Haвen 3o6oв. Дорогами ада. Вместо предисловия. Вступление. На рубеже страны. Последние мирные дни. На заставе. Покидаем границу. В кольце врага. Последний бой. Пленение. Первый эшелон. В накопителе. Новое имя - 577. Немецкие правила этапирования

Посольству Российской Федерации в Литве,

 ЗАО «Маритина», Клайпеда,   ЗАО «Гарант», Клайпеда,

Корсаковой Марии Вячеславовне, город Рыбинск,

Осиповой Гюльнаре Дильгамовне, город Иркутск

ISBN 978-5-9908536-2-1

© Зобова В.П., 2017

© Грейчус А.Р., 2017

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Время неумолимо: уходят из жизни люди поколения, на долю которо- го выпали тяжкие годы военного лихолетья, боль и горечь отступления, муки фашистских концлагерей и радость Великой Победы над жестоким и опытным врагом – гитлеровской Германией. Вместе с ними уходят их воспоминания, ча- стица нашей истории и общей памяти о трагических, суровых, трудных, но победных днях Великой Отечественной войны.

Нет в живых и моего отца, Зобова Павла Андреевича, человека честного и волевого, доброго семьянина, надёжного друга, бывшего кадрового коман- дира-пограничника.

Он стоял у истоков создания пограничных войск страны Советов. В двадцатых годах прошлого века начинал пограничную службу на Дальнем Востоке, в 58-м Забайкальско-Уссурийском кавалерийском полку погранично- го отряда. Позже служил на западной границе в 20-м Славутском и 94-м Ско- ленском погранотрядах. В 1940 году при формировании 105-го пограничного отряда, как опытный командир, отец был переведён в его штаб, располагав- шийся в городе Кретинге Литовской ССР.

Начало войны офицер-пограничник встретил на границе. Трудно со слов представить весь трагизм и масштабы кровопролития первых дней во- йны, стойкость и мужество воинов, принявших на себя мощный удар сил гит- леровской Германии, значительно превосходивших и численностью, и воору- жением. С первых часов, с самых первых минут войны немецко-фашистские войска натолкнулись на героическое сопротивление советских пограничных дозоров, застав, комендатур.

Отсюда, с первого ответного выстрела на советской границе, с первого ответного броска гранаты, с первого подбитого вражеского танка начался путь к нашей Победе. Там, на местах бывших пограничных застав и комендатур 105-го пограничного отряда сливаются воедино воинский подвиг, мужество и героизм. Многие пограничники погибли на границе, остались безымянными лежать в литовской земле. Уцелевшие небольшими группами, порой в три- четыре человека, уходили по полыхающему приграничью, чтобы соединиться

с частями регулярной Красной Армии. Удалось это далеко не всем: кто-то был убит в перестрелке с немцами или националистами-белоповязочниками, кто- то попал в фашистский плен и долгие годы, порой и по сей день, числится без вести пропавшим.

Однако тогда мы не могли знать о событиях на границе. Было ясно: на- чалась война. Мама и я, тогда двенадцатилетняя девочка, 22 июня сорок перво- го года были эвакуированы из Литвы в Башкирию, откуда в сорок четвёртом после освобождения Украины от немецко-фашистских захватчиков переехали в тихий, когда-то приграничный городок Славуту. Я училась в средней школе, мама работала в эвакогоспитале.

Не получая никаких известий об отце, жили постоянной надеждой, что дорогого нам человека минует смерть, пройдёт мимо. Верили и надеялись, не- смотря на то, что ещё в августе 1941 года на свой запрос получили ответ из Министерства пограничных войск СССР о том, что «Зобов П.А., капитан 105- го Кретингского пограничного отряда, в расположение воинской части не вер- нулся и с 23 июня 1941 года числится в списках без вести пропавших».

Поначалу недоумевали, почему в ответе такая, на наш взгляд, двусмыс- ленная формулировка? Неужели работники Министерства не знали обстанов- ки, сложившейся на границе в первые часы, дни и недели войны, громыхавшей в приграничье?

Мы со слезами читали и перечитывали горькие строки официального до- кумента и не хотели верить, что где-то безвестно, бесследно сгинул наш капитан Павел Зобов; сердце подсказывало, что он жив. Может, наша вера и искренняя любовь уберегли отца от смерти, помогли выжить в бесчеловечных условиях фашистских концлагерей, сберегли и в наших советских лагерях, куда отправля- ли освобождённых из немецкого плена военнопленных.

…В конце 1945-го из далёкого и неизвестного нам Суслонгера неожи- данно пришло письмо. Первое письмо от отца за четыре года, первая радост- ная и счастливая весточка от родного, самого дорогого нам человека. А позд- ним вечером 20 января 1946 года отец постучал в двери дома, где мы снимали маленькую комнату. Через много лет горя, страданий и мук наша семья вновь была вместе.

Спустя долгие годы неизвестности перед нами открылась судьба отца: с июля 1941-го по апрель 1945 года он находился в немецком плену, прошёл через гитлеровские лагеря военнопленных в Пагегяй и Хаммельбурге, Франкфурте-

на-Майне и Нюрнберге, Штраубинге. Менялись только названия, оставались постоянные спутники – голод, издевательства, унижения, побои и болезни. А рядом шагала смерть…

В том кромешном аду, в условиях жесточайшего физического и мораль- ного насилия человек оставался наедине со своей совестью, она формировала все его поступки, раскрывала его сущность: достоинство, смелость, товарище- ство или подлость, трусость, предательство. Всё это высвечивалось без остатка. Об этом отец говорил и в личных беседах, и в своих записях-воспомина-

ниях, которые я обнаружила, разбирая бумаги, оставшиеся после его кончины. О пережитом в плену отец рассказывал скупо и неохотно, опускал под- робности садистских, изощрённых издевательств. Щадил нас с мамой. А окру- жающих жизнь-существование, выпавшая на долю военнопленных, не интере- совала. За прошедшими гитлеровское чистилище долгие годы тянулся шлейф недоверия, висело незаслуженное клеймо врагов народа и трусов. Но ни мой отец, ни его товарищи-солагерники ими не были. Даже ради спасения соб- ственной жизни, умирая от голода, они не подличали, не предавали, не пошли служить ни гитлеровцам, ни власовцам, где сносно кормили и даже выдавали

«шнапс», который, очевидно, заглушал остатки совести, если таковая сохрани- лась у предателей.

Не в самоволке, не на прогулке был капитан Зобов, чтобы не вернуть- ся в свою часть своевременно (как по-чиновничьи холодно ответили нам из Министерства), а находился на передовом рубеже государственной границы. В то время уже некому было докладывать ни о прибытии, ни об убытии: штаб погранотряда, отстреливаясь, ушёл из города и с боями пробивался на соеди- нение с регулярными частями Красной Армии…

Чудом избежав расстрела, не умерев в лагерном лазарете, отец выжил в плену. К нему и его товарищам, обречённым гитлеровцами на уничтожение, свобода пришла 25 апреля 1945 года, когда они находились в посёлке Пфундс, куда их этапировали фашисты из Нюрнбергского лагеря. Практически без боя посёлок заняли войска союзников. Им не было дела до дальнейшей участи массы военнопленных. Они раздали продукты питания, оказали экстренную помощь некоторым больным и, не спеша, продолжали воевать с небольшими группами немецких солдат.

Советские военнопленные требовали, чтобы их отправили в располо- жение советских войск. Они хотели скорейшей встречи со своими соотече- ственниками, воинами Красной Армии; несмотря на истощение, стремились

принять участие в военных действиях. Но существовал указ о том, что все со- ветские граждане, освобождённые из фашистской неволи, перед отправкой на Родину должны пройти тщательную проверку.

В городе Эльсе был открыт лагерь №279, в котором работала 79-я кон- трольно-фильтрационная комиссия. Из-за большого количества проверяемых и сложности получения официальных данных проверка длилась долго, потому только в июле сорок пятого отец получил соответствующие документы и был направлен в распоряжение Приволжского военного округа.

До Казани он добирался самостоятельно. Путь занял около месяца. Так работал послевоенный транспорт. В Казанском военном округе отец получил назначение в 47-ю учебно-стрелковую дивизию, состоявшую из бывших воен- нопленных командиров Красной Армии. Находилась эта дивизия-лагерь в глу- хом лесу в двух-трёх километрах от Марийского города Суслонгер. Царившие там невыносимые условия ломали только что освободившихся из фашистского плена офицеров Красной армии. Но такое отношение к бывшим военноплен- ным тогда считалось нормальным.

С первого момента освобождения из плена отец начал искать нас. Писал запросы в различные организации, занимавшиеся эвакуацией, размещением, трудоустройством граждан, но получал неутешительные ответы: не значатся, не находятся, не числятся, не проходили… Вопреки всему, отец продолжал и про- должал отправлять письма, запросы, просьбы. И, наконец, получил долгождан- ный положительный ответ с адресом нашего проживания…

По возвращении отца мы начали строить жизнь заново. Переехали в Литву, в Кретингу, а в сентябре 1946 года с началом учебного года перебра- лись в Клайпеду. Здесь и прошла жизнь нашей семьи. На городском кладбище покоятся рядом родители, на долю которых выпало так много испытаний и горя, особенно отцу. Но он был сильным, мужественным и справедливым че- ловеком. Не сломался, не озлобился, не потерял интереса к жизни. Принимал активное участие в производственных и общественных делах Клайпедского опытного судоремонтного завода, где работал до выхода на пенсию. Пока по- зволяло здоровье, вёл обширную переписку с сослуживцами-стопятовцами, с бывшими военнопленными (фрагменты этой переписки вошли в сборник воспоминаний узников немецких лагерей «Не забыть того, что забыть нельзя», изданного в 2012 году Клайпедским обществом «Узник»). Именно с его писем и статей в газетах началось восстановление истории 105-го Кретингского по- гранотряда НКВД Белорусского военного округа.

В одном из стихотворений отца есть такие строки:

Не предавали. Не забывали Любимых своих и Россию святую.

В аду лагерей и в смертный свой час, Мы помнили Родину, землю родную. Не забывайте же, люди, и нас,

Убитых в застенках, рассеянных пеплом, Сожжённых в печах лагерей…

Для меня это наказ. Поэтому я осмелилась обобщить разрозненные за- писи и дневниковые пометки отца. Наверняка опытный читатель найдёт опре- делённые неточности, так как записи офицера обобщил человек невоенный. Кроме того, некоторые случаи описаны по памяти, из рассказов отца. Однако места, куда привела нелёгкая судьба пленного командира, обозначены чётко по записям, а упомянутые здесь имена и фамилии перепроверены в разных источ- никах. И надо заметить, многие из тех, о ком писал отец в своих заметках, до сих пор значатся без вести пропавшими, хотя после освобождения он стремился написать по всем имевшимся у него адресам – военнопленные обменивались информацией о себе, чтобы выживший сообщил родным погибшего.

Итак, перед вами книга воспоминаний капитана-пограничника Зобова Павла Андреевича «Дорогами ада». Это память об отце, о его товарищах, о не- простой судьбе людей уходящего поколения – мужественного, целеустремлен- ного, великодушного, преданного Отчизне – своей Родине.

Вам, уважаемый читатель, судить о книге.

Валентина Зобова 7 июля 2015 г. г. Клайпеда

ВСТУПЛЕНИЕ

Память о прошлом, о военных годах с их жестокостью и смертью должна сохра- няться, чтобы люди не черствели душой, не потеряли чувства сострадания и справедли- вости, чтобы знали, что несёт Человечеству фашизм. Однако человеческая память часто стирает самые тяжёлые жизненные момен- ты, потому, даже находясь в фашистском плену, я старался вкратце записать происхо- дившее, чтобы не утерять названия, имена, события. Эти записи должны стать своео- бразным памятником всем погибшим, про- павшим без вести в огне войны, умершим от

голода и болезней в концлагерях, замученным в гестапо, расстрелянным, по- вешенным военнопленным гитлеровских офлагов и шталагов.

Боль пережитого в фашистском плену, длившемся почти четыре года, не отпускала и не отпускает. Горько, что после гитлеровских лагерей довелось испытать «прелести» положения советского пленного. До сих пор отношение к людям, прошедшим дорогами ада, остается предвзятым. Потому долгое время эти записи пролежали в столе.

Тем не менее, жива надежда на то, что наши потомки, наше молодое по- коление будет судить нас по законам справедливости, добра и любви, правильно оценивая события, относящиеся к самым тяжким и страшным страницам исто- рии двадцатого столетия.

Время летит стремительно. Я могу не успеть завершить свои записи- воспоминания. Уповаю на свою дочь Тинку, Зобову Валентину Павловну, ко- торая сумеет их обобщить.

П.А. Зобов

НА РУБЕЖЕ СТРАНЫ

Последние мирные дни

В Кретингу я прибыл по направлению из 94-го Сколенского погранотряда, дислоцировавшегося в Закарпатье. 105-й Кретинг- ский пограничный отряд, сформированный в июне 1940 года, был создан для охраны новой государственной границы между Литовской ССР и Германией. Его участок протянулся на 180 ки- лометров от г. Паланги до шоссе Таураге–Тильзит. С правого фланга соседствовали с 12-м Либавским погранотрядом Прибал- тийского военного округа, с левого — со 106-м Таурагским.

В состав 105-го отряда входили четыре пограничные комен- датуры, располагавшиеся в городах Паланга, Кретинга, Швекшна и Жямайчю-Науместис. Им подчинялись двадцать линейных и четыре резервные заставы, погранпосты, манёвренные группы, подразделения обеспечения и КПП (контрольно-пропускной пункт) «Кретинга». Личный состав отряда насчитывал более двух тысяч человек.

Первоначально штаб отряда располагался в местечке Плун- ге, а осенью сорокового года был переведён ближе к границе, в Кретингу.

Кретинга — типичный провинциальный городок Литвы, с ухоженными зелёными улицами, немногословными жителями. При встрече многие вежливо здороваются, однако не всегда по- нятно, искренни ли их «Лабас ритас» или «Лаба диена». К нам, военным, относятся по-разному: кто-то с улыбкой, кто-то насто- роженно, кто-то откровенно враждебно. Особо выделяются мо- нахи из действующих монастыря и костёла, который по иронии судьбы оказался по соседству с нашим штабом.

Карта дислокации застав 105-ого Кретингского погранотряда. 1941 год.

Отделы штаба разместились в бывшем особняке графа Тышкевича, красивом здании со множеством комнат, парадной лестницей, массивными входными дверями. Вспомогательные службы заняли подсобные постройки особняка. Кстати, этот граф чувствовал себя в буржуазной Литве весьма вольготно. Его особняки, дворцы, поместья, усадьбы разбросаны по всей стране.

Соседи наши оказались необычными: с одной стороны к зданию почти вплотную подходит стена костёла с узкими окна- ми-бойницами, с другой — тянется высокая стена кладбища, над которым возвышается готическая часовня, много фамильных склепов, мраморных памятников и надгробий почивших еписко- пов, ксендзов, зажиточных горожан.

Такое соседство по существу не мешало. Штаб жил своей жизнью, монахи — своей, упокоившиеся мирно лежали в своих ухоженных могилах. Хотя не очень-то приятно ежедневно слы- шать монотонные удары колокола, призывающего горожан в ко- стёл, и видеть из окна кабинета крест часовни.

Об этом, с присущей ему прямотой, часто говорил лейте- нант Дорофеев1, начальник роты связи:

— Ну, повезло с соседями, так повезло! Одни хотя бы не лю- бопытствуют, спят вечным сном, а эти «балахонщики» постоянно торчат в окнах, наблюдают, что происходит в хозяйстве штаба. Будь моя воля, заколотил бы я ихние стеклянные амбразуры до- сками с наружной стороны, чтобы не шпионили.

— Им же темно будет, как же в темноте молиться? — с на- пускной наивностью спрашивал Куваев, старший писарь штаба. Коренной москвич обладал не только чётким почерком, грамот- ным стилем, но и чувством юмора. Он часто подтрунивал над До- рофеевым. Правда, делал это в так называемых частных разгово- рах — служебную дистанцию соблюдал.

Дорофеев отстаивал свою точку зрения и не всегда прини- мал шутки.

1 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9612859 / Дорофеев Алек- сандр Дмитриевич, лейтенант, пропал без вести 23.06.1941 в Тельщяйском уезде Ли- товской ССР.

— Для искренних молитв, товарищ сержант Куваев, свет не нужен. Так говорила моя бабушка, а она в жизни разбиралась. По её убеждению, чтобы молитва сработала, она должна быть ис- кренней, доброй, не причинять зла людям. А эти монахи в бала- хонах навряд о нашем здравии и процветании боженьку просят. Вы обратите внимание, как они из-под своих капюшонов зырка- ют при встрече с нами. Если бы могли, то испепелили бы.

— У каждого свое предназначение, — Куваев пытался «осту- дить» лейтенанта. — Пограничникам нести службу, охранять гра- ницу и спокойствие, а монахам молиться и в колокол звонить.

Дорофеев не сдавался:

— Вот пусть и звонят в колокол, стоят на коленях перед рас- пятьем, а не подглядывают, не шпионят за нами. Тоже мне бого- вы слуги, им бы в плуг впрячься да поле вспахать, а они чётки перебирают. Неровен час, сменят чётки на автомат, первыми в нас стрелять начнут.

— Ну ты, Дорофеев, уже лишнее говоришь, — вмешался я.

— Всё, товарищи, всё. Перекур закончился. За работу.

Лейтенант оставил за собой последнее слово:

— Поживём — увидим!

И ушёл в свою роту. Куваев принялся аккуратно подшивать документы. Но разговор, видимо, задел его.

— Как вы думаете, товарищ капитан, с чего бы это здоровые мужики в монахи подались? Неужели так сильна их вера? Многие из них на святых братьев мало похожи. От некоторых винцом и табачком попахивает и на девчонок не по-монашески смотрят.

Я ответил общими фразами. Куваев — парень грамотный, сам во всём разберётся.

А Дорофеев всё же в чём-то прав. Это не избыток подозри- тельности или обострённого чувства бдительности. Не всё так просто в тихом провинциальном приграничном городе. Вот и моя жена Мария обратила внимание на странных гостей хозяина, в доме которого снимаем квартиру. Он, как и раньше, до прихо- да в Литву советской власти, работает на каком-то предприятии в Мемеле. Город находится в тридцати километрах от Кретинги и принадлежит Германии, которая с приходом Гитлера к власти отобрала его у Литвы. На работу Мищейкис уезжает на мотоци- кле один, а возвращается с двумя седоками — в люльке и на за- днем сидении. С какими-то продолговатыми свёртками они под- нимаются в мансарду хозяина. А утром Мищейкис уезжает опять один. Когда Мария поинтересовалась у хозяйки, что это за люди приезжают с её мужем, та, не моргнув глазом, ответила: «Наши родственники!»

— Паша, тут что-то не так, — «докладывая» мне о своём на- блюдении, говорила жена. — Откуда у Мищейкисов вдруг столько родни объявилось, если раньше Она говорила, что у них кроме старой матери мужа да двоюродной сестры никого нет? Объясни мне, пожалуйста, как двоюродная сестра превращается в разнока- либерных мужиков, непонятно куда исчезающих? Не верю я ска- зочкам Оны и её рассказам, как им трудно жилось при Сметоне и как они рады приходу Советов. Бабка ихняя волчицей смотрит, когда я воду беру из колонки. У них хороший дом, флигелёк, хозяй- ственные постройки. Наконец, мотоцикл. Ты у многих в Кретин- ге мотоциклы видел? Захудалый велосипед не у каждого имеется. По утрам на работу пешочком топают, клумпами по мостовой так стучат, что будильника не нужно, чтобы вовремя проснуться.

Я попытался успокоить жену:

— Может, хозяйка не хотела с тобой откровенничать или ты не всё правильно поняла, ведь у тебя пока что знания литовского языка внатрусочку.

— Согласна — внатрусочку. Но глаза-то у меня нормальные. Я рассмеялся.

— Ого! Да ещё какие, сверхнормальные да зоркие. На недав- нем соревновании жён комсостава по стрельбе ты всех женщин из пистолета ТТ «перестреляла» — они пули за «молоком» посла- ли, а ты в «десяточку» да в «девяточку».

— Ну так я же сибирячка, а не мадам из Одессы, — скромно уточнила Мария.

Я пообещал разобраться с происходящим. Правда, не успел до- вести всё до логического завершения. Навалились дела служебные.

Где-то числа двадцатого июня начальник отряда майор Боча- ров2 созвал внеочередное собрание комсостава. Вызвано это было тем, что в течение мая месяца и начала июня 1941 года участились нарушения немецкими самолётами воздушного пространства на- шего пограничного участка. Кроме того, на сопредельной стороне в непозволительной близости к границе начали сосредотачивать- ся воинские части и военная техника немцев. Это вызывало нашу озабоченность. Однако, как подчёркивал Бочаров:

— Нет причин для особого беспокойства и волнения, а тем более, паники. Вы знаете, что между Германией и Советским Со- юзом заключён и действует мирный договор о ненападении. К тому же, для усиления охраны границы погрануправление выде- лило оперативные части из состава полков, дислоцирующихся в

2 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9612694 / Бочаров Пётр Ники- форович, майор, пропал без вести 23.06.1941 в Тельщяйском уезде Литовской ССР.

Литве. Они будут использованы для создания второй линии ох- раны границы в пределах семи с половиной километров погра- ничной полосы.

В заключение Бочаров сказал:

— Всё под контролем. Конечно, расслабляться нельзя. Не- обходимо усилить и дисциплину, и бдительность, и чёткость не- сения пограничной службы, а также боеготовность застав.

И ещё он не приказал, а порекомендовал, чтобы командиры не отправляли свои семьи вглубь страны, не сеяли панику, а по- беседовали с жёнами, разъяснили им, что даже в случае вооружён- ного конфликта тревожиться не стоит — женщин и детей своевре- менно эвакуируют в безопасное место. Он ещё раз повторил:

— Никакой паники! Никаких сборов! Никаких чемоданов и багажей! Пусть лучше готовятся к общеотрядному празднику по случаю образования нашего отряда и его пребывания в Литве. В клубе состоится праздничный концерт отрядной самодеятельно- сти. — Обратился к начальнику клуба, — У вас, товарищ Чижов, всё подготовлено? Помощь нужна?

— Всё в полном порядке, товарищ майор. Ждём воскресе- нья. Подготовили несколько номеров. Будут выступать дети.

— Достаточно. Не раскрывайте секретов. Всё увидим сами 22 июня.

Командиры разошлись, разъехались по заставам и комен- датурам. Я тоже шёл к себе на квартиру. Мне нравилось после работы не спеша возвращаться домой, где ждал уют, жена и доч- ка-непоседа, задушевные разговоры, шутки и смех.

Но сегодня какая-то тревога на душе. Она не прошла и по- сле оптимистических доводов начальника отряда.

В мире неспокойно. Гитлеровский вермахт наводит в Евро- пе «новый порядок», там бушует война, и она обязательно рано или поздно коснётся нашего государства, каждого из нас. Её пла- мя всё ближе и ближе подкатывается к нашим рубежам.

Обстановка на границе осложняется, растёт число наруше- ний и прорывов, не проходит суток, чтобы заставы не поднима- лись по команде «В ружьё!» и чтобы на погранучастки не направ- лялись тревожные группы.

С учётом мирного договора с Германией Высшее командова- ние погранвойск издало директиву, запрещающую пограничникам применять оружие против нарушителей — немецких военнослу- жащих. Предписывалось выдворять их с нашей территории «мир- ным» способом и только в крайних случаях задерживать и пере- давать немецким властям через пограничных комиссаров. Видимо, об этом запрете знали «соседи» сопредельной стороны. В послед- нее время они вели себя нагло и провокационно. Выдворение за- частую приводило к рукопашным схваткам с нарушителями.

В отношении гражданских нарушителей оружие применять разрешалось только в случаях оказания вооружённого сопротив- ления. А «цивильных» нарушителей было предостаточно.

После образования советско-германской границы, по до- говорённости сторон, немцам, проживающим на территории Литовской Республики, разрешался беспрепятственный выезд в Германию. Однако желающих нашлось немного. Выезжали, в ос- новном, предприниматели, торговцы, хозяева богатых хуторов. А вот их близкие родственники уезжать не захотели, объясняя это неприемлемостью фашизма. Но вскоре стала ясна действи- тельная причина их нежелания уезжать. Крылась она в ином — в

разведывании расположения на границе пограничных нарядов и постов, надёжности охраны участков линейных застав. Они нача- ли переходить границу нелегально и каждый раз в другом месте участка. Нарушать границу не опасались, так как хорошо знали, что пограничники при задержании применять оружие не станут, ведь они совершили нарушение «не умышленно», а потому что

«заблудились», «ошиблись», просто «сбились» с дороги.

Нарастающая угроза войны с Германией вызвала необходи- мость укрепления новой границы в кратчайший срок.

Когда в июне 1940 года принимали участок границы от ли- товской охраны, даже с большой натяжкой нельзя было назвать его границей — проходной двор! Ни погранстолбов, ни просек, ни КСП (контрольно-следовой полосы), ни телефонной связи, ни должной дисциплины и порядка несения погранслужбы. Всё нужно было оборудовать в соответствии с требованиями Устава охраны государственной границы.

Наши пограничники работали по полной выкладке. Нагруз- ка по несению службы непосредственно на границе была доведена до 16 часов в сутки рядовому и до 12-ти — командному составу.

Для усиления охраны госграницы из погранкомендатур высы- лались подразделения резервных застав. И, тем не менее, случались упущения. Так, на стыке участков 10-ой и 11-ой застав Швекшнен- ской комендатуры прошёл нарушитель, которого задержали где-то под Каунасом. При опросе он указал на карте место своего перехода. В случившемся ЧП следовало разобраться на месте. Началь-

ник отряда майор Бочаров приказал мне отбыть на 11-ую заста- ву, чтобы проверить несение погранслужбы, боевую готовность личного состава, состояние оборонительного рубежа заставы.

Словом, провести полную проверку пограничного участка. Ре- зультаты и соответствующие выводы следовало доложить по воз- вращению не позднее 22-23 июня.

О предстоящей командировке сказал жене. Мария не уди- вилась, за годы совместной жизни она уже привыкла к нашим расставаниям — внезапным, коротким и длительным. А вот доч- ка огорчилась. С досадой сказала:

— Ну что мне так не везёт? Тебе в командировку, мне с ма- мой в какой-то Тельщяй. А как же концерт в клубе?

В двенадцать лет — своё понятие о невезении, свои огор- чения. Дело в том, что Тина, эта непоседа, засорила глаз так, что требовалось вмешательство окулиста. Такого специалиста в лаза- рете отряда не имелось, поэтому врач второго ранга Бронштейн3 выписал направление в военный госпиталь, который находился в городе Тельщяй.

Тинка упрямилась, не хотела ехать, находила — по её мнению

— веские причины, чтобы отложить поездку на понедельник. Хи- трость девочки ясна — она задействована в программе празднич- ного концерта: солирует в хоре, исполняет на пианино вариации Шопена, танцует. В общем, полный набор репертуара «знаменито- сти» отрядной самодеятельности. Наглаженные костюмы висят в платяном шкафу, ждут триумфального выхода «артистки», а она должна отправляться не на сцену, а «в какой-то Тельщяй».

Мы с Марией подтрунивали над дочкой, говорили:

—
Ах, какая вселенская трагедия — из-за поездки в Тель- щяй сорвётся выступление ведущей «артистки» Валентины!

3 Бронштейн Моисей Бенционович (03.02.1896-1978), подполковник. Военврач 2 ранга, в 1941 году начальник санитарной службы 105-го пограничного отряда (г. Кре- тинга).

Мария заверила Тинку, что в Кретингу они вернутся ранним утром 22 июня, и она, немного отдохнув, успеет принять участие в праздничном концерте отряда, сполна насладиться заслужен- ными аплодисментами зрителей, которые всегда тепло принима- ют её выступления, а также выступления всего самодеятельного коллектива. На границу не так часто, как хотелось бы, приезжают профессиональные артисты, так что концерты самодеятельности всем в радость и в удовольствие.

Я пообещал дочке пораньше вернуться из командировки. Успею посмотреть её выступления. А потом, как всегда, в клубе устроят танцы, и мы с ней под аплодисменты присутствующих пройдём круг вальса или её любимую мазурку.

В общем, наша Тинка повеселела. Мы попрощались, и 21 июня каждый отправился по своим делам: я в 9 утра выехал на границу в район Яуняй, на 11-ую заставу; Мария и Тина в 12 ча- сов дня уехали поездом в Тельщяй.

На заставе

Было утро 21 июня 1941 года, хорошее, прохладное. Штаб- ная автомашина легко шла по наезженной дороге. За рулём — сержант, круглолицый с юношеским румянцем во всю щеку с удо- вольствием вёл новенькую «Эмку». Машина послушно набирала скорость. Если ехать в таком темпе, то часа через два я буду на ме- сте, в расположении 11-ой пограничной заставы Швекшненской комендатуры и смогу приступить к выполнению порученного задания по проверке состояния пограничной службы на данном участке.

Чтобы скоротать время, задал стандартный вопрос:

— Давно за рулём?

— За этим? Пару месяцев.

— Хорошо ведёшь машину.

— Так у меня шофёрский стаж ещё с гражданки. В основ- ном, работал на грузовых машинах, это не то, что легковым автомобилем управлять. «Эмочка» — послушная, каждое дви- жение понимает. Хорошая машина. Таких бы машинок да по штучке на каждую заставу, — мечтательно сказал сержант. — Не нужно было бы с донесениями и отчётами на лошадках тря- стись. И уход, содержание проще, чем за лошадьми. Машинам не требуется ни овса, ни сена, ни конюшни, ни дневального. За- лил бензинчик и жми на педали. Конечно, для машин, особен- но легковых, дороги хорошие нужны. В Литве они нормальные, без ухабов, без крутых поворотов, только не асфальтированные, пыли много. А вот в Закарпатье, на горных дорогах машину не очень-то погоняешь, чуть зазевался — и завертятся колёса меж- ду дорогой и обрывом.

— Сам с Закарпатья? — поинтересовался я. — Или служил

там?

— Служил. Я родом с Орловщины. У нас приволье, просто-

ру много. К горам так и не смог привыкнуть.

— А где служил? На заставе?

— Нет, в 4-ой комендатуре, во взводе связи шоферил. Прав- да, прослужил там недолго. Перевели в Кретингский пограно- тряд. Теперь осваиваю литовские дороги.

— Где легче служится? В Закарпатье или в Литве? Сержант слукавил:

— Ещё не определил. Здесь, в Литве, всё по-другому. Гра- ница лёгкая — по полям, перелескам, речушкам, а в Закарпатье многие заставы располагаются в таких местах, куда в весенне- осеннюю хлябь и на лошадках трудно добраться, а не только на автомашине, да ещё такой «нежной», как «Эмка».

Я рассмеялся:

— Вот тебе и преимущество машин! Рано, сержант, списы- вать лошадей, они ещё послужат пограничникам.

— Это точно, послужат. На легковушке в дозор не отпра- вишься, — улыбаясь, согласился сержант. — Лошадь — скотина нужная и на границе, и в хозяйстве, и в цирке.

— А цирк-то здесь причём? — не уловил сразу ход мыслей этого симпатичного пограничника.

— Когда учился в Харькове в школе младшего комсостава, то по выходным дням ходили в цирк смотреть представления ло- шадей. Красавцы! Холёные, нарядные, послушные.

— А как наездницы?

— Сказка!.. — выдохнул сержант и заливисто расхохотался.

— И откуда такие неземной красоты девушки появляются?

Время поездки бежало, как послушная «Эмка». Вскоре по- казался пригород Швекшны. Я решил туда не заезжать. Не сто- ило тратить время на общие разговоры. К тому же секрета из своей поездки на заставу я не делал, о предстоящем посещении участка заранее уведомил коменданта, капитана Леванова4. Ведь цель приезда — не ревизионный разнос, а деловая, конкретная проверка жизни заставы. Начальник заставы старший лейтенант В.Шунин — командир старательный. Немного вспыльчивый, но

4 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9613035 / Леванов Михаил Иванович, капитан, пропал без вести 23.06.1941.

это со временем пройдёт. Граница быстро формирует характер человека. У бойцов, своих подчинённых, Шунин авторитетом пользуется. А это уже немало говорит о нём, как о командире и как о человеке, тем более, что заставы как таковой по существу нет. С окраины Гардамаса на новое место переехали только в мае месяце. Нагрузка на личный состав огромная, а бытовые условия средненькие, не то, что на старых стационарных заставах.

Велел сержанту свернуть на дорогу в Гардамас.

— Ясно! Свернём!

Сержант прибавил газа, хотел проскочить городок на ли- хой скорости, мол, знайте, как пограничники ездят. Но пришлось притормозить — через дорогу с гоготом, вразвалочку переходили гуси со своим пушистым выводком. Их подгоняла длинной хво- ростиной девочка лет восьми-девяти.

Глядя на это шествие, сержант не удержался от комментариев:

— Говорят, когда-то гуси Рим спасли. Было давно, а они свои исторические заслуги до сих пор помнят. Смотрите, с ка- ким гордым достоинством шагают. Не напрасно зазнаек гусака- ми называют.

Девочка поравнялась с нами, улыбаясь, поздоровалась:

— Доброе утро, господа военные!

— И тебе доброго утра и хорошего дня, — почти одновре- менно ответили на приветствие ребёнка.

Выруливая на проезжую дорогу, ведущую к деревне Яуняй, сержант заметил:

— Больше года, как буржуи вместе с президентом подались за границу, Советская власть установилась, а литовцы всё ещё не отвыкнут от слова «господин». Смешно — господа! Живут небо-

гато, в деревянных башмаках да в юбках и пиджаках из домотка- ного сукна ходят, и на тебе — поня Марьёна, понас Йонас.

— А что тут плохого? Вполне вежливое обращение. В Литве с давних лет принято так обращаться. Пройдёт время, и к нашему

«товарищ» привыкнут.

— Что-то долго привыкают, — буркнул сержант, сворачи- вая на просёлочную дорогу.

Подъехали к заставе. Часовой, отдав честь и проверив до- кументы, открыл ворота, пропуская машину на территорию за- ставы. Кроме наблюдательной вышки никаких типовых построек здесь не было. Обычный хутор зажиточного крестьянина — са- рай, сарайчики, клетушки, конюшня, колодец, небольшой жилой дом. Рядом с домом липа, а чуть дальше — молодой яблоневый сад, сбегающий с пригорочка.

Имеющиеся постройки пограничники приспособили для временного использования. В длинном полукаменном сарае раз- местилась казарма бойцов, там же, за лёгкой перегородкой, ору- жейная и комнатка дежурного.

Одну половину жилого дома использовали как канцелярию заставы, во второй поселились старший лейтенант В.Шунин и его заместитель, лейтенант М.Кузьмичёв5 с семьями. У Кузьмичёвых двое сыновей — шестилетний Витя и Лёня, малыш двух с поло- виной лет. А Шунины ждали рождения своего первенца. Кухня у женщин общая. Минимум площади, минимум удобств. Но на- стоящие жёны пограничников и на пустом месте умеют создать уют и навести порядок и красоту, как говорится, из топора на- варистые щи сварят. И настоящим гостеприимством обладают.

5 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9613654 / Кузьмичёв Марк Ва- сильевич, лейтенант, пропал без вести 23.06.1941 в Тельщяйском уезде Литовской ССР.

Сохранившееся здание бывшей 11-ой заставы 105-ого Кретингского погранотряда. д.Яуняй. 2015 год.

Вот и Мария Кузьмичёва на правах «старшей» пригласила меня позавтракать. Поблагодарив женщин, я отказался, сказал, что не голоден, а позже перекушу с бойцами.

— Хорошо. Тогда приходите к нам обедать, — придерживая сына за плечи, пригласила Мария. А пацанёнок настойчиво пы- тался выкрутиться из её рук. У него был свой неотложный вопрос к незнакомому командиру, приехавшему на такой красивой ма- шине. Как ни удерживала его Мария, он всё же сумел освободить- ся из материнских рук. Подражая военным, мальчик, приложив ручонку к пилотке, фальцетом поприветствовал меня:

— Здравия желаю!

— Здравствуй, молодой пограничник!

Поздоровались мы по-взрослому, за руку. Его маленькая ла- дошка утонула в моей руке, и столько доверия было в жесте, в гла-

зах этого мальчика, что мне вдруг захотелось взять его на руки и защитить. От чего? Ведь нет никакой опасности, малышу ничего не угрожает. Рядом с ним любящие родители, улыбающиеся погра- ничники, светит солнце и высоко в небе заливается жаворонок.

Из непонятного чувства надвигающейся опасности вывел голосок мальчика:

— Разрешите порулить вашей машиной!

— А ты умеешь рулить?

— Да! Я уже рулил грузовой, которая вчера бойцов привез- ла на заставу.

— Я машиной не командую. С этой просьбой обращайся к сержанту. Это он у нас мастер по рулению.

— Есть обратиться к сержанту, — и мальчик стремглав пом- чался к машине, около которой возился сержант.

— Шустрый у тебя пацан, — сказал я Кузьмичёву.

— Чересчур шустрый. Своевольный. А всё оттого, что ра- стёт среди взрослых. Бойцы очень балуют его, ни в чём не отка- зывают.

С Кузьмичёвым и Шуниным не спеша обошли территорию заставы. К нам присоединились капитан Иванцов и незнакомый мне лейтенант, командир манёвренной группы, прибывшей нака- нуне из 3-ей комендатуры. На вопрос, почему до сего времени не завершены работы по подготовке оборонительной линии окопов, Шунин сослался на нехватку бойцов для этой работы:

— Наряды находятся на охране границы помногу часов. По- сле возвращения на заставу людям необходим отдых, минимум шесть часов бойцы должны поспать, чтобы восстановиться…

Я не дослушал объяснения начальника заставы:

— Всё это понятно, всё правильно, товарищ Шунин. Полно- стью согласен с вами, что бойцам необходим полноценный от- дых. Но заставе также необходимы оборонительные окопы, не их намётки, как на левом фланге, а полный профиль. Поймите, это не придирки проверяющего. Этого требует действительность. Живём-то рядом с границей, а ваша застава всего-то в каком-то полукилометре от сопредельной стороны. Здесь всякие неожи- данности могут случиться. Обстановка на границе сложная.

Я видел, что Шунину неприятно выслушивать меня, и пони- мал, что он в какой-то мере прав. Пусть терпит, коль оплошность допустил.

— На всех заставах, не только на вашей, тоже жёсткий ре- жим и увеличены часы несения службы непосредственно на участках границы, — продолжал я. — Однако и на 10-ой, и на 12- ой заставах оборонительные рубежи давно готовы. Так что, това- рищ начальник, подумайте, как не в ущерб здоровью вверенных вам людей в срочном порядке завершить все земляные работы.

Присутствовавший при разговоре лейтенант из манёврен- ной группы комендатуры, попросив разрешения, предложил:

— Можно использовать и моих бойцов. Они пока не задей- ствованы в нарядах, к работе смогут приступить хоть сегодня, хоть завтра. Неважно, что завтра выходной. Вместе со свободны- ми бойцами заставы быстро завершим все работы. — Он бело- зубо улыбнулся. — Всего-то и нужно на левом фланге увеличить глубину окопов, зачистить площадки для установки пулемётов…

Капитан Иванцов в тон лейтенанту продолжил:

— …прорыть ходы сообщения, отрыть ниши для боеприпа- сов, протянуть телефонную линию.

— Ну и что? Сделаем! Разрешите отлучиться, я пойду по- беседую со своими бойцами. Работа лопатами — это своего рода физкультура, мышцы рук укрепляет.

Мы ещё походили вокруг заставы, отметили, что обзор с заставы хороший — поблизости нет ни леса, ни оврагов. На приличном расстоянии находятся небольшие хутора, частично пустующие. Значит, решение перевести заставу из Гардамаса по- ближе к границе было правильным. Пограничный участок заста- вы от этого не изменился, но бойцы экономят несколько киломе- тров, направляясь на охрану границы.

Зашли в канцелярию, обсудили, как распределим время дальнейшей проверки. Решили, что я днём с Кузьмичёвым поеду на участок границы, где проскользнул нарушитель, из-за которого по существу назначена внеплановая проверка заставы, а вечером пройдёмся по отдельным погранучасткам вместе с Шуниным.

Поблагодарив сержанта за отличное вождение машины и за разговорчивость, я отпустил его. На этом и расстались. Он завёл свою «Эмку», усадил на колени довольного Витюшку, который при помощи шофёра «сам» довёл машину до ворот заставы. Вы- садил мальчика, сказал:

— Пока, будущий шофёр. До встречи! — и с места рванул так, что пыль следом заклубилась. Сержант торопился вернуться в Кретингу, в расположение отряда. А я с лейтенантом Кузьмичё- вым отправился на границу.

Замаскировавшиеся наряды пограничников находились на своих местах. Менять их расположение не стоит. С их места хорошо прослушивалась сопредельная сторона. Из доклада стар- ших наряда следовало, что «соседи» ведут себя очень шумно: на

полную мощность работали моторы машин, которые подходили и подходили к границе, доносилась оживлённая речь, пиликали губные гармошки, раздавались военные команды.

На участке пробыли часа два-три. Вернувшись на заставу, я сразу позвонил в Швекшненскую комендатуру, доложил обста- новку на участке границы 11-ой заставы. Комендант, капитан Ле- ванов внимательно выслушал меня:

— Всё, как и на других погранучастках. Что-то активно за- шевелились наши «друзья». У начальника 10-ой заставы Томель- гаса6, на заставах Степанковского7, Кухаренко8 и Скивко9 тоже не- спокойно. Тревожная обстановка складывается. Но паниковать не стоит. На провокации не отвечать. Думаю, что до серьёзного вооружённого столкновения не дойдёт. Вряд ли решатся немцы нарушить договор. Хотя от таких «мирных» соседей всего можно ожидать, они любят попугать и поиграть в войну. В общем, капи- тан, так: смотри по обстоятельствам и попридержи Шунина, если он за пистолет станет хвататься из-за каждого шороха и чиха, до- носящегося с сопределки.

— Слушай, Леванов, там не чихают, а моторы разогревают и военные подразделения подтягивают.

— Сказал, не паниковать! Действуй по реальным обстоя- тельствам. Держи со мной связь. Всё. Спокойной ночи, капитан. Отдыхай.

6 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=10217362 / Томельгас Виктор Георгиевич, лейтенант, пропал без вести 23.06.1094.

7 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9613459 / Степанковский Сте- пан Васильевич, мл. лейтенант, пропал без вести 23.06.1941 в Тельщяйском уезде Ли- товской ССР.

8 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9613652 / Кухаренко Фёдор Ва- сильевич, лейтенант, пропал без вести 23.06.1941 в Тельщяйском уезде Литовской ССР.

9 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9613458 / Скивко Николай Ефи- мович, ст. лейтенант, пропал без вести 23.06.1941 в Тельщяйском уезде Литовской ССР.

Разговор с Левановым ясности не внёс. Я немного отдохнул, с удовольствием пообедал у Кузьмичёвых, повозился с его ребя- тишками — проказником Витей и ласковым малышом Лёней.

Вечером в сопровождении Шунина прошёл участок грани- цы, закреплённый за 11-ой заставой, а это не один и не два ки- лометра. Старшие нарядов и бойцы секретов докладывали, что к вечеру активность немцев усилилась. Мы и без доклада в ночной тишине чётко слышали напряжённую работу моторов, их словно прогревали перед марш-броском, трещали мотоциклы, раздава- лись отрывистые команды.

— Чёрт знает, что происходит! — тихо ругнулся Шунин. — Учения, что ли, проводят?

— Это не учения. Ты сам знаешь, что вблизи границы без предварительного уведомления и согласования нельзя прово- дить военных учений с применением тяжёлой техники. Похоже на провокацию. На прощупывание наших нервов. Высылай, Шу- нин, дополнительные наряды.

— У меня на заставе минимальное количество личного со- става, придётся из мангруппы брать бойцов.

Обход участка закончили далеко за полночь. Вернулись на заставу где-то часам к двум ночи. В канцелярии обсудили всё ус- лышанное и увиденное. На оперативной карте участка отметили места скопления техники и живой силы немцев. Шунин выслал на границу дополнительные наряды, выдав им увеличенный ком- плект боевых патронов и гранат.

Мы разошлись около трёх ночи. Шунин и Кузьмичёв ушли отдыхать к себе. Я, сняв сапоги и портупею, не раздеваясь, прилёг на свободную койку в казарме бойцов.

Ночная прохлада, медвяный запах цветущей липы, уста- лость сработали — уснул я моментально.

Меня разбудил грохот грома. Какую-то минуту я ещё ле- жал, прислушиваясь к его раскатам, не понимая, отчего летняя гроза такая яростная, со всполохами огня, запахом не озона, а гари, дыма, пороха. И вдруг резанула мысль: «Да это же не гроза, а артиллерийский обстрел заставы!» Вскочил с койки, натянул са- поги и, на ходу застёгивая портупею с наганом, вместе с бойцами выбежал из казармы. И вовремя — крыша казармы полыхала, ря- дом горела конюшня. Бойцы кинулись спасать коней: распахнули двери конюшни, стали выводить испуганных животных, которые ржали, дыбились, вырывались.

Стрельба велась с сопредельной стороны границы. Земля и воздух сотрясались от взрывов снарядов, рвавшихся вокруг заста- вы, во дворе, поднимавших столбы земли вперемежку с обломка- ми деревьев, сараев. Охваченная пламенем рухнула наблюдатель- ная вышка, подмяв под себя повозку, стоявшую поблизости.

Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. По ха- рактеру обстрела было ясно, что это не случайно залетевшие сна- ряды — обстрел вёлся целенаправленно. Часы показывали три минуты пятого утра 22 июня.

Начальник заставы старший лейтенант Василий Шунин приказал бойцам немедленно перенести весь имеющийся боеза- пас из хранилища в окопы, занять свои места и приготовиться к обороне, так как не исключена вероятность нападения на заставу. Старший дежурный, согласно инструкции и личного указа-

ния Шунина, дал сигнальный выстрел из ракетницы, означавший, что застава в опасности и наряды с границы должны прибыть на

заставу. Наверное, не один я, глядя на догорающие в утреннем небе ракеты, подумал, что пограничным нарядам и без сигнала ясно, что на заставе случилось что-то серьёзное — артиллерий- ская стрельба была слышна за километры.

От обстрела пострадала не только территория заставы, были потери и среди личного состава. Убитых бойцов уложили в ряд под липой, прикрыли плащ-палатками. Раненым оказали первую медицинскую помощь, и они заняли свои места в окопах. Лейтенант Марк Кузьмичёв с младшим политруком стар- шиной Крамаренко10 и комсоргом заставы сержантом Алексеем Аверьяновым пошли по линии окопов, чтобы уточнить наличие бойцов и поговорить с людьми. Под артиллерийский обстрел все попали впервые в своей жизни, а это, конечно, не проходит бесслед- но. Когда рвутся снаряды и рядом погибают товарищи, с которыми

жил и нёс нелёгкую пограничную службу, чувства не из весёлых.

Шунин сказал, что ненадолго отлучится, чтобы узнать, как перенесли обстрел женщины. Его беременная жена и Мария Кузьмичёва с детьми оставались в квартире.

В комнатах их не было. Вещи разбросаны, стёкла в окнах вы- биты взрывной волной, на полу осколки стекла, сломанные цве- ты, разбитое зеркало. Прошёл на кухню. Тот же разгром. Понят- но, женщины спрятались в подполе. Он смахнул осколки стекла с крышки лаза, открыл её и с напускной шутливостью спросил:

— Затворники, вы живы? Выходите. Хватит в темноте от- сиживаться.

— А у нас фонарики, и нам совсем не страшно, — появляясь первым в лазе подпола, сообщил Витя. — Это тётя Шунина пла-

10 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9600838 / Крамаренко Кон- стантин Павлович, политрук, пропал без вести между 22.06.1941 и 1942 г.г.

кала и ойкала, когда близко от дома бабахало и стёкла сыпались. А мы с Лёней не плакали.

— Понятное дело, вы же мужчины, будущие пограничники,

— помогая мальчику выбраться наружу, одобрил героизм детей Шунин. Он принял из рук второго мальчика Марии. — Поторо- питесь, красавицы. Вам оставаться на заставе нельзя. Поедете на дальний хутор. Там побудете какое-то время, пока всё утрясётся на заставе и мы уясним, что произошло на границе. Быстренько соберите самое необходимое и будьте готовы к отъезду. Я приш- лю повозочника, и он вас отвезёт.

— Ур-р-а-а! Поедем на лошадках! — Витя радостно запры- гал и затормошил братишку.

У женщин предстоящая поездка радости не вызвала, они не соглашались уезжать.

— Никаких возражений, тем более слёиз, — обнимая жену, сказал Василий. — Берите пример с Витюшки, он уже свой чемоданчик в руках держит, готов к отъезду. Так что, кра- савицы, дорогие женщины, утрите слезы и, не мешкая, соби- райтесь.

Отстранил жену и быстро вышел из квартиры, плотно за- крыв за собой дверь.

Подойдя ко мне и Иванцову, Шунин озабоченно спросил:

— Дозвониться до комендатуры удалось? Есть связь?

— Нет, телефоны молчат. Видимо, линию повредило во время обстрела, — ответил я, — безуспешно вызывал по теле- фону то штаб отряда, то Швекшненскую комендатуру, то сосед- ние заставы.

— Связист ушёл проверять линию. Ещё не вернулся.

— Ну что он там копается? — недовольно заметил Шунин.

— Без связи — глухие и слепые. Обратился к нам: — Что будем делать, командиры?

— Подождём возвращения связиста. Определимся. А мо- жет, нарочного послать в комендатуру? — предложил Иванцов.

То, что стрельба велась с сопредельной стороны, — ясно. Как это расценивать? Считать крупной провокацией немцев или началом военных действий со стороны Германии? А как же мир- ный договор и оперативные указания соблюдать спокойствие, не поддаваться провокациям? Если всё серьёзно, то чем может отве- тить застава немецкой дальнобойной артиллерии, имея на воору- жении только винтовки, два станковых и четыре ручных пулемё- та, комплект гранат и патронов, предусмотренных нормативами? Молчавший телефон ожил — в трубке загудело, защёлкало.

Молодец связист, наладил линию! Слышимость была слабая, с по- мехами, но разобрать можно всё. Работала только телефонная ли- ния Швекшненской комендатуры. Я коротко доложил коменданту капитану Леванову обстановку на заставе, об обстреле, разруше- ниях, потерях, о том, что не могу дозвониться до штаба отряда.

— Такое же положение на всём нашем погранучастке, — ответил Леванов. — Заставы обстреляны немецкой артиллери- ей; наряды и дозоры на границе смяты; связи нет ни с Кретин- гой, ни с Белостокским пограничным округом. Нужно само- стоятельно принимать решение. Поэтому, Зобов, действуйте на заставе по реальным обстоятельствам, если потребуется — при- меняйте оружие. Организуйте немедленную отправку женщин к нам, в Швекшну. При надобности обеспечим их дальнейшую эвакуацию.

— Какая эвакуация? Пусть побудут у вас, пока здесь во всём разберёмся. Потом Шунин пришлёт за ними повозку.

— О чём ты, капитан? Разве обстрел дальнобойными ору- диями похож на провокацию? Это начало чего-то более серьёзно- го и масштабного.

Связь уходила, голос Леванова чуть слышался. Удалось ра- зобрать последние слова:

— Действуйте по обстоятельствам. Комендатура выслать помощь…

В телефонной трубке — щелчок и тишина. Ни шороха, ни писка. Что хотел сказать Леванов о помощи — сможет или нет прислать её?

Вернулся боец-связист, доложил:

— Телефонной связи не будет. Повреждение линии оконча- тельное. Пока я соединял одни концы провода, повреждёнными оказались другие. Провода перерезаны. Не перебиты, а пере- резаны в нескольких местах. Срезы свежие, ножевые. Кто-то из местных «понасов» поработал. Я облазил, обшарил все кусты, но никого не обнаружил. Если бы попался этот подлец, пристрелил бы его на месте!

Подошёл повозочник. Доложил Шунину, что распоряжение выполнено, всё готово, чтобы увезти женщин и детей с заставы.

— Поездка отменяется. Свободен. Можешь заниматься сво- ими делами. Женщины уедут в Швекшну на автомашине, которая привезла мангруппу.

— Есть заниматься своими делами, — не скрывая радости, ответил повозочник. — Я распрягу лошадей, откачу повозку, а сам в окопчик, к ребятам.

— Какой окопчик? Вы что, с отделением персональный окоп отрыли?

— Никак нет! Я с ребятами, то есть, с товарищами перед по- ездкой попрощался, а теперь пойду поздороваюсь — будем опять все вместе.

— Идите.

— Есть идти, — придерживая винтовку, боец-повозочник побежал распрягать лошадей и здороваться с ребятами.

— Хороший коневод, хозяйственный, — похвалил Шунин бойца. — Мечтает кавалеристом стать. Вот только где коня подо- брать под его вес и габариты? Его шутя пограничники Ильёй Му- ромцем зовут. Не обижается. Улыбаясь, легко на лопатки любого заставского силача кладёт.

Сборы женщин, как и их прощание с мужьями, были ко- роткими. Прихватив небольшие чемоданы с самыми необходи- мыми вещами и корзинку с продуктами, они забрались в кузов грузовика. Мария Кузьмичёва с младшим сынишкой на руках не успела удержать шустрого Витю. Он ловко выбрался из машины и бросился к отцу, повис на нём.

— Я не поеду! Я не хочу уезжать! Без тебя не поеду. Хочу с тобой…

Кузьмичёв подхватил сына на руки, прижал к себе.

— Ну что ты, сынок, такое говоришь? Не хочу, не поеду… Оставаться на заставе нельзя ни тебе, ни Лёнику, ни маме, ни тёте Шуниной. Здесь стреляют. Здесь опасно.

— С тобой не опасно. У тебя пистолет, ты всех врагов пере- стреляешь, — обнимая отца за шею, уверенно говорил малыш, веря в отцовскую силу, в отцовскую защиту.

— Всё, Витюшка! Всё, сынок. Не упрямься, не капризничай и не плачь, — уговаривал Марк сынишку, вытирая ладонью его мокрое от слёз личико. — Ты же не девочка. Ты — мужчина, ты

— пограничник, а пограничники не плачут. Так что немедленно в машину, к маме! Это приказ. Ясно? — передавая сына в кузов грузовика, сказал Кузьмичёв и срывающимся голосом приказал шофёру: — Да езжайте же вы, наконец!

Грузовик рванул с места.

— Папка, а ты за нами приедешь? — донеслось из машины, вы- руливавшей с территории заставы, изрытой немецкими снарядами.

— Обязательно приеду, сынок. Слушайся маму. Я обяза- тельно приеду за вами, — крикнул в ответ лейтенант Марк Ва- сильевич Кузьмичёв, помощник начальника 11-й заставы Швек- шненской 3-й погранкомендатуры.

Он какое-то время постоял, глядя вслед машине, увозившей его семью, и побежал к окопам левого фланга, где пограничники готовились отразить первую в своей жизни атаку врага.

Я с Иванцовым спрыгнул в окопы правого фланга, где нахо- дились отделение Аверьянова и несколько человек манёвренной группы.

А в лёгкой утренней дымке в направлении заставы медлен- но двигалась цепь немецких солдат. Они шли в полный рост с за- сученными по локоть рукавами, в касках, с ранцами за плечами. Шли, не пригибаясь, словно на прогулке. Видимо, считали, что после артиллерийского обстрела на разрушенной заставе живых не осталось. Опасаться нечего, никакого сопротивления не будет. Нужно всего-то прошагать то место, которое значится на их по- левых картах как пограничная точка у литовского поселка Яуняй,

и дальше по мощёной дороге до Швекшны, через Прибалтику в Россию, к её сердцу — Москве.

В своих планах и расчётах они ошиблись. Подпустив немцев на расстояние 30-40 метров, пограничники заставы открыли плотный ру- жейно-пулемётный огонь. Серо-зелёный строй сломался, заметался. Подхватив раненых, оставив убитых, немцы поспешно отошли. Атака на заставу была отбита. Причём мы не потеряли ни единого человека.

По узкому проходу, соединяющему фланги окопов, к нам быстро шёл Шунин.

— Как настроение, товарищи пограничники? Хорошо уго- стили незваных гостей, молодцы!

Настроение у Василия было приподнятое, да и все находи- лись в подобном состоянии. Ведь это была первая атака врага, недавнего соседа по общему пограничному рубежу, и она была успешно отражена, показала, что пограничники не дрогнули, го- товы защищать и свою заставу, и вверенный им участок.

— Знатно угостили, товарищ начальник, от души.

— Так угостили, что многие встать не могут. Валяются, как падаль.

— А бежали они шустро, только ранцы мелькали!

— Нам, товарищ начальник, ещё бы патронов да гранат-

«лимоночек». Ведь немцы опять полезут. Не для мирных дел они границу нашу нарушили и заставу сожгли, — просьба бойца Фёдо- рова11, лучшего стрелка заставы, вернула в тревожную реальность.

—
Хорошо, пару ящиков патронов и с десяток ручных гра- нат можно дополнительно выделить, — и, обращаясь к Аверья-

11 www.pogranec.by / Фёдоров Иван Фёдорович, р. 23.07.1918 г. в г. Ленинграде. Красноармеец 11-й заставы. Попал в плен 2.07.1941 г.в Литве. Содержался в шталаге- Х1 С ( 311). Лаг.№ 5532. Погиб в плену 28.01.1942г. ЦАМО: ф. 58, оп. 977520, д. 1821.

нову, приказал, — пошлите людей к старшине, он выдаст. Ну, бы- вайте, товарищи, держитесь, пограничники! — и вместе с двумя бойцами из отделения Аверьянова Шунин пошёл по окопу на свой левый фланг.

Они не прошли и половины пути, как на заставу, вернее, то, что совсем недавно было заставой, обрушился шквал артилле- рийского огня. Его мощность нарастала. Землю и воздух сотря- сали взрывы. Подключились минометы, с пронзительным визгом осколки разрывных снарядов секли воздух, обламывали ветки деревьев. Взорвавшийся неподалеку снаряд засыпал землёй окоп, осколками ранило несколько бойцов. Были убиты два погранич- ника из манёвренной группы и капитан Иванцов12. Всего каких- то полчаса тому назад я предлагал ему вернуться в комендатуру на машине, которая увезла женщин в Швекшну. Он отказался:

«Моё место здесь, на рубеже страны». И вот он лежит рядом со мной бездыханный, окровавленный, полузасыпанный землёй. Он погиб, успев сделать всего несколько выстрелов…

Огненная обработка продолжалась минут пять, может, больше, может, меньше. Происходящее казалось нескончаемой вечностью: ураган огня, грохот взрывов, вой мин…

Когда наступила тишина, я поднял голову, стряхнул с фу- ражки и плеч песок, комки земли и глины. Огляделся. Я не уз- нал место, где была застава. Двор изрыт воронками миномётных снарядов; разрушена каменная стена сарая-казармы; разнесены в щепки все деревянные постройки и повозки; сотни пробоин из- решетили стены дома, где ещё вчера счастливо жили семьи комсо- става и звенели весёлые голоса и смех мальчиков, сыновей Марка

12 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=10217334 / Иванцов Иван Ти- мофеевич, капитан, пропал без вести 23.06.1941.

Кузьмичёва, а его миловидная жена потчевала меня наваристым борщом, угощала терпким чаем с ароматным вареньем и домаш- ней сдобной выпечкой. Деревья молодого сада стояли совершен- но белые, без коры, словно их обтесал дровосек. У колодца, где только что стоял ручной пулемёт, валялись коробки с магазина- ми, превращёнными в бесформенный металл. Неподалеку непод- вижно лежал пулемётчик, молодой пограничник-первогодок…

Всё казалось кошмарным сном. Но происходящее — это не сон, а реальная действительность. И это не приграничный кон- фликт, не прорыв диверсионной группы. Это — война, которую ждали. И которая, как всякая беда, пришла внезапно.

Осыпая землю, в окоп скатились два бойца с ящиками па- тронов и ручных гранат.

— Живы! — обрадовался Аверьянов возвращению своих бой- цов. — А мы думали, что вас минами накрыло, долго отсутствовали.

— С какого такого перепугу под немецкие мины лезть? — улыбаясь, спросил рослый пограничник, задвигая ящик с «ли- монками» в глубокую нишу окопа. — Так надёжнее, «фрукты» весьма взрывоопасные. А обстрел переждали в соседнем окопе. Когда поутихло, начальник приказал: «Бегом к старшине за бое- запасом. Как хотите — несите, тащите, ползите, но чтобы доста- вили патроны и гранаты бойцам своего окопа».

— Вот мы и приползли, — подтвердил сказанное второй боец. — А вас тут изрядно подзасыпало. Надо бы прибраться ма- ленько, — и сапёрной лопаткой начал выкидывать землю на бру- ствер окопа.

— Не только засыпало, но и убило некоторых, в том числе и капитана из комендатуры.

Это сообщение стёрло улыбки с лиц пограничников, доста- вивших ящики с боеприпасом. Погибли их товарищи…

От Шунина пришёл связной и передал его приказ, чтобы мы передвинулись ближе к левому флангу, так как из-за большой по- тери личного состава он оказался почти оголённым. У нас тоже осталось немного бойцов. Со мной и пограничниками манёврен- ной группы, с ранеными насчитывалось человек четырнадцать.

Мы передислоцировались и заняли часть окопа неподалёку от стыка с левым флангом. Свой станковый пулемёт установили так, чтобы сектор обстрела захватывал как можно большую пло- щадь на подходе к окопам. Раздали патроны и гранаты, пригото- вились к отражению атаки немцев.

Ждать пришлось недолго. Но то, как вели себя немецкие солдаты, мало походило на атаку. Они шли не спеша, вразвалоч- ку, группами в три-четыре человека. В бинокль было видно, что они улыбаются, о чём-то весело переговариваются друг с другом.

Лежащий рядом со мной рядовой Фёдоров заметил:

— Не атака, мирное шествие. Они что, пьяные?

— Не похоже. Просто уверены, что здесь уже никого в жи- вых нет. Всех уничтожил артобстрел, всех землёй засыпало.

— Как бы не так! Вот подпустим поближе, тогда узнают, есть ли кто на заставе или только головешки обгорелые остались. По линии окопов, от человека к человеку прокатился при-

каз начальника заставы: «Без команды не стрелять!»

А немцы, не ускоряя шаг, подходят всё ближе. Расстояние сокращается — 40 метров, 30 метров, 25 метров… Команды «от- крыть огонь» нет. Напряжение растёт. Ещё немного, и нервы сда- дут — начнётся беспорядочная стрельба. Но пограничная дисци-

плина и выдержка сработали — ни единого выстрела, ни единого щелчка затвора! Тишина, обманчивая тишина…

Когда до окопов оставалось метров 17-18, в небо взвилась красная ракета — долгожданный сигнал открыть огонь по врагу! Ударили залпом из винтовок, широко поводя стволом, заработал

«Максим», ему вторили короткими очередями ручные пулемёты. Немецкие солдаты по инерции прошли ещё несколько ша-

гов. Остановились в растерянности, затоптались, явно недо- умевая, как мёртвая застава заговорила залповой, прицельной стрельбой. Отстреливаясь, солдаты повернули назад. Не просто повернули, а побежали, несмотря на приказ своих офицеров:

«Vorwärts! Vorwärts!» (Вперёд! Вперёд!). Их догоняли пули и гра- наты пограничников.

В этот раз своих раненых немцы не подбирали и не уносили с собой, спасали только свои жизни.

Аверьянов бросал гранату за гранатой и вдруг тяжело осел на дно окопа. Граната из его рук подкатилась к ногам Фёдорова. Реакция сработала моментально — Фёдоров подобрал гранату и швырнул её в сторону немецкого автоматчика. Взрыв. Автомат умолк.

Аверьянов пытался подняться. Из-под руки, прижатой к груди, стекали струйки крови. Фёдоров придержал его за плечи.

— Лежи, лежи, Лёша. Потерпи. Сейчас перевяжу тебя, — до- стал из своего кармана индивидуальный пакет. Кто-то из бойцов снял с Аверьянова гимнастёрку и стал помогать Фёдорову. А тот, бинтуя Аверьянова вторым пакетом, говорил и говорил:

— Царапина, Лёша, пустяк, а не рана. Всё обойдётся. Забин- тую покрепче, и всё будет хорошо.

Но ранение Аверьянова не было пустяковым. Пуля попала в грудь и там осталась. Выходного отверстия не было. Этот крепкий парень, отличный спортсмен, бегавший кроссы с полной выклад- кой, дышал с трудом. Он нуждался в квалифицированной меди- цинской помощи. А где они, медсанбаты? Где стрелковые дивизии, которые в составе войск прикрытия должны принять на себя удар врага, занять установленные для обороны районы? Их нет! Может, они на марше? В десятках километров от границы, которая полыха- ет огнем, и которую защищают немногочисленные пограничные со- единения — заставы и комендатуры. Силы неравные. Но погранич- ники пытаются противостоять передовым отрядам регулярной не- мецкой армии, поддерживаемых артиллерией, танками, авиацией.

После нескольких отбитых атак и короткого рукопашного боя наступило затишье, тревожное, непредсказуемое. Не сумев сломить нашего сопротивления, гитлеровцы, похоже, отказались от дальнейшего штурма заставы. Однако ещё какое-то время оста- вались на своём исходном рубеже, напоминая о себе то ракетами, то длинными автоматными очередями в сторону наших окопов. Как долго это продлится? И что потом? У нас на исходе патроны и гранаты. Осталось только несколько штук «лимонок», по обойме винтовочных и пистолетных патронов, по диску и неполной лен- те к пулемётам и всего девятнадцать бойцов, способных держать оружие. Около восемнадцати часов, теряя людей, удерживаем об- горевший, израненный взрывами участок земли, где была застава, не подпускаем немцев к дороге, ведущей вглубь страны.

Мы одни. Затихла стрельба, глухо доносившаяся с соседних застав. Там тишина — либо все погибли, либо ушли. Охранять границу не имеет смысла. Её нет. Она оголена на многие киломе-

тры. Пограничники выполнили своё назначение: в какой-то мере сковали какие-то силы врага и на какое-то время задержали, со- рвали план наступления передовых ударных частей немцев. Вот и 11-ю заставу немцы не смогли взять сходу. Мы их не пустили. Им пришлось изменить привычную тактику наступления. Не помогли ни шквальный огонь орудий и минометов, ни автома- ты, ни внезапность нападения. Немцам пришлось двинуться во многокилометровый обход через брешь, образовавшуюся между участками застав. Было видно, как вдали, поднимая пыль, ползут немецкие танки. За ними идут солдаты, эта серо-зелёная саранча, вооружённая новейшими автоматами.

Вглубь нашего воздушного пространства беспрепятствен- но уходят самолёты с чёрной паучьей меткой на крыльях. Как мы, горстка пограничников, можем их задержать? Чем? «Мессерш- митт», летящий на высоте, не собьёшь выстрелом из винтовки, не достанешь «лимонкой».

День, жаркий, бесконечно длинный, клонился к вечеру. Нужно определиться с дальнейшими действиями: оставаться на месте или уйти? Без приказа? Какой приказ, когда и от кого он поступит?! Мы не нарушили воинской присяги, действовали по обстоятельствам, то есть, били немцев, били врага один на один. В.Шунин, М.Кузьмичёв, К.Крамаренко и я сошлись в цен- тральном окопе и обсудили, рассмотрели все варианты. Решили: идти на поиск воинских частей нашей армии, чтобы в их составе сражаться с гитлеровцами, нарушившими мирный договор и ве- роломно, без объявления войны, напавшими на нашу страну. Об этом совместном решении Шунин объявил бойцам, которые по-

строились на площадке около окопа.

Проверили оружие, наличие патронов и вышли за пределы бывшей заставы.

Покидаем границу

Мы уходили. У реки Тененис сделали короткую остановку. Умылись, вволю напились воды, наполнили фляжки. Проходя мимо невысокого куста, я услышал разговор Аверьянова и Крамаренко.

— Пристрели меня, Костя, — тяжело дыша, просил Аверья- нов. — Нет сил идти.

— Что ты такое говоришь? Что удумал — пристрели. Ты что, собака бродячая? Потерпи, Алексей.

— Да пойми же, Костя, не в этом дело. Могу потерпеть. Беда в том, что я всех задерживаю. Из-за меня идёте медленно, а вам нужно спешить, чтобы не напороться на немцев, чтобы выйти к своим. Немцы обязательно вернутся, им же интересно узнать, по- чему так долго застава держалась. Пристрели…

— Сержант Аверьянов, прекратить разговоры! — стараясь выдержать командирский тон, приказал Крамаренко. Не получи- лось. — Алёшка, выбрось из головы глупую мысль о смерти. Что- нибудь придумаем. Ты полежи, отдохни, — заботливо поправ- ляя под спиной Аверьянова свой вещевой мешок, мягко говорил старшина. — Отдыхай. Я скоро вернусь.

— Костя, оставь свой пистолет…

— А фигушки тебе, а не пистолет! Лежи, — и Крамаренко заспе- шил к группе бойцов, с которыми разговаривали Шунин и Кузьмичёв. На вопрос, как чувствует себя сержант, Крамаренко сказал,

что ему становится хуже, он стал отекать. Без посторонней по-

мощи идти не сможет. Предложил оставить Аверьянова у хозяев ближайшего хутора:

— Аверьянов побудет там до нашего возвращения. Раз- решите, товарищ начальник, отвести сержанта к местным жи- телям.

В данной ситуации другого выхода не оставалось, и Шунин согласился с предложением старшины.

Крамаренко в сопровождении двух пограничников повёл Аверьянова на хутор. Шёл Алексей с трудом, часто останавливал- ся. Мы видели, как они зашли во двор хутора.

Крамаренко с пограничниками вернулся довольно скоро и доложил Шунину, что хозяева хутора приняли Аверьянова хоро- шо, пообещали найти врача, чтобы тот помог раненому.

— Хозяин вроде бы нормальный мужик. Немного сует- ной. Оставлял Аверьянова в комнате, предлагал свою кровать. Сержант отказался. Попросил, чтобы поместили его в сарае, где сено хранится, мол, там прохладнее и хозяевам не будет мешать. Устроили Аверьянова неплохо. Хозяйка своё одеяло и подушку дала, — рассказывал Крамаренко. — Но всё равно, товарищ на- чальник, тяжело на душе. Столько людей за день потеряли, и Алексея очень жалко. Такой он сейчас беспомощный…

— Не терзай душу, Крамаренко! — попросил Шунин. Пере- вёл дыхание, собрался и ровным спокойным голосом приказал:

— Поднимай людей, продолжаем движение.

Больше часа шли по просёлочной дороге. Шли с тяжёлым чувством — оставляли границу, сожжённую, разрушенную заста- ву, погибших там товарищей, а у незнакомых людей — тяжелора- неного комсорга Аверьянова.

Идти становилось всё труднее. Сказывалась неимоверная усталость, потрясение от всего произошедшего в этот нескончае- мо длинный и жаркий день. Люди нуждались в отдыхе, особенно раненные бойцы, да и движение по открытой местности небез- опасно. Всё хорошо просматривается, и наша вооружённая груп- па видна издали.

Решили свернуть к лесной балке и там немного передохнуть, сменить повязки раненым и обсудить маршрут дальнейшего дви- жения. Балка близко. Нужно только пройти участок поля около колосящейся пшеницы и будем скрыты от посторонних глаз.

На краю поля нас неожиданно обстреляли люди в граждан- ской одежде с белыми нарукавными повязками. Стреляли они неумело, вразброс. Мы ответили залповым огнём. Шунин, не дожидаясь, пока на станковом пулемёте установят бронезащит- ный щиток, лёг за пулемет и нажал гашетку. Длинная очередь по- следней пулемётной ленты остановила белоповязочников. Они залегли в кювете и, не жалея патронов, открыли беспорядочную стрельбу. Шальные пули сразили двух бойцов. Был убит и на- чальник заставы старший лейтенант Василий Шунин13.

Преследовать нас белоповязочники не стали. Они так и не вылезли из канавы, а всё стреляли и стреляли. Мы углубились в лес. Кузьмичёв отдал команду на отдых. Расположились в не- глубоком овражке. Выставили наряд — часовых из двух человек.

Ко мне подошёл Кузьмичёв.

— Не спите, товарищ капитан? Что будем делать?

— Прежде всего нужно хоть полчаса поспать. А на рассвете по- пытаться выйти на соединение с какой-либо нашей воинской частью.

13 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9613583 / Шунин Василий Фё- дорович, лейтенант, пропал без вести 23.06.1941 в Тельщяйском уезде Литовской ССР.

— Если, конечно, догоним, — мрачно добавил Кузьмичёв.

— Весь день их не слышали и не видели, а ведь по предписанию они должны были находиться поблизости и придти на помощь.

— Предписание предписанием. Бумага многое терпит. Всё, лейтенант, спать!

— Действительно, нужно поспать, еле на ногах держусь. Буду поблизости, — и он прилёг рядом со спящими бойцами сво- ей больше не существующей заставы.

Через полчаса крепкого сна я, не тревожа Кузьмичёва, по- шёл проверить часовых. Они находились друг от друга в метрах трёх. Старший наряда рядовой Фёдоров доложил:

— Всё спокойно, товарищ капитан. Всюду тишина, даже лист не колышется. Только всполохи большие видны. Наверное, немцы обстреливают. А может, это наша артиллерия работает? — с надеждой спросил боец.

— Всё может быть, всё может быть. Идите, товарищи, от- дыхать. Поспите немного, я подежурю.

— Спасибо, товарищ капитан, — не по-уставному сказал Фёдоров. — Спасибо, а то глаза слипаются, хоть спички вставляй. Мы тут на всякий случай рядышком ляжем.

Укрывшись одной плащ-палаткой, они уснули, только кос- нувшись земли, нагретой июньским солнцем.

Если бы не сполохи на горизонте, не спящие на земле по- граничники в обмундировании, с прижатыми винтовками, эта первая военная ночь ничем не отличалась бы от обычных при- балтийских белых ночей, когда ненадолго наступает тишина, в лесу умолкает птичий гомон, в городе — трезвон трамваев и стук конных экипажей, и всё погружается в спокойный безмятежный

сон. Белая ночь похожа на вечерние сумерки, вечера — на ранний утренний рассвет. Что ждёт нас в наступающем рассвете? Сумеем ли найти хоть какую-нибудь нашу воинскую часть, чтобы не та- иться, не красться по своей советской земле, а вместе бить врага? Я взглянул на наручные часы — пора будить Кузьмичёва и Крамаренко, пора поднимать людей. Как старший по званию, те- перь я их командир, и на мне лежит ответственность за принятые

решения, за жизнь людей.

Но будить никого не потребовалось. Крамаренко вместе с повозочником — заставским «Ильёй Муромцем» проверяли со- держимое двух объёмистых вещмешков, доставали из них банки консервов, пачки галет, пару буханок хлеба — готовили завтрак.

Кузьмичёв, улыбаясь, шёл ко мне.

— Доброе утро, товарищ капитан! Тишина-то какая пред- рассветная, не верится, что идёт война.

Мы пожали друг другу руки.

— Тишина, но всё равно тревожно. Нужно обсудить марш- рут, по которому поведём людей. Дороги — исключаются. Боль- шой риск. Они хорошо просматриваются.

— И к тому же могут ещё и простреливаться. Не ровен час

—напоремся на парней с белыми повязками. И из каких щелей они повылазили? — недоумевал лейтенант. — Только недавно кто-то из них улыбался и говорил «лабас», а сейчас из винтовки почём зря палит.

— Значит, не досмотрели, поверили в солидарность трудя- щихся. Сейчас не о них речь. Давай посмотрим, как лучше выйти к Куляй. Там должны находиться резервные части стрелковых ди- визий. В их распоряжении не только винтовки, так что с немцами

могут разговаривать на равных. Во всяком случае, более основа- тельно, чем заставы.

С сухим завтраком расправились быстро, как говорится, за- морили червячка. Сон и еда вернули силы.

Проверили наличие оружия, патронов и гранат. Оружия достаточно — патронов до обидного мало. Придётся экономно стрелять.

Соблюдая порядок — впереди разведка, в середине ране- ные, замыкающие — старшина и заставский «Илья Муромец», наш небольшой отряд начал движение.

К середине дня вышли к развилке дорог. Осмотрелись. Доро- га свободна — ни пешеходов, ни транспорта, только неподвижно лежат какие-то военные. С несколькими пограничниками осто- рожно подошли поближе. Это были убитые бойцы стрелковой дивизии. Судя по тому, как они лежали, и то, что в магазинах вин- товок и подсумках патроны не израсходованы, они не сопротив- лялись, их, вероятно, расстреляли немецкие мотоциклисты. Сле- ды от колёс чётко просматривались на песчаной обочине дорог.

Задерживаться у развилки нельзя. Я приказал старшине и бойцам выбросить затворы из винтовок убитых, собрать все па- троны. Мёртвым они не понадобятся, а нам необходимы.

Быстро перешли дорогу и небольшой перелесок, нырнули в благодатную прохладу смешанного леса. Дорога в Куляй для нас была закрыта — там обосновались немцы.

Наш трудный и опасный поход по территории приграни- чья, занятой врагом, продолжался уже несколько суток. В какую бы сторону ни двинулись, не пробиться — везде либо немецкие посты и мелкие военные части, либо галдящие вооружённые бе-

лоповязочники, «защитники» свободы Литвы и верные слуги не- мецких захватчиков.

А где же наши? Где наша Красная Армия? За всё время так и не встретили ни единой нашей воинской части, ни единого наше- го военного подразделения. Я не могу вывести людей из ловуш- ки, образовавшейся из-за отхода регулярной Красной Армии из зоны приграничья Литвы, она занята немцами. Через их заслон не пробиться. Да и чем пробиваться? Кулаками? Мне, командиру, остаётся пустить пулю в висок? Сделать это просто: нажал курок и - нет тебя! Но что и кому я этим докажу? Остановлю насту- пление немецких войск? Спасу жизнь пограничников, идущих со мной от границы?

Как быть с раненными бойцами, нуждающимися в лечении, в элементарном покое и уходе? Я не имею морального права бро- сить их на дороге умирать от ран или быть расстрелянными по- лупьяными парнями-белоповязочниками. Приказать местному жителю под дулом пистолета оставить у себя раненного погра- ничника? Так он сдаст его немцам или полиции, только мы вый- дем за двери его дома, за ворота его усадьбы!

И всё же, наконец, нам повезло. Как говорится, мир не без до- брых людей. Повстречались хорошие люди, крестьяне-старообряд- цы. Они согласились оставить у себя всех шестерых наших ране- ных. Искренне обещали, богом клялись, что спрячут и выходят их. Мы распрощались со своими товарищами, может быть, навсегда.

Нас осталось меньше десяти человек. У незнакомого по- сёлка мы потеряли ещё три боеспособные единицы — старшину Константина Крамаренко и с ним двух рядовых пограничников. Они ушли разведать обстановку, но в условленное время не вер-

нулись. Прождали их ещё около часа — безрезультатно. Если бы ничего не случилось, то дисциплинированный, прослуживший на границе не один год Крамаренко обязательно вернулся.

В кольце врага

Нашей группе всё труднее становится оставаться незаме- ченной. Идёт третий день войны, и части Красной Армии сра- жаются с гитлеровцами где-то за пределами Литвы. А тут по тер- ритории, занятой немцами, ходят вооружённые пограничники, наводят справки о расположении немецких частей, вступают в перестрелку то с немцами, то с местной полицией.

Хозяева, к которым мы заходим, относятся к нам по- разному: кто-то доброжелательно и сочувствующе, кто-то откро- венно враждебно. Расслабляться нельзя и не каждому ласковому слову можно верить. В этом ещё раз убедились, когда неподалеку от небольшого городка зашли на хутор. Хозяин радушно принял нас, хотя и удивился, что до сего времени в Литве свободно ходят советские пограничники. Сытно накормил, расщедрился — пред- ложил ночлег и самогонку, мол, хорошо помогает от усталости. От самогона отказались, а отдохнуть, переждать день в сарае с сеном согласились. Действительно чувствовали себя уставшими, да и днём рискованно идти. Душистое сено так и звало зарыться в него и заснуть крепким сном. Не позволили себе этого блажен- ства. Уж очень неправдоподобно любезным был хозяин. С чего бы такая любовь к пограничникам?

Через щели сарая хорошо просматривались и хозяйский двор, и дорога в соседний хутор. Через какое-то время увидели,

как девочка лет шести-семи, дочка хозяина, шустро побежала в сторону соседей, только беленькие волосёнки на головёнке по ве- тру развевались. Зачем так поспешно бежит маленький ребёнок из собственного дома? Какие такие у него неотложные дела? Ре- шили уходить. Осторожно вышли из сарая, но не через плотно прикрытые двери-ворота, а через противоположную стену сарая. Выломали несколько досок и, пригибаясь, побежали к лесу, благо он находился неподалеку от хуторов. Залегли в кустах, росших на пригорке. Обзор отличный, хорошо видны оба хутора.

Из дома соседнего хутора вышли вооружённые мужчины и быстро зашагали к дому нашего хозяина. Девочка увязалась за ними. Мужчины отогнали её, и хозяйка хутора увела ребёнка в свой дом.

Было видно, как мужчины рывком отворили ворота сарая и, стреляя, ринулись туда. Выскочили, обежали сарай. Наш «добрый» хозяин разводил руками и указывал в сторону леса. Мы пригото- вились к отпору. Позиция наша была выгодной — с пригорка про- сматривалась вся полянка, ведущая к лесу. Мужчины ещё немно- го потоптались во дворе, размахивая руками, посовещались и не рискнули нас преследовать. Видимо, понимали, что пограничники сумеют постоять за себя. И правильно поступили — на свой хутор они точно не вернулись бы. Стрелять мы не разучились!

Вместе с хозяином они вошли в дом. Мы ещё какое-то время понаблюдали за «гостеприимным» хутором и углубились в лес.

Ночевали не на душистом сене хуторского сеновала, а в лесу на сосновом лапнике. И на этот раз смерть миновала нас.

С каждым днём становилось всё труднее и опаснее продви- гаться группой. А когда в очередной перестрелке погиб «Илья Муро-

мец», наш разведчик и добытчик продуктов, приняли общее реше- ние — «расформироваться». Посчитали, что самостоятельно, по од- ному, по два больше шансов пройти территорию Литвы и пробиться к линии фронта, которая, наверное, находилась уже в Белоруссии.

Расставание было тяжёлым. За дни «тыловой» жизни срод- нились. Мы поровну разделили оставшиеся патроны, хлеб, табак. Рядовой Иван Фёдоров, прощаясь со мной и Кузьмичёвым, от всех уходящих пограничников сказал:

— Прощайте, командиры. Нет вашей вины перед нами. Вы не прятались за наши спины. Всегда были с нами рядом и в бою на заставе, и в перестрелках с немцами, и в стычках с бандитами-бе- лоповязочниками. Нет вашей вины, что не вывели к своим. Пусть и вам, и нам повезёт, — он ненадолго замолчал, то ли подбирая нужные слова, то ли сдерживая волнение. Повторил: — Пусть по- везёт. Чтобы остались все в живых и когда-нибудь встретились. Ну, а коль суждено по-иному, то так и случится. Прощайте.

Фёдоров затянул потуже поясной ремень с подсумками, по- правил за спиной тощий вещевой мешок, привычно закинул вин- товку за плечо и поторопил своих товарищей:

— Пошли, ребята, пока окончательно не рассвело. Теперь у каждого своя дорога…

И пограничники в количестве пяти человек — всё, что оста- лось от личного состава 11-й погранзаставы, — бесшумно ушли в предрассветный туман, и как раньше, заступая в наряд по охране границы, ни один сухой сучок не хрустнул под их ногами, ни одна ветка не шелохнулась.

Мы с Кузьмичёвым остались одни у догоравшего костерка. Го- ворить не хотелось. Да и о чём говорить? Расставание щемило сердце.

Затянувшееся молчание нарушил Марк:

— Капитан, а как быть с личными документами, с партий- ными билетами? Они не должны попасть в чужие руки, ведь с нами может всякое случиться. Сожжём или в приметном месте закопаем?

— Дорогой мой друг, Марк Васильевич, из пепла только ска- зочная птица Феникс возрождается. Сожжём, и что? Лучше здесь понадёжнее спрячем. Запомним место. Вернёмся и заберём свои документы.

На том и порешили. На двух березах ножами сделали засеч- ки, под небольшим пнём закопали свои документы, упакованные в несколько непромокаемых обёрток от индивидуальных пакетов. От того, что «расформировалась» наша пограничная группа,

по существу ничего не изменилось. Единственное преимущество в том, что вдвоём проще затаиться, легче уйти от преследований при столкновении с немецкими постовыми или снующими по- всюду белоповязочниками. А в остальном те же проблемы — по- стоянная настороженность, полная неизвестность о нахождении наших воинских частей, невозможность вырваться за пределы Литвы. Ходим по какому-то замкнутому кругу.

Обсуждали и строили с Кузьмичёвым различные планы, как прорваться через немецкий заслон, чтобы выйти к своим, до- браться до линии фронта.

Несколько вечеров, таясь, наблюдали за движением поездов на станции Юодпятряй. Если удастся попасть на открытую плат- форму или в тамбур товарного вагона, то, может быть, сможем выбраться из Литвы. Риск большой, но разве мы не рискуем еже- дневно? А если повезёт и окажемся на белорусской или россий-

ской территории, свои люди помогут, и мы обязательно выйдем к линии фронта или попадём к партизанам.

План наш сорвался. Когда в вечерних сумерках подошли к станции в надежде пробраться к намеченному составу, обнару- жилось, что кроме «нашего» на железнодорожных путях находят- ся военные эшелоны, прибывшие из Германии. Все забито сол- датнёй — галдящей, жующей, пиликающей на губных гармошках. Ведут себя полновластными хозяевами.

Нам бы сейчас с пяток ручных гранат, чтобы швырнуть их в эту густую серо-зелёную массу. То-то шуму и переполоху наде- лали бы! Но у нас с Марком гранат нет. В пистолетах осталось по одному патрону, бережём для себя на всякий безысходный слу- чай, а он может возникнуть в любой момент.

Вместо поездки поспешно отползли от станции и потихонь- ку выбрались из города.

Без остановки шли всю ночь. Под утро вдали показался какой-то городок, заходить в него не стали — рискованно. К тому же силы наши на исходе. Уже несколько дней по существу не ели. Краюшка хлеба, которую нам дала сердобольная пожилая литов- ка, повстречавшаяся на просёлочной дороге, давно закончилась. Нужно где-то дождаться вечера, и мы свернули на заросшую мелкой травой тропинку, ведущую к саду. На ухоженный сад он не походил. Какая-то заброшенная старая усадебка с кривыми фруктовыми деревьями, густо разросшимся малинником, куста- ми смородины и сирени. Не очень подходящее место для «отсид- ки», но выбора и времени на раздумья у нас не оставалось — по дороге со стороны городка не спеша шли два немецких солдата. Шли беспечно, переговариваясь. Автоматы на ремне болтались

за плечами рядом с ранцами. Встреча с ними ничего хорошего нам не сулила. Солдаты заметили нас и прибавили шагу.

Мы успели нырнуть в кусты ещё до их окрика: «Halt!» (Сто- ять!). Проползли несколько метров и притихли. Надеялись, что немцы не сунутся в заросли, а постреляют и уйдут. Мы оши- блись. Они не открыли автоматную стрельбу, а полезли в колю- чие кусты.

Я лежал, прижавшись к сухой траве, и, затаив дыхание, при- слушивался к треску кустов под ногами солдат. Может, повезёт, и немцы пройдут стороной? Но шаги приближались. Останови- лись около меня. Не поднимая головы, я увидел рядом с собой тупоносые сапоги и дуло автомата. Надо мной стоял упитанный немец. Он не нажал на курок автомата, а удивлённо произнес:

— Пограничник?! — хмыкнул. — Ну, вставай, вставай, от- бегался.

Это были последние слова в его жизни. Не поднимаясь, я рванул немца за ноги и повалил на землю. Толстяк не успел ни выстрелить, ни крикнуть. Сопротивлялся он молча. Борьба за- кончилась скоро. Откуда-то у меня взялись силы, чтобы одолеть немца. Он обмяк и затих под моими судорожно сжатыми руками на его горле…

А неподалеку, ломая ветки смородиновых кустов, отбивал- ся от «своего» немца Кузьмичёв. Кряжистый, жилистый солдат одолевал Марка. Своим крепким телом он плотно прижал Кузь- мичёва к земле. Марк хрипел. Я выстрелил из пистолета в голо- ву немца, и его руки отпустили шею Марка. Помогая Кузьмичёву выбраться из-под убитого немца, видел, как изрядно пострадал мой товарищ. Он с трудом дышал.

— Спасибо, Павел. Я твой должник… — переводя дыхание, хрипло говорил Марк, потирая горло. — До конца своей жизни твой должник…

— Успокойся. Не стоит и не время разбираться в долгах. Идти можешь? Отсюда нужно поскорее убираться. Хотя место пустынное и хлопок выстрела негромкий, но может, кто-то его услышал, да и этих вояк скоро могут хватиться. Начнётся поиск. Нужно уходить.

Марк ещё немного посидел и, опираясь на меня, поднялся. В своей обычной манере подбодрил себя:

— Всё, командир! Подъём! Полежал и достаточно, за работу. Мы проверили карманы и ранцы убитых. Их документы и набор порнографических открыток оставили, а продукты и си- гареты переложили в свои вещмешки. Запаса еды хватит на не-

сколько дней.

Забросали убитых сломанными ветками, прихватили их ав- томаты и, закинув свои потяжелевшие вещмешки на плечи, бы- стро, насколько позволяли силы, пошли вглубь участка, который чуть не стал нашим последним местом пребывания на Земле.

Шли молча. Затянувшееся молчание прервал Кузьмичёв. Он не то спросил, не то констатировал факт:

— Мародёрствуем, товарищ капитан?! Ответил ему в тон:

— Нет, товарищ лейтенант, не мародёрствуем, а экспропри- ируем. Это контрибуция, дорогой Марк, за синяки на твоей шее от «дружеского» объятия немца и за мой порванный рукав гим- настёрки.

Марк засмеялся:

— А пусть не лезут к нам!

Участок закончился у негустого леса. У его кромки натол- кнулись на полуразвалившийся шалаш. Вход в него заплетён па- утиной, значит, туда давно никто не входил. Неподалёку звенел родничок, выливаясь в широкий ручей, и валялись несгоревшие головешки от костра. Они успели прорасти реденькой травой. Всё говорило о том, что это красивое глуховатое место давно не посещалось. Для нас — это подарок судьбы. Лучшего места, что- бы передохнуть, не сыскать. Сил совсем не осталось, от слабости дрожали ноги, от голода желудок к позвоночнику подтянулся, а перед глазами круги зелёные мелькают и кружатся. Марк опу- стился рядом с шалашом.

— Всё, Павел. Ноги не держат. Делаем привал.

— Хорошо, привал так привал, — согласился я со своим то- варищем. — Ты полежи, сгрызи пару галетин, только не увлекай- ся и не переусердствуй. А я пообследую «дачу», может, какую-ни- будь завалящуюся посудину найду. Тогда будет у нас княжеский обед и купеческое чаепитие.

Недолгие поиски дали результат — обнаружил пару котел- ков, закопчённых и помятых, но не дырявых, вполне пригодных к употреблению, нашлось несколько выщербленных чашек с отбитыми ручками, но зато фарфоровых. Когда-то они входи- ли в дорогой чайный сервиз и, наверное, являлись гордостью хозяина, а теперь валяются в куче ненужного хлама. Вот и мы с Кузьмичёвым недавно были авторитетными, подтянутыми, успешными командирами, а сейчас, как загнанные звери, ме- чемся, прячемся, шарахаемся от каждого шороха, и не видно конца края нашей беготне…

Мысленно одёрнул себя, приказал: «Не раскисать! Не отчаи- ваться!» Взял «посуду» и поспешил к Марку. Застал его жующим. Судя по валявшимся упаковкам, он успел расправиться не с одной пачкой «трофейных» галет. Не сдержавшись, прикрикнул на него:

— Хватит есть! — отобрал початую пачку галет. — Оста- новись!

— Жалко немецкой пустой трухи? — по-детски обиженно спросил Кузьмичёв.

— Нет, галет не жалко. Пойми — нельзя нам с голодухи всу- хомятку наедаться. Вот горячей водички попить вволю можно!

— Похоже, мне и водички сейчас нельзя много пить. Эти эрзацкие галеты разбухнут в желудке, пузо лопнет, и ремень не удержит, — мрачно пошутил Марк, помогая прилаживать котел- ки с водой над разгоравшимся костерком.

Через каких-то полчаса «обед» был готов. Мы опустоши- ли двухлитровый котелок супа из концентратов, заправленного банкой мясных консервов. Я ел вприкуску с галетами, Марк — вприглядку, опасался, что «пузо лопнет». Потом мы чаёвничали. В котелок с кипятком бросили пригоршню листочков чёрной смородины и пару веточек душицы. Такого вкусного варева мы, кажется, никогда в жизни не ели и не пили. Желудки блаженство- вали, душа радовалась, тело исходило приятной истомой.

Мы лежали в тени шалаша и смотрели в безоблачное небо, высокое и на редкость голубое, безмятежное, ничем не напоми- нающее, что одиннадцатый день идёт война, гремят пушки, гиб- нут люди, а мы с Марком всё ещё находимся в бегах.

Марк явно приободрился. К нему вернулось его шутливо- ехидненькое настроение:

— Слушай, Павел, я сейчас чувствую себя восточным пади- шахом: возлежу в тени роскошного шатра, дышу благоухающим сосново-липовым нектаром, — он лениво повернулся на бок, от- хлебнул из щербатой чашки холодного чая. — Вкушаю из кубка настой амброзии, — раскурил дешёвую немецкую сигарету, вы- пустил колечки дыма и продолжал: — Курю кальян. Ну, падишах падишахом! Только одалисок нет…

Я рассмеялся.

— Вот-вот, их-то, этих красавиц, нам с тобой только и не хватает. В общем так, дорогой Маркуша, похоже ты ожил, если о девах из гарема заговорил, а посему не пора ли изволить

«падишаху» встать с ложа и привести себя в порядок? Личный брадобрей, правда, отсутствует, поэтому воспользуйся «тро- фейной» безопасной бритвой и соскобли щетину со своего па- дишахского лика.

Ловко работая бритвой, Марк сокрушался:

— Ну, какой падишах без бороды? Ни солидности, ни ува- жения. А может, всё-таки хоть усы оставить? Конечно, лучше бы отрастить настоящую пышную бороду. Забот меньше, и теплее, и комары запутаются, не искусают.

— Брейся, брейся, падишах! Хоть на человека станешь по- хож, а не на бродягу, разбойника с большой дороги.

Марк не остался в долгу:

— Можно подумать, что ты выглядишь аристократом-кра- савцем… в разорванной гимнастёрке.

Перебрасываясь шутками, мы ополоснулись в ручье. С во- дой уходила наша усталость, напряжённость, чувство безысход- ной загнанности. Мы решили заночевать в этом тихом месте, дать

себе передышку, да и Марк, несмотря на бодрячество, нуждался в отдыхе, немец его изрядно помял.

Загасили костерок и, взяв автоматы, прихватив вещмешки, ушли в лес. Ночевать в шалаше не захотели. Под июльским небом и у журчащего ручья тоже неплохо спится. К тому же на открытой местности безопаснее, всё хорошо просматривается и прослушива- ется. Положив под голову вещмешок, а рядом автомат, мы уснули.

Проснулся я под утро от чувства надвигающейся опас- ности. Сквозь сон мне послышался собачий лай. Приснилось? Прислушался. Нет, это не сон! Где-то далеко действительно взлаивали собаки. Тишина — и опять лай, всё громче и громче. Я разбудил Кузьмичёва. Он моментально стряхнул с себя остат- ки утреннего сна.

— Нужно уходить. Наверное, обнаружили убитых немцев и пустили собак по нашему следу. Лают овчарки, а не дворовые со- бачки. Так что, как говаривал наш старшина Крамаренко, кончай ночевать! Собираем вещички и в путь, пока нас не застукали, не будем дожидаться встречи с немецкими овчарками.

Чтобы сбить собак со следа, потоптались около костра, прошли какое-то расстояние по берегу в направлении течения ручья, вошли в воду и повернули назад.

Оступаясь на скользких камнях, шли вспять течению. Лай со- бак становился всё тише и тише. Мы оторвались от преследования, но выходить на берег не стали, продолжали идти по воде. Ручей становился глубже и шире, а мы всё шли и шли против течения.

Куда выведет ручей — не знали, главное, чтобы уйти по- дальше от места нашей ночёвки, подальше от немцев и овчарок.

Последний бой

Ручей начинался родничком, бьющим в заболоченном мел- колесье. Под ногами предательски оседали рыжевато-зелёные кочки. Осторожно перешагивая с одной на другую, выбрались на песчаный бугор с чахлыми берёзками и хилым ивняком. Здесь было сухо. Мы с облегчением вздохнули — не увязли, не утонули в болоте. Ну, а то, что мокрые — не беда, высохнем, день солнеч- ный, погожий.

— Ну и дела у нас с тобой, Павел. То немцы, то собаки, то болото, — выливая мутную воду из сапог и отжимая портянки, возмущался Марк. — И когда эта чёртова беготня и бесконечные прятки закончатся?

— Если выйдем к своим, закончатся; если схватят немцы, тоже закончатся — нас убьют. Но хуже смерти будет оказаться в немецком плену. Даже мысль о плене страшна, а каково нам, советским командирам Красной Армии, в действительности ока- заться в лапах врагов, и не просто врагов, а фашистов?

— Ничего себе перспективочка!.. Может, пулю в висок — и вся недолга? — рассуждал вслух Марк. — Застрелился — и ни терзаний, ни мук, ни угрызений совести, что долг воинский не выполнил…

— Не всё так мрачно. Пробьёмся, лейтенант Кузьмичёв, пробьёмся. А свой воинский долг мы там, на границе, выполнили полностью, и не наша с тобой вина, что бегаем по лесам и бо- лотам, а не бьём немцев в открытую. Давай-ка, дружище, заедим мрачные мысли, перекусим немного, — предложил я, развязывая свой вещмешок.

— Поедим, пока портянки сушатся, — невесело закончил наш разговор Марк, доставая банки с консервами. — Спугнули нас овчарки, придётся сухим пайком довольствоваться. Сейчас бы твоего княжеского чайку.

Наступил вечер, а мы так и не определились, где мы и в ка- кую сторону двинуться. Ночевали в песчаной яме от выворочен- ного ветром дерева.

Наша отчаянная попытка выйти к своим продолжалась, но всё сложнее было избежать столкновений с немцами и стычек с местными полицаями, встреч с недобрыми людьми. Пока были патроны в автоматах, мы отстреливались, потом отбивались ку- лаками, постоянно прятались и к началу июля так измотались физически, что, зайдя ночью в заброшенный сарай на окраине какой-то деревни около городка Леляй, в изнеможении рухнули на кучу старой соломы и моментально уснули.

Разбудил меня не солнечный луч, пробившийся через дыря- вую крышу сарая, не грудное воркование голубей, а пинок в бок. Ещё не полностью проснувшись, я вскочил на ноги, что позволи- ло избежать повторного пинка. Вскочил и Марк. Мы стояли пле- чом к плечу перед вооружённым парнем-полицаем. Он приказал:

— Марш вперед, жабы! — и отступил в сторону, давая нам дорогу к широкому проёму дверей сарая.

Мы послушно сделали несколько шагов и одновременно бро- сились на белоповязочника. Сбили его с ног, но выскочить из сарая не успели — ворвались ещё два таких же мордоворота, а за ними и третий. Видимо, их старший. Он ещё с порога сарая закричал:

— Не стрелять! Не стрелять, ребята! За живых получим боль- ше, чем за мертвяков. Выводи! Посмотрим, каких птичек поймали,

— он подошёл к нам, вгляделся в петлицы. — Ого, пограничники и к тому же не рядовые. Долгонько бегали, — с акцентом по-русски удивлённо говорил старший полицай. — Шустрые оказались ко- мандиры. Многих поймали, а вы всё бегали. Ну, ничего, в Кельмах резвости поубавят. А это тебе за моего Пятраса, — и он с размаху ударил меня по лицу. Устоял я с трудом. Это удивило полицая, бил- то профессионально. Он огорченно произнёс:

— А мой Пятрюкас от вашего пинка упал. Ну что ж, можно повторить, — и он замахнулся, чтобы вновь ударить меня.

Марк перехватил руку полицая и поддал ему под дых. По- лицай согнулся, судорожно хватая ртом воздух. В защиту своего начальника на нас набросились его «ребята». Кто-то щёлкнул за- твором винтовки. А полицай сипел:

— Не стрелять! Бейте, но не стреляйте!

Мы с Марком прижались друг к другу спинами и отбива- лись от дюжих парней кулаками, ногами. «Битва» закончилась не в нашу пользу. Нас связали и бросили в сарай, туда, где мы так крепко спали, что поплатились своей свободой.

У проёма дверей, охраняя нас, маячил Пятрас. К нам, из- битым и связанным, не подходил — не то боялся, не то лежачих бить поленился, а может, устал, работая кулаками.

Через какое-то время под охраной полицаев нас доставили в Кельмы и сдали в немецкую военную комендатуру. Мы видели, как полицаи получали вознаграждение за свою «работу» — нашу поимку и доставку: несколько пачек сигарет, две бутылки шнап- са, какую-то сумму немецких марок или рублей из разграбленных государственных банков. Не велик заработок, не велика цена ка- дровых командиров Красной Армии!

ПЛЕНЕНИЕ

Жандарм с бляхой поверх мундира, принявший меня и Кузьмичёва от полицаев, отвёл нас в караульное помещение при комендатуре. Бросив короткое «Ждать!», он вышел, замкнув дверь. В полумраке накуренной и грязной комнаты находилось более десятка военных, в основном, рядовых, пехотинцев. Устав- шие, подавленные пленением и неизвестностью дальнейшей сво- ей участи, люди сидели и лежали на полу. В помещении не было ни табуреток, ни лавок, вообще никакой мебели. В углу у двери, как проявление «цивилизованной» заботы, стоял бачок, служив- ший туалетом.

Наш приход большого любопытства не вызвал — ещё двоих привели! Ну и что? Что от этого изменится в жизни запертых в караулке? Трагедия войны уравняла командиров и рядовых Крас- ной армии. Оказавшись в немецком плену, все стали бесправны- ми, зависящими и от рядового, немногословного жандарма, и от тех, кто проводит опрос задержанных и волен распорядиться их жизнью по своему усмотрению.

Мы стояли у двери, не видя свободного места, где можно было бы присесть. Из дальнего угла комнаты нас окликнул сер- жант-артиллерист, укачивающий, как ребёнка, свою перевязан- ную руку. Он немного подвинулся:

— Пробирайтесь ко мне. Устанете стоять, к коменданту или комиссару вызовут нескоро. Я здесь со вчерашнего дня, а другие

— кто вторые, кто третьи сутки «отдыхают» в этом свинюшнике. Его рассказ прервала неожиданно прозвучавшая команда,

отданная щупленьким красноармейцем:

— Всем встать! Смирно! К нам изволили пожаловать ко- мандиры. Здравия желаю! — он дурашливо приложил вздраги-

вающую руку к пилотке, криво сидящей на его черноволосой го- лове. — Наведут порядок, дадут ценные указания, а потом сядут в легковушки и укатят в штаб дивизии, а мы останемся в окопах без патронов и гранат. Отбиваться от немцев станем кулаками и матом. Спрашивается, где патроны, почему боеприпасов не под- везли?

От его быстрой нервной речи становилось не по себе. Кто он, щупленький солдатик? Почему обвиняет своих дивизионных командиров, и какое мы, пленённые как и он, имеем отношение к отсутствию боеприпасов?

У Кузьмичёва на скулах заходили желваки, судорожно сжи- мались кулаки. Ещё немного, и он не выдержит незаслуженных обвинений, ринется что-то доказывать тому солдату, которого видит впервые.

Сержант заметил и понял наше состояние, тихо сказал:

— Спокойно, товарищи командиры. Парень после конту- зии не полностью оправился. Ведёт себя не по уставу, а так, как его больная обида говорит. Взвод, где служил Роман, полностью погиб. В живых остался только Ромка. Может, для него было бы лучше лежать рядом с теми ребятами…

В караулке зашевелились, кто-то в ожидании развлечения с лёгким смешком заметил:

— Ромка опять представление даёт…

А кто-то, вздохнув, с сочувствием сказал:

— Жалко парня. Убьют его немцы, не посмотрят, что у пар- нишки от пережитого крыша поехала…

Сержант громко обратился к отдающему команды и разма- хивающему руками солдату:

— Роман, слушай мой приказ: не кричи, не шуми, успокойся! Здесь нет твоих командиров, предавших тебя и твоих товарищей. Они попали под бомбёжку и все погибли. Слышишь? Погибли! А здесь — все свои, такие же, как и ты, временно попавшие в плен,

— он достал из кармана изрядно помятую пачку папирос, попро- сил меня вынуть одну и прикурить её. — Передайте папироску Ромке, пусть подымит. Ему это помогает, немного успокаивает.

И папироска пошла из рук в руки в тот угол, где о своих по- гибших товарищах плакал щупленький солдатик.

— Вот такие-то невесёлые дела, товарищи командиры, — вздохнул артиллерист. — Такое впервые видите?

— А те командиры, о которых кричал солдат, действительно погибли при бомбёжке? — поинтересовался Марк.

— Кто знает. Я с Ромкой не был и командиров его не знаю. Может, погибли, попали где-нибудь под бомбёжку или под шквальный немецкий обстрел, а может, живы и где-то в тылах обретаются. Парнишку успокаивает известие, что чинуши штаб- ные погибли, вот и говорю то, чего не знаю, утешаю человека. Жаль его очень, совсем мальчишка, — сержант побаюкал свою раненную руку. — Болит, холера. Перевязку давно не делал — ни бинтов, ни йода. — Помолчал. — Я сильный, может, и так зажи- вет, и я опять буду помогать заряжающим, снаряды подносить.

Я достал из нагрудного кармана уцелевший индивидуаль- ный пакет.

— Давай руку, сменю повязку. Придётся потерпеть. Всё при- сохло.

— Спасибо, товарищ капитан! Потерплю. А вопли и обви- нения Ромки к вам не относятся. Я знаю, как вели себя на границе

пограничники в первые часы нападения немцев и как поступали потом — стояли насмерть. Наша батарея с середины июня нахо- дилась на учениях неподалеку от городка Таураге. Там располага- лась погранкомендатура 106-го погранотряда. Расчёт наш погиб. Я вместе с пограничниками дошёл до Расейняй. Там нас размета- ли немцы. Что стало с пограничниками — не знаю. Меня рани- ло, разворотило руку так, что от боли сознание отключилось. А когда очнулся, то увидел, что нахожусь около кирпичной стены какого-то полуразрушенного здания. Рука перевязана, рядом не- знакомые военные. Многие, как и я, ранены. Как здесь оказался и кто оказал первую помощь — не знаю. Конечно же, не немцы, а кто-то из своих. Правда, охранявшие нас немецкие солдаты не лютовали, даже воду давали. А в конце дня погрузили всех в ма- шину и повезли. Куда? Никто не знал. Некоторых, кто не ранен, оставляли по ходу грузовика в каких-то городках и посёлках. Меня и ещё нескольких привезли в Кельмы. Моих товарищей по общей беде уже увели к коменданту или к какому-либо другому немецкому начальнику на допрос. Они не вернулись — их или убили, или загнали в накопитель. Говорят, что здесь поблизости немцы соорудили загон для военнопленных, свозят туда пойман- ных военных. Когда наберётся достаточное количество, отправят куда-то на общий сборный пункт. В общем, ничего определённо- го никто из нас не знает — всё слухи да догадки. К тому же не- утешительные, нерадостные. Ничего хорошего нас не ждёт. Ясно одно: мы — советские военнопленные, и отношение к нам будет соответствующее. Какое? Тоже неизвестно! Как говорится, живы будем — не помрём, а коль поживём, то и увидим.

На этом разговор закончился. Сержант, покачивая руку,

устало прислонился к стене. Каждый погрузился в свои раздумья и переживания.

Прошёл примерно час, как с Марком сидим в так называ- емой караулке. О нас забыли? Ничего подобного! Заскрежетал ключ в замке, и дверь отворилась. На пороге стоял не жандарм, а вооружённый солдат. Караулка ожила, зашевелилась, головы пленных повернулись к солдату. За кем он пришёл?

Не проходя в помещение, солдат громко приказал:

— Гауптман, на выход!

Никто с места не двинулся, только лёгкий шёпот прокатил- ся: «Что он сказал?»

Солдат раздражённо повторил:

— Гауптман, немедленно на выход! Сержант легонько толкнул меня:

— Это вас, товарищ капитан, — и, усмехнувшись, пояснил,

— гауптман — это капитан. А капитанов среди нас нет, так что, товарищ пограничник, на выход. Идите и прощайте, может, не свидимся больше.

Немецким языком я немного владею и знаю, что чин гауп- тмана равен званию нашего, русского капитана. Но не сразу сооб- разил, что «гауптман» относится именно ко мне. Толчок сержанта напомнил, что я военнопленный, стало быть, должен привыкать к тому, что немцы будут называть меня так, как им захочется.

Я поднялся с пола. Марк тоже встал, мы одёрнули гимна- стёрки и стали осторожно пробираться к двери. Солдат упёрся автоматом в грудь Кузьмичёва:

— Стоять! Назад! На выход только гауптман. За тобой при- дут позже.

Мы успели обменяться взглядом и рукопожатием. Я шагнул за порог, Марк остался за дверью караульного помещения.

После душного полумрака караулки солнечный свет больно ударил по глазам. Я зажмурился и невольно остановился. Солдат ткнул дулом автомата в мою спину:

— Вперёд! Быстро!

Комендатура находилась в нескольких шагах от караульно- го помещения. В сопровождении солдата я поднялся по низким ступенькам крыльца, дежурный отворил входную дверь, и солдат провёл меня по длинному коридору. У двери кабинета с таблич- кой «Военный комиссариат» приказал:

— Стоять! — отворил дверь, доложил, — Пограничный га- уптман доставлен.

В ответ скрипуче прозвучало:

— Вводите!

Как перед прыжком в воду, я глубоко вдохнул и шагнул в кабинет.

За письменным столом сидел невзрачного вида немецкий офицер. Судя по знакам различия, в звании не выше капитана, но с набором военных наград на впалой груди. Мелькнула мысль: за какие заслуги награждён этот общипанный гусь — за военные или за выявление врагов рейха, учиняя допросы?

Поодаль за отдельным столиком с пишущей машинкой пе- ребирал бумаги красивый белокурый роттенфюрер, по нашему

— младший сержант, видимо, секретарь. У дверей — два воору- жённых солдата внушительного сложения.

Какое-то время «общипанный гусь» внимательно разгля- дывал меня, его бесцветные глаза буравили насквозь. Ну, что он

уставился, что высматривает? И сколько может продолжаться молчание? Закончив «гипноз», он заговорил:

— Документы, деньги, драгоценности — на стол.

Я с недоумением уставился на «комиссара» — о чём он го- ворит? О каких драгоценностях ведёт речь?! В давно не стиран- ной гимнастёрке, в нечищенных сапогах, с недельной щетиной на впалых щеках я мало походил на богача, владеющего драгоцен- ностями. Ну и шутник этот господин в мундире! Я продолжал молчать.

— Вы не поняли, что я сказал? Повторяю — документы, деньги, драгоценности кладите на стол.

«Ага, — отметил я, — обращается на «вы». Почему?» Отве- тил по-русски:

— Мне непонятно, чего вы требуете от меня? Догадыва- юсь, что нужно что-то отдать, но у меня ничего нет, — и я развёл руками.

— Хорошо. Будем говорить по-русскому, — с большим ак- центом, неправильным произношением и, коверкая слова, заго- ворил немец. — Я сказал вам, чтобы вы положили ко мне на стол имеющиеся при вас документы, деньги, драгоценности.

— У меня ничего нет, — повторил я свой ответ.

«Гусь» хмыкнул:

— А почему нет? Плохо и мало платил пограничникам ваш Сталин за вашу работу? Вот вы и пропустили наших солдат через границу. Они за полчаса взяли все ваши пограничные заставы и пограничные комендатуры, за пару суток закрепились в Прибал- тике, а сейчас уже находятся на подступах к Москве!

Складно врёт, сам-то хоть верит в эту ахинею? Ведь по дол-

гу службы знает о действительных потерях немцев на границе в ходе дальнейших развернувшихся боев. Бахвалится передо мной? Зачем ему это? Унизить советского командира-пограничника? Стоит ли вступать в спор с этим прожжённым фашистом?

Ограничился тем, что сказал:

— Видимо, вас неправильно информируют. Как я знаю, си- туация на границе была иной, чем вам доложили…

«Гусь» взъерошился, напыжился и заскрипел:

— Немецкие офицеры и немецкое командование всегда го- ворят правду и поступают правильно. — Он прихлопнул ладо- нью по столу, повторил, — Говорят правду, только правду и ни- чего, кроме правды. Запомните это, русский гауптман. А теперь потрудитесь припомнить, кто вам помогал так долго избегать задержания, скрываться от немецких и местных властей? Фами- лии, места, где находились всё это время. Как никак, сегодня на календаре пятое июля. Я слушаю вас. Отвечайте правдиво, и вам ничего не будет. Это я вам гарантирую. Так что, господин-това- рищ русский гауптман, говорите правду, только правду и ничего, кроме правды.

«Ишь ты, — подумал я, — как юридическими формулиров- ками пользуется».

— Я не знаком с людьми, которые иногда давали из жалости кусок хлеба. Ведь литовцы — католики и придерживаются того, что сказано в Библии — не убий, не воруй, не чревоугодничай, помогай нуждающимся и страждущим, — понёс я околесицу. — А ночевал там, где придётся — в лесу, оврагах, заброшенных по- стройках, сараях…

— Всё это понятно. Имена, фамилии назовите.

— Так я уже говорил, что люди мне не знакомые, поступали по-божески.

Белокурый роттенфюрер поморщился. Видимо, он всё же что-то понимал по-русски и ему надоело слушать мою чепуху, особенно ссылки на Библию, он обратился к своему начальнику по-немецки:

— Может, пора остановить поток ерунды, которую несёт этот русский, и позвать Ганса, чтобы тот освежил ему память?

— Нет, Вальтер, не стоит. Пусть Ганс отдыхает. Он вчера из- рядно потрудился, сегодня ему предстоит вечерняя работа. Пусть восстанавливает силы. Приступай к заполнению анкеты военно- пленного офицера. Этот действительно не знает людей, с которы- ми сталкивался. Не будем терять времени. Приступай к опросу.

Оказывается, у «ощипанного гуся» и его секретара-херу- вимчика имеется ещё подручный Ганс, который при надобности выбьет из допрашиваемого всё, что требуется. Значит, мне повез- ло — избежал побоев!

Вопросы анкеты простые — фамилия, имя, год рождения, воинское звание, место службы. Отвечал кратко, по существу за- даваемых вопросов.

В заключение мне «доброжелательно» объяснили мой но- вый социальный статус — отныне я советский военнопленный великой Германии. На меня распространяются правила, предус- мотренные законом.

Как великое счастье, объявили, что вначале меня отправят на сборный пункт. Там пробуду недолго. Когда наберётся доста- точное количество пленных, отправят в стационарные лагеря.

«Комиссар» особенно подчеркнул:

— Лагеря отдельные — для рядового и офицерского соста- ва, мы соблюдаем субординацию. Офицер остается офицером, где бы он ни находился! А вам, господин-товарищ, повезло, что оказались в немецком плену — вы сохраните свою жизнь, при- общитесь к великой немецкой культуре!

Вот так-то! Позор плена должен считать счастьем и удачей в своей жизни. Лучше бы меня убили на заставе или в перестрелке с белоповязочниками…

Из кабинета комендантского «комиссариата» меня не вер- нули в караулку, а под конвоем отвели к загону, огороженному колючей проволокой. Там уже находилось более сотни пленных командиров и рядовых из разных родов войск нашей Красной Армии. Ворота загона со скрипом затворились за мной. Всё, я — военнопленный!

ПЕРВЫЙ ЭШЕЛОН

В накопителе

В загородке накопителя нахожусь около суток. За это время несколько раз поступали новые задержанные, наши командиры и рядовые. Численность военнопленных увеличивается, и неболь- шой по размерам загон почти полностью заполнился. Непросто отыскать место, чтобы прилечь. А отдохнуть, собраться с мысля- ми необходимо.

От помещения караулки слышались автоматные очереди.

Что там произошло? Как Кузьмичёв?

Я стараюсь всё время находиться ближе к входным воро- там, чтобы не пропустить прихода Марка. После «собеседования» в комендатуре его должны привести сюда, в накопитель. В такой толпе можно затеряться. И всё же я просмотрел приход Кузьми- чёва. Он «нашёлся» сам. Когда утром началась подготовка к от- правке людей и конвоиры требовали построиться в колонну по пять человек в ряд, Марк увидел меня и окликнул. Работая локтя- ми, он пробрался ко мне и встал рядом.

— Наконец-то я тебя, чёртушку, нашёл! Все глаза просмо- трел, искал зелёную фуражку. Она для меня, как светофор, — воз- буждённо говорил Кузьмичёв. — Думал, что потерялись. Прихо- дила мысль, что тебя здесь вообще нет — отправили в какой-ни- будь персональный загон, ведь немцы по-особенному «любят» пограничников — энкэвэдисты! А ты — вот он! Со всеми ночку под звёздами коротал и в колонне со всеми стоишь.

Кузьмичёв был верен себе, даже сейчас, когда неизвестно для чего нас выстраивают, пытался за шутливостью скрыть тре- вогу и волнение.

Колонну вывели за ворота, и она медленно потянулась по улицам тихого города.

— А Ромку-пехотинца вчера застрелили, — делился неве- сёлыми новостями Кузьмичёв. — Когда нас вывели из караулки, он со словами «В атаку! Бей немцев!» бросился на конвоира. Тот и разрядил в него автомат, а для наведения порядка дал пару оче- редей вверх.

— Я слышал вчера стрельбу. Вот оно что означало. Пацана жалко. Он ещё и пожить не успел, а лиха хватил — старику впору.

— Когда я возвращался из комендатуры, мёртвый Ромка всё ещё лежал во дворе, — продолжал рассказывать Марк. — Остави- ли, наверное, для устрашения, в воспитательных целях. Он лежал такой маленький и щупленький, как воробышек, выпавший из гнезда. Нельзя призывать в армию таких нестандартных ребят. Другое дело — рослые, как сержант-артиллерист.

— Кстати, как он? — поинтересовался я.

— Держится. Этот зря свою жизнь не отдаст. Рассудитель- ный и выдержанный. Его тоже в накопитель отправили. Где-то в колонне шагает.

Послышалась команда конвоиров:

— Подтянуться! Прибавить шагу!

— Интересно, куда это нас ведут? Как думаешь, Павел, сколько нам ещё топать? — поинтересовался Марк.

Я пожал плечами. Идущий рядом с нами старший лейте- нант-пехотинец вмешался в разговор:

— Пока ведут не на распыл. В городе убивать не станут, ули- цы от крови трудно будет отмыть — колонна большая, человек двести наберется. За городом могут. Думается, что, скорее всего,

ведут на отправку в какой-нибудь лагерь. В Кельмах держать та- кое количество людей затруднительно. Не приспособлен загон — ограда ненадёжная, охраны мало. Ночью несколько человек су- мели под проволоку пролезть — и ищи ветра в поле — сбежали! Охрана тревогу не подняла, значит, не заметила. Собаки полаяли, полаяли и тоже успокоились. А может, и заметили, да побоялись начальству о побеге доложить? За нерадивость могли хорошую взбучку получить.

Колонне приказали свернуть на улицу, ведущую к железно- дорожной станции.

— Вот, видите, я оказался прав, — грустно порадовался пе- хотинец. — От того, что нас не убили, ничего не меняется: оста- ёмся пленниками и, кто знает, не пожалеем ли, что не погибли в бою или на этапе, или так, как солдатик, о котором вы говорили… На железнодорожных путях стоял состав из товарных ва- гонов. В них загрузилась вся колонна. Двери вагонов плотно за- двинули. Подошёл паровоз, лязгнули сцепления, и нас повезли. Куда? По слухам — в Шяуляй. Говорили, что там у немцев основ-

ной сборный пункт для советских военнопленных.

В пути были недолго. Действительно, состав прибыл в Шя- уляй. Выгрузились и колонной прошли улицами города до тюрь- мы. Здесь и располагался сборно-распределительный лагерь.

При входе в «гостеприимно» распахнутые ворота тюрьмы охранники приказали командирам выйти из колонны, постро- иться отдельно от рядовых и пройти в малый тюремный двор. Рядовых отвели в другое крыло тюрьмы.

С Кузьмичёвым и старшим лейтенантом, назвавшимся Во- робьёвым Григорием, присели на каменные плиты двора в тени

тюремного здания. Всем требовался отдых. За эти дни много все- го произошло, а духота переполненного товарного вагона отняла остаток сил. К тому же с момента задержания ничего не ели. Нам с Марком удалось выпить только по кружке воды. На этом наш

«обед» в Кельме и закончился.

Я поднялся, чувствуя, что ещё немного — и усну.

— Всё, командиры, подъём! Нужно походить. Может, зна- комые или сослуживцы повстречаются. Думаю, не одни мы в не- мецкую мышеловку угодили.

— Согласен — четыре глаза увидят больше, чем два твоих соколиных, — поддержал моё предложение Марк.

— Ну и мои два тоже лишними не будут, — добавил Григо- рий. — Пошли, пограничники, в разведку?

Мы разошлись, условившись встретиться здесь, у стены.

Я медленно шёл по двору, вглядываясь в лица пленных — сидящих, стоящих, идущих мне навстречу. Ни одного знакомого так и не повстречал. Неужели из 105-ого отряда только я оказал- ся в немецком плену? И вдруг меня окликнули. Это был капитан Дубровский14, непосредственный мой начальник по работе. Мы обнялись, хотя дружбы между нами не водилось, общались по делам совместной службы. Но сейчас он показался мне родным человеком.

На сборном пункте он находился уже несколько дней. В плен попал под г. Добеле. О пребывании здесь он говорил спо- койно, мне показалось, даже с каким-то уважением к немцам:

— Отношение к пленным нормальное. Кормят раз в день. Это и понятно, где набрать продуктов на такую уйму людей.

14 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9612854 / Дубровский Лев Кар- пович, капитан, пропал без вести 23.06.1941.

Пройдёт какое-то время, всё стабилизируется, и питание нала- дится. Так сказал гауптман, который вёл допрос. Между прочим, интеллигентный, вежливый человек — настоящий ариец.

О чём это он говорит? О какой стабилизации?

— Меня уже зарегистрировали, внесли в список военно- пленных командиров, получил личный номер. Немцы — прак- тичный народ. Чтобы не забыть номер, его накололи на запястье. В подтверждение сказанному он отвернул обшлаг левого рукава гимнастёрки — на запястье виднелись припухшие цифры

личного номера военнопленного командира Красной Армии!

— Зудит немного, — застёгивая обшлаг рукава, довольно заметил Дубровский, — значит, подживает татуировочка.

Постепенно радость встречи с сослуживцем угасала. Заки- пала глухая раздражённость, непонимание.

— Чему радуешься, капитан? Командиров Красной Армии клеймят, как рабов, как скот…

— Ну, зачем ты так, Зобов? Рабы, скот… Просто требует- ся порядок. Сам видишь, сколько народу собрано, и учти — это не один такой пункт. Развернулись немцы оперативно. Не успели мы бдительным глазом моргнуть, не успели «Ура!» прокричать, как немецкие войска прошли через Прибалтику, сейчас уже где- то, наверное, в Белоруссии порядок наводят.

Он продолжал перечислять успехи гитлеровцев.

— Какой порядок?! Убивают безоружных и раненых, сотня- ми людей за колючую проволоку загоняют. И это, по-твоему, ста- билизация, порядок? Как можно радоваться успехам, временным успехам врага?

Дубровский нагловато усмехнулся:

— Так идёт же война. А на войне, как известно, и стреляют, и убивают. Эх, Зобов, Зобов, как был ты идеалистом, таким, по- хоже, и останешься. А нужно не идеализировать жизнь, а к дей- ствительности присматриваться и делать правильные выводы. Действительность многому учит.

— Ты прав, Лев Карпович, на войне стреляют, на войне уби- вают, но не радуются успехам врага.

— С чего ты взял, что я радуюсь? Я констатирую факты. А факты, как известно, вещь упрямая.

— Прав ты и в том, — волнуясь, продолжал я, — что в жиз- ни нужно разбираться и, прежде всего, в людях, в их сущности. А не верить красивым словам, сказанным для эффекта. Я помню твои пылко-зажигательные речи на партийных собраниях, твои призывы. С чего это у тебя вдруг запылала любовь к немцам и по- явился восторг по поводу их «гуманных» поступков?

Мой вопрос Дубровский оставил без ответа.

— Ладно, Зобов, поговорили на свободную тему и хватит. Всем нам сейчас несколько не по себе. Пойду, поищу наших. Вро- де бы мелькнула пара знакомых лиц. Ты со мной? Ну, тогда бывай, капитан, ещё встретимся и обо всём спокойно поговорим. Бывай,

— он протянул руку для пожатия.

Я демонстративно засунул руки в карманы брюк.

— Бывай, бывай, Лев Карпович, — развернулся и пошёл в противоположную сторону.

От разговора с Дубровским остался горький, тревож- ный осадок. Я ещё немного походил между пленными в надеж- де встретить кого-нибудь из знакомых. По словам Дубровского, кроме нас здесь находились ещё стопятовцы, но кто?

Я уже собирался возвращаться к «нашей» стене, когда об- ратил внимание на высокого пограничника. Он стоял ко мне спи- ной и разговаривал с незнакомым командиром-артиллеристом. На мои шаги пограничник обернулся. Это был лейтенант Компа- сов, старший контролёр Кретингского КПП.

— Вот это встреча! — одновременно воскликнули мы, креп- ко пожимая друг другу руки.

Артиллерист с грустной улыбкой смотрел на нас:

— Конечно, это не лучшее место для встреч, но искренне завидую вам. В этой кутерьме встреча с сослуживцем — подарок. Вместе с надёжным человеком легче оборону держать. Ну, погра- ничники, удачи вам. Пойду искать своих пушкарей.

К нашей «стене» я пришёл вместе с Андреем Компасовым.

Там, пригорюнившись, сидел Кузьмичёв.

— Ну, наконец-то! Я уж подумал, что ты нашёл штабистов и остался с ними. Наш попутчик Воробьёв Гриша прилетал, то бишь, приходил радостный такой! Сообщил, что встретил коман- диров из своей дивизии, и теперь они будут вместе решать, что делать дальше. А ты, кроме Компасова, так и не встретил никого?

— Встретил. Своего бывшего начальника, капитана Ду- бровского, но лучше бы он мне не повстречался. Измочалил он мне душу своими разговорами. Потом всё расскажу. Нужно само- му разобраться в его разговорах и суждениях.

Компасов понимающе посмотрел на меня и сказал:

— Прав артиллерист, когда говорил, что тюремный двор не лучшее место для встреч. Оказывается, встречи не всегда душу греют. Однако хорошо, что…

Кузьмичёв не удержался и подбросил свою колючку:

— … что не ты один угодил в плен к немцам.

Компасов не прореагировал на выпад Марка и невозмути- мо закончил свою мысль:

— … что рядом оказался надёжный товарищ, который не пре- даст, а поддержит в трудную минуту. Поможет и словом, и делом.

Кузьмичёв согласно кивнул головой и подтвердил:

— В этом ты прав, Андрей. Надёжный товарищ — это сила! Ты уж извини меня за мои колючки. Такой я уродился. Эти ко- лючки помимо моей воли так и лезут из меня.

— Конечно же, помимо твоей воли, — засмеялся я. — Ты спишь, а колючки нет, они так и лезут, так и лезут из тебя. Полу- чается — нет лейтенанта Кузьмичёва, а есть кактус африканский, только в гимнастёрке.

Компасов улыбнулся и протянул руку Кузьмичёву:

— Всё нормально, лейтенант. Колючки тоже нужны. Ненор- мально то, что оказались в плену. Но присмотримся, может и под- вернётся подходящий момент, чтобы сбежать, вырваться на свободу.

Марк усомнился:

— Отсюда навряд ли вырвемся — стены высокие, охрана круглосуточная и наружная, и внутренняя. Может, на этапе что- нибудь получится. А сейчас давайте укладываться на ночлег. Го- лова гудит, и есть хочется. Как говорится, утро вечера мудренее.

Дневная жара постепенно шла на убыль. Наступил вечер, а за ним пришла ночь, тревожная, беспокойная. Масса людей, из- мученных усталостью и волнением, вповалку лежали во дворе тюрьмы. Мы тоже улеглись на плиты, ещё не остывшие от июль- ского солнцепёка.

Не спалось. Что принесёт новый день плена?

Новое имя - 577

Утреннюю сонную тишину разорвал громкоговоритель, по которому трижды по-немецки и по-русски объявили:

— Внимание! Внимание! Офицерам, не прошедшим реги- страцию, явиться в канцелярию к 9.00.

Двор зашевелился. Кузьмичёв не отказал себе в удоволь- ствии съязвить:

— Ну и зачем орать в шесть часов утра, если немецкие чину- ши явятся к девяти? Иное дело, если бы к завтраку приглашали. Вы как хотите, а я не пойду. Не хочу, чтобы клеймо поставили или ярлык немецкий нацепили. Лучше посплю, — отворачиваясь к стене, заявил Марк и дрогнувшим голосом добавил: — Может, опять застава приснится…

Мы переглянулись с Компасовым — нервничает Марк, мо- жет сорваться в любой момент, наделать глупостей, навредить себе.

Разминая затёкшие шею и плечи, Компасов миролюбиво говорил:

— Поспи, Марк. До девяти ещё далеко. Успеем на «свида- ние» с немецкими канцеляристами. А идти придётся, рано или поздно, но придётся. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Кузьмичёв резко повернулся, сел:

— А я в этот хреновый монастырь не пришёл, меня под кон- воем привели.

Компасов напрягся, глаза стали холодными, жёсткими:

— А я и вот эти все командиры, что заполнили тюремный

Карточка военнопленного капитана Зобова П.А., лагерный номер 577.

Как видно из карточки, хвалёная немецкая педантичность также давала сбой – в карточках военнопленных часто встречаются ошибки.

двор, по собственной инициативе и по собственному желанию пришли? Думай, лейтенант Кузьмичёв, что говоришь!

— Думаю! Думаю! Голова пухнет от дум! — сорвался на крик Марк.

— Плохо думаешь… На себе зациклился.

Назревала ссора. Сдавали нервы. Мне и самому хотелось заорать, бить и крушить всё подряд… Подавил в себе это дикое желание — что изменится, если накинемся с кулаками друг на друга? Повысив голос, я приказал:

— Немедленно прекратить перепалку! Не устраивайте представление, ведите себя достойно, без крика и истерик. На регистрацию идти придётся, хотим этого или нет. В данный мо- мент от нашего желания ничего не зависит. Коль так сложились обстоятельства и мы оказались в плену, то должны вести себя до- стойно и оставаться командирами Красной Армии, а не зеками, не шпаной подзаборной.

Марк молча лёг лицом к выщербленной стене тюремного корпуса. Он молчал. Его плечи мелко вздрагивали…

Пленные командиры лениво подтягивались к канцелярии. У её входа постепенно вырастала очередь. Ближе к девяти часам решили идти на регистрацию и мы с Компасовым. Позвали с со- бой Кузьмичёва. Не оборачиваясь к нам, он буркнул:

— Идите. Я попозже приду.

Мы подошли к «хвосту» очереди. В регистратуру впускали по пять человек. С Компасовым попали в одну пятёрку.

За столами сидели немецкие офицеры невысоких званий. Опрос для заполнения учётной карточки военнопленного занял не- много времени. Вопросы стандартные, те же, что задавали в комен-

датуре в Кельме. Новшество лишь в том, что в карточку записали личный номер. У Компасова — 576, у меня — 577. Их продублиро- вали на запястье руки. Для ускорения и облегчения многочасовой работы у солдата-татуировщика было приспособление — штамп с набором игольчатых цифр. Солдат устанавливал на нём нужную ну- мерацию, резко прижимал «прибор» к руке, и на коже оставалась синяя несмываемая наколка в несколько цифровых знаков.

Нужно полагать, что номер 577 отныне — это мои фамилия и имя. Обращаться ко мне будут, как к бесфамильному каторжа- нину, — только по номеру.

Из канцелярии выпускали в двери, выходящие во двор дру- гого крыла тюрьмы. Для чего такая изоляция, я не понимал. Ка- кой секрет в том, что при регистрации пленных «клеймят»?

Вскоре выяснилось, что нас готовят к отправке в Пруссию, в лагерь для военнопленных офицеров. Что он из себя представ- ляет, никто не знал.

В массе пленных, снующих в замкнутом пространстве дво- ра, как растревоженные муравьи, я пытался отыскать Компасова и Кузьмичёва. Андрея «проклеймили» и выпустили из канцеля- рии раньше меня, очередь Марка, видимо, ещё не подошла. Мне их не хватало. Им двоим я верил, знал, что эти разные по характе- ру мужики не подведут, не предадут, не сподличают. Ну и где же их носит, моих товарищей по общей когда-то пограничной служ- бе, сейчас — по общей беде?

Наконец, в группе пехотинцев мелькнула зелёная фуражка. Не теряя её из вида, стал пробираться поближе. Вздохнул с облег- чением — хозяином фуражки оказался Компасов! Обычно сдер- жанный и уравновешенный Андрей что-то возбуждённо говорил

старшему лейтенанту. Тот утвердительно кивал головой, согла- шаясь с пылкими доводами Компасова. В нём я узнал Григория Воробьёва, нашего «попутчика» и соседа по ночлегу под тюрем- ными стенами.

Я поздоровался. На моё приветствие ответили вразнобой.

Григорий белозубо улыбнулся, пожал руку:

— Мир тесен, товарищ капитан. Отвечая на его рукопожатие, я добавил:

— Особенно, если он ограничен стенами малого тюремного двора. Так о чём разговор, товарищи? И почему лейтенант Ком- пасов такой взъерошенный? Обидел кто-то, а ты сдачи не дал? — шутливо обратился к Андрею.

— Не дал, — с сожалением в голосе ответил Компасов, — а следовало бы хорошенько по физиономии врезать. Сработала ар- мейская дисциплина — не возражать, а тем более, не распускать рук даже тогда, когда старший по званию околесицу несёт. А тут не околесица, а неприкрытая агитация прогнуться перед немцами…

Явно кого-то копируя, он, изменив голос, выдал:

— «Немцы — прогрессивные и интеллигентные люди, успешные завоеватели, аккуратисты, носители европейской культуры и прогресса»… — и продолжил своим приятным бари- тоном, — и так далее, и тому подобное, всё на хвалебной ноте. Словно не в плен попал, а к тёще в гости приехал.

Мелькнула мысль: «Очень знакомая терминология. Не с Ду- бровским ли разговор состоялся?» Фамилию называть не стал. Поинтересовался:

— Ну и кто же тебя, «политически неграмотного», пытался просветить?

— А ты не догадываешься? — вопросом на вопрос ответил Андрей.

— Предполагаю. Возможно, среди нас не один подобный

«просветитель» находится.

— Возможно, — согласился Компасов, а Воробьёв добавил:

— Известное дело — дерьмо всегда наверх всплывает, — и жёстко закончил, — значит, таким «просветителям» нужно мозги вправлять без стеснения, без оглядки ни на воинский устав, ни на их былые звания. Не поймут своей подлости, не поможет вра- зумительная беседа — открутить башку напрочь, — и повторил,

— не взирая ни на чины, ни на прошлые заслуги. Предателям не место среди нас. В плену нет ни старших, ни младших. Здесь все равны: и командиры, и рядовые, и звание у всех одинаковое — пленный! Но, — Григорий сделал небольшую паузу, — не просто пленный, а советский военнопленный, а это многое значит. Обя- зывает при любом раскладе обстоятельств оставаться Человеком, а не приспособленцем, не слугой врага.

Наверное, мы ещё долго бы говорили и рассуждали на боль- ную для нас тему о поведении в плену, о порядочности, о выдерж- ке. Но по двору прокатился многоголосый вздох:

— Обед привезли…

Григорий невесело улыбнулся:

— Всё! Дебаты окончены! Идёмте очередь занимать за не- мецким хлёбовом.

В запасные ворота тюрьмы въехала упряжка лошадей, тя- нущая прицепы с котлами полевой кухни. Солдат-ездовой раз- вернул прицепы, и немецкие повара приступили к раздаче обеда. Я с Компасовым стоял где-то в середине длинной очереди,

выстроившейся к одному из котлов. Очередь продвигалась весьма быстро, так как «меню» обеда состояло из пол-литрового черпака постного жидкого варева из пшённой крупы и одного тоненького квадратика ржаного хлеба. У каждого котла «трудились» по два

«повара» — один выдавал хлеб и картонный пакет-тарелку, вто- рой наполнял её супом. Ложек не предусматривалось.

Я сказал Андрею и стоявшим за мной, что ненадолго отой- ду. Меня беспокоило отсутствие Кузьмичёва. Куда мог задеваться Марк? В такой массе снующих людей немудрено и потерять друг друга. Быстро прошёл вдоль ближайшей очереди. В ней Кузьми- чёва не оказалось. Увидел его в числе «счастливчиков», уже полу- чивших обед. Марк держал в руках пакет-тарелку. На лице брез- гливое выражение. Заметил меня, окликнул:

— Павел, подожди! — и, ещё не доходя, возмущённо спро- сил: — Ты видел эти помои? Разве может их есть человек?

Я не успел ответить Марку и высказать своё мнение о каче- стве обеда. Стоявший неподалёку от нас военный интендант вме- шался в наш разговор:

— Конечно, может. Человек многое может, особенно ока- завшись в экстремальных условиях, подобных нашим. Варево вполне съедобное, только совсем не солёное… — вздохнул и до- бавил: — Мне доводилось отведать мурцовки и похуже этой.

Он уже расправился со своей порцией обеда и, обтерев на- мокшей пустой «тарелкой» свою ложку, убирал её и кусочек пор- ционного хлеба в свою объёмистую полевую сумку.

Мы с Марком переглянулись. Застёгивая сумку, интендант усмехнулся:

— Удивляет, что не съел хлеб? Оставил на «ужин», а лучше

на «завтрак», потому что практично-расчётливые немцы в бли- жайшие сутки ничего из еды не дадут. В лучшем случае, поужина- ем водой, если она окажется в этом каменном тюремном мешке. Вот так-то, товарищи командиры.

Марк заглянул в свою картонную тарелку с жиденьким су- пом и с укором в голосе, словно во всём виноват этот незнакомый интендант, сказал:

— Практичные, расчётливые, но не до такой же степени, чтобы кормить людей бурдохлыстом…

— Почему бурдохлыстом? Этот немецкий «зюп» сварен из пшена не залежалого, не попорченного мышами, не прогорклого. Взято оно из наших складов, разграбленных немцами. Другое дело, что это не тот кулеш, который обычно готовят наши, — он под- черкнул, — наши военные повара, — густой, щедро заправленный мясными консервами или жиром с поджаренным лучком. Так что, товарищ лейтенант, не морщитесь, а пока не остыло содержимое в этой ненадёжной эрзац-тарелке, быстренько выпейте его. Кто знает, когда и что нам дадут поесть, — он расстегнул свою сумку, достал из неё флакончик с белыми кристалликами, отсыпал немного в ку- лёчек, ловко свёрнутый из блокнотного листка, протянул его Мар- ку: — Это соль. Возьмите, присолите кулешек и не заметите, как он нырнёт в ваш молодой голодный желудок. Соль — важный продукт,

— убеждённо сказал интендант, возвращая флакончик в сумку.

— Спасибо… — Марк слегка замялся, — очень вам благо- дарен и за соль, и за советы, — и большими глотками выпил при- соленный «кулеш». Скомкал отсыревшую тарелку и отфутболил её к крыльцу канцелярии.

И я, и интендант рассмеялись.

— Депеша с благодарностью за сытный обед, — прокоммен- тировал выходку Марка интендант и отрекомендовался: — Гри- шин Пётр Иванович15, пятидесяти лет от роду, уроженец Влади- мирской губернии, а точнее, города Владимира.

Уходить Петру Ивановичу не хотелось.

— Не думал я, что доведётся мне ещё раз оказаться в немец- ком плену.

—?

— Да, да, именно в немецком плену. В империалистическую войну, в свои двадцать с небольшим лет я попал в плен. Лиха хва- тил через край возможностей. Но выжил, вернулся в Россию. А вот некоторые мои товарищи-одногодки так и остались навсегда в чужой земле. Где их могилы — трудно сказать, — он немного помолчал. — Тогда я был молод и крепок, чего не скажу о себе нынешнем. Непросто будет выдержать немецкий «порядок и гу- манизм», и лагерный режим, который обязательно создадут нам гитлеровские молодчики. Это — племя, не знающее ни пощады, ни жалости, ни сострадания. Вот такую невесёлую картинку на- рисовал… — он виновато улыбнулся. — Огорчил, напугал? Од- нако будем оптимистами — всё плохое когда-нибудь кончается. К сожалению, хорошее тоже.

Пётр Иванович обратился ко мне и как-то по-отечески за- ботливо спросил:

— А вы, капитан, уже пообедали?

— Нет ещё. Очередь не подошла.

— Так что же вы стоите? Бегом, бегом, пока ещё не опозда-

15 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272116582 / Гришин Пётр Ива- нович, интендант 3 ранга, попал в плен 04.07.1941 в Минске, лагерь офлаг XIII D (62), погиб в плену 22.10.1941 (повесился).

ли, и кулешик не закончился. Да и посолить супчик не забудьте. Ну, а я пойду в тенёчек, вздремну чуточек.

Гришин молодцевато щёлкнул каблуками запылённых са- пог, и мы разошлись — он к стене тюремного корпуса, отбрасы- вающей во двор ломаную тень, я — за «кулешиком», Кузьмичёв

— прогуляться и размяться.

Моя очередь к котлу уже подходила. Получил картонную тарелку, в которой бултыхался мутный жидкий «зюп». Вместе с Компасовым отошёл в сторону. Мы щедро посолили варево и вприкуску с хлебом выпили его.

— А что, Андрей, можно бы и повторить порцию?

— Один уже повторил. Попросил добавки и получил черпа- ком по голове. Стыдно, унизительно сознавать, что сейчас проис- ходит с нами — стоим в очереди, чтобы клеймо поставили, нали- ли хлёбова, боимся, что ударят… Нас здесь, во дворе, без малого тысяча здоровых мужиков, и не абы каких — военных, команди- ров, а мы всё молчим, всё терпим, всё чего-то ждём.

Наш  разговор  прервал  громкоговоритель.  После  слов

«Achtung! Achtung!» (Внимание! Внимание!) последовал приказ:

«Соблюдать порядок и дисциплину! Приготовиться к этапирова- нию! Построиться в колонну по пять человек в ряд. Конвоирам занять свои места!»

Во дворе поднялась суета. Люди старались стать в пятёрку с сослуживцами и знакомыми. Наша тройка — Компасов, Кузьми- чёв и я — стали рядом с пограничниками, как оказалось, из 106-

ого Таурагского погранотряда. Перебросились горько-шутливым замечанием — опять соседи!

Через ряд от нас стояли Дубровский и капитан В.Сапронов16. Дубровский, приветствуя нас, поднял руку вверх, за что получил замечание от охранника — удар дубинкой по руке! Оказывается, в построении не разрешается такое вольное поведение. Кто-то из стоявших поблизости прокомментировал:

— Немецкий порядок в действии…

Я подумал, если такое «замечание» получено от рядового охранника, то что же позволят себе чином выше?

Ближе к воротам уже выстроилось несколько пятёрок. С обе- их сторон ворот стояла охрана — одни сдавали, другие принимали пленных по счёту. Поодаль собралась группа вооружённых кон- воиров с овчарками на поводке. По мере поступления принятых пятёрок формировалась колонна. Её продвигали вперёд. Когда все пленные «нашего» двора вышли за ворота и образовали начало ко- лонны, к ней подвели ещё десятка три пятёрок из других секторов тюрьмы. Вдоль колонны по обе её стороны на равном расстоянии друг от друга конвоиры заняли свои места. Колонну замыкал также вооружённый конвой. Наконец, начальник конвоя отдал команду:

«Колонна, вперёд марш!» И людской поток заколыхался, пошёл, двинулся к железнодорожной станции в обход города.

День набирал силу, обещал быть жарким, безветренным. Уже сейчас воздух густой, липкий, неподвижный. Очень хочется пить. Сказывается пересоленный «кулешик». Воды нет, а до станции идти и идти. Но и там вряд ли удастся напиться. Остаётся терпеть.

16 http://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272189093 / Сапронов Виталий Трофимович, капитан, попал в плен под Шяуляй 28.06.1941. По другим данным - http:// www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=9613454 - пропал без вести.

По дороге, вдоль которой двигалась тысячная колонна во- еннопленных, медленно ехала легковая машина. Конвоиры при- казали колонне остановиться и повернуться лицом к дороге. Ма- шина остановилась. Из неё вышел генерал в сопровождении пол- ковников. К нему с рапортом подбежал начальник конвоя. Вы- слушав его, генерал ещё какое-то время постоял на шоссе. Судя по самодовольному выражению его лица, «парадом» военноплен- ных он остался доволен. Ещё бы — громадная масса боеспособ- ных мужчин выведена из строя действующей Красной Армии!

Может, немецкий генерал думал иначе, просто стоял на шоссе, отдыхал от многочасовой тряской езды. У меня же тем- нело в глазах от унижения и сознания, что в чём-то правы этот лощёный генерал и тот рядовой солдат, который недавно разго- варивал с конвоирами. Мы сейчас, действительно, просто неор- ганизованная масса. Тот молодой солдат, ещё не обстрелянный, свесившись за борт грузовика, зубоскалил с конвоирами:

— Ну и работёнка у вас. Не надоело? Вы, как пастухи, — всё го- ните и гоните стадо за стадом. Много ещё осталось русских баранов?

Конвоир с видом знатока ответил:

— Здесь, в Прибалтике последних баранов выловили. Ждём прибытия стада с востока, так что без работы мы не останемся, если, конечно, вы хорошо поработаете на фронте.

Солдаты в грузовике весело расхохотались:

— Для того и едем!

Вот так-то! Мы — стадо, а они — завоеватели, хозяева нашей жизни! Сейчас мы не можем постоять за себя, не можем защи- тить семью, Родину, — стоим послушно вдоль дороги, по которой беспрепятственно идут машины с солдатами, военной техникой,

немецким командованием, генералами, увешанными наградами. Мы смотрим на них, молча сжимая зубы и кулаки. Мы — стадо!

А ведь это «стадо», эти «бараны» до последнего патрона, до последней гранаты, до последней возможности защищали грани- цу, свой гарнизон, свою батарею, отражали атаки и бросались на врага с сапёрной лопаткой, проявляли такое мужество и героизм, о которых не имеют понятия ни высокомерный генерал, ни сол- дат, едущий на войну, как на весёлую прогулку. А война — не раз- влечение, не праздник. У неё свои суровые законы.

Я уверен, что настанет переломный момент, когда под уда- рами нашей Красной Армии побегут без оглядки в свой фатер- лянд и генералы, и их «непобедимые» солдаты. Конечно, если добегут… Наполеоновская армия, к примеру, не добежала, не доплелась до своей Франции, а почти вся полегла на российских просторах. А наши казаки лихо гарцевали по мощёным улицам Парижа. Так что историю нужно помнить — она повторяется!

Так я размышлял, пытаясь успокоиться после «парада-смо- тра», а также отогнать мысли о глотке воды. Вспомнил интенданта Петра Ивановича, который говорил, что всё когда-то заканчива- ется — и плохое, и хорошее. Как-то ему сейчас шагается по жаре? Закончился путь колонны — пришли на товарную станцию Шяуляя. Но плохое на этом не закончилось. Началась посадка, вернее, загрузка военнопленных в товарные вагоны. С «пассажи- рами» конвоиры не церемонились, не ждали, когда они самостоя- тельно заберутся в переполненный «коровник» — помогали пин- ками, тумаками, прикладами. Утрамбовали вагон основательно,

«пассажиры» стояли вплотную друг к другу. Рядом со мной ока- зался Дубровский, потный, злой, возмущённый, негодующий:

— Что за варварское обращение с людьми? Мы же коман- диры, а не скот!

Из дальнего угла вагона кто-то «утешил» Льва Карповича:

— Для гитлеровской команды мы хуже скота. В их коров- никах просторно, каждая бурёнка в отдельном стойле со свежей подстилкой, чистенькая, с «серьгой» в ухе.

— А серьга-то корове зачем? — с волжским оканьем послы- шался любопытный вопрос. — Корова — она и есть корова, зачем ей украшения?

— Чтобы клеймом корове шкуру не портить. Это нас «про- штамповали», номера на руке выбили. А коровку им жалко, боль- но скотинке будет. Серьга, милый волжанин, это бляшка с вы- тесненным номером коровы. Её, эту серьгу к уху коровушки за- жимом прикрепляют.

— Откуда у тебя такие подробности о коровьем содержа- нии? Пастухом, что ли, у немецкого фермера служил? — послы- шался голос Кузьмичёва.

Я мысленно усмехнулся: «Оживает Марк, полезли колючки!»

— Нет, пастухом не был, — невозмутимо продолжал зажа- тый в угол «пассажир». — Я ветеринар, мне по службе довелось од- нажды побывать у немецкого бауэра, хозяина небольшой фермы.

— И с каких это пор наших армейских ветеринаров коровья жизнь стала интересовать? — не унимался Марк, пытаясь про- браться поближе ко мне. — Как я знаю, транспорт у нас, в основ- ном, гужевой. На коровах даже на Украине не ездят, их доят, а грузы волы возят.

Ветеринар не сдавался, так же спокойно и невозмутимо продолжал:

— Вот именно — гужевой. Значит, лошадок нужно по- особому содержать, холить, рацион питания подбирать, чтобы они были резвыми, сильными, выносливыми. Ведь конь, что человек,

— всё понимает, только сказать не может. И умирает он так же, как человек, — с тяжким вздохом, со слезой в глазах. Сколько же их по- легло под бомбёжками и под немецким артобстрелом, — он умолк. Откуда-то из середины вагона раздался густой бас. Его владе-

лец говорил так, словно обвинял всех, находящихся в духоте вагона:

— Вот ты, ветеринар, с такой болью и жалостью говоришь о гибели коней. Их, конечно, жалко. Вообще, всё живое, погибающее прежде срока жалко. А какой мерой жалости измерять гибель лю- дей? Наша рота вся погибла. Её прямой наводкой забросали снаря- дами немецкие артиллеристы. Один я уцелел. Выполз из-под земли, завалившей окоп. Уцелел. И что? Какая польза от того, что остался жив? Я — пленный. Затолкали в вагон, где не только прилечь, по- шевелиться нельзя. Набили вагон советскими командирами, как бочку селёдкой. Я не могу отомстить за гибель своих бойцов. Как жить с мыслью, что никого, никого из всей моей роты нет?

Что можно было сказать этому командиру? Какие слова по- добрать? Их не было. Все молчали, потому что у каждого, запертого в телятнике, своя трагедия, своя боль. И у всех общая беда — плен. Тягостное молчание нарушил неожиданный резкий толчок вагона. К составу крепился паровоз. Толчки и рывки повтори- лись несколько раз. Нас бросало и качало из стороны в сторону.

Удержаться невозможно, и мы падали друг на друга. Вагон гудел возмущёнными голосами:

— Ну что делает этот фашистский машинист? Передавим друг друга…

— Не погибли в бою, так в телятнике душу вытрясут!..

— Ну что ты навалился на меня, дышать нечем.

— Не паниковать, товарищи! Всё скоро закончится.

— Закончится только на том свете.

Через какое-то время толчки и рывки прекратились, состав пошёл ровно. И мне опять вспомнился интендант Гришин с его оптимистическим изречением, что всё плохое когда-то кончается. После «утруски», которую провёл машинист, в вагоне стало не- много свободнее — можно пошевелиться и даже присесть у стены.

Поезд набирал скорость, шёл почти без остановок. Под утро оказались на немецкой территории. За закрытыми дверями выгона слышалась только немецкая речь и лай овчарок. Значит, прибыли в место назначения.

Двери вагона со скрежетом отворились, последовала ко- манда: «Выходи!» Вывалились из духоты и полумрака теплушки. Началось построение — пять человек в ряд! Ещё в вагоне дого- ворились, что мы, стопятовцы, будем держаться вместе, поэтому при построении я, Кузьмичёв, Компасов, Дубровский и Сапро- нов стали рядом, в одну пятёрку.

Пока формировалась колонна военнопленных, удалось ос- мотреться. На перроне железнодорожного вокзала надпись гла- сила, что прибыли мы в Погеген. Припомнил, что это погранич- ный прусский городок. Вот куда нас забросило военное лихо!

Колонна пошагала-поплелась по улице только просыпаю- щегося городка. Прохожих мало. Большого любопытства колон- на военнопленных у них не вызывала. На нас обратила внимание только пожилая дородная немка. Её сопровождал и нёс корзину подросток в форме гитлерюгенда.

Вокзал в Пагегяй (Pogegen)

— Боже мой! Опять пленных русских привезли! — восклик- нула фрау. — Где же их разместят? Недавно такая же колонна про- шла по городу.

— Не тревожься, бабушка. Их отведут в офицерский лагерь, в городе жить они не будут и никакого беспокойства ни тебе, ни другим жителям Погегена не причинят.

Конвоиры усмотрели какой-то непорядок и остановили движение колонны. Мне удалось дослушать разговор и хоть что- то узнать о том, где мы будем находиться.

— А это далеко? Смогут ли эти несчастные дойти туда? — любопытствовала немка.

— Не очень далеко, всего километра два, два с половиной.

Дойдут, русские — сильные.

— Я слышала, что этот лагерь в лесу и там нет никаких до- мов, где же эти люди будут жить?

Подросток успокоил свою бабушку:

— Там места много, все поместятся.

— Они, наверное, голодные? Может, им булку или хлеба дать?

— Что ты такое говоришь, бабушка?! Нельзя! Ни в коем слу- чае! Нельзя! У нас могут быть неприятности. Цивильным обще- ние с военнопленными запрещено. Их накормят в лагере.

— Роберт, ты уверен в этом? Может быть, всё-таки дать не- много еды, хотя бы вон тому, с перевязанной головой?

Гитлерюгенд начал злиться, ему надоело уговаривать свою сердобольную бабушку.

— Нельзя! Сказано же, что нельзя, значит, нельзя. Пойдём, нас уже дома, наверное, заждались.

— А фрау Эльза говорила, что военнопленные очень голо- дают, — настаивала на своём немка.

— А ты больше слушай эту слезливую Эльзу. Она всех жале- ет. Дожалеется, пока гестапо ей внушение не сделает.

— Помилуй Бог! — охнула сердобольная бабушка гитлерю-

генда и, оглядываясь на колонну пленных, медленно пошла до- мой, где её ждали семья и вкусный завтрак.

Я не понял, к кому относилась фраза «Помилуй Бог!». К слезливой Эльзе или к нам, военнопленным…

Услышанный разговор ясности не внёс. Что же это за офи- церский лагерь, если даже немка, бабка фашистёнка, пожалела нас, русских — врагов рейха?

Последовала команда конвоя «Вперёд!». И многоликая, уставшая колонна, пройдя ещё какой-то отрезок улицы, свернула к лесной просеке.

Действительно, прошли лесом около двух с половиной ки- лометров, и вот он — «наш» лагерь! Над аркой ворот корявой го- тикой выведено название «OFLAG-53».

Высокая ограда из колючей проволоки натяжением в три- четыре ряда. За оградой угловые вышки с часовыми, вооружён- ными автоматами и ручными пулемётами. Неподалёку от ворот приземистое здание, над входом в которое развевается флаг — красное полотнище с большим белым кругом посередине, в цен- тре которого черные паучьи лапы фашистской свастики. Поодаль от здания несколько будок для овчарок. Вот и все постройки, которые пока удалось заметить. Может, помещения для военно- пленных находятся в глубине территории?

Начальник конвоя передал сопровождающую документа- цию, дежурный её принял и отдал распоряжение часовому, ко- торый широко распахнул ворота, и колонна прибывших военно- пленных вошла на территорию накопительного ОФЛАГа-53.