве своей даль- нейшей жизни. И ещё с усмешечкой сказали, что обеспечить ох- раной данный лагерь не могут. Находящиеся в нём о своей без- опасности должны позаботиться сами. Этим они намекали, что с их уходом сюда могут вернуться недобитые немецкие группы военных, ведь война продолжается. Опять пугают? И кого — вы- живших в плену?! Теперь-то за себя сможем постоять.

Моё желание вернуться домой, в СССР, непоколебимо. Я решил как можно быстрее разыскать ближайшую советскую ко-

мендатуру или воинскую часть, принять участие в боевых дей- ствиях нашей армии и, конечно же, начать поиск семьи. Уверен, если Мария и Тинка живы, то я их обязательно найду, куда бы их ни забросила военная гроза.

27 апреля в полдень с группой в девять человек я вышел из бывшего накопительного лагеря Ложбина Пфину. Шагалось радостно — шли навстречу своим соотечественникам, а значит, возвращались на Родину!

ФИЛЬТРАЦИЯ

В поиске своих

Всё ещё не верится, что нет конвоя, грубых окриков и пин- ков, что можно выбирать путь по своему усмотрению. А путь нашей небольшой группы лежит в направлении Мюнхена. По- жалуй, это лучший маршрут, чтобы попасть в расположение со- ветских войск и, наконец-то, встретить своих, неважно кого — командира или рядового бойца. Главное — своего соотечествен- ника, советского человека, тогда закончатся неопределённость, сомнения, мытарства.

Если бы могли воспользоваться каким-нибудь транспор- том, а не топать пешочком, то сэкономили бы и время, и силы. Но об этом не может быть и речи. Кто нас подвезёт? С первого взгляда понятно — лагерники. Значит, опасные, нежелательные попутчики. Хорошо, если проедут мимо, а не пристрелят… Вот и шагаем уже четвёртый день по просёлочным дорогам в обход крупных населённых пунктов. Избегаем основных дорожных ма- гистралей, занятых беженцами, отступающими немецкими ча- стями.

Немцы панически боятся прихода Красной Армии. Бегут потому, что одурманены крикливым Геббельсом и его нацист- скими помощниками, утверждавшими, что эти русские — дикая орда варваров, не имеющая понятия ни о цивилизации, ни о ми- лосердии. Они придут и уничтожат поголовно всех.

Беженцы, среди которых большинство пожилые люди и женщины с детьми, едут в автомашинах, идут пешком с тележка- ми и детскими колясками, в которых домашний скарб и детишки. Порой у меня возникает чувство жалости к немкам и за-

рёванным ребятишкам, плетущимся по дорогам своего, когда-то благополучного, бюргерского фатерлянда. Они-то в чём винова- ты? Ведь не убивали, не казнили ни военнопленных, ни остарбай- теров. Чего им бояться?

Что со мной происходит?! Всего несколько дней, как осво- бодился из лагеря и уже позабыл все злодеяния гитлеровцев, сви- детелем которых я был долгие годы плена? Нужна ли жалость?.. Нужна! Но за всё надо платить, в том числе и за безразличие и житейский нейтралитет.

Немецкие беженцы в конце концов дойдут до намеченного места, определятся с жильём, обустроятся и продолжат жить. А вот доберутся ли до своего дома, да и вообще выживут ли во- еннопленные, истощённые голодом, болезнями, бесчеловечным обращением, у которых не осталось сил даже на радостный крик при освобождении из неволи…

Когда я с нашей небольшой группой собирался покинуть сборно-накопительный лагерь у посёлка Пфундс и прощался с остающимися там товарищами, обратил внимание на очень ис- тощённого пленного. Он лежал и с тоской, неимоверной горечью говорил, вернее, шептал:

— Вы уходите, а я не доберусь до своей Костромы. Что же это такое, братцы, ведь не доеду я до Костромы. Живой, а не до- еду…

Боцман, который входил в нашу десятку «нетерпеливых», при- слушался, присмотрелся к «шептуну» и вдруг басовито воскликнул:

— Васька, это ты? Чертушка, ты жив!.. А я считал тебя по- гибшим, когда наш катерок подорвался на мине.

Он обнял заплакавшего друга-сослуживца.

Когда немного улеглась радость от неожиданной встречи, Боцман взволнованно сказал не то себе, не то стоявшим рядом:

— Вот и не верь в чудеса. Ведь я видел, собственными гла- зами видел, как раненного Василия взрывной волной выбросило за борт. А он, моряцкая душа, в огне не сгорел, в воде не утонул! Лежит на травке, улыбается. — И с несвойственной для себя неж- ностью Боцман обратился к отыскавшемуся другу: — Не дрейфь, братишка, теперь у тебя будет полный порядок. Я тебе обещаю

— и на ноги поставлю, и в Кострому отвезу. Если нужно, на руках туда отнесу. А пока полежи здесь, а я ненадолго отлучусь — по- ищу медиков и нормального варева раздобуду.

И как гарантию того, что он вернётся, Боцман снял свой за- плечный мешок и положил его под голову Василия. Подошёл к нашей группе.

— Простите, товарищи, я не иду с вами, остаюсь пока здесь. Не могу я Ваську бросить и вторично потерять. Без моего присмотра он погибнет. Сами видите, какой он немощный. А ведь Василий имел такую богатырскую силу… Что же эти фа- шистские гады с людьми сделали. — Он отвернулся. Не хотел, чтобы видели его повлажневшие глаза — моряки, а тем более боцманы, не плачут! Сумел справиться с волнением и стал то- ропливо прощаться: — Всё, ребята, ступайте. Может, ещё ког- да-нибудь повстречаемся. Жизнь-то, как видите сами, штука хитрая, умеет неожиданности подбрасывать. Удачи всем и тебе, капитан, тоже. Хороший ты мужик.

Мы обнялись. Наша группа в девять человек, а не в десять, как рассчитывали раньше, зашагала в надежде, что ничего пло- хого с нами уже не случится. Человеку, а тем более выжившему в

аду плена, свойственно надеяться на лучшее, в каких бы сложных обстоятельствах он не оказался.

Мы шли, делая короткие передышки для отдыха, с ночёвка- ми в заброшенных сараях и покинутых полуразрушенных домах. Третьего мая в небольшой деревне повстречали группу поля-

ков, бывших военнопленных. Они организованно возвращались в Польшу. На мой вопрос, с какими властями они согласовывали своё возвращение, рослый капрал, возглавлявший группу, рассмеялся:

— Матка Боска! Цо пан муве? Яке дозволенье?

Действительно, какое нужно разрешение, чтобы вернуться к себе на Родину, в свой дом?

Поляки отнеслись к нам сочувствующе. Поделились едой и куревом. Предложили двигаться вместе. Я отказался. Мне нужно не в тыл, а на фронт. Мои товарищи-солагерники после бурных споров всё-таки решили идти с поляками. Они ушли с ними под вечер. Что ж, у каждого свой выбор.

Я остался один. Невольно вспомнился Боцман, надёжный товарищ, не бросивший друга умирать. Как бы там ни было, дой- ду и один, обязательно выйду к своим.

Километрах в трёх от деревни послышались взрывы — стре- ляли из миномётов или противотанковых пушек. Там начался бой. Пройти такое расстояние мне вполне под силу. Нужно толь-

ко правильно определить направление, чтобы не угодить к нем- цам. В наступивших сумерках трудно выбрать — идти вперёд или через дорогу, по которой грохотали танки, шли машины. Чьи они

— в темноте не разобрать. Решил дождаться рассвета.

Короткую майскую ночь пролежал в неглубоком кювете, а в утренней мгле разглядел идущие по дороге ряды красноармей-

ской пехоты. Они шли уверенной поступью, шли по немецкой земле после победного боя.

Долгожданная встреча

Я выбрался из кювета и в полный рост пошёл к дороге. Как же долго я ждал этой встречи!.. Охватившая меня радость не да- вала дышать, из глаз лились слёзы. Я их не замечал. Превозмогая рыдания, я смог, наконец, выкрикнуть рвавшиеся из сердца слова:

— Товарищи! Дорогие мои товарищи! Братцы! Здравствуйте!.. Красноармейцы уже знали облик концлагерников, им до- водилось освобождать остарбайтеров и военнопленных. Меня передали бойцам комендантского взвода. Они отнеслись ко мне с сочувствием и пониманием. Прежде всего накормили, щедро сдобрив пшёнку консервами, дали кусок отлично пропечённого

хлеба и кружку горячего чая.

Но лучше всякой еды для меня было их доброе, товарище- ское тепло. Было радостно видеть вокруг себя не истощённых ге- фангенов62 в изодранной полосатой одежде, а крепких, уверенных, сильных людей с бодрыми голосами и громким смехом, в ладно подогнанной добротной военной форме, с оружием в руках.

Моя радость умножилась чувством свободы и возвращения к жизни. Я среди своих!

Бойцы по-доброму подшучивали над моей «деликатной» фигурой:

—
Тебе бы, Павел, сейчас в помощники кашевара, в считан- ные дни набрал бы вес.

62 Гефанген - пленный.

— А я и на обычном довольствии отъемся. Еда у вас отменная…

— Иначе нельзя. Голодный солдат — не воин, человек голод- ный — не работник, — раздался голос из темноты.

Говорил незаметно подошедший капитан, командир развед- группы. Участливо спросил меня:

— Ну что, товарищ лагерник, подкрепился немного? Идти можешь?

Я встал, одёрнул замызганную куртку с красным винкелем советского военнопленного:

— Могу. Куда прикажете идти?

— Идём со мной, товарищ. Замполит дивизии хочет с тобой поговорить.

Капитан привёл меня в немецкий дом. В комнате с зашто- ренными окнами, почти в домашней обстановке, на диване си- дел капитан-особист63, за столом — молодой подполковник, зам- полит дивизии. Мне предложили присесть в неглубокое кресло, стоявшее около камина. Подполковник слегка улыбнулся:

— Присаживайтесь, там теплее. Одежда на вас «межсезон- ная», а лето ещё не наступило. Ну, товарищ лагерник, рассказы- вайте. Не обижайтесь, если какие-то вопросы будут для вас не очень приятными. Ведь вы вышли к нам невесть откуда.

Я рассказал, где, когда и при каких обстоятельствах попал в плен, в каких лагерях содержался, как оказался у дороги, где меня и подобрали красноармейцы.

63 В 1941 г. И. В. Сталин подписал постановление о государственной проверке (фильтрации) военнослужащих Красной Армии, бывших в плену или в окружении во- йск противника. Фильтрация военнослужащих предусматривала выявление среди них изменников, шпионов и дезертиров. С 6 января 1945 г. при штабах фронтов начали функционировать отделы по делам репатриации, в работе которых принимали участие сотрудники органов «Смерш», т.н. «особисты». Создавались сборно-пересыльные пун- кты для приёма и проверки советских граждан, освобождённых Красной Армией.

— Да, хватил лиха сполна, — произнёс замполит и с усмеш- кой добавил: — Небось теперь не только детям, но и внукам за- кажешь сдаваться в плен!

— Хуже плена ничего не бывает, — согласился я.

— Вот то-то! В честном бою легче и почётнее погибать, чем руки перед врагом поднять, — назидательно сказал подполковник.

— До чего же человек дошёл — тень в куртке, а не пограничник.

Его назидательный тон, ироническое замечание резанули, как удар. Хотя подполковник прав и в отношении плена, и в от- ношении моего внешнего вида. Но упрекать, иронизировать и унижать-то за что?

Опрос продолжался. Разговор шёл без протокола. Замполит поинтересовался, встречались ли в плену политработники.

— Встречались. Их немцы расстреливали первыми, отправ- ляли в гестапо на «собеседование». Если после этого они ещё по- давали признаки жизни, «долечивали» в Дахау. Это были смелые, преданные Родине люди…

— Такие преданные, что с оружием в плен угодили, — с ус- мешкой перебил меня замполит.

У меня перехватило дыхание. Что знал этот молодой под- полковник о тех замученных, убитых политруках и вообще о доле военнопленного? Я замолчал. Сосредоточенно глядел на зашто- ренное окно немецкого дома, будто мог разглядеть там лица по- гибших своих товарищей.

Разговор окончен. Подполковник поднялся, вышел из-за стола — подтянутый, стройный, с боевыми наградами на ладно сидящем мундире. Он считал себя правым во всех своих рассуж- дениях. Ему не было дела до моих эмоциональных переживаний.

Кто я для него? Так, бывший пленный…

Замполит обратился к особисту, курившему папиросу за папиросой.

— Что молчишь, капитан? Всё ещё решаешь, как поступить с этим? — он кивнул в мою сторону. — В общем, так. Тащить его с собой не следует. Пусть идёт в тыл.

— Да как его одного отпускать, товарищ подполковник?! Встретится какой-нибудь недобитый фашист, мимоходом при- шьёт человека. Он в плену выжил, до своих добрался, а его на пороге окончания войны убьют. Несправедливо.

— Решай сам, капитан. — Помолчал. Неожиданно предло- жил: — Может, кто попутный найдётся, сопроводит до ближай- шей военной комендатуры. Там уж распорядятся с отправкой на какой-нибудь сборный пункт бывших военнопленных. Не он один такой мотается в прифронтовой полосе.

Вот так-то — мы мотаемся! Словно это «мотание» нам в ра- дость и большое удовольствие. Эх, подполковник, подполковник!.. Замполит внимательно смотрел на меня и словно читал мои горькие мысли. Вызвал старшину и приказал ему выдать мне

комплект обмундирования, подчеркнул:

— Выдай полностью… Только без знаков. Погоны, звезду оставь у себя. Понял?

— Понимаю, товарищ подполковник! — многозначительно подтвердил старшина.

У меня застучало в висках — мне не верят, даже звезду боят- ся оставить! Вот так-то… А я надеялся, что мне оружие выдадут и я вместе со всеми пойду в атаку, буду бить гитлеровцев в бою. Я стоял посреди комнаты в лагерном рванье, полосатых штанах

и деревянных башмаках, с лагерным одеялом под мышкой, рас- терянный, сгорбившийся, униженный недоверием.

Видимо, замполит понял моё состояние, сказал мягче, делая упор на слово «товарищ»:

— Поймите, товарищ Зобов, вас никто не знает. Вы появи- лись на дороге внезапно, при вас нет никаких документов. Не можем оставить вас в части. Не можем. Ступайте в тыл, там раз- берутся и помогут вам.

— Я всё понимаю, товарищ подполковник.

Голос у меня сел до хрипоты. Прокашлялся и повторил громче:

— Я всё понимаю! — но боль и горечь обиды не проходили и тяготили душу.

— Идите получите нормальную человеческую одежду, а эту пакость, что на вас, — в огонь! В огонь и пепел по ветру! — Он легонько ладонью подтолкнул меня в спину: — Идите! Всё обра- зуется. Идите!

На выходе из дома меня ожидал старшина. К бойцам комен- дантского взвода я вернулся неузнаваемо обновлённым: на мне чистое бельё и обмундирование, сапоги и мягкие портянки, ши- нель и пилотка… со снятой звёздочкой. И хотя солдатская гим- настёрка висела на моих худых плечах, как на вешалке, а поясной ремень, застёгнутый на последнюю дырочку, свободно лежал на талии, я себя чувствовал человеком. У меня поднялось настрое- ние, вернулись уверенность в себе и надежда, что в дальнейшем всё сложится должным образом.

Мне бы сейчас поспать эдак часиков сорок восемь, но часть уже поднималась к движению. В общей суете какой-то красноар- меец настойчиво спрашивал:

— Товарищи, где здесь лагерник? Лагерника не видели? Я отозвался.

— Собирайся, пошли.

— Куда?

— Повезло тебе — машины с ранеными идут в тыл. Прика- зано тебя захватить и в госпиталь сдать.

— Так я же не раненый, не больной. Что мне в госпитале делать? Чужое место занимать?

— Много вопросов задаёшь. Съел котелок армейской по- хлёбки — силачом стал! — пошутил боец. — Ты в зеркало глянь, куда тебя такого определить? Только в госпиталь! Так что, това- рищ, бери свои вещички и пошли.

— Не расстраивайся, Павел. Подлечишься, окрепнешь, сил поднакопишь, тогда и воевать сможешь, — говорили красноар- мейцы. — А то у тебя сейчас, как у того Власа, — ни костей, ни мяса.

Я отшучивался:

— Ну, насчёт костей вы, товарищи, ошибаетесь, их-то у меня полный набор остался.

— Вот и наращивай на них мускулатуру, — они совали мне в руки, в карманы шинели, в тощий мой мешок банки консервов, большие куски сахара-рафинада, сухари, пачки махорки.

— Бери, бери! Сгодятся. Когда ещё на довольствие опреде- лят, да и тыловая норма послабее фронтовой, а тебе, лагернику, нужно жевать и жевать, чтобы потяжелел и ветром не сдуло!

Внимание и доброжелательная забота растрогали. Отвык я от человеческого обращения…

Прозвучала команда «Стройся!».

— Ну, товарищ лагерник, прощай! Держись! Выжил в немец- ком плену, теперь у тебя сто лет жизни впереди. Набирайся сил. А мы с фашистов и за тебя, и за твоих товарищей погибших спросим в бою.

Взвод занял своё место в рядах армейской колонны.

Я смотрел вслед уходившим бойцам — пусть им повезёт в боях, и они вернутся в свои дома невредимыми.

— Эй, бывший гефанген, что стоишь? — окликнули меня от машины, занявшей место впереди санитарных фургонов. — Иди скорее, мы сейчас отъезжаем.

Я забрался в пикап, устроился рядом с двумя автоматчика- ми на заднем сидении. Лейтенант сел рядом с шофёром, захлоп- нул дверцу машины, приказал:

— Ну, сержант, трогай! Поехали!

— Есть трогать! Покатим с ветерком!

Машина, набирая скорость, пошла по широкой ленте шоссе. Свет фар выхватывал из темноты придорожные деревья, пова- ленные телеграфные столбы с клубками оборванной проволоки, опрокинутые тележки, сломанные велосипеды, кучи искорёжен- ного металла — бывшей боевой техники. Всё, как всегда и всюду, где прошёл ураган боёв.

На шоссе было спокойно. А где-то километрах в пяти-ше- сти от шоссе била артиллерия. Горизонт озарялся вспышками, горел огненным заревом.

Ехали молча. Только шофёр в ночной темноте иногда притор- маживал машину, чтобы расспросить, уточнить дорогу у встреч- ных частей или регулировщиков. В полдень машины вошли в не- большой аккуратный городок. Требовалась подзаправка машин

горючим, да и люди нуждались в отдыхе. Путь проделан немалый. Девушка-регулировщица сказала, как проехать в располо- жение воинской части, найти штаб, медсанбат и соответствую-

щие хозяйственные службы.

Прибывших разместили в помещении особняка. Медики за- нялись ранеными, шофёры — своими машинами. В обед всех сыт- но накормили. Еда из походного котла вкусная, количество не огра- ничено, к чему я ещё не привык, но щедростью армейского повара не злоупотребляю. Меру в еде знаю и аппетит сдерживать умею.

Поскольку мне никаких дел не нашлось, то я, побродив по старинному парку около особняка, решил отправиться поспать. Толстый, мягкий матрас, чистая шинель сделали своё дело — я ус- нул, да так крепко, что не слышал, как улеглись рядом со мной ав- томатчики сопровождения, как выходили и входили другие крас- ноармейцы. Спал сладко, безмятежно, и, наверное, впервые мне снились хорошие, светлые сны, а не конвоиры и надзиратели. И всё же пережитое ворвалось в радостный сон грохотом стрельбы и криками — во сне я опять был в том лесу, где конвоиры расстре- ливали пленных. Проснулся. Но шквал выстрелов продолжался наяву — грохотало, стучало, взрывалось, волной перекатывалось

«Ур-ра! Ур-ра!» Что происходит? Внезапное нападение немцев, штурм немецких десантников? Я выбежал из помещения.

На улице творилось что-то невероятное — радостные, сме- ющиеся, ликующие солдаты, офицеры стреляли в небо из авто- матов, ракетниц, винтовок, пистолетов, кричали и обнимались.

На меня налетел незнакомый красноармеец, сгрёб в охапку:

— Война окончилась! Слышишь — войне конец! Победа!

Наша победа!

Он отпустил меня и с криком «Ура!» выпустил полный диск из своего автомата в небо.

Это было 8 мая 1945 года — день, когда закончилась война.

День, которого ждали все. Люди смеялись и плакали…

В ТЫЛ

Звёздочка

Весенний май набирает силы. Для меня это первая весна без проволочного ограждения и злобного лая сторожевых овчарок. Возможно, поэтому так остро ощущаю красоту пробуждающей- ся природы. Много солнца, тепла, запаха молодой зелени. Цве- тёт сирень — любимые цветы моей Марии. Где сейчас она и наша Тинка? Живы ли они?

Запросов об их местонахождении ещё не давал. Положение у меня, мягко говоря, неопределённое — нет ни документов, ни адреса, ни возможности выехать в СССР. Пребываю в «звании» бывшего лагерника-военнопленного.

Пока нахожусь в расположении воинской части. Началь- ство разрешило. Определили на «службу» — подсобником в ку- хонную команду, так что армейскую кашу и наваристую похлёбку ем спокойно и с аппетитом — заработал!

Отношение ко мне, за редким исключением, вполне терпи- мое. Майор из политотдела, проводивший со мной собеседова- ние, вернее, неофициальный допрос, вообще человек понимаю- щий, не амбициозный. Разговаривает без высокомерия и нази- дания. Подробно расспрашивал о моей пограничной службе, о семье, плене. Разговаривая, выкурили не одну папиросу.

— Недоверия к бывшим пленным у меня нет, — говорил он. — Всех стричь под одну гребёнку нельзя. Нужно разбираться с каждым, а не спешить с навешиванием ярлыков — предатель, трус, негодяй. Подлецы и морально нечистоплотные люди встре- чаются в каждом обществе. Это зависит не от обстоятельств, а от самого человека, от его совести. И в нашей военной среде, к со-

жалению, такие есть. Иной пороха не нюхал, ни одного выстрела по немцам не сделал, а героя из себя строит, особого привиле- гированного отношения к себе требует и при этом нахально от- тирает того, кто от Бреста до Берлина с боями дошёл. Так что, пограничник, не впадай в уныние, если нелестное услышишь о бывших пленных, в том числе и о себе. Умей защищаться! И всё у тебя образуется — и семью найдёшь, и на родину вернёшься.

От майора я вышел с несколькими адресами организаций и комиссий, занимавшихся во время войны вопросами эвакуации. А ещё он пообещал посодействовать моей отправке в ближайший сборный пункт бывших пленных, говорил, что на днях из части в Прагу направляется группа бойцов.

— С ними доедешь, так безопаснее и быстрее. Найдёшь во- енную комендатуру, там помогут с документами.

В ожидании отправления в Прагу я продолжал работать на кухне, выполняя нехитрые обязанности помощника. Основную работу выполняет кухонно-поварская команда, состоящая из солдат части. А возглавляет её сержант лет пятидесяти. Его редко называют по фамилии, хотя она вполне запоминающаяся — Ива- нов. Исконно русская фамилия и отчество у него русское — Ива- ныч. Так к нему большинство и обращаются. Он и внешне, и по натуре своей русский мужик: неторопливый, рассудительный, с хитрецой, но надёжный. На военного человека Иваныч похож мало — землепашец! Но война распорядилась по-своему — кре- стьянин Иван Иванов с сорок второго в армии и всё время рядом с фронтовиками.

При всей своей покладистости и доброте за упущения и промашки со своих подчинённых строго спрашивает, поэтому

срывов в приготовлении еды для бойцов никогда не было. Люди всегда накормлены, во время войны термосы с горячей пищей при любых обстоятельствах доставлялись на передовую. Это не осталось не замеченным — награждён медалями «За отвагу».

Мне же Иваныч делает скидку и будто оправдывается, говоря:

— Какой с тебя спрос? Силёнок, как у малого дитяти. Лучше к политруку роты сходи за свежими газетами. Сам почитаешь, нам доходчиво перескажешь. У тебя это хорошо получается.

И я шёл в роту за газетами.

Вот и сегодня, управившись с делами у котлов, прихватив

«Известия», я отправился в свою «читальню» — на лавочку под пышно цветущим кустом сирени. Место тихое, прогревается не- жарким солнышком. Закурил и с удовольствием углубился в чте- ние. По печатному слову и объективной информации изголодал- ся. Не заметил, когда ко мне подошёл Иваныч. Чтобы обратить на себя внимание, он кашлянул.

— Огонька не найдётся? Спички забыл.

Я протянул ему зажигалку, собственноручно изготовлен- ную из гильзы бронебойного патрона. Иваныч прикурил. Вернул зажигалку, похвалил:

— Хорошая, удобная штучка. Не возражаешь, Паша, если я маленько посижу рядом с тобой?

Я не возражал, подвинулся на скамейке. Иваныч сел, не спе- ша достал из кармана нарядный кисет.

— Школьники подарили, какая-то девчушка расшивала и записочку вложила. Мол, «бей фашистов беспощадно, чтоб им было неповадно к нам незваными ходить, грабить, жечь, детей губить», — он протянул мне кисет. — Вот, почитай, что на нём

вышито: «После боя отдохни и цигарку закури. Табачком делися с другом. Пусть кисет идёт по кругу». Так что, Паша, угощайся! Та- бачок раздобыл знатный, не чета американским сигаретам. Сде- лаешь затяжку, и мысли проясняются, настроение поднимается.

Я взял щепотку табака, скрутил небольшую цигарку.

— Ловко у тебя получилось, ни одной крошки табака не об- ронил, — заметил Иваныч.

— Практика, Иваныч, горькая, тяжкая практика, годами плена наработанная.

Какое-то время дымили молча.

— Я слышал, что вроде завтра транспорт в Прагу отправ- ляется, — нарушил молчание Иваныч. — Значит, уезжаешь. Наконец-то у тебя всё определится. А то какая-то несуразица по- лучается. Кадровый командир у меня, сержанта, в подчинении картошку чистит и дрова под котлы да в плиту подбрасывает.

— Что, плохо с этим справляюсь? — шутливо поинтересо- вался у своего начальника. — Полезный труд, Иваныч, не унизи- телен. Учёные говорят, что он обезьяну в человека превратил.

— Так-то оно так. Особенно про обезьян. Некоторые до сих пор от них далеко не упрыгали. Не всегда соображают, что гово- рят и делают.

— Это ты о чём или о ком?

Иваныч аккуратно загасил окурок цигарки.

— Не догадываешься? В плену лиха хватил, к своим чудом добрался, а здесь тебе полного доверия нет. Бодришься? А в душе обида… Что, неправду говорю? Вам, лагерникам, не доверяют, пленом попрекают. Особенно молодые военные «кусают». Они на фронт попали в конце сорок четвёртого года или уже в конце

войны, когда оружие в армии первоклассное, когда немцев гнали взашей, командиры опыта набрались. А то, что творилось в сорок первом, не представляют. Не представляют они и жизни в плену. Сколько там людушку погибло…

Иваныч затянулся дымом новой самокрутки.

— Поди удивляешься, что завёл я разговор о плене? Я раду- юсь, Паша, что тебе повезло и ты выжил. К своим добрался, а вот мой Серёжка сгинул бесследно. Давно я получил уведомление, что пропал рядовой Сергей Иванов… Без вести пропал… Ему всего-то двадцать лет довелось пожить. Сегодня исполнилось бы моему сыну двадцать два. Может, на мине он подорвался, может, в плен, как ты, попал, и замордовали его там фашисты… Всё в цвету, а Серёжки моего нет…

Что мог я сказать этому немолодому сержанту, потерявше- му сына? Какие слова утешения и сочувствия найти отцовскому горю?!

Я обнял за плечи Иваныча.

— В жизни всякое случается. Я тоже до сего времени значусь в без вести пропавших, а вот сижу рядом с тобой. Может, и твой сын где-то тоже так сидит и вспоминает тебя, родной дом, только весточку подать не может. Всего несколько дней прошло, как вой- на закончилась, полного порядка ещё нет, почта плохо работает. Вот всё наладится, глядишь, весточку добрую получишь.

— Дай-то Бог, Паша, дай-то Бог, чтобы так и произошло. Ты уж не серчай на меня за невесёлый разговор перед расставанием.

— Усмехнулся, предложил: — Давай сменим тему разговора.

Но тема опять коснулась «текущего дня».

— Вот смотрю я на твоё «обмундирование», неопределён-

ное оно. Ну то, что нет знаков различия, понятно. Требуются под- тверждающие документы, а у тебя ни их, ни паспорта, никакой иной бумажки, удостоверяющей твою личность. А почему на пи- лотке звёздочка отсутствует — не уразумею. Утерял?

— Да нет, такую выдали.

— Значит, снял её какой-нибудь уж очень бдительный стар- шина, — сделал вывод Иваныч. — Что делается-то?! Ведь для тебя эта звёздочка на пилотке, что для солдата медаль за храбрость.

Он расстегнул нагрудный карман своей гимнастёрки, до- стал что-то, завёрнутое в кумачовый лоскуток.

— Сейчас восстановим справедливость и доверие. Давай- ка, Паша, свою «безымянную» пилотку.

Он развернул лоскуток. В нём лежала обычная красноар- мейская звёздочка.

— Это моя. Я снял её со своей фуражки, которую мне фриц в сорок втором году прострелил. Для меня она оберег. Я её всю вой- ну в левом кармане гимнастёрки носил. Вот и не убит, не ранен! Жив-здоров, победы дождался. Скоро демобилизуюсь, домой, на свою рязанщину поеду, с женой, с дочерьми повстречаюсь. Граж- данскую, мирную жизнь начну, сельских ребятишек-сирот собе- ру, опекать их стану и, конечно, кашей по армейскому рецепту приготовленной досыта кормить буду. — С хорошей улыбкой перечислял Иваныч свои продуманные планы дальнейшей по- слевоенной жизни. — Ну, а тебе, Паша, похоже ещё не скоро до родного дома добраться. Пусть тебе солдатская звезда поможет лиха и напастей миновать.

Он прикрепил свою счастливую фронтовую звёздочку на мою не совсем новую пилотку.

— Теперь она на своём месте, а не в кармане. И ты по- другому смотришься — человек, а не какой-то там лагерник! — Поправил на моей голове пилотку, убеждённо добавил: — Наш советский солдат! А солдат — звание генеральскому не уступит. Куда генералу без солдат.

— Спасибо тебе, Иваныч, большое спасибо! — только и смог я сказать сержанту Ивану Ивановичу Иванову, русскому че- ловеку с рязанщины.

— Эх, Паша, Паша… Ладно, давай попрощаемся. Тебе с ре- бятами завтра рано поутру выезжать, ещё до общей побудки. Не смогу тебя проводить.

Мы обнялись. У Иваныча повлажнели глаза, да и я что-то разволновался, словно с отцом прощался.

— Ну, всё. Пойду я. Доброго тебе пути.

И, не оглядываясь, Иваныч зашагал в направлении кухни, где под навесом в котлах его команда готовила солдатский ужин. И всё же не утерпел, оглянулся:

— Бывай здоров! Забыл сказать — я там тебе немного про- дуктов оставил. Сгодятся на первый случай. И, Пашка, больше каши ешь, чтобы быстрее окрепнуть и сил набраться.

— Иваныч, постой, — я догнал его, протянул свою «боевую» за- жигалку, больше мне нечего было подарить этому простому хороше- му человеку. — Возьми на память. И ещё раз, спасибо тебе за всё…

— Знатный подарок, уважил, — заулыбался Иваныч, пряча зажигалку в свой карман. — А благодаришь-то за что?

— За твою доброту, понимание, сочувствие и, конечно же, за твою солдатскую кашу. Поверь — такой вкусной и сытной я ещё никогда не ел…

— То-то. Я ж говорю, каша в еде — блюдо главное.

Мы рассмеялись. Ещё раз обнялись. Иваныч скрылся за углом летней кухни. Я ещё немного посидел в своей «читальне», покурил и пошёл готовиться к предстоящему отъезду. На душе было почему-то неспокойно. Не то разволновался от расставания с Иванычем, не то тревожила неизвестность. Что ждёт меня в пражской комендатуре?

Прага

На рассвете 14 мая два «Виллиса» - подарок американцев

— выехали из части. Вместе с красноармейцами ехал в Прагу и я. Спасибо майору — сдержал своё обещание.

Машина шла ходко. Встречный ветер обдувал лицо, про- гоняя остатки утреннего сна. Опять я в пути. Сколько же раз за годы войны я шёл, плёлся, ехал по чужой земле в неизвестность? Вот и сегодня я не знаю, что ждёт меня в Праге. Определится ли там, в военной комендатуре, моя участь, обрету ли я, наконец, статус гражданина Советского Союза и вернусь на Родину?

Сейчас же, словно у дворянина, у меня приставка к фами- лии. Разница в том, что у немецкого дворянина она «фон», а у меня — «бывший». Тягостная приставка…

До Праги от границы Австрии, откуда мчит «Виллис», при- мерно 300-400 километров. Часа за четыре с половиной будем на ме- сте. На контрольно-пропускных пунктах машины долго не задержи- вают. Серьёзной проверки нет. Старший офицер бегло просмотрит документы с перечнем груза и число лиц, его сопровождающих. Шлагбаум поднят. Машины, набирая скорость, бегут по шоссе уже

на территории Чехословакии. Интересно, как я значусь в тех доку- ментах, что предъявлялись на КПП? Как груз, как лицо сопровожда- ющее или как пассажир? Собственно, какая разница? Главное, я уже не унтерменш, а попутчик наших солдат. Значит, человек!

Во второй половине дня прибыли в Прагу. Красноармейцы завернули к комендатуре. Мы распрощались, пожелав друг другу удачи.

Поправив ремень на долгополой шинели, забросив за плечи котомку, я вошёл во двор комендантского участка. Огляделся. В каком здании комендатура, сразу не определил. Решил обратить- ся за помощью к какому-нибудь офицеру. Их во дворе немало

— здоровые, деловые, сосредоточенные, улыбчивые, серьёзные, в ладно сидящей военной форме. Приятно смотреть на них — до- стойные кадры в нашей армии.

Я подошёл к лейтенанту, суетившемуся у новенького мото- цикла. Извинившись, спросил у него, как найти здание, где рас- полагается комендатура и комендант. Молодой офицер внима- тельно посмотрел на меня. Взгляд не то удивлённый, не то осуж- дающий, не то любопытный. Мои вопросы оставил без ответа, а стал задавать свои. Они сыпались, как яблоки из опрокинувшей- ся корзины. Суть их сводилась к тому: почему я одет не по форме, без знаков различия; что за нелепая котомка у меня за плечами и в каком мусоре я её откопал; из какой воинской части сбежал; не хочу ли за свой безобразный вид получить пять нарядов вне оче- реди, а лучше десять суток строгой гауптвахты…

Вначале я пытался объясниться, потом замолчал и стал улыбаться, потому что поток вопросов захлестнул меня. К тому же они не имели ко мне отношения, в том числе и мера наказания.

нант.

— Чему улыбаешься? Чему радуешься? — вспылил лейте-

Это были его последние вопросы. К нам подошёл капитан в

полевой военной форме. Он давно наблюдал за нами.

— Прекратить крик, лейтенант! От кого вы так яростно тре- буете ответов на вопросы, которые не должны адресоваться это- му человеку?

— Да вы, товарищ капитан, только поглядите на него…

— Нет, это вы, лейтенант, ещё раз внимательно посмотри- те. Это не разгильдяй, не злостный нарушитель воинского устава, как вы считаете, а лагерник, бывший военнопленный. Вам не до- водилось встречать бывших военнопленных? Какая форма, какая воинская часть?! Это люди, измученные неволей!

— А не надо было сдаваться в плен. Воевать нужно было, а не отсиживаться в плену, — кипятился лейтенант.

— Отсиживаться в плену?! — переспросил капитан. — Я правильно расслышал — отсиживаться в плену? А вы видели уз- ников, освобождённых из немецких лагерей? Там не отсижива- лись, там их убивали гитлеровцы…

Немного успокоившись, капитан спросил у лейтенанта, дав- но ли он в армии, где воевал.

— Призван в марте сорок пятого. Проходил подготовку на ускоренных курсах командиров.

— Значит, повоевать вам не пришлось. С учётом вашей логики получается, что и вы где-то отсиживались, когда другие ваши сверстники сражались? Где уж вам было видеть таких «раз- гильдяев», одетых не по форме, как товарищ, которого вы так распекали. В учебных кабинетах, в курсантской столовой? Стыд-

но и непозволительно, лейтенант, так относиться к человеку, вы- жившему в гитлеровских концлагерях, стыдно.

— Виноват, товарищ капитан. Не разобрался сразу, — оправдывался лейтенант, — учту на будущее.

— Учтите. Разговор окончен. Капитан повернулся ко мне.

— Так, что вы хотели, товарищ?

Внимательно выслушав меня, он указал здание, где распола- галась комендатура.

— Вам нужно к коменданту Гордову. Он занимается вопро- сами бывших военнопленных. — Капитан улыбнулся: — Я пару часов тому назад привёл к нему такого же «нарушителя» воинско- го устава, как вы. Подобрал на дороге, когда ехал по своим делам в Прагу. Бедолага навряд ли сам дошёл бы. Очень истощённый, но… упрямый, настойчивый. Наверное, потому и выжил в пле- ну. Теперь ему ничто не угрожает, обещали отправить в лазарет. Фамилия его Копылов, зовут Николай, во всяком случае, он так себя назвал. Встретите на сборном пункте, передавайте привет от капитана Фёдорова, то есть от меня.

Мы прошли ещё несколько метров.

— Вам в это здание, в кабинет Гордова. Ну, а мне пора в часть. Всего вам хорошего. Желаю побольше удачи и, конечно же, скорейшего возвращения на Родину, к семье.

Мы пожали руки. Он окликнул своего бойца, сидящего на мо- тоцикле, сел в люльку. Развернувшись, мотоцикл выехал со двора.

Я вошёл в здание комендатуры, нашёл нужный кабинет. Сказал дежурному о цели своего прихода и показал записку майора, в кото- рой кратко излагалось, кто я и как попал в номерную воинскую часть.

Вскоре меня пригласили к коменданту. Разговор с Гордовым не занял много времени. Результат таков: прежде чем выехать в Союз, я должен пройти проверку в комиссии госбезопасности, ко- торая определит степень моей «вины» за нахождение в немецком плену, выдаст соответствующие документы — направление на про- должение воинской службы или демобилизацию из рядов Красной Армии. Но пока я должен находиться на сборном пункте бывших военнопленных, куда меня и доставит сейчас дежурный боец.

Всё — приехали! Конвой, ограничения, пересылы…

В сопровождении бойца (правда, не под прицелом оружия) я шёл через двор к зданию, где размещался пункт сбора военно- пленных. Кто-то из офицеров окликнул «моего» лейтенанта:

— Смотри, Володька, твоего знакомца конвоир ведёт. Ока- зывается, ты не напрасно бдительность проявлял.

— Жаль, что капитан вмешался, — буркнул мой «знако- мый» и стал протирать крылья своего мотоцикла.

Компания молодых щеголеватых офицеров шутила и сме- ялась. Я же веселья не испытывал. Было невыносимо стыдно и обидно за свой затрапезный вид, за незаслуженно полученную выволочку, за неопределённость своего положения.

За мной закрылись двери сборного пункта и комнаты, где находилось около двадцати человек бывших пленных. Они сиде- ли, лежали на железных кроватях, курили, о чём-то громко спо- рили. Кто-то язвительно пошутил:

— Нашего полку прибыло, ещё одного «врага народа» до- ставили.

Как долго придётся находиться в этой прокуренной, душ- ной комнате? Когда и куда буду направлен?

На следующий день приобщили к общественно-полезному труду: семерых, более крепких на вид, отправили на разгрузоч- ные работы, двоих на уборку двора, остальные по состоянию здо- ровья оставлены «дома», в комнатах сборника.

Мне кажется, что я скоро получу высшую категорию специ- алиста по чистке картофеля. Я и здесь был отправлен к мешку с картошкой. Затрудняюсь сосчитать килограммы этого овоща, которые я перечистил за время, что нахожусь среди своих.

Численность бывших пленных растёт. Для их размещения выделены дополнительные помещения. В остальном никаких из- менений нет. Питание не изменилось, остаётся прежним: завтрак в 9, обед — в 18-19 часов. Никаких перекусов, никаких добавок

— строго по норме и весьма урезанной, так что есть хочется по- стоянно. С благодарностью и признательностью вспоминаю ар- мейских поваров, их щедрые и сытные порции. Кормили осно- вательно, особенно Иваныч. К сожалению, его дорожный паёк закончился. Под одеялом я не ел, делился с товарищами, такими же, как и я, полуголодными. Читка газет, которые приносит нам политрук, сытости не прибавляет…

Очень угнетает двусмысленное положение — не арестован, но и не свободен! Выход из комендантского участка в город не разрешён. Прагу, столицу Чехословакии, вижу кусочками из окон комнаты или когда ведут на выполнение каких-либо незначи- тельных работ. Сопровождает вооружённая охрана, правда, без овчарок, окриков и пинков. От этого легче не становится. Унизи- тельно и обидно. Особенно, когда слышишь, как прохожие горо- жане комментируют наше «шествие». Считают преступниками и очень опасными — неспроста же этих русских конвоируют свои

русские солдаты! В то, что мы просто бывшие военнопленные, они не верят. В их сознании это не укладывается. Своих соотече- ственников, вернувшихся из немецкой неволи, чехи под конвоем не водят. Что тут сказать? В каждом монастыре свои уставы…

Наконец, назначен день отправки на сборный пункт быв- ших военнопленных. Это городок Кралупы над Влтавоу, находя- щийся на территории Чехословакии. Значит, поездка в товарном вагоне будет непродолжительной. Иного вагона, конечно, не по- дадут, — не тот у нас статус, чтобы ездить в пассажирском!

В сборный пункт

20 мая погрузились в товарный вагон, приспособленный для перевозки большого числа людей. В нём есть нары-полки, на которых можно сидеть и даже полежать. Предусмотрено отхожее место: в полу дальнего угла вагона проделано отверстие, обши- тое досками, подобие унитаза. В общем, забота проявлена. Даже разрешено в дневное время держать открытыми двери вагона. Можем любоваться красотами Чехословакии и дышать весен- ним воздухом мелькающих полей и перелесков. А вот свободный выход на остановках и станциях запрещён, должны оставаться в вагонах. Охрана за этим следит внимательно. Кстати, она едет в пассажирском вагоне и к своим обязанностям приступает во время стоянки поезда, к которому в хвосте прицеплены вагоны с бывшими пленными.

Стучат колёса, посвистывает паровоз, оповещая о прибли- жении к станции. Это ещё не Кралупы. Дальнейший маршрут нам неизвестен. Будет ли выгрузка по прибытии или повезут в иное

место. Сборных пунктов много. Это и понятно. В немецких ла- герях за колючей проволокой содержалось огромное количество советских пленных солдат и командиров. Всех нужно собрать и отправить на Родину. Похоже, что произойдёт это не так скоро, как хочется. Потребуется немало времени для проверки и уточ- нения данных, оформления соответствующей документации. Нужно набраться терпения и ждать, ждать…

Отношение к нам разное и разговоры о пленных разные, противоречивые: от сочувствия до презрения и оскорблений. Порой несут такую нелепицу, что с трудом сдерживаешься, что- бы не пустить в ход кулаки.

Недавно поезд, а, следовательно, и наш «классный» вагон, прибыл на небольшую железнодорожную станцию. Как обычно, мы стояли у открытых дверей, курили, наблюдали за суетой на перроне: встречающие, провожающие, прогуливающиеся из пас- сажирских вагонов. Неподалёку прохаживалась наша бдитель- ная охрана, следила за порядком вверенных ей вагонов: смотри, сколько угодно, из вагона — ни шагу!

Вдоль состава с чемоданом и сеткой бутылочного пива в ру- ках шёл к своему пассажирскому вагону старший лейтенант, судя по петлицам, из железнодорожных войск. Настроение у него ве- сёлое, видимо, сказывалось посещение привокзального буфета, а может, заканчивалась служба и он отправлялся в свой город или посёлок, а может, от природы был общительно-разговорчивым. Он притормозил у нашего вагона.

— Привет, герои плена! Куда путь держите? На отсидку в Герлиц или дальше, в Баутцен? Лучше бы, конечно, вглубь Герма- нии в Цвиккау. Места вам знакомые — всю войну у немцев под

крылышком просидели. На Родине вам делать нечего. — Сделал многозначительную паузу: — Родина у каждого из вас спросит, где был и чем занимался, когда соотечественники на фронтах кровь проливали, сражаясь с немцами. Что ответите, бывшие ко- мандиры-лагерники?!

Его «речь» полоснула как хлыстом. Что городит этот «весё- лый» железнодорожник? Это он кровь проливал?!

Я и мои товарищи, выжившие в аду плена, чисты перед Ро- диной. Родина нас поймёт, примет по-доброму. В этом я уверен. Стоит ли с этим старлеем вступать в разговор, что-то доказывать, а тем более оправдываться? Навряд ли он поменяет своё мнение о пленных. И всё же мозги ему следовало бы прочистить. Выбрали метод, доступный его пониманию, — послали по-русски в путь к его матушке, которая по ошибке родила такого «умника».

— Но, но! Полегче! Распосылались, понимаешь. Кто вы та- кие, чтобы так разговаривать со мной? Предатели Родины! Вас без суда и следствия расстреливать нужно, по этапу пешком от- править, а вас в вагонах возят, даром кормят! Воевать не хотели, с поля боя трусливо бежали. А в Прибалтике вообще ни единого выстрела не сделали. Как стадо послушных баранов к немцам в плен пошли…

Договорить ему не дали. В вагоне свистели, кричали, сту- чали; кто-то швырнул деревянный чурбак. В старлея не попал, а угодил в сетку с бутылками. Содержимое, пенясь, вылилось на начищенные сапоги железнодорожника. Несколько человек вы- прыгнули из вагона с намерением поближе познакомиться со старлеем. Если бы не подоспела охрана, то быть бы «побоищу», и разбитыми бутылками оно не закончилось бы…

Охрана вызволила «оратора» из объятий негодующих, за- толкала их в вагон и плотно задвинула двери. Какое-то время от- гоняла наседавшего железнодорожника, грозившего выпустить всю обойму своего нагана в этих арестантов, «немецких пособ- ников». Обещал доложить вышестоящему начальству о «распо- ясавшихся так называемых командирах, по которым не плачет, а рыдает тюрьма и страдает в ожидании высшая мера наказания за пребывание в плену и за оскорбление действием, нанесённое ему, старшему лейтенанту». Правда, что проливал кровь на фронте, он почему-то скромно умолчал.

После этого случая во время прибытия поезда на железнодо- рожную станцию у открытых дверей вагона всегда находилась ох- рана. Состояла она в основном из молодых солдатиков, призванных в армию недавно. Повоевать ребята не успели, война закончилась и они, слава Богу, остались живы-невредимы. Теперь несут службу, охраняя своих соотечественников, бывших пленных командиров. От чего и от кого охраняют? На этот вопрос пацан с винтовкой, хо- дивший у открытой двери вагона, дал «исчерпывающий» ответ:

— А чтоб не сбежали!

— Куда? Домой в Россию?

Ответ прозвучал ещё более «вразумительный»:

— В Америку. А может, к капиталистам в какую-нибудь другую страну.

— Солдат, а ты знаешь, где эта Америка находится?

— Ясное дело — в Америке!

— Молодец! Географию знаешь хорошо, — невольно рас- смеялся я. — Не подскажешь ли, как туда добраться? Ведь пеш- ком не дойти — океан, пароходом не доплыть — билета нет!

— Отстань! — взъерошилась моя охрана. — Что прицепил- ся, как репей?! Отойди от двери, а то стрельну! — И вскинул вин- товку наизготовку.

Стоявший рядом со мной подполковник, выживший в Да- хау, побелел, срывающимся голосом крикнул:

— Стреляй, сопляк, в советских командиров! От фашист- ской пули не погибли, так своя советская пуля убьёт! Но прежде, чем ты выстрелишь, я тебя, паршивца, без винтовки порешу…

Мы с трудом удержали его, чтобы он не выпрыгнул из ваго- на. Откуда взялись силы у этого немолодого командира, изуродо- ванного гестаповскими пытками? Сумели его уговорить, помогли дойти до нар и лечь. Укрыли шинелями. А он дрожал и плакал навсхлип, глухо говорил:

— Ну, почему, почему с нами обращаются, как с преступни- ками, как с уголовниками? В чём наша вина? В том, что выжили? Что дождались прихода своих? Где же они, эти свои?!

Пожалуй, каждый из нас задавал себе такие же безответные вопросы. Эти мучительные «почему»? Почему такое негативное отношение? Почему обвиняют в трусости и с усмешкой бросают в лицо — отсиделись в плену? Злейшему недругу не пожелаю такой отсидки.

Если человек не может представить того жуткого испыта- ния, того ада, через который прошли тысячи и тысячи советских военнопленных, то убеждать его бесполезно. Он ничего не пой- мёт. Нужно держаться.

Видимо, не настало ещё время верной оценки. Война закон- чилась совсем недавно, прошло всего-то 15 дней! Я уверен, что позже во всём разберутся, и мы не будем изгоями в своей стране,

не услышим незаслуженных упрёков, что оказались в немецком плену. Ведь известно, что войн без плена не бывает.

А солдатик-охранник тогда не то с перепугу, не то с дури пальнул из винтовки в небо. Выстрелом переполошил стаю галок на привокзальных деревьях, станционных работников и старших по охране. На этом всё и закончилось.

Наш вагон простоял на станции несколько часов. Его от- цепили от поезда, так как дальнейшие маршруты не совпадали. Ждали поезда, идущего через Цвиккау, где находился основной сборный лагерь освобождённых военнопленных. К задержкам нам не привыкать и спешить, по существу, некуда. От нашего же- лания ничего не зависит. Пока что мы бесправные…

Наконец, пришёл поезд, наш вагон прицепили на положен- ное ему место — в хвосте состава пассажирских вагонов. Паро- воз дал гудок к отправлению, мягко толкнул вагоны и медленно отошёл от станции. До Цвиккау оставалось километров 200. Там, наверное, и завершится наше «путешествие».

Поезд прибыл в Цвиккау. Выгрузились из вагона, по коман- де построились в колонну по двое и в сопровождении охраны пошли на сборный пункт бывших военнопленных. Он занимает немалую площадь с домами, покинутыми местными жителями. Вся территория обнесена оградой с центральными воротами, у которых постоянно дежурят часовые.

Лагерь соответствует названию — сборный пункт. Сюда по- ступают освобождённые военнопленные из разных мест Германии и советских военных комендатур. Численность огромная. Не хва- тает мест в квартирах пустующих домов. Руководство лагеря стара-

ется использовать любое помещение, имеющее крышу. Нас разме- стили в здании бывшего склада. Там в несколько рядов поставлены железные кровати, деревянные топчаны с матрасами и одеялами. Вполне терпимые условия. Находились и в худших. Претензий нет! Главное — мы среди своих и скоро отправимся на Родину.

Питание регулярное, что для истощённых, изголодавшихся за годы плена немаловажно. Конечно, не мешало бы, чтобы порции были побольше и посытнее. Понятно, что накормить такую массу людей непросто. Умом это понимаем, но желудок говорит другое… Непривычно много свободного времени. Брожу по терри- тории среди людского потока в надежде узнать что-либо о своих товарищах по совместному пребыванию в лагерях, а лучше бы

повстречать их. Пока всё безрезультатно.

Много разговоров о будущем. Обмениваемся мнениями и адресами — домашними, довоенными. Помним их без записи. Ведь все годы плена думали о своих родных и близких, представ- ляли встречу с ними.

Мой самодельный блокнотик пополняется новыми фами- лиями с адресами: Трофимов Николай из Москвы, лейтенант Троицкий из Казани, Горшков Георгий из Томска, Соколов Нико- лай из Киевской области, капитан Данилов Николай из Иванов- ской области, Лысоконь Иван Никифорович из Харькова, Шев- цов Владимир Васильевич из Ростова-на-Дону назвал ещё город Ейск, что на Северном Кавказе.

По адресам можно изучать географию страны, и за каждым

— горе неизвестности вперемежку с надеждой. Вернусь домой, обязательно всем напишу и сообщу, что их мужья, сыновья, бра- тья дожили до Победы. А может, к тому времени они и сами уже

окажутся в кругу родных. Как говорится, дай-то Бог, чтобы у нас сбылись мечты поскорее попасть на Родину. Пока же лагерь гу- дит, как улей. У некоторых не выдерживают нервы — срываются люди до скандалов, требуя немедленной отправки из Германии.

Политработники разъясняют сложившуюся обстановку, проводят беседы, ведь мы находились в информационной изо- ляции, многого не знаем, не всегда правильно оцениваем проис- ходящее, поэтому бродят по лагерю разные негативные слухи и домыслы, касающиеся нашей дальнейшей судьбы.

Приезд в лагерь офицера, представителя по делам репатри- ации советских граждан, в том числе и бывших военнопленных, расцениваю как своевременный. Нужна ясность. Выступление его было обнадёживающим. Он сказал, что нам открыты пути для работы, учёбы, службы в рядах Красной Армии. Но отпра- вить всех на Родину в ближайшее время невозможно, требуется подготовка соответствующей документации, соблюдения кое-ка- ких формальностей. Призвал не верить слухам о том, что по воз- вращении на Родину все, находившиеся в немецкой неволе, будут подвергаться репрессии. Наоборот, всем будет оказано должное внимание, оказана надлежащая помощь, как материальная, так и медицинская, все найдут своё место в жизни страны, среди со- ветских тружеников.

В заключение пожелал всем терпения, выдержки, спокой- ствия, а также набраться побольше сил для дальнейшей нормаль- ной и свободной жизни. Тепло попрощался и отбыл, может быть, в свой штаб репатриации, может, в следующий пункт сбора ос- вобождённых пленных. А обитатели переполненного цвиккаус- ского лагеря разошлись с двояким чувством. Хотелось, очень хо-

телось верить правильным словам офицера с отменной военной выправкой, с боевыми наградами на мундире с непривычными для глаз золотыми погонами. И не покидали сомнения. Ведь уже не раз слышали обидные высказывания иных офицеров и рядо- вых по поводу нашей «отсидки» в немецком плену. Думаю, что время рассудит и всё расставит по своим местам.

В лагере имеется библиотека с большой комнатой, где мож- но полистать журналы, почитать газеты и книгу. Когда я впервые за прошедшие годы плена взял в руки томик сборника расска- зов Чехова, у меня навернулись на глаза слёзы — вдруг повеяло таким родным и светлым, припомнилось, как по вечерам вслух читали его рассказы, уютно устроившись втроём на диване…

И снова дорога

Постепенно началась отправка из лагеря. 27 мая в числе большой группы шли на станцию «пассажиры» и нашего вагона. И опять колёса товарняка ритмично отсчитывают километры не- мецкой земли. На этот раз маршрут известен: Цвиккау-Баутцен- Лёбау-Герлиц и конечная остановка — Бунслау (Болеславец). Это уже Польша.

Без остановки миновали Дрезден. Города как такового нет, сплошные руины, изуродованные исторические здания. Это ре- зультат работы англо-американской авиации во время их ков- ровых бомбёжек. Невольно вспомнилось, как вместе с другими советскими пленными я разбирал подобные завалы, собирал не- разорвавшиеся бомбы. Для меня это уже в прошлом, как и остав- шийся за поворотом поезда город-призрак. И неважно, что еду я

не в купейном пассажирском вагоне, а в товарняке, на душе ра- достно и светло — я больше не копаюсь в развалинах, рано или поздно буду дома, сделаю первые шаги по земле своей отчизны, которую не видел без малого четыре страшных года плена.

Бреслау находится от германской границы примерно в 65 километрах. Так сказал старшина, сопровождающий нашу груп- пу. Однако в поездке уже восьмые сутки. Причина в том, что наш вагон по-прежнему болтается в хвосте попутных поездов или

«отдыхает» в каком-нибудь дальнем тупике железнодорожной станции. Особо не печалимся, хотя хотелось бы поскорее до- браться до назначенного места.

На вынужденных стоянках нам разрешают выходить из ва- гона и, как говорит наш упитанный старшина, можем «размять кости, чтобы не скрипели». На одной из таких остановок на па- раллельный железнодорожный путь паровоз притащил несколь- ко товарных вагонов. Из доносившегося из них разговора стало понятно, что там поляки. Выходить из вагонов охрана им не раз- решила, только наполовину отодвинула двери. Кто-то из поляков обратился ко мне, курившему неподалёку:

— Пан жовнеж, подаруй цигарку!

Я знаю, что чувствует курящий человек, когда нет табачка, а затянуться дымком хочется. Попросив разрешения у охраны, я подал в протянутую руку поляка кулёчек с отсыпанным табаком.

— Бардзо дзенкую пана жовнежа! — искренне поблагодарил меня поляк и через минуту удивленно воскликнул: — О, Матка-Бо- ска, цэ вы, пан капитан?! Цо тэж ще нэ пшиехали до родного дома?

Я не меньше удивился — это был тот капрал, с которым в начале мая случайно повстречался в небольшом немецком посёл-

ке. Оказывается, не дошёл капрал и не довёл товарищей до своей Польши. Сейчас она рядом, но довезут ли туда поляков? Я спро- сил, как у него дела, на что он безнадёжно махнул рукой.

— Вшисько едно — цо в Штутгарте, дэ я быу, цо тутай… Лязгнуло сцепление вагонов, и паровоз, натужно пыхтя, по-

тащил состав с поляками на другой путь. Может, он приведёт ка- прала с товарищами на Родину?..

Похоже, мне ещё не скоро удастся вернуться в Россию. Боль- ше недели нахожусь на сборном пункте в Бунслау, куда всё-таки нас довезли. Всё повторяется: опрос, заполнение алфавитной карточки военнопленного, поверхностный медицинский осмотр. Есть и новшество — зачислили рядовым во второй пе- хотный батальон, состоящий из бывших кадровых командиров Красной Армии. Выдали солдатское обмундирование довоенного образца и пилотку, на этот раз со звёздочкой. Подаренную Ива- нычем я снял с прежней пилотки и ношу её в левом кармане гим-

настёрки. Для меня это оберег и знак доверия…

Батальон возглавляет капитан Чистяков. На первом же по- строении он доходчиво объяснил нам, кто мы такие и чего заслу- живаем, пообещал строго спрашивать за служебные упущения и нарушения дисциплины. В общем, глаз не будет с нас спускать, так как, находясь у немцев, мы забыли, что такое армейский по- рядок. Вот такая предстоит «отеческая» забота! Это весьма скоро подтвердилось.

Как-то он неожиданно заявился в нашу комнату. Придрать- ся не к чему: рапортовал дежурный по форме; койки заправлены; шинели не валяются, а чуть ли не по ранжиру висят на общей вешалке. Разочарованно посопел, потоптался между койками и,

смачно матюгаясь, вышел, хлопнув дверью. Вот такой теперь на- чальник у бывших кадровых командиров! А среди нас есть майо- ры и даже полковник. Однако это в прошлом. Сейчас все рядовые и чином ниже батальонного!

Строевые занятия с нами не проводятся. Зато изучаем во- инский устав и правила несения караульной службы. «Втолковы- вает» науку солдата-первогодка старший сержант Никифоров. Роль учителя его явно смущает — бойцы-то значительно старше по возрасту и чином повыше…

«Прослужили» недолго. 17 июня направили в общий лагерь военнопленных, который находится в городе Ельске (Олесница). В сопровождении старшего лейтенанта Павлова шли туда пеш- ком. Он не торопил нас. Видимо, учитывал наше физическое со- стояние, делал частые остановки для отдыха. Обращался ко всем на «вы», в отличие от Чистякова мат не употреблял. Ему хватало нормальных русских слов и для команды, и для общения.

В одном из населённых пунктов, примерно двух киломе- тров не дойдя до Ельска, остановились на отдых. Я почувствовал себя плохо, прихватило сердце. Наш сопровождающий обратил- ся к медработнику воинской части, располагавшейся в посёлке, и мне оказали квалифицированную помощь. Военврач отнёсся с исключительным вниманием и доброжелательностью. Мы не- много поговорили. Он сказал, что прошёл через немецкий плен. После освобождения направили его в штурмовой батальон. Ис- купил «вину» — вернули в воинскую часть. Оказывается, штур- мовые и штрафные батальоны действительно существовали в период войны. А я-то считал разговоры о них выдумкой, устра- шающими слухами.

По прибытии в расположение лагеря, числящегося за номе- ром 297, старший лейтенант сдал нас по списку дежурному, полу- чил соответствующий документ и попрощался с нами немного- словно, но по-доброму.

— Удачи, командиры! Больше выдержки, терпенья и здоро- вья! И благополучного возвращения на Родину.

Хорошие пожелания от хорошего человека всегда приятно слышать.

В тот же день я прошёл врачебный осмотр. Длился он не- долго, но военврач обратил внимание на сердечные перебои и на лёгочные хрипы.

— Вам бы теперь санаторное лечение не помешало, но… Я рассмеялся.

— Но путёвки все закончились! Не переживайте, товарищ военврач. Скоро домой, а дома и стены помогают.

— Побыстрее бы вам до него добраться. Здесь можете про- быть и месяц, и два. Народу много, а канцелярская машина рабо- тает со скрипом.

— Ничего, подожду! А вы не дадите прежде времени умереть.

— Не всё от нас, врачей, зависит…

— Знаю. Придётся, как всегда, на себя надеяться и ещё на удачу, она меня все годы выручала.

— Вот и хорошо, пусть и теперь помогает, — улыбнулся во- енврач. Расписался в моей карточке. — Я здесь пометку сделал, что для вас большая физическая нагрузка противопоказана. По- старайтесь соблюдать щадящий режим.

— Непременно постараюсь, это же от меня зависит, — съе- хидничал я, забирая карточку. — Разрешите идти?

— Ступайте. И всё же берегите себя. Всё плохое когда-то за- канчивается…

— Так точно, товарищ военврач! — и не по уставу добавил:

—Спасибо за доброе отношение, отвык я от него…

— Всё образуется, всё нормализуется. Всего хорошего! — и привычно крикнул: — Следующий…

Рядом с кабинетом врача стоял небольшой стол, за которым молоденький лейтенант, сверяясь со списком, выдавал талоны на питание. Предупреждал:

— В столовую только после санобработки.

Процедуру санобработки и мытья прошёл быстро, а вот в ожи- дании белья и обмундирования из дезинфекционной камеры проси- дел около часа в прохладном предбаннике. После недолгого стояния в очереди наконец-то попал в лагерную столовую и получил долго- жданный обед: порцию хлеба в 200-300 граммов, тарелку пшённого супа, несколько варёных картофелин с крохотной котлеткой, поли- той мучной заправкой, стакан жиденького компота. Эту царскую для меня еду не съел, а проглотил. Мог бы и повторить, но добавок в талоне не предусматривалось, а использовать талон завтрашнего обеда не стал — нельзя идти на поводу у желудка!

В этот же день состоялся опрос, который проводил гвардии майор. Прошёл он спокойно. В итоге была заполнена анкета-за- прос и личная карточка, в которой я значился как рядовой пятой роты второго батальона. Везёт мне — опять второй батальон! Не оказался бы только новый батальонный таким же «добрым», как капитан Чистяков.

Жизнь пошла по заведённому в лагере порядку. Военные занятия не обременительны, в основном, изучение устава и обя-

занностей караульной службы. Создаётся мнение, что кадровых командиров готовят в сторожа! Иногда назначают дежурным по лагерю или отправляют на уборку конторских помещений. Кста- ти, вынося корзину с ненужными бумагами, я нашёл частично использованный учётный журнал. Чистые листы вырвал и сшил два небольших блокнота для записей и личных заметок. Память у меня хорошая, но записки в будущем пригодятся. При всей не- определённости я всё же надеюсь на будущее. А иначе нельзя!

Свободного времени достаточно, чтобы посидеть в читаль- не лагерной библиотеки. По довоенной привычке делаю выписки из прочитанного, кратко конспектирую лекции о международном положении. Меня это интересует. Запомнилась лекция старшего лейтенанта Володарского — просто, понятно, конкретно.

Пребывание в лагере тяготит. Порой кажется, что я никогда не выйду за его ворота, так и буду находиться в подвешенном со- стоянии — не арестант, но и не свободный…

Нахожусь в лагере уже третий месяц, но продвижения ни- какого. В приёмной контрольно-фильтрационной комиссии №79 получаю неутешительные ответы: ждите, сообщим, вызовем.

Периодически поступают «новенькие», такие же бывшие военнопленные, как и я. В разговорах выясняется, что многие прошли через те же немецкие лагеря, что и я. Кто-то был там раньше меня, кто-то позже. Упоминаются знакомые фамилии.

От младшего политрука Бычковского узнал о судьбе моего друга Андреева64 Петра Андреевича. Бычковский был с ним в Да- хау. Пётр попал туда по доносу лагерного стукача. Я считал Ан- дреева погибшим, не выжившим после гестаповской «беседы». А

64       См. стр. 161.

оказалось, что Пётр выдержал пытки. Измученный, с искалечен- ными руками он, по словам Бычковского, был жив до марта сорок пятого года. Потом след его затерялся — лагерь в спешном поряд- ке немцы эвакуировали. Я знаю, что такое эвакуация подобного рода, особенно всего лагеря — это уничтожение пленных.

Совсем немного не дождался Андреев до освобождения. А может, всё-таки уцелел Пётр? У меня есть адрес его родных. Обязательно напишу им, как только представится такая возмож- ность. Вдруг свершится чудо и мне ответит сам Пётр Андреевич? А вот Коваленко поведал другую историю. Касалась она моего бывшего сослуживца по погранотряду капитана Виталия Сапронова65. Когда лагерь освободили американцы, то пленные учинили самосуд над Сапроновым. Причина — недостойное по- ведение Виталия. Ему припомнили недолитые котелки с лагерной баландой, хамское обращение с солагерниками, а главное — про- вокационные разговоры, агитацию идти во власовскую армию и

стукачество.

Если бы не вмешались американские солдаты и не вызво- лили Сапронова из рук негодующей толпы, то Витя-Виталик не отделался бы оторванным ухом, его пленные убили бы.

— Сбежал, скрылся этот прохвост, — с негодованием вспо- минал Коваленко. — Испарился, сколько ни искали его, исчез бес- следно, о чём сожалею до сих пор. И пусть Виталька Бога молит, чтобы когда-нибудь не встретился мне. Я ему напрочь второе ухо для симметрии оторву! — на полном серьёзе обещал Коваленко.

— Паскудный человек… Из-за таких грязное пятно на всех плен- ных ложится. Он, наверное, и сейчас приспосабливается: сидит,

65       См. стр. 99.

поди, перед офицером, ведущим опрос, и о своих муках расска- зывает, на оторванное ухо показывает, мол, от немцев пострадал.

Не один В. Сапронов где-то затаился. Наверняка забились в норы С. Золотницкий, А. Клюге и их «соратники», старательно отрабатывавшие иудины серебряники, предавая своих товари- щей. Думаю, рано или поздно они проявятся и им придётся дер- жать ответ, как бы они ни изворачивались — не все свидетели погибли в лагерях Дахау, Хаммельбурга, Нюрнберга.

Прошла ещё одна томительная неделя в ожидании выводов фильтрационной комиссии. И вот сегодня мне, наконец, сообщи- ли, что всё в полном порядке и я могу получить соответствующие документы.

Своей радостью я поделился с товарищами. С трудом до- ждался утра, даже на завтрак не пошёл, а направился в канцеля- рию. И всё-таки оказался в хвосте очереди. Меня окликнул Сер- гей Четверня, технарь из роты механиков:

— Идите сюда, я для вас очередь занял. Мне тоже за доку- ментами.

Он пропустил меня, и я с волнением открыл дверь кабинета. Мне вручили направление в отдел кадров Приволжского во- енного округа. Я не стал спрашивать, почему назначение в такой от- далённый район страны. Подумал, что связано это с моим пребыва-

нием в плену. К тому же, приказы не обсуждаются, а исполняются! Меня догнал Сергей, поинтересовался, куда я получил на-

правление.

— В Приволжский край. Придётся проехать через всю Поль- шу и несколько Советских республик, пока доберусь до места.

— Вот как здорово получилось! Мне тоже дали направление

в Приволжский военный округ. Поедем вместе. Хорошо?

— Конечно, хорошо. Вдвоём лучше, чем одному, тем более с технарём. Забуксует паровоз, а специалист рядом, — пошутил я.

Сборы были недолгими. Весь мой багаж на мне, включая видавшую виды тощую котомку. Сергей тоже без чемоданов. В канцелярии получил документы: требование на проезд в общем пассажирском вагоне, талоны на питание в течение двенадцати дней, проездные из расчёта 30 рублей в сутки.

Тепло распрощался с товарищами, пока что остающимися в лагере. Подождал Сергея и, предъявив часовому пропуск на право выхода, не оглядываясь, пошли на железнодорожную стан- цию. Получили в кассе билеты и через полчаса уже сидели в ваго- не. Пассажиров было немного, и мы заняли место у окна.

Щеголеватый дежурный по станции ударил в медный ко- локол, давая сигнал к отправлению поезда, и железнодорожная станция Бунслау медленно проплыла мимо окон вагона.

Мы всё-таки дожили, дождались этого светлого и радостно- го часа — мы возвращались домой, в свою страну!

НА РОДИНУ

Бунслау — Варшава

Подошёл поезд на Варшаву. Посадка в вагон, указанный в билете, прошла спокойно. Как заметил мой попутчик Сергей Четверня, «на культурном уровне»: пассажиры не толкались, не скандалили, не суетились.

В вагоне мы разыскали свои места, забросили вещички на верхние полки, уселись у окна. Это была наша первая нормальная посадка, к тому же в пассажирский вагон.

Дежурный по станции в форменной одежде, взглянув на часы, подал сигнал к отправлению, ударил в колокол, и поезд мед- ленно отошёл от станции Бунслау.

Поездка предстояла долгая. До Казани в Военный При- волжский округ, куда получили направление, нужно проехать не одну сотню километров. Путь лежит через Польшу, Белоруссию, Украину и дальше почти через всю Россию. Почему направили в такую даль, не понимаю. Да, собственно, не очень и задумыва- юсь. Привычка военного человека сохранилась — приказ, распо- ряжение подлежат беспрекословному выполнению. Разберусь по прибытии на место. А сейчас, сидя в чистом вагоне, не перепол- ненном пассажирами, думаю о семье, о которой до сего времени мне ничего не известно. Устроюсь, немного обживусь на месте новой службы, обязательно вызову к себе Марию с Тинкой и за- живём мы по-прежнему счастливо и радостно… Были бы только они живы…

В вагоне тихо, спокойно. Меняются пассажиры — одни схо- дят, другие входят. Вежливо здороваются и занимают свои места. Со знанием польского языка у меня всё в порядке, любой

разговор поддержать могу, тем более пани и паненки с интере- сом расспрашивают, кто мы, куда едем. Когда говорю, что мы со- ветские командиры и возвращаемся из немецкого плена, они го- рестно вздыхают, начинают говорить о своих погибших мужьях, сыновьях, братьях. Война всем принесла много горя. С ужасом рассказывали об Аушвице, так называли Освенцим, фабрику смерти, уничтожившую тысячи человеческих жизней.

Попутчицы угощали домашними бутербродами, сыром, вкус которого я успел забыть.

В разговорах не заметили, как прибыли в Варшаву. В во- енной комендатуре отметили свои проездные документы и в час ночи выехали в Брест.

Очень волнуюсь, ведь это уже наш город, наша страна, в ко- торой так давно не был и куда вопреки всем бедам надеялся вер- нуться. И вот скоро состоится долгожданная встреча с Родиной. Ещё немного пути, и я ступлю на родную землю…

Брест

Вот и Брест. Здравствуй, Родина! Когда вышел из вагона, хо- телось целовать землю. Ведь я дожил, я вернулся из неволи в свою страну. Я свободен!..

Таможенные формальности не заняли много времени: ба- гаж невелик — шинель да котомка заплечная с остатками сухого пайка, полученного в Бунслау. Документы в полном порядке. Се- рьёзные парни в зелёных фуражках работали чётко. Возвращая документы, пограничник, сдержанно улыбаясь, сказал:

— С возвращением на Родину, товарищи!

И так на душе стало тепло от этих хороших слов и добро- желательной улыбки, что готов был расплакаться.

До поезда времени у нас достаточно, хотелось пойти в го- род, побывать у Брестской крепости, где мужественно сражались наши бойцы, о чём не раз доводилось слышать в плену. Но нужно было подумать и о ночлеге. У дежурного по вокзалу спросили о ближайшей гостинице. На этом настоял Сергей. Объяснил своё желание ночевать непременно в гостинице так:

— Когда валялся на жёстких холодных нарах в лагерном бара- ке и моё тощее тело не находило удобного положения, чтобы хоть немного согреться и поспать, радужной мечтой было очутиться вдруг в номере киевской гостиницы на мягкой и чистой постели.

— Почему в киевской, а, скажем, не в московской? Отлич- ная гостиница, номера первоклассные, столичные.

— Я останавливался в Киеве на несколько дней, когда ездил с друзьями на юг. Золотое, незабываемое время было…

Но мечта Сергея не осуществилась. Дежурный сказал, что в городе пока всего одна гостиница и обслуживает она только ино- странцев.

— Вы, хлопцы, ступайте в зал ожидания для транзитных пассажиров, может, там найдётся свободная скамья, на ней и пе- реночуете. Отдохнёте. Транзитников не выгоняют, а вот в общем зале поспать не удастся: милиционеры и мы, дежурные, не разре- шаем лежать на скамейках, они для сидения предназначены. Хотя понимаю, что человеку сон требуется, а бужу. Такая установка на- чальника вокзала.

До ночи ещё далеко, успеем определиться с ночлегом. Мы отправились в город.

Брест небольшой, немноголюдный, каких немало в Бело- руссии. До войны он был приграничным городом и, как всё за- падное приграничье нашей страны, принял первый удар гитле- ровской армии.

О том, что происходило здесь, в старинной крепости, как защищался находившийся в ней гарнизон 22 июня сорок первого года говорили обгоревшие развалины, оплавившиеся от враже- ского обстрела камни зданий и казематов.

С Сергеем сняли свои пилотки и молча стояли среди этих развалин — свидетелей мужества и героизма наших воинов, граждан страны Советов. Отдавая дань памяти защитникам Брестской крепости, вспомнили своих товарищей, с кем приняли первый бой в июне 41-ого, кто погиб от немецкой пули, кто заму- чен в фашистском плену, кто не дожил до победы.

Не спеша вернулись на вокзал. Перекусили сухим пайком, запили водичкой из-под крана и вместо гостиницы отправились в зал транзитных пассажиров. Улеглись с ним «валетиком» на стан- ционной скамье. Повезло, что нашлась свободная да ещё не на- против дверей. Я подшучивал над Сергеем, когда он, чертыхаясь, поворачивался на другой бок на жёсткой, узковатой скамейке.

— Ну, Серёженька, как постелька в люксовом номере?

Не обижался, Сергей — человек не конфликтный, и нуж- но признать, с попутчиком мне повезло. Общаемся нормально, с полуслова понимаем друг друга, хотя познакомились недавно и разница в возрасте у нас где-то больше десяти лет.

В общем, худо-бедно, но выспались, и это давало силы для дальнейшей поездки к месту предстоящей службы.

Долго стояли в очереди за получением железнодорожного

билета. Пришлось потолкаться при посадке. Но в свой вагон по- пали. Даже сумели занять верхние полки, так что ехали с комфор- том — полёживали, смотрели в окно. Но любоваться пейзажами и городами, мелькающими за окном идущего поезда, не полу- чалось. Всюду следы войны. Вдоль железнодорожного полотна валяются опрокинутые вагоны, какие-то покорёженные ящики, пробитые цистерны.

Не лучше картина и в городах, через которые проезжали. Они разрушены — кварталы разбитых когда-то жилых домов, зданий вокзалов. От былой красоты центральных улиц и про- спектов, зелёного пригорода остались груды битого закопчённого кирпича, погнутой арматуры, сломанных электрических столбов. Сожжённые деревни ужасают чёрными трубами, немых свидете- лей фашистских бесчинств.

Сколько всего уничтожено и загублено войной! Какая пред- стоит колоссальная работа, чтобы всё восстановить, отстроить заново и наладить нормальную жизнь. Потребуется немало вре- мени и, главное, созидательного труда каждого из нас. Будем со- обща работать и поднимать нашу страну из руин.

И всё же, несмотря на ужасающие картины за окнами ваго- на, радость возвращения на Родину не меркла. Мы с Сергеем зна- ли и верили, что для нас, прошедших ад фашистских концлаге- рей, не страшны ни труд, ни сложности в родной стране. Однако хорошенько портило настроение множество наживавшихся на людском горе бюрократов и чинуш, обосновавшихся в учрежде- ниях и многочисленных конторах, ведающих «заботой» о людях. Особенно остро чиновничье безразличие ощущалось на террито- рии, куда не докатилась война.

Наша поездка всё ещё продолжается. Миновали не один го- род, не тронутый разрушительной силой войны. Словно пересек- ли невидимую границу — за окнами поезда не мелькают разва- лины, обгорелые трубы, а проносятся поля, озёра и реки, густой ельник, родные леса. Красота неимоверная, душа радуется! Какая же огромная и красивая моя страна, моя Россия! Я счастлив, что могу всё это видеть и, главное, жить здесь. Со временем всё на- ладится, утрясётся, упорядочится.

Пока же мы «благодарим» рублями проводника за то, что по купленному билету впустил в вагон; официантку, что отовари- ла талон, полагающийся на получение обеда. Кстати, обеденные порции мизерные. Оно и понятно — в стране послевоенные труд- ности, нехватка продуктов питания, карточная система. Здесь уж не до жиру…

Беда в ином — развелось немало ворующих дельцов, сбыва- ющих базарным торгашам «излишки» - хлеб, муку, масло, сахар. В свободной магазинной продаже этих продуктов нет. Ну, а купить их на базаре даже для ребёнка не каждый сможет — цены боль- шие.

Конечно, мы с Сергеем тоже не можем побаловать себя до- полнительной краюшкой хлеба, тем более с маслицем. Наши ко- мандировочные, выданные в Бунслау, заканчиваются, а нам ещё нужно преодолеть не одну сотню километров до места назначения.

Липецк

Большая часть пути осталась позади. Прибыли в Липецк, обычный тыловой городок. Здесь нас задержали военные патру-

ли. Наверное, близко подошли к номерному заводу. Иначе чем объяснить требование предъявить документы? Время дневное, ничего противоправного не совершали — стояли, курили, рас- сматривали небольшой бассейн со слабеньким фонтанчиком.

Отвели нас с Сергеем в военную комендатуру. Пока с нами и нашими документами разбирались, с кем-то созванивались, поезд наш ушёл. Пришлось переоформлять билеты на следующий, что тоже заняло немало времени. В результате ни на один из поездов, идущих в этот день на Пензу, не успели. Оставаться в «гостепри- имном» городе не хотелось, до Казани ещё ого-го сколько пути!

Кто-то из пассажиров-транзитников посоветовал восполь- зоваться «услугами» товарного поезда. Стоит он на третьем пути и через полчаса отправляется. Билеты на проезд в товарном ва- гоне не требуются. Но нужна сила, чтобы пробиться к вагонам через толпу жаждущих уехать, и ловкость, чтобы без лесенки и поручней забраться внутрь вагона.

Выбора и вариантов у нас нет. Нужно попытаться пробить- ся к вагонам. Попытались. Не получилось! Или у нас ещё недо- статочный опыт штурма транспорта, или настолько слабы, что

«монолитную» стену толпы не пробили.

Раздосадованные, вернулись на перрон. В перспективе ма- ячила бессонная ночь на лоне природы, так как зал ожидания на ночь запирался ввиду отсутствия поездов в ночное время.

Курили и наблюдали за происходящим. Сновали озабоченные люди. Мимо нас прошло несколько вооружённых солдат вместе со своим командиром, лейтенантом пехотных войск. Остановились они неподалёку от нас. Это вызвало мрачное замечание Сергея:

— Для полноты нашего счастья не хватает, чтобы ещё и эти

солдаты отконвоировали нас в какую-нибудь кутузку.

— Успокойся, Сергей. Никому до нас нет дела, тем более, пе- хоте. Лучше подумаем, где ночлег подыскать. Ноги гудят, будто полсотни километров прошагал.

Я ошибся, мы всё-таки вызвали интерес, к нам подошёл лейтенант.

— Извините, товарищи. Это вас днём приводили в дежур- ную часть комендатуры?

Сергей напрягся:

— Ну и что? Приводили. Отпустили. Стоим, курим, приро- дой любуемся.

Я чувствовал, что Сергей сейчас скажет что-то резкое этому симпатичному лейтенанту.

— Так точно, нас, — ответил я, не понимая, зачем это нужно незнакомому лейтенанту. — Произошла досадная ошибка. Перед нами извинились и отпустили.

Сергей добавил:

— Вместо извинений лучше бы помогли добраться до Пен- зы, а то из-за «бдительности» на все поезда опоздали. Проторчим здесь неведомо сколько.

— Вам нужно в Пензу? — спросил лейтенант. — Минут че- рез 15-20 прибывает пассажирский поезд. Правда, до Пензы он не доходит, минует её стороной. Но туда можно попасть со станции Лиски. Очень удобная узловая станция. Много направлений, по- езда часто ходят и пассажиров меньше, чем здесь.

— У нас нет билетов на приходящий поезд. Кассы закрыты.

Без билетов ни один проводник в свой вагон не пустит.

Лейтенант неожиданно предложил:

— А поедемте с нами. Я видел вас в комендатуре, слышал, как с вами там не очень хорошо разговаривали. Нужно же исправлять

«вежливость» коменданта. Ведь по его вине вы не смогли уехать. Но, чтобы попасть в наш военный вагон, я должен вас арестовать.

— ??

— Нет, нет, не по-настоящему, — он улыбнулся, — а для ви- димости. К вагону пойдёте под конвоем моих солдат. При посадке самый придирчивый проводник не осмелится у «арестованных» билет спрашивать. Согласны?

Мы согласились быть «арестованными», «конвоируемыми», только бы уехать и не «обживать» привокзальные изломанные скамейки.

Лейтенант отошёл к своим солдатам, поговорил с ними, вер- нулся к нам.

— Вещи успеете взять? Поезд уже на подходе к станции. Серёга широко улыбнулся, от его мрачного настроения сле-

да не осталось.

— А наши вещи, товарищ лейтенант, как у той черепахи, ко- торая говорила — всё своё ношу с собой.

Показался паровоз. Пассажиры засуетились. Началась шум- ная посадка в вагоны.

Наш «конвой» вёл нас через толпу к вагону, указанному лейтенантом. А он с серьёзным видом шёл впереди:

— Граждане, прошу расступиться. Пропустите. Отойдите с дороги.

Но и без просьб «арестованных» пропускали. Некоторые говорили:

— Диверсантов поймали.

— Шпионов изловили.

Какой-то шустрый мальчишка утвердительно сказал:

— Это те же дядьки, которых днём патруль в комендатуру отвёл. Я сам видел.

Свою лепту внесла бабуля с объёмистой корзиной в руках:

— Война закончилась, а шпиёны всё не успокоились. Хо- дють и ходють по нашей земле. Ещё и красноармейскую форму надели, а шпиёна в чём угодно узнать можно. Вот и попались аспиды немецкие.

В вагон, как и говорил лейтенант, зашли беспрепятственно. Позже лейтенант переговорил с проводницей. Очаровал её так, что она по собственной инициативе принесла всем чай в стака- нах, горячий, хорошо заваренный. Кокетливо улыбнулась лейте- нанту, уточнила:

— Чай без сахара.

Сахаром поделились солдаты, а хлебом с тушёнкой лейте- нант. От наших галет отказались, мол, нам ещё далеко ехать, а они завтра будут уже в своей части.

Ужин получился отменный. Но лучше всякой еды было их товарищеское отношение к нам. Может, молодой лейтенант Игорь, как он представился нам в вагоне, несколько превысил свои полномочия, поступил по-мальчишески, но благодаря этой выходке мы едем весьма комфортно.

В 22.50 поезд прибыл на станцию Лиски. Мы распрощались с лейтенантом и «конвоирами». Навряд ли когда-либо пересекут- ся наши жизненные дороги, но благодарность за помощь, за ду- шевный разговор останется в памяти навсегда. Хорошее, как и плохое, не забывается.

Сошли на станции Лиски. Поезд стоял здесь не больше де- сяти минут. Подождали его отхода, помахали на прощание лейте- нанту и направились к вокзалу.

Зашли в зал ожидания с табличкой «Только для военнос- лужащих». Дежурный не стал придираться и пропустил по име- ющимся у нас направлениям. Зал переполнен военными разно- го звания. Среди них много девушек-военных. Одеты в хорошо подогнанные гимнастёрки, обувь по размеру ноги — хромовые сапоги, у иных туфли на каблуках. Не красавицы, но молодые, ве- сёлые. Громко разговаривают, громко хохочут, кокетничают. По- нятно — уцелели, не искалечены, едут кто домой, кто в воинскую часть для прохождения службы. Война — дело не женское.

Ночуем на вокзале, нам разрешили остаться в общем зале ожидания. Нашли свободную скамью. Жестковато, но всё же луч- ше, чем под открытым небом и моросящим дождиком.

Завтра пойдём получать продукты по аттестату, талоны на обед и проездные билеты. Нужно будет исхитриться, чтобы сесть на поезд, иначе придётся задержаться в Лисках. А это крайне не- желательно. Устали от «путешествия», беспорядков на транспор- те, бездушного отношения чинуш, хамства и безденежья — ко- мандировочные на исходе, дорожим каждым рублём.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману