О героях и волках в овечьей шкуре

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 8Следующая ⇒

Отправка в Германию

Настал день отправки первой партии военнопленных вглубь Германии. Первую тысячу пленных построили в колонну по пять человек в ряд.

Мы, пограничники, старались держаться вместе или хотя бы поблизости друг к другу. Во время построения лейтенант М.

Кузьмичёв, старший лейтенант А. Компасов, капитаны Л. Ду- бровский, В. Сапронов и я сумели встать в одну пятёрку. Непо- далеку оказалось несколько пятёрок пограничников из соседнего 106-го погранотряда.

Сопровождающий конвой принял колонну, и тысячная лен- та пленных вышла за ворота ОФЛАГа.

Было раннее утро. Клочья предрассветного тумана медленно уползали вглубь леса, цеплялись за кусты, клубились в придорож- ных канавах, холодили тело. Летняя гимнастерка не грела. Подзна- бливало, но не столько от утренней прохлады, сколько от чувства безысходности и полной зависимости от немецких солдат, от со- знания, что я — пленный. К тому же неимоверно хотелось есть. С позавчерашнего дня во рту не было ни крошки. Сейчас бы стакан терпкого чая или хотя бы кружку кипятка… Размечтался! Терпи, капитан, не раскисай, коль уж угодил в плен — не хнычь!

Колонна вошла в черту города. Безлюдно. Жители Погегена ещё досматривают сладкие утренние сны.

Хозяева частных магазинчиков и лавок, позёвывая, не спе- ша поднимают жалюзи на окнах-витринах, отпирают двери, рас- кладывают товар на столиках-прилавках, готовятся к торговле. С любопытством смотрят на колонну пленных, подгоняемых солда- тами-конвоирами и рвущимися с поводка овчарками.

Из ближайшей пекарни дохнуло свежеиспечённой сдобой.

Сглотнул голодную слюну, больно свело пустой желудок.

Краснощёкий, толстый немец, хозяин пекарни вынес плетё- ную корзинку с ароматными, румяными булочками, сайками, ро- галиками. Неужели нам? Как бы не так! Для своих соотечествен- ников, солдат-конвоиров. Поинтересовался:

— Куда гоните это русское стадо?

— На отправку в стационарный концлагерь, а то засиделись в ОФЛАГе. Бездельничают. Пусть на благо фатерлянда поработают.

— И то верно, — согласился пекарь. — Как у большевиков говорят: «Кто не работает, тот не ест!» Нечего на дармовщину пи- таться, — с апломбом изрёк толстяк. — Еду нужно заработать! Ну, до свидания, ребята. Смотрите в оба, доведите этот сброд, куда приказано.

Забирая пустую корзинку, добавил:

— Заходите на обратном пути. Хлеб к тому времени испе- чётся. Захватите пару буханочек для коменданта, да и себе что- нибудь возьмёте. Пока! — и он вперевалочку пошёл к своему до- му-пекарне.

Дубровский хорошо знал немецкий язык и тихо переводил нам доносившийся разговор немцев. Марк зло сказал:

— Этому бы красномордому пузану лагерную «сдобу», может, тогда вспомнил бы и другой лозунг о солидарности трудящихся.

Я рассмеялся:

— О чём ты, Марк? Какая солидарность? Нашёл пролетария

— хозяина пекарни! Он за счёт своих работников разжирел, а ты о солидарности толкуешь. Сытый голодного не разумеет, так ещё моя бабушка-батрачка говорила. — И чтобы как-то смягчить раз- говор, со вздохом добавил: — А булочки-то вкусные были…

На что Сапронов буркнул:

— А ты их ел?

— Конечно, ел. Но не немецкие, а свои. Моя Мария прекрас- ные булочки пекла и наши сибирские шаньги готовила…

— Не трави, капитан, душу, — взмолился Виктор.

Кто-то из идущих за нами пошутил:

— Чудеса! У Сапронова от голода не желудок бурчит, а душа страдает.

— Эх, хотя бы одну саечку сжевать…

— На счёт саечек-булочек сомневаюсь, их нам не скоро при- дётся жевать. А вот дубинку Костолома можем уже сейчас отве- дать, — сказал я, увидев, как старший конвоир торопится нагнать колонну.

— Налопался сдобы, сейчас будет «порядок» наводить, — передёрнул плечами Компасов, идущий с края пятёрки.

Старшего конвоира в чине ефрейтора пленные между собой называли «Костоломом». Дубинкой он владел отменно. Одним ударом валил пленного, перебивал руки, калечил ноги. Опыт он имел немалый. В охране служил не один год, прошёл практику в концлагерях, сначала на своих же немцах-заключённых обучался, а теперь «совершенствуется» на советских военнопленных.

Ещё издали Костолом заорал:

— Подтянуться! Плетётесь, как на похоронах. Ускорения за- хотели, русские свиньи? — И его увесистая дубинка опустилась на плечи ближайшего пленного.

Подгоняемая конвоем колонна добежала до станции. Там на железнодорожных путях уже стоял состав, готовый к отправке: около двадцати товарных вагонов для пленных и один пассажир- ский для сопровождающей команды. Двери всех вагонов были открыты, а вентиляционные люки, заменявшие окна, заделаны металлическими решётками.

Посадку производили одновременно во все вагоны. У каж- дой двери стояло по три солдата-конвоира. Один из них ножом

срезал у пленных брючные пуговицы, а двое других прикладами подталкивали людей на подвешенную к вагону стремянку. Каза- лось невозможным в двухосные небольшие вагоны втиснуть по 60 человек, однако втиснули! При помощи тычков и прикладов… Внутри вагона — никаких нар или скамеек, никакой под-

стилки — голый, грязный пол.

Погрузка закончилась. Двери со скрежетом задвинули, оставив небольшие щели для циркуляции воздуха.

Прозвучал свисток паровоза. Лязгнули сцепления вагонов, и состав, набирая скорость, двинулся на запад, в Германию, в нашу неволю.

ХАММЕЛЬБУРГ

И вновь товарняки...

В вагоне стоит неимоверная жара. Ночью ещё кое-как мож- но вытерпеть, но днём от крыши несёт раскалённым жаром. Воз- дух в вагоне спёртый, густой, неподвижный. Горячей плотной пеленой он обволакивает потные тела. Мучает постоянная жаж- да — перед отправкой «благодетели» выдали флягу воды на всех. Последняя капля влаги в ней давно выпита.

На редких остановках пленные пытались просунуть сквозь проволочную решётку пустые фляжки, котелки, просили, умоля- ли часового: «Герр вахман, бите вассер… Вассер!» Не спеша про- хаживаясь вдоль вагона, тот не проявлял никакого участия, одна- ко когда ему надоедали тягучие «ва-ас-сер», он орал и нацеливал в вагон автомат.

На второй день пути жажда стала невыносимой. На стоян- ках из вагонов неслась охрипшая просьба-стон: «Ва-ас-сер… ва- ас-сер…», но никому не было дела до мольбы людей, запертых в раскалённых вагонах. Только белобрысые, тонконогие мальчиш- ки подбегали к вагонам и… швыряли камни, тухлые яйца, гни- лые овощи, норовя попасть в приоткрытые двери, зарешёченные

Очередная колонна военнопленных, доставленных в Хаммельбург. 1941 год.

окна вагонов. Им никто не препятствовал, и они продолжали свое жестокое развлечение.

Часовому порядком надоели стоны-мольбы пленных, по- тому на остановках он уже не сходил с тормозной площадки ва- гона, а монотонно пиликал на губной гармошке, прикладывался к фляжке, обтянутой серо-зелёным сукном, в которой булькала вода или шнапс.

У этого немца скоро закончится поездка. Он сдаст смену- караул и окажется в своём ухоженном доме рядом с пухленькой фрау и розовощёкими киндерятами. Выпьет чашку ароматного кофе и выкурит трубочку душистого табака… А наши пытки продолжатся…

От жары и скученности умерло несколько человек. Трупы сложили у стены друг на друга, так как убрать их из вагона нем- цы не позволили, видимо, чтобы не сбиться со счёта. Постепенно воздух в товарняке превратился в зловонный смрад гниющих тел и человеческих испражнений.

Казалось, время остановилось и не будет конца ни пути, ни нашим мукам. Но всё когда-то заканчивается…

20 июля эшелон прибыл на небольшую железнодорожную станцию. Аккуратная надпись на станционном здании гласила

«Хаммельбург».

Подошла полурота немецких солдат во главе с офицером. Они оцепили состав и открыли двери вагонов. Скомандовали:

«Алес раус! Шнеллер!» (Всем на выход! Быстро!).

Прикладами и кулаками солдаты согнали пленных в колон- ну. Началась сдача-приём от одного конвоя другому. Это заняло немало времени. Нас считали и пересчитывали, строили и пере-

страивали. Мы еле держались на ногах от голода и усталости, от свежего воздуха кружилась голова.

Наконец, колонна медленно двинулась и пошла по проез- жей части главной улицы Хаммельбурга. Жители открывали окна и с любопытством смотрели на толпу измученных, обросших лю- дей в измятом, изорванном обмундировании, которых сопрово- ждала вооружённая охрана.

Пройдя к окраине города, колонна свернула на шоссе Нюрн- берг-Вюрцберг, а затем на дорогу к лагерю. Он был оборудован вермахтом на территории хаммельбургского полигона, где ещё во время Первой мировой войны находился крупный лагерь для во- еннопленных.

Лагерь нынешнего времени значился как ОФЛАГ-62 (XIII-D) и предназначался для содержания пленных офицеров. В левой ча- сти лагеря виднелись небольшие домики для немецких офицеров, недалеко от них — казармы солдат охраны. Рядом с ними несколь- ко двухэтажных зданий, приземистые строения — бараки для пленных. А чуть подальше от лагеря находилось старое кладбище русских военнопленных, похороненных здесь в Первую мировую войну. Ничего себе встреча и соседство с соотечественниками!

Ворота широко распахнулись и поглотили очередную пар- тию военнопленных.

При входе командирам было приказано идти направо, а ря- довым налево, в транзитный барак.

Спустя некоторое время всех отправили на санобработку. Это была настоящая экзекуция — стрижка, обливание едкой во- нючей жидкостью, короткое мытьё в душевой полутёплой водой и долгое ожидание продезинфицированной одежды.

«Чистенькие и ароматные» прошли регистрацию. На каж- дого пленного была заведена учётная карточка, в которую за- носились личные и военные данные, место и время пленения, пребывание в накопительном лагере-сборнике, трудовое исполь- зование, болезни и время госпитализации, а также сведения о сделанных прививках. Поразительная и трогательная забота о здоровье людей, которых варварски избивают и расстреливают. Упаси, Боже, от фашистского лечения!

Внимание привлекла графа в учётной карточке военноплен- ного, в которой отмечались наказания, переводы, пересылки, по- беги. Значит, из этого гадюшника, несмотря на колючую проволо- ку, высокие ограды и круглосуточную охрану, совершались побеги.

Такой скрупулёзный немецкий учёт существовал в лагере для военнопленных. А был ли поимённый список уничтоженных в штрафных командах, убитых на этапах и в гестаповских застен- ках? Или списывали оптом, в количестве 200, 500, 1000 человек, согласно гитлеровского приказа о комиссарах?

Как и всем прибывшим, мне выдали красный треугольный лоскут с буквой «R» («русский») и нагрудный номер, отныне за- меняющий мне фамилию и имя. Вообще-то, я был «проштампо- ван» ещё в накопительно-сборном лагере, располагавшемся на территории Шяуляйской тюрьмы. На левой руке выше запястья накололи тогда №577. Перочинным ножом я расковырял и надре- зал наколку, присыпал землёй, от чего ранка загноилась и номер выболел. Остался небольшой шрам и чуть заметный синий хво- стик семёрки. Но оказывается, в моей учётной карточке военно- пленного этот номер сохранился и будет сопровождать меня по всем лагерям, которые, видимо, мне придётся «посетить», если,

конечно, я раньше не окажусь рядом с соотечественниками на хаммельбургском кладбище.

Процедура регистрации закончилась тем, что взяли оттиск пальцев руки и лысый немец-фотограф увековечил на стандарт- ном снимке пленного с лагерным номером на груди и фамилией, написанной латиницей. Как тысячи военнопленных, я стал бес- правным «жителем» ОФЛАГа-62. Жизнь моя вновь зависела от прихоти лагерного начальства, каприза конвоира и настроения любого, самого захудалого немца и, конечно же, от капризов судь- бы, удачи и собственной физической выносливости и выдержки.

Обживаем барак

После трёхдневного карантина всех распределили по бара- кам. Я, А. Компасов и М. Кузьмичёв попали в один барак. Л. Ду- бровский и В. Сапронов оказались в украинском блоке. Почему они назвались украинцами?

Везде неволя, колючая проволока и полная зависимость от немцев. «Хоромы» одинаковые — сумрачные бараки, забитые ря- дами двухъярусных металлических коек. На них только бумажные матрасы с жиденькой набивкой. В широком проходе длинные сто- лы и скамейки. Вот и вся мебель, все цивилизованные удобства.

Наша тройка держалась вместе. Я и Кузьмичёв заняли ниж- ние койки. Компасов забрался наверх. Рядом с ним устроился лейтенант-танкист со следами свежих ожогов на руках, такие же красные рубцы видны в расстёгнутом вороте гимнастерки. Сму- глолицый, с внимательными озорными синими глазами. Симпа- тичный парень. Он белозубо улыбнулся:

Стандартный «уют» бараков

— С новосельем, пограничники! С западной границы? С Бе- лоруссии или с Прибалтики?

Вступать в разговор не хотелось, и молчание затягивалось.

Танкист насмешливо заметил:

— Понятно — военная тайна. Враг не должен знать, где гра- ница, где дислоцируются погранвойска…

Марк вспылил:

— Какая тебе разница, откуда? Была граница и нет её, были пограничники — теперь военнопленные. Не воюем, а барак не- мецкий обживаем, — он зло ткнул кулаком матрас, пытаясь как- то выровнять его жиденькое наполнение.

— Не скажите, разница имеется. Если из Прибалтики, то мы вроде бы земляки, а если из Одессы, то совсем родня, — пошутил танкист. Помолчал, словно решал, стоит ли переходить на серьёзный

разговор. — Наша танковая бригада располагалась под Шяуляй.

Кузьмичёв съехидничал:

— И куда же подевалась бригада ваша танковая? Что-то ва- ших танков на границе 22 июня не приходилось встречать. Не- мецкие танки видели, а ваших нет…

— Напрасно так говорите, товарищ пограничник. Не наша вина, что не пришли к вам на выручку. 22 июня только два тан- ка оказались на ходу. По чьему-то недальновидному распоряже- нию танки бригады накануне поставили на профилактический осмотр. А действующим приказали прикрывать отход армейско- го соединения. Не идти к границе на выручку пограничников, а прикрывать отход! И прикрывали. Горели, но выполняли при- каз. Если бы не ребята, не мои товарищи-танкисты, сгорел бы я тогда вместе со своим подбитым танком. Они вытащили меня из машины, сбили огонь. Залегли за подбитым немецким танком и до последнего патрона, как и вы там, на границе, отбивались от наседавших немцев. Ребята погибли, а я вот уцелел. Обгорелый, но живой. Это справедливо? — Он помолчал. Дрогнувшим голо- сом закончил рассказ: — А какие ребята, какие парни были… Я выживу, обязательно выживу и сяду за рычаги танка, самолично буду давить и топтать эту немецкую нечисть…

Танкист замолчал. Молчали и мы. В памяти всплыло утро 22 июня, горящая застава, полыхающее приграничье. Истекаю- щий кровью смертельно раненный капитан Иванцов из Швек- шненской погранкомендатуры; тяжело раненный Аверьянов, комсорг заставы, которого пришлось оставить на ближайшем хуторе. Жив ли он или сдал его немцам хозяин-хуторянин, как сдали нас с Марком белоповязочники под Кельме?

Война высвечивает, кто есть кто, раскрывает сущность че- ловека — его характер, его душу. Вот и этот синеглазый танкист плачет по ночам, а днём балагурит, играет роль бесшабашного парня из Одессы. За напускной весёлостью он старательно прячет не проходящую боль из-за гибели товарищей, из-за неизвестной судьбы родителей, оставшихся в осаждаемой фашистами Одессе.

Когда знакомились, он назвался Костей-одесситом.

— А фамилия у одессита имеется? — улыбаясь, поинтересо- вался Компасов.

— А как ты, чекист, думаешь, может человек жить бесфа- мильным? — вопросом на вопрос ответил Костя.

— Да кто знает, как у вас в Одессе бывает.

— Как везде — мама, папа, дети… Что касается фамилии, то она обо мне ничего не может рассказать — не успел её просла- вить. Учился в средней школе, потом в военном училище. Пол- года службы в танковых частях, первый бой и… «стажировка» в сборных лагерях военнопленных. Всё — послужной список за- кончен. Для всех я Костя-одессит, в учётной карточке пленного

— Константин Борисович Чернов из Одессы.

— А фактически?

— Фактически? Для особо бдительных: Чернявский, еврей- полукровка. Мама украинка, отец еврей. Вот такой оборот, това- рищи пограничники. И хотя во мне только пятьдесят процентов еврейской крови, это не помешает немцам убить меня, как стопро- центного еврея. Но прежде чем они это сделают, я хоть одного фа- шиста да задушу, загрызу. Как же я их ненавижу, как ненавижу…

Марк обнял Костю за плечи:

— Всё, одессит, всё! Хватит исповеди. Мы к ним тоже лю-

бовью не пылаем. У нас к ним свой, особый счёт. Предъявим его, обязательно предъявим. Всему своё время. Доживём — будем вместе давить эту погань.

В течение нескольких дней вновь прибывшие пленные об- устраивались: избрали старосту барака, а он подобрал себе двух помощников, которые раздали полученные на барак миски, кружки, ложки. Еду с лагерной кухни староста получал в соот- ветствии с представленным списком и по нормам, разработан- ным немецкими врачами. По этой норме на четверых приходи- лась буханочка эрзац-хлеба размером в два кулака, каждому чер- пак «супа», основа которого брюква, иногда горох, реже «мясной суп», в котором варилась плохо очищенная требуха. Ну и, конеч- но, неизменная «кава» — смесь обжаренных желудей, цикория и ещё каких-то корешков. Этого коричневатого горького пойла полагалось две кружки — на завтрак и на ужин. В общем полу- чалось трехразовое питание. Ну чем не санаторий?

Хлеб — это жизнь. Делят его с особой точностью, берегут каждую крошку. Когда на нашу четвёрку (я, Марк, Андрей, Ко- стя) первый раз выдали положенную буханочку, Марк разрезал её на четыре равные части. Я протянул руку, чтобы взять свою четвертинку, но меня остановил Костя.

— Ша, пограничник! Делить будем по правилам, по лагерным правилам. С точностью, как в аптеке дяди Яши с Молдаванки.

Он достал из кармана гимнастёрки какие-то деревянные палочки, перевязанные нитками, небольшие колышки, которые воткнул в куски хлеба. Выравнивал вес до крошки. Потом велел мне отвернуться, спросил:

— Кому?

— Тебе!

Костя отложил свою четвертинку. Опять спросил:

— Кому?

— Марку! — ответил я.

Так разделили все куски хлеба. Разделили действительно с аптекарской точностью. Такой способ дележа я видел впервые. Странный, но справедливый. Таким он и остался на всё время пребывания в плену.

— Вопросы есть? — пряча «весы» в карман, улыбаясь, спро- сил Костя и сам ответил: — Вопросов нет. Приступаем к трапезе. Всем приятного аппетита.

Отщипнул крохотный кусочек хлеба, положил в рот и стал медленно жевать, продлевая удовольствие.

— Проба снята! Мадам Матильда с Пересыпи может за- крывать свою лавочку со свежеиспечёнными халами, марципа- новыми булочками, маковками и пирожками с ливером — ев- ропейско-гитлеровский хлеб вне конкуренции! — продолжал балагурить Костя. — Во-первых, пекут его неизвестно из чего;

Построение военнопленных на аппеле.

во-вторых, срок годности истёк давным-давно; в-третьих, выда- ют его так мало, что не успеваешь распробовать, не говоря о том, чтобы насытиться, а посему рекомендую, пока не сжевали пай- ку всухомятку, приготовить лагерное фирменное блюдо. Рецепт

— кружку воды влить в миску, накрошить туда кусочки хлеба, сколько не жалко, но экономно, размять. У кого есть соль — при- солить. Блюдо готово! И называется оно… тюря! Наслаждайтесь! Не забывайте подливать водички.

— Ну что ты за человек, Костя? Все балабонишь, цирк устра- иваешь. Рыдать хочется, а тебе весело, — вытирая опустошённую миску из-под тюри, заметил Кузьмичёв.

Костя шутливо поклонился.

— Извините, Марк Васильевич, какой есть. Таким меня ма- тушка вырастила — неунывающим! Веселюсь, пока какой-нибудь рыжий немец на перекладину не вздёрнул или в голове дырку не сделал. Почему не веселиться? Условия великолепные: сплю на то- щем вонючем матрасе; через день тюрю ем; на аппеле зуботычи- ны и пинки получаю. Может, скоро для разнообразия в «санато- рий» Дахау отправят, как тех командиров-политруков и евреев из соседнего блока, которых выдала какая-то сволочь, одетая в нашу советскую форму. Разве лучше ныть, вздыхать и дрожать? Радо- вать этим фашистов, мол, сломали красных командиров, смяли, подчинили. А ни черта не сломали, не смяли. И не сломят. У нас, у советских, закалка иная. Так что выдержим, не опозоримся.

Костя разволновался и, чтобы не наговорить лишнего, за- лезая на свою койку, сказал:

— Всё — антракт! Занавес опускается! — и он, натянув на голову прожжённую кожанку, отвернулся к стене.

Мы с упрёком посмотрели на Марка — зря обидел хорошего парня. Марк и сам понял, что перебрал с замечаниями, дотронул- ся до плеча Кости:

— Извини, одессит…

— Ладно, забыли. Отдыхай, часовой Родины. Побереги силы, они пригодятся. Неизвестно, как у нас всё сложится, что ещё немчу- ра нам преподнесёт. Арсенал издевательств у них огромный, практи- куются на убийствах людей не один год. Пол-Европы замордовали…

У нас закалка иная...

Спустя пару дней после прибытия в лагерь нам, командирам, было приказано выйти из барака и построиться на аппельплаце. С чего бы такое срочное построение? Совсем недавно мы уже от- стояли многочасовой аппель, где нас по несколько раз считали и пересчитывали, проверяли наличие нагрудных нашивок с личны- ми номерами, сверяли с лагерными записями. Тогда же комендант лагеря через переводчика держал речь — прочищал мозги «крас- ным офицерам». Он разглагольствовал о военной мощи Германии, поставившей на колени пол-Европы; о победном продвижении не- мецкой армии вглубь нашей страны; с упоением говорил о великом таланте Гитлера, который скоро будет принимать победный парад своих доблестных солдат на Красной площади в Москве, больше- вистской столице; что Советский Союз доживает последние дни и в скором времени перестанет существовать как государство.

Невыносимо тяжко было всё это слушать. Какой парад нем- цев? Что несёт этот откормленный боров, затянутый в мундир офицера вермахта?

Никогда не ступят гитлеровцы на брусчатку Красной пло- щади. Как бы сложно и трудно ни складывались военные собы- тия, никогда им не сломить, не подчинить нашу страну, нашу Россию. Наш народ умеет сражаться за Отчизну, сражаться и по- беждать. И это не высокопарные слова. Это исторический, реаль- ный факт. В первые часы и дни войны горстка пограничников и немногочисленные армейские подразделения приграничья ока- зали упорное сопротивление превосходящим силам гитлеровцев. Сражались мужественно, до последнего патрона, до последней гранаты, до последней капли крови.

Никто и никогда не сотрёт Россию с лица Земли, потому что у нашего народа особая закалка, особое отношение к Родине, своё понятие патриотизма, чести, верности…

Это подтвердилось и в тот августовский день 41-ого, когда стояли на внеочередном аппеле.

Почти вплотную к аппельплацу подъехала крытая автома- шина. Из кабины вышел офицер-гестаповец, из кузова выпрыг- нули солдаты-гестаповцы. Они вытащили избитого человека в разорванной командирской гимнастёрке и повели вдоль шеренги пленных. Передвигался он с трудом. Это был младший политрук Аркадий Новосёлов18, служивший на третьей погранзаставе на- шего 105-ого пограничного отряда. Его периодически останавли- вали, указывали на стоявшего командира, спрашивали: «Этот?» И Новосёлов, с трудом разжимая разбитые губы, каждый раз от- вечал: «Нет… Не знаю… Незнаком».

18 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=10154219 / Новосёлов Аркадий Николаевич, мл. политрук, пропал без вести в г. Кретинге не позднее 31.07.1941. По другим сведениям - http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9601186 - место не указано, период указан с 22.06.1941 по ...1942 год.

Его вели дальше. Остановили напротив меня. Глядя глаза в глаза, Новосёлов сказал своё: «Не знаю… Не он». Аркадий хоро- шо меня знал, не раз встречались по долгу службы, общались на командирских сборах, на партийных собраниях. Знал он и то, что я — работник отдела внешней разведки. Знал, но не выдал. Он никого не назвал, никого не выдал!

Шеренга пленных была длинной. Новосёлов уже не мог идти. Гестаповцы тащили его. Тащили и били, били… Он падал, а его, лежачего, пинали. Поднимали и волокли вдоль шеренги на- пряжённо молчавших командиров.

Говорить Новосёлов уже не мог. Но находил силы, чтобы от- рицательно качнуть головой, что означало его неизменное: «Не знаю… Незнаком… Не он…»

От происходящего темнело в глазах, сжимались кулаки, не оставалось сил смотреть, как убивают человека. Я сделал дви- жение, чтобы выйти из шеренги, броситься на истязателей. Сто- явший рядом Марк Кузьмичёв удержал, до боли сжал мою руку, тихо сказал:

— Стоять, капитан! Стоять!.. Ему не поможешь, себя и всех погубишь…

Меня била дрожь. Что же это с нами происходит? Там, на границе, не раздумывая, бросались в рукопашную схватку с гит- леровцами, численность которых была в разы больше погранич- ников, защищавших заставы, вверенные им погранучастки. С пи- столетом в руках, с винтовкой образца прошлого века отбивали атаки наседавших немцев, и они уползали, подбирая своих ране- ных и убитых, откатывались назад. Обрушивали на нас огонь ми- номётов, и мы вновь били их. А здесь, на плацу, не 10-15 бойцов,

сотни здоровых мужчин, кадровых командиров стоят и молча смотрят на зверства гестаповцев.

Новосёлова дотащили до конца шеренги. Повернули назад, вытолкнули на середину плаца. Он упал. Какое-то время лежал неподвижно, но нашёл всё же силы, чтобы подняться и выпря- миться. Он стоял с трудом, покачиваясь, но стоял.

Выстрел гестаповца, — и мучения политрука закончились. Убирая пистолет в кобуру, гестаповец сказал, что так будет с каж- дым политруком, комиссаром, коммунистом, с каждым, кто не согласится сотрудничать и помогать великой Германии в борьбе с большевизмом.

Гестаповцы уехали. Старший лагерной охраны отдал команду:

— Перестроиться в колонну. В барак бегом марш! Никто не пошевелился, не сдвинулся с места.

— Не слышали команды? В карцер захотели? — заорал не- мец. — Кому сказано: бегом марш, овечье стадо!

Из рядов вышел невысокий майор-пехотинец. На немецком языке повелительно приказал охраннику:

— Молчать! Молчать, недобитая шваль!

И зычно, хорошо поставленным голосом отдал команду:

— Колонна, ряды сдвой! Для отдачи воинской чести погиб- шему товарищу равнение на середину плаца, ша-а-агом марш!

И мы очнулись. Забыли, что пленные, что с каждым из нас немцы могут жестоко расправиться, пошли чётким шагом, по- вернув голову в сторону убитого политрука.

Новосёлов лежал на спине. Заплывшие от побоев глаза мёртво смотрели в синеву августовского неба, чужого неба чужой вражеской страны. На полуоторванной зелёной петлице гимна-

стёрки, как сгустки его крови, виднелись рубиновые кубики зна- ков различия.

Мы шли молча, плечо к плечу, не ускоряя шаг. Мы проща- лись с Новосёловым, политруком третьей погранзаставы 105-ого Кретингского пограничного отряда…

Какое-то время охранники находились в замешательстве — такого неповиновения пленных им ещё не приходилось видеть. Они оторопело смотрели, как колонна пленных не спеша прохо- дит мимо убитого пограничника и медленно втягивается в барак. Наконец, охранники очнулись и заработали дубинками и прикладами автоматов. Почему-то не стреляли. Завязалась дра- ка. В каждый свой удар мы вкладывали ненависть к немцам, всю накопившуюся боль по погибшим товарищам, за убитого Ново- сёлова, за свою неволю. Не думали, что в любой миг каждого из нас может настигнуть смерть от удара дубинкой охранника, от пулемётной очереди со сторожевой вышки, от пули солдат из ка-

раульной команды, бежавших на подмогу охранникам.

Прихватив упавших в свалке, заскочили в барак. Захлоп- нули дверь, подтащили к ней столы и скамейки. Понимали, что немцы сметут этот заслон и нам не миновать жестокой расправы, а потому решили отдать свою жизнь подороже, приготовились к обороне.

Однако немцы почему-то не спешили штурмовать наш ба- рак. Вообще, по лагерным меркам с нами обошлись «гуманно»

— не расстреляли весь барак, не забросали гранатами, не сожг- ли. Выбрали произвольно человек тридцать, не забыв прихва- тить майора-пехотинца, и отправили на «перевоспитание» в Да- хау. Человек двадцать поместили в карцер на месячную отсидку.

Остальных «помиловали» — лишили лагерной еды на неделю. Правда, заносили ведро воды на сутки.

О нашем поступке на плацу и о наказании знал весь лагерь. Пленные других бараков как-то ухитрялись передавать нам через узкие оконца кусочки хлеба, варёной свеклы. Эти крохи еды мы отдавали ослабевшим и больным товарищам. Остальные доволь- ствовались водой, которой доставалось по глотку.

По окончании недельного «поста» обитателей барака пере- тасовали: развели по разным блокам. Разлучили и нас с Марком Кузьмичёвым. Он попал в барак, где большинство пленных были командиры из соседнего 106-го погранотряда. Андрея Компасо- ва поселили к танкистам. Я и Костя-одессит оказались среди ко- мандиров-пехотинцев. Там я увидел старшего лейтенанта Иоси- фа Колбасина19 из 10-ого стрелкового полка, располагавшегося в Кретинге. От него узнал, что семьи военнослужащих, не успевшие выехать из города, были арестованы немцами и их активными по- мощниками — белоповязочниками. Женщин и детей отправили в Димитравский концлагерь. Ещё в сметоновские времена в поме- стье Димитравас, что в двух километрах от Кретинги, действовал лагерь-тюрьма для политических заключённых, людей, недоволь- ных буржуазным режимом Литвы. С приходом Советской власти тюрьму закрыли и заключённых выпустили. Гитлеровцам не со- ставило больших усилий возобновить работу этого гиблого места. Каково им там, женщинам и детишкам в димитравских ба- раках и казематах? Когда мы, военные, присутствовали при офи- циальном закрытии сметоновского лагеря и побывали в его ка-

19 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272154727 / Колбасин Иосиф Иванович, ст. лейтенант, попал в плен 29.06.1941 в Локи, погиб в плену 23.01.1942, по другим данным - http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=73782404 - пропал без вести.

менных мешках, толстостенных одиночках, впечатление осталось тяжёлое. Но тогда это было экскурсионное посещение. А как там находиться постоянно?

Не знаю, уцелели ли мои Мария и Тина в военной круговер- ти. Где они? Вернулись ли в Кретингу или задержались в Тель- шяй? Одни догадки, предположения, и весьма не утешительные. Но я не теряю надежды узнать о дорогих мне людях. Надежда на встречу с семьёй даёт мне силы, поддерживает и не позволяет от- чаиваться, хотя иной раз в голову приходят сожаления о том, что не погиб на заставе, не убит в перестрелке с немцами и белоповя- зочниками, не пустил пулю в висок. Но это — минутная слабость.

Численность военнопленных в лагере увеличивается. Бара- ки переполнены, а пленные всё прибывают и прибывают. Среди них не только молоденькие лейтенанты, недавние выпускники военных училищ, но и кадровые командиры, за плечами которых не один год армейской службы. За колючей проволокой хаммель- бургского лагеря оказались даже несколько генералов, полковни- ков и подполковников.

Что же это происходит? Вся наша Красная Армия в немец- кий плен попала? Как и почему?

Достоверной и подробной информации о том, что в дей- ствительности происходит на фронте, нет. Ходят слухи, домыслы и выводы «знатоков», которые всё «знают», которым всё «ясно и понятно». По своему разумению, а, возможно, по чьей-то не- доброй подсказке они говорят о «продажности и вредительстве»

высших армейских чинов, о сговоре генералов и умышленной сдаче полков и дивизий немцам; об их привилегированном по- ложении в лагере.

Глупость несусветная! Бараки, блоки, в которых содержатся пленные высших воинских рангов, не лучше наших. У раненных и больных генералов и полковников нет отдельных лазаретов и персонального медицинского обслуживания. Находятся они в русском отделении лазарета и наравне со всеми делят горькую участь пленных. Пожалуй, морально они страдают больше, ведь ответственность за вверенных им людей в разы выше, чем у офи- церов среднего звена.

Пленные военфельдшеры и санитары Иван Кирьянов20, Ев- гений Дорошенко, Василий Климов21, работающие в русском сек- торе лазарета, очень уважительно и тепло отзываются о тяжелора- неном пожилом генерале Романове Михаиле Тимофеевиче22. Ему всего лишь где-то за пятьдесят, возраст не старческий, но по по- нятиям двадцатилетних — это уже старик, да и выглядит генерал значительно старше своих лет. Лагерная жизнь и «деликатесы» не молодят! А держится он хорошо, достойно. Несмотря на боли, вы- держки русскому генералу родом из Нижнего Новгорода хватает.

Хорошо пленные отзываются и о полковнике Шарове23 Се- мёне Степановиче, о подполковниках Юлаеве24 Дмитрии Ивано-

20 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272149045 / Кирьянов Иван Андреевич, военфельдшер, попал в плен в Белоруссии 01.07.1941, погиб в плену 23.11.1941.

21 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272150157 / Климов Василий Михайлович, ветфельдшер, попал в плен в Слониме, погиб в плену 09.01.1942.

22 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272183105 / Романов Михаил Тимофеевич, генерал-майор, попал в плен 22.09.1941, погиб в плену 02.12.1941.

23 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272228959 / Шаров Семён Сте- панович, полковник, попал в плен под Вязьмой 12.10.1941, погиб в плену 11.12.1941.

24 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272099572 / Юлаев Дмитрий Иванович, подполковник, попал в плен у Ремты 13.07.1941, погиб в плену 04.02.1942.

виче и Старжицком25 Казимире Вильгельмовиче. Они одногодки, но по характеру и манерам отличаются. Семён Шаров, уроженец Архангельска, уравновешенный, с северным говорком, с мягким оканьем, а Казимир Старжицкий до последнего сохранял поль- ское щегольство и строевую выправку, чем явно гордился.

Они отказались сотрудничать с фашистами, хотя им сулили освобождение, даже переезд на частную квартиру и полноценное питание. Но они не польстились на обещанные блага, остались за колючей проволокой. Не запятнали чести воина — не стали слу- жить врагу, а разделили участь пленных командиров.

Были в лагере ещё генералы Никитин26 Иван Семёнович и Алавердов27 Христофор Николаевич. Думается, что не без их уча- стия создавался в лагере нелегальный комитет офицеров, цель ко- торого заключалась в объединении и оказании помощи больным и раненым. Члены комитета ненавязчиво вели разъяснительную работу среди пленных, призывали людей не унижать своего до- стоинства перед врагом, не работать на него и оставаться верны- ми присяге, не верить мифам о непобедимости гитлеровских во- йск и при первой же возможности совершать побеги.

К сожалению, комитет не успел развернуть работу в полную силу. Нашёлся предатель, который выдал основной состав комите- та. Активистов и генералов И.С. Никитина и Х.Н. Алавердова как руководителей увезли в гестапо. Их замучили. Но комитет продол- жал действовать. Об этом говорили между собой многие пленные.

25 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=5073859 / Старжицкий Кази- мир Вильгельмович, подполковник, пропал без вести ...09.1941.

26 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9229348 / Никитин Иван Семё- нович, генерал-майор, пропал без вести ...06.1941.

27 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=77886369 / Алавердов Христо- фор Николаевич, генерал-майор, пропал без вести до 30.07.1941.

Работой комитета интересовался и Анатолий Клюге28, лей- тенант 105-ого Кретингского погранотряда. В лагере он находил- ся недавно, поступил вместе с очередным этапом военноплен- ных. Лагерь, конечно, не место радостных встреч, но я искренне обрадовался, когда увидел знакомых сослуживцев-стопятовцев. Скивко Николай, начальник 12-ой погранзаставы, Мокров29 Ва- силий, контролёр КПП, Николаев30 Николай, лейтенант отдела связи Швекшненской погранкомендатуры, Костюк Павел, лей- тенант 1-й погранзаставы, и несколько командиров из соседних 106-го и 107-го погранотрядов — люди, проверенные совместной пограничной службой, с ними можно говорить, не таясь.

Однако с Анатолием Клюге искренние отношения как-то не складывались. Он вызывал у меня двоякое чувство — рубаха-па- рень и в то же время мужик скрытный, себе на уме. Появлялся он неожиданно. Компасов не то в шутку, не то всерьёз говорил:

— Ты, Клюге, как чёрт из табакерки, выскакиваешь: тебя вроде бы здесь не должно быть, а ты — вот я, тут как тут! Сле- дишь, подслушиваешь, что ли?

Клюге отшучивался:

— Что тебя, Андрей, подслушивать? Разговоры твои известны: как бы чего пожевать да как там, в Кретинге, твоя Марусенька…

Андрей обижался. Женился недавно. Свою молоденькую жену он очень любил. Действительно, мог часами рассказывать, какая его Маруся певунья и весёлая хохотушка, как он за неё тре- вожится и тоскует.

28 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272150481 / Клюге Анатолий

Всеволодович, лейтенант, попал в плен в Митау 07.07.1941.

29 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=10202918 / Мокров Василий Алексеевич, пропал без вести 23.06.1941.

30 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=10217352 / Николаев Николай Сергеевич, лейтенант, пропал без вести 23.06.1941.

В этом ничего предосудительного нет. И напрасно Клюге постоянно подшучивает над Компасовым. Мы все беспокоимся о своих жёнах и детях — их судьба для нас неизвестна, а слухи ходят неутешительные. О жестокости гитлеровцев знаем не пона- слышке — они никого не щадят, с их «гуманизмом» сталкиваемся ежедневно. И всё же не теряем надежды, что семьи наши живы. Моя Мария — сибирячка, обязательно выживет сама и сохра- нит жизнь нашей двенадцатилетней дочери. Сдержанная Мария Кузьмичёва, рассудительная русская женщина, убережёт своих малолетних мальчиков. Молоденькая смоляночка Мария Компа- сова найдёт выход при любых, самых сложных обстоятельствах.

О наших Мариях мы говорили и в тот предотбойный час, когда по обыкновению собирались за бараком, чтобы выкурить

«трубку мира» — раскурить на троих небольшую самокруточку махорки.

Как всегда неожиданно пришёл Клюге. Значит, душевного разговора у нас не получится — начнутся взаимные колкости. Но, зная, что значит для курящего цигарочка, предложили присоеди- ниться к нам и сделать «братскую затяжку». Однако он отказался.

— Не хочу травиться самосадом, — достал из кармана непо- чатую пачку немецких сигарет, протянул нам: — Вот, угощайтесь, случайно раздобыл.

— ?!..

— И где же эти случайные залежи находятся, что даже во- еннопленному можно раздобыть непочатую пачку немецких си- гарет? — делая глубокую затяжку, поинтересовался Компасов. Передавая мне тлеющую сигарету, пренебрежительно сказал: — Табак — дрянь. Только немцы могут такую труху курить. Эрзац!

— Ну, это дело вкуса, — обиженно буркнул Клюге и убрал пачку с сигаретами в карман.

— Конечно, дело вкуса: кому нравится попадья, а кому по- пова дочка, — рассмеялся Андрей. Миролюбиво добавил: — Лад- но, Анатолий, не обижайся. В печёнках эти немцы сидят.

— Я не обижаюсь. Сигареты — не «Зефир», а вот насчёт немцев ты не прав. Они свою страну на такую высоту подняли, что нам до этого тянуться и тянуться — высокоразвитая и вы- сококультурная. Говорю так не потому, что во мне есть немецкие корни. Это общеизвестный факт. Германия — сильное государ- ство и будущее за ней, так что, други мои, пока не поздно, следует и нам определиться, как будем жить дальше?

Кузьмичёв зло оборвал Клюге:

— Как жить? Да никак! Прикончат нас твои «культурные» немцы. Хорошо, если сразу, а не замучают, как Новосёлова…

Похоже, назревала ссора. Но вместо того, чтобы как-то смягчить разговор и сменить тему, я спросил:

— Что означает твоё понимание «определиться»? Пойти на службу к фашистам? В качестве кого? Предателя? Холуя? Или навалиться скопом, всем лагерем, обезоружить охрану и уйти в партизаны?

— Не фантазируй, капитан. Какие партизаны? Смотри трезво и практично, а то момент упустишь. Останешься ни с чем или пулю получишь. Генералы да полковники-штабисты разберут всё. Они нас сдали на границе, сдадут и здесь. Мы в клоповнике, а они в ге- неральском блоке, нам тухлую баланду, а им персональные обеды…

— Что ты мелешь, лейтенант Клюге?! Какие персональные обеды? Вот что: уходи, двигай отсюда побыстрее, пока я тебе

твои немецкие корни не повыдергал. Уходи, не доводи до греха,

— взмолился Компасов.

— Да идите вы… Я вам по-дружески советую подумать, пока гестапо вами не заинтересовалось.

Марк угрожающе спросил:

— Может и Новосёлову ты тоже что-то «советовал» да «по ошибке» гестаповцам доложил, что он политрук?

Клюге растерялся. Такого оборота он явно не ожидал. Стал лепетать:

— Да что вы, ребята? Какие гестаповцы? За кого меня при- нимаете? Я хотел, как лучше, а вы что подумали?

Обычно уравновешенный и спокойный Компасов, сжимая кулаки, наступал на Клюге:

— Беги, доложи коменданту, что тебя пограничники обижа- ют. Может, черпак баланды дополнительно нальют, пачку сигарет бросят или персональный барак выделят.

После этого разговора Клюге избегал встречи с нами. А вскоре, в числе других пленных он был отправлен не то в нюрн- бергский, не то в какой-то другой номерной концлагерь.

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры