Страшно сказать (лат.). ••В силу самого действия (лат.).

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 13 из 16Следующая ⇒

♦Предвзятое мнение (фр.).

108

109

бы рассматриваться и как ересь, однако нормы строгого права могут быть и не применены здесь и ввиду темноты, неподготовленности к решению столь трудного вопроса, отсутствию векового церковного Предания. Восточные после Флоренции, повторяю, остаются повинны в расколе, схизматики теперь именно они, то есть мы, а не западные, которые и до сего дня, несомненно, остаются на почве определений Флорентийского Собора.

Светский богослов: Я не понимаю этой двойственности: то у вас вопрос церковно решен, то открыт — стремление сесть между двух стульев. Православие твердо и ясно считает католический Запад находящимся в ереси по вопросу об исхождении Святого Духа, тем же самым обвинением платит Церкви и западное лжеучение. Это последовательно и ясно. Было бы также последовательно и ясно, если бы вы, столь откровенно и решительно становясь на почву Флорентийского Собора, признали все Восточное Православие находящимся в ереси, но тогда какой же разговор о соединении Церквей, об «унии» с еретиками? Еретики должны просто покаяться в заблуждениях и войти в Церковь, вне которой они находятся, а отнюдь не воссоединяться. Церковь едина и не находится в двух местах, это тысячу раз повторяли.

Беженец: Формально, после Флоренции, вы правы, хотя до Флоренции вы были не правы даже и формально, как ни хотелось бы теоретикам схизматизма вопрос этот упростить и тем упразднить. Но знаете, что значит: «милости хощу, а не жертвы»? Флоренция для нас содержит великое утешение и ободрение, ибо свидетельствует, что церковное единение есть уже факт неотменный и непреложный, но вместе с тем и знак, и призыв, и осуществление этого мистического единства в истории. Во Флоренции произошла не «уния» в смысле договора или соглашения, но совершилось Духом Святым таинство единения,раскол преодолен изнутри, рассечение срослось, и наш долг возгревать благодать этого таинства, дабы не оказаться повинными в хуле на Духа Святого. И вот попущением Божиим и по грехам человеческим достигнутое единение утрачено и позабыто в смятении истории, и нам надо находить и восстанавливать его снова. Затемнилось и догматическое сознание, — это неудивительно, если мы вспомним, как медленно и трудно проникали догматы во всеобщее церковное сознание после Вселенских Соборов. Так и теперь, Восточная Церковь не освободилась еще от вековых предрассудков и остается повинной лишь в отсталости.

Светский богослов: О великолепная снисходительность к Матери-Церкви — прощается еретичество вследствие отсталости! С чем это сообразно? И ведь какие же отсюда роковые, безмерные последствия проистекают для вас самих? Ведь теряются всякие точные очертания Церкви! И возникает перед каждым вопрос: в Церкви он или не в Церкви! Православный, схизматик или еретик? Таинства, которые над вами совершаются, подлинные или еретические? Прощены ли вы? Прощаются ли вам грехи и причащаетесь ли вы Тела и Крови Христовых? Наши иереи, приемлющие рукоположение от несомненно «фотианствующих» и отрицающих папство епископов, суть ли правильно рукоположенное священство? Вы должны, имеете прямую обязанность ответить на все эти вопросы, раз вы дерзаете колебать устои Православия, конечно по существу непоколебимые.

Беженец: Этот вопрос не может быть рассмотрен вне общего понимания Церкви: где Церковь? Можно ли даже вообще говорить о соединении или разделении Церквей, или же это есть недоразумение, потому что на самом деле есть единая Церковь, от которой откололись еретики и сектанты, и тем самым начались две Церкви. Для одних — это Православная Восточная Церковь, для других — Католическая, причем положение католиков, несомненно, благоприятнее и логичнее, ибо они имеют у себя главный нерв церковности, орган его непогрешимости в лице Папы, между тем как Православие, лишившись возможности дальнейших Вселенских Соборов, (хотя и находятся еще охотники хвастать их новой возможностью⁴⁷), находится совсем в печальном положении и принуждено довольствоваться разными суррогатами, как то: разными «посланиями» и катехизисами, наделяя их «символическим» значением.

Светский богослов: Церковь не нуждается для своих определений ни в каком стороннем содействии, ибо она — и только она — содержит истину и имеет непогрешимость. «Христос не основывал не вполне истинной Церкви и не может иметь ее Своим Телом и быть ее Главой»⁴*. Западная часть вышла из состава Церкви, нисколько не нанеся тем ущерба ее единству и вселенскости, и «все то, что делает Церковь единой и в чём выражается ее единство как истинной Христовой Церкви, осталось в Православной Церкви и по отпадении Римско-Католической»⁴⁹.

Беженец: Я знаю эти потуги на подражание Католичеству. Отвечу вам по существу, как я понимаю этот роковой и страшный для христианства ответ. Истина Христова, вверенная Церкви, не есть «депозитум» в несгораемом шкафе, Церковь не есть догматический сейф, но живое и живущее Тело Христово, которое, в человечестве своем, должно жить полной и здоровой жизнью, но может не иметь оно этой полноты, ни этого здоровья. Все это относится, конечно, только к Церкви видимой или «воинствующей», земной. Разумеется, Церковь содержит истинное учение, таковым для нас является Символ веры и Слово Божие; далее, она имеет таинственную жизнь в иерархически опосредствованных таинствах, и полноты этой жизни у католиков не смеют подвергнуть сомнению, кроме озорников, которые не в счет, православные богословы. Остается догматическое разногласие о Святом Духе и о Папе, которое на Востоке — я продолжаю это утверждать — не разномыслие, а недомыслие (кроме единиц, у которых имеется прямое противление истине). Во всяком случае, если не считать Флорентийского Собора Вселенским, то не было вселенско-церковного решающего суждения об этом вопросе, и, стало быть, точку зрения исключительности надо оставить. Но даже и для Католичества, которое имеет гораздо больше прав на эту точку зрения, по крайней мере после Флоренции, все-таки речь идет не о присоединении к Единой Католической Церкви отдельных схизматиков и еретиков, но именно о соединении Церквей, Восточной и Западной. Ведь знаете софизм о куче зерна, из которой

111

отдельное зерно не производит кучи, а лишь известное количество их. Разделение Восточной и Западной Церквей, в котором по-своему повинны обе половины, лишило историческую Церковь Христову той полноты и единства, которые она могла и должна была в своем единстве иметь. Это слабость и несовершенство греховной человеческой природы. Восток и Запад, эти два мира, две возможности, которые, вместо того чтобы развиваться и действовать вместе и в согласии, оказались в расколе и вражде. Догматически Папа непогрешим exsese sine consensu ecclesiae. Это свидетельство его харизмы провозглашениянепогрешимой истины, осознанной всей Церковью. Но это, конечно, не значит, чтобы Церковь папская не была «Соборной»⁵⁰ и чтобы не имело значения телоЦеркви. А это тело может иметь различную полноту в истории, и, хотя не мерою дает Бог Духа и не оставит Церкви Своею благодатию, однако как дары различны, и служения различны, так и полнота сил церковных нужна дляполноты проявления даже и папской непогрешимости. Львом XIII, с обычной его мудростью, был признан во всей неприкосновенности восточный обряд в пределах Вселенской Католической Церкви. Но ведь обряд не есть раскольническая форма, это — кристалл духовного мира, это — творчество, это — особый культурный мир со всеми его возможностями. В сущности, все то, что в своей греховной человеческой исключительности явилось причиной разделения Церквей, то есть разность Востока и Запада, это принципиально пока вмещено и совмещено в исторической Церкви согласно властному слову верховного Первосвященника. Поэтому и с последовательной, но широкой католической точки зрения и в жизни Католической Церкви даже существуетнеполнота, вызванная отсутствием Востока. И не даром же в отношении к нему обычно речь идет не о «присоединении» к Церкви, но о соединении Церквей; так ставится доселе вопрос о схизматиках. Разумеется, пути Промысла неисповедимы и мы не знаем, в конце концов, как вольется во Вселенскую Церковь «греко-российская куча», отдельными ли зернами, или же всей кучей, но, во всяком случае, отдельные переходы в Католичество совсем не являются ответом на этот общецерковный вопрос.

Светский богослов: А я считал бы для такой точки зрения единственно последовательным немедленный личный переход в Католичество, и совершенно даже не понимаю при таком положении пребывание в Православии как Церкви схизматической и еретической.

Беженец: Потому не хочу этого вывода принять, что для меня Православие есть Церковь, и, стало быть, переходить из него некуда и незачем, бессмысленно и нечестиво. Я отличаюсь от вас только тем, что прямо и решительно говорю: Православие и Католичество есть Церковь, неразделенная и неразделимая по существу, ибо содержится единством таинств и таинственной жизни, и воссоединенная Флорентийским Собором, хотя это воссоединение предстоит еще реализовать, в чем я и вижу главную, первостепенную задачу нашей исторической эпохи, а может быть, и именно нашего поколения. Считаю долгом это прямо и открыто исповедовать, но именно как живой член восточной половины Церкви, области восточного обряда, который является или недостойным орудием для уловления душ, бессмысленной подачкой, в любую минуту подлежащей отнятию, или же духовной силой и знаменем. Воссоединение Церквей, совершившееся во Флоренции, к несчастью, было разрушено грубым насилием светской власти, после которого и началась московская и петербургская эпоха нашей истории, ныне себя исчерпавшей. Стремиться всеми силами души к его осуществлению считаю своей обязанностью перед Церковью. Разумеется, если в ней возобладают решительно нецерковные влияния, я могу оказаться вытолкнутым и сбитым со своей позиции, но сам я с нее не сойду. А состоит она в том, что Церковь едина и нераздельна, причем, само собой разумеется, я принимаю все догматы Католичества, кроме его богословия, которое отношу к латинскому обряду, то есть считаю человеческим творчеством, а не божественным установлением.

Светский богослов: Ну вот, наконец-то вы раскрываете свои карты. Вот я вас и спрашиваю теперь: как вы можете, оставаясь в Православии, отсталом, бессознательном, схизматическом, мириться и с его разрывом с Римом и, стало быть, с вашей точки зрения, антиканоническим непослушанием Папе, вплоть до невозможности открытого молитвенного его поминовения, а с другой стороны, мириться с его еретичеством в его отношении к Папе? Я не сомневаюсь в том, как само Православие к такому своеобразному члену отнесется. Об этом можно сейчас произвести спрос у присутствующих иереев. Ну что бы вы сказали, если бы к вам явился духовный сын с таким Символом веры?

Иеромонах: Отверг бы его без всякого колебания как латынника и еретика.

Светский богослов (к Приходскому священнику): А вы, батюшка?

Приходский священник (застенчиво, но твердо): Я сам смотрю на вопрос так же точно, и поэтому иметь такого духовного сына было бы для меня радостью и утешением.

Беженец: Вот вам живой пример наличного церковного самосознания.

Светский богослов: Да, теперь таких живых примеров на что угодно наберешься при начавшемся церковном развале. Но я повторяю свой прежний вопрос: епископ, посвятивший нашего Батюшку, уже, наверное, этих воззрений не разделяет. Значит, он еретик и не действительна хиротония? Исповедуя Папу главой Церкви, вы в то же время находитесь с ним в расколе, разве это последовательно, честно, разве это не есть сидение между двух стульев?

Беженец: Относительно догматических разногласий я сказал уже, что в теперешней стадии они не являются еще ересями (хотя формально после Флоренции можно было бы смотреть и так, однако положение с Флорентийским Собором запуталось и затемнилось, чтобы непременно приходить к такому выводу). И поэтому фотианствующий епископ, поставляющий филиоквистски мыслящего священника, для него еще не является еретиком. Ведь сравните же наличность разногласий, существующих хотя бы между профессором Болотовым и другими — с одной стороны, Гусевым, митрополитом Антонием и другими — с другой. Подобным же образом можно рассматривать и догмат о Папе. Здесь пока схизматический, а не еретический дух, которьй надлежит побеждать не извне, а изнутри. Православие есть истинная Церковь Христова, как

112

113

сохраняющая Православную веру в пределах семи Соборов, священноначалие и таинства, вопреки своему «греко-российству», ограниченной и уродливой форме, которая, к счастью, разбита историей.

Светский богослов: Как мило это «к счастью», если вспомнить, что этим «счастьем» была гибель России. Как иезуитская гниль делает роковым образом врагом каждого, кто ею отравлен. Не даром же Папа, говорят, как-то таинственно сносится с бесами по вопросу своего «черного интернационала». Итак, гора родила мышь: на дне ваших замысловатых и хитроумных построений оказалось самое вульгарное Католичество, стремление накинуть на шею русскому народу иезуитскую веревку, которую он сбрасывал с себя усиленно на протяжении всей своей истории. Ничего умнее и оригинальнее выдумать не могли! Католичество само по себе — бессильно догнивающий труп, который никому не может оказать никакой помощи, потому что само оно в ней нуждается. Даже если бы допустить, что осуществилась бы ваша нелепая и несчастная мысль, вы скоро убедились бы в том, в чем убедились греки с императором во главе после Флоренции: никакой помощи не было оказано, вообще ничего не произошло, все осталось как было. Не желаю вам дожить до такого полного и глубокого разочарования, которое ведь неизбежно наступит.

Беженец: Вольно же вам так огрублять и упрощать мою мысль, подсовывать мне то, что я не думаю. И прежде всего говорю я и мыслю не о соединении с Католичеством, но о воссоединении и восстановлении единой, нераздельной Церкви Христовой, которой не было в европейской истории тысячу лет. И это будет новым событием в жизни всего христианского мира, которое будет иметь значение и для протестантских сект, и для всего христианства. И лишь после этого, в силу этого нового духовного рождения, снова станет проблема России, ее исторической идеи и ее религиозной миссии, которую она всегда смутно сознавала, но не развивала. Религиозная идея Белого Царя, эта основная тема русской истории, ныне совершенно, казалось, потопленная морем крови и грязи, ранее была подменена в Византии и Московии цезарепапистским «православным царем», главою Церкви. И вследствие этого погибло царство, и Василий, воистину Темный, делая насилие над Исидором и разрывая votum* церковной унии, тем самым начинает эпоху московского и петербургского самодержавия, ставит всю русскую историю на ложные рельсы цезарепапизма и одновременно и безбожного абсолютизма. Это самая определяющая, мистическая минута в русской истории. Теперь Третий Рим, национальный, пал и Кремль занят Интернационалом («се творю все новое»). Но мы не сдвинемся с мертвой точки, пока не совершим этого духовного возрождения.

Светский богослов: Итак, новая «программа», новая утопия! О мечтательность интеллигентская! Вот какой позитив оказался ко всем вашим негативам! О вечное предательство родины и ее святынь! Из всех предательств сильнейшее!

Иеромонах: «Тогда, если кто скажет вам: вот здесь Христос или там — не верьте <...> Я наперед сказал вам».

'Устремление (лат.).

Беженец: К данному случаю неприменимое пророчество, если только вслед за некоторыми неумными либо недобросовестными врагами Католичества не приписывать Папе почитания в качестве Бога. А я все-таки ставлю вопрос в упор: куда вы деваете Восьмой Вселенский Собор? Почему твердите о семи? Церковь уже едина.

Светский богослов: И опять повторяю: никакого Собора нет и не было. Церковь действительно едина — Православная, Восточная, каковою она себя всегда и сознавала и еще недавно, лишь в начале этого века, исповедовала (устами Вселенской Патриархии в Послании от 30 июня 1902 года и ответном Послании Священного Синода от 25-го февраля 1903 года)⁵¹ : и все сыны лжеучения, в том числе и католики, «не суть чада Матери-Церкви и не овцы единого стада Христова»⁵². Это ясно: aut-aut *. Подобным же образом ведь рассуждают и католики. Но вашу позицию между двух стульев я продолжаю не понимать. Ответьте мне: из существующих религиозных обществ — Православие, Протестантизм, Католичество — ведь только одно содержит беспримесную, чистую истину, а не все сразу? И только к одному, истинному, каждый из нас считает себя принадлежащим — это самоочевидно. И, конечно, для православного чистая истина есть только Православие, а все остальное есть лишь более или менее, то есть менее, и к этому менее, к вам, разве можно, по свободному разумению, присоединяться? Воля ваша, на вашем месте я бы просто присоединился к Католичеству.

Беженец: Вы говорите так потому, что не хотите принять мою точку зрения. Переходить мне некуда и незачем, ибо Церковь едина, и после Флоренции Православие уже находится в единении с Католичеством, и иное воззрение неправославно и некатолично.

Светский богослов: Иначе говоря, Патриархи и Священный Синод находятся в неведении о Православии и учат лжи, да и ваши католики также, потому что они не брезгают уловлением душ и совращением православных, невзирая на церковную археологию...

Беженец: Отдельные присоединения или переходы с отрывом и оставлением Матери-Церкви, несомненно, не разрешают церковного вопроса в общем объеме и противоречат совершившемуся единению Церквей, которое надлежит осуществить в общецерковном масштабе.

Светский богослов: А Васька слушает да ест... да потихоньку себе совращает одного за другим, и какое же при этом значение имеет Флорентийская уния?

Беженец: Рим не отверг Флорентийского Собора и продолжает считать его Вселенским; значит, для себя он считает обязательными все его постановления. Если личные судьбы не укладываются в эти общие церковноисторические рамки и жаждут скорейшего, немедленного осуществления церковного единения, это имеет достаточное объяснение в судьбах Флорентийской унии на Востоке. Если бы она своевременно восторжествовала, ни о каких присоединениях не было бы и речи. Да и сейчас, к несчастью, остается возможность, что, в случае упорства Востока, отдельные переходы, и личные и групповые, окажутся единственным способом выполнения Флорентийского завета,

•Или-или (лат).

114

115

как было и до сих пор. Но это будет не только великая церковная неудача, это будет и крушением и банкротством всего православного Востока, чего да не будет.

Светский богослов: Но я вас-то лично спрашиваю: вы остаетесь в Православии — это значит или то, что вы считаете только одну Православную Церковь содержащей полную, беспримесную истину, или же вы остаетесь здесь, считая в то же время Католичество истиннее, чище, полнее?

Беженец: Вопрос поставлен с беспощадной остротой, и я благодарю вас за нее и постараюсь ответить честно. Во-первых, после Флорентийского Собора, который для меня является непреложным вселенским и мистическим фактом, я не признаюсамого разделения Православия и Католичества, а стало быть, и противопоставления их догматических учений (кроме богословской формы). Естьодно церковное учение. Где оно чище, полнее соблюдается и хранится ныне? В Западной, «католической» Церкви, потому что она содержит все догматы семи Вселенских Соборов вместе с договором Восьмого. Восточная же Церковь, не имея силы, ни права отторгнуться и действительно разрушить единство, будучиединым телом с «католической», в лице своих руководящих членов упорствует в расколе и вызванных им и всецело с ним связанных догматических заблуждениях. Силу Христовой Церкви она сохраняет, что выражается в церковных таинствах и в святости ее избранных членов, но сознание чистоты учения повреждено, так что и эта сила и эта святость явлены, невзирая и вопрекираскольничеству. Разумеется, я не могу себе представить святости, которая выразилась бы лишь в раскольничестве, и, если и могут быть даже прославлены в лике святых на этом основании раскольничествующей церковной властью, эта сомнительная канонизация подвержена была бы еще церковному пересмотру. Таким образом, в отношении догматов о Святом Духе и Папе Восточная Церковь дефектна, и на обязанности ее членов, этих прозревших, лежит работа борьбы с этой дефектностью. Но она не обессиливает ни рукоположений, ни таинств, хотя, разумеется, способна создавать острые и безысходные конфликты. Но надо предоставить Господу Богу, ведущему Свою Церковь, судьбы Ее и всех нас в ней...

Светский богослов (Приходскому священнику): Ну вот вы, Батюшка, заявили свое согласие с латиномудрием нашего собеседника. Ну как же вы теперь определяете свое поведение в качестве священнослужителя? Ведь ваш епископ не может же быть вашим единомышленником? Далее, ведь вы не можете возносить моления за Папу, но между тем вы должны это делать. Далее, как же вы мыслите к поступаете, когда вам приходится совершать воссоединение католиков, при котором требуется ведь отречение от всех католических заблуждений, вами почитаемых за истину?

Приходский священник: Я {признаюсь} вам, {что я не чувствую} себя легко и удобно, {но} временами — даже прямо трагически; только я думаю, что я не ответственен за это, ибо трагическое чувство создается трагическим же положением, не мною созданным. Архипастыря своего люблю и чту, хотя знаю, что его образ мыслей отличается от моего, и для него мои мнения могут представляться ересями и побудить к мерам церковной дисциплины вплоть до извержения. И тем не менее в нем я почитаю это лишь заблуждениями, последствием наследственного предубеждения и ограниченности, и я слишком даже это разделял, чтобы не знать. Равным образом и определения высшей церковной власти «Восточных Патриархов» и так далее я считаю по этому вопросу не выражающими истинное учение Православия, которое, однако, естьи которое надо выявить. Таким образом, Западная Церковь в известном случаеболее в истине, чем раскольничествующий Восток, и однако Церковь едина, и дело сознательных сынов восточной части работать над борьбой с духом схизматизма в родной Церкви. Вы спрашиваете о воссоединении? Чинвоссоединения не применяется фактически, и я бы его не стал применять, у нас бывали примеры вышедших из употребления чинов. Католиков присоединяем не через перекрещивание, до которого дошел греческий схизматизм, но через исповедь и причащение, и я смотрю на это присоединение просто как на вступление в общение восточного обряда, как бы переход в другую епархию, имеющий дисциплинарное значение. Сам я, разумеется, не позволяю себе и другим не позволю intercommunion*, но от этого я не считаю ведь латинскую Мессу менее Литургией, нежели нашу Златоустову. Поминать Папу я тоже публично не могу по соображениям дисциплинарным, тайно же, разумеется, молюсь, а это главное. Самочинное, без разрешения своего архиерея, с которым связан, поминовение Папы означало бы нарушение дисциплины, которой я связан, даже если это касается и основных вопросов; также и в Символе веры не ввожу «филиокве», тем более, что этого и не требуется, если «от Отца» понимать в духе дальнейших определений церковных. Одним словом, наличности разногласий с современной церковной властью и ее сознанием я не отрицаю и считаю ее раскольничествующей, но так как это вина и болезнь не личная, но застарелая и историческая, то, по совести, пока жизнь не докажет мне противного, должен оставаться в своей Церкви, на своем месте и работать в меру сил во славу Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви.

Светский богослов: Но разве это умолчание не есть обман? Тем более, что от православного священника требуется не только умолчание, но и исповедание, то есть обучение лжи; не понимаю такого нерешительного и неискреннего положения. Но, кроме того, гораздо труднее кривить совестью перед ушедшими, чем перед живыми. Ведь вы же молитесь и чтите великих русских угодников, угодивших Богу житием и просиявших святостью. Они-то ведь не были латынниками и некоторые из них, как Александр Невский, святитель Иона, святитель Ермоген, активно боролись и отстаивали Русскую землю. Как же вы отделяетесь в этом и от преподобных Серафима и Сергия чудотворца, коего имя носите? Признаюсь, мне страшно даже представить себе положение священника, попавшего в такое безысходное противоречие!

Приходский священник (кротко): Вы совершенно правы своим вопросом, потому что касаетесь самых интимных и трудных сторон моего

♦Межконфессиональное евхаристическое общение (лат.). 8*

116

117

положения, которое много заставило меня переболеть. Но теперь я не испытываю ни болезненности, ни страха, и совесть моя иерейская остается спокойной несмотря на то, что я знаю, как я отличаюсь от их сознания. Только уж позвольте мне ответить по совести и по существу и выслушайте терпеливо, даже если вам будет неприятно слушать. Во-первых, скажу коротко о греческих канонизациях лиц, составивших себе известность именно борьбой с Западной Церковью. К сожалению, латинофобия сделала из этого, особенно после падения Византии, одно из главных оснований для канонизации: так, в XVI веке канонизован Фотий, действовавший, как известно, в IX веке⁵³; тогда же был прославлен и Марк Ефесский за свое противодействие Флорентийскому Собору. Я должен сказать откровенно, что я считаю эти канонизации местными и партийными, какие случались в истории Церкви и были впоследствии отменены, они подлежат суду Вселенской Церкви и их, для Русской Церкви, а следовательно и для себя, я обязательными не признаю: прошли времена, когда русские беспрекословно подчинялись каждому распоряжению греков. Да ведь и они не вносят в свои святцы наших святых, даже самых чтимых и бесспорных. Укажите-ка кого вы там у них найдете? Поэтому буду говорить лишь о своих. И прежде всего первоучители славян — святые Кирилл и Мефодий, наша радость и утешение, которых тенденциозная и неискренняя агиография превращает в каких-то борцов за Восточное Православие. Они были на самом деле живыми носителями церковного единства и живыми символами мира Востока и Запада. Греки, православные, первоучители славян, они были вернейшими сынами Римской Церкви, где и почитают святые мощи Кирилла, а Мефодий принял свое епископство от Папы, и это уже после Фотия, и, несмотря на все трения именно по болгарскому вопросу, пользовался его поддержкой и скончался в единении с ним, прославленный во святых Римской Церковью. Вне церковного раскола и, конечно, в неведении о нем, совершенно в нем неповинный, остался равноапостол и креститель России святой Владимир. Россия была крещена не в греческое или будущее греко-российское Восточное Православие, но во Единую Апостольскую Церковь восточного обряда и Византийского Патриархата. Изначала мы были католиками, или, вернее, «кафоликами». Наши предки при крещении вступили под власть Вселенского Первосвященника, из-под которой вскоре были вырваны греками, начавшими с тех пор накачивать нас своим ядовитым латинофобством. Позднейшая легенда стала приписывать его и святому Владимиру (в Повести о выборе вер), и святым Антонию и Феодосию, и это прививалось — чем дальше, тем сильнее — вместе с увеличивающейся ограниченностью и национализмом Русской Церкви. Теперь, если говорить об окрашенных вероисповедной распрей канонизациях, то у нас они имеют и общее основание в праведности жизни и также исторической обстановке. Так, борьба Александра Невского с крестоносцами была национальной борьбой русских с немцами, так же как и противление святителя Ермогена полякам, союзникам «воров» и ворогам России. Святитель Иона, преемник Исидора, своим историческим положением был, конечно, обречен на борьбу с унией, но, помимо этого навязанного ему светской властью дела, в котором он отнюдь не проявлял какого-либо чрезмерного фанатизма, он был праведным христианским архипастырем, что есть само по себе достаточное основание для канонизации, при наличии других показаний, — так это было и со святителями Петром и Алексием. Откровенно говоря, я несколько боюсь в значительной мере этих политических канонизаций, устроенных митрополитом Макарием по мотивам национально-церковно-политическим на Соборе 1547 и 1549 годов, когда было сразу канонизировано 30 новых святых к 22 доселе имевшимся в Русской Церкви⁵⁴. Думается, что придется их ещё раз пересмотреть. Но вот наши-то угоднички, без которых мы жить не можем, в святости и молитвенной помощи которых никто не усомнится: преподобный Сергий и преподобный Серафим, неужели от них придется отторгнуться? Ведь это же духовная смерть, разве можем мы жить и спасаться не с ними и без них? Разве можно оставить их? Так, и спрашивая себя долго, и испытывая свою совесть, вот что скажу: с ними и только с ними, но, наверное, и они этому не противоречат. Святые суть только святые, они существуют в рамках истории и непогрешимостью не обладают, почему и понимать их надо не статически, а динамически. Преподобный Сергий строил Русскую Церковь во время страшного духовного упадка и развала, под монгольским игом. Он строил своим потом и трудами Церковь Христову, Вселенскую, и в его строительстве греко-римская распря никак не ощущалась, его благодатное делание оставалось в области чистого христианства, а его догматическо-молитвенные прозрения устремляли его к тайнам Пресвятой Троицы и жизни Богоматерней. Он дал русскому народу запас благодатной христианской силы, которой хватило надолго, несмотря на все противодействие враждебных сил, в том числе и начинающегося восточного национализма. Он благословил Дмитрия Донского на борьбу с татарами, а не с латинянами и притом почти за 100 лет до Флорентийской унии. Словом, преподобный Сергий ничем не выразил своего отношения к Западу, вопрос этот жизненно и исторически — к чему отрицать очевидность — остался вне его поля зрения, и мы можем только мысленно продолжать его линию в ту или иную сторону. И надо сказать правду — историческая эпоха преподобного Сергия миновала: конечно, с нами остается и навсегда пребудет его молитва и помощь, он навсегда остается одним из великих зодчих Святой Руси вместе с другими русскими угодниками, но житие его не дает и не может дать нам прямых и внятных ответов на запросы нашей эпохи. Святой не может устареть, но исторический деятель неизбежно устаревает. И посему: в чем выразится для нас теперь завет преподобного Сергия? — В служении Святой Руси, в строительстве церковном, в религиозно-культурном воспитании народа, в служении Пресвятой Троице смиренным, но искренним богословствованием. Если все эти задачи приведут нас к исканию церковного единства под сению главы Вселенской Церкви, то и преподобный Сергий с нами — молится и благословляет. Таково мое сознание: во имя заветов преподобного Сергия и вместе с ним — к единению с Римом.

118

119

И неподвижное и мертвое охранение и ошибочно, и невозможно. Есть страшное, но выразительное видение символичное: мощи преподобного Сергия потревожены большевиками, которые, конечно, бессильны против его святости, но прежнее почитание стало невозможно, нужно новое, в Духе и Истине, творческое. Ведь или вся Россия терпит кризис своего бытия, и если это есть и кризис Православия, то ведь это же есть и кризис дела преподобного Сергия, и не случайно, по нашим грехам, оказались потревожены святые мощи. И нельзя же упорствовать на одном отрицании: верю, что преподобный Сергий и ныне живет с нами, действует с нами и нам помогает, этот русский святой Вселенской Церкви. И то же самое я могу повторить, лишь с соответствующими изменениями, и относительно преподобного Серафима, который, как и преподобный Сергий, остается совершенно нетронут греко-латинской распрей и семинарским богословием и благостно простирает благословляющую руку ко всем, вместе с благодатным старцем Амвросием, великим молитвенником отцом Иоанном Сергиевым, епископом Феофаном Затворником. И лишь там, где оба последние оказываются тронутыми семинарией, у них звучат обычные ноты враждебности к Латинству, но явно, что не этим, не благодаря этому их чудотворная сила. Своим благодатным присутствием они свидетельствуют о том, что мы живем в истинной Церкви Христовой. То же самое и преподобные Тихон и Митрофан да и все наши угодники, подвижники, юродивые и прочие. Это суть вообще христианские святые, и только наше неведение и предубеждение оставляет нас в неведении относительно святых Западной Церкви, и благодаря этому мы даже и святость начинаем считать принадлежностью одного русского Православия, в чем нас поддерживает и школьное богословие. Итак, преподобных Сергия и Серафима я ощущаю с собою, их дело делаю и продолжаю, конечно, в меру малости своей и скудости. И посему моя молитва к ним остается прямая, искренняя, незатемненная.

Светский богослов (к Иеромонаху): Батюшка, что вы об этом думаете?

Иеромонах: Охотно бы не ответил на ваш вопрос, потому что ничего доброго сказать не могу. Святая Православная Церковь, которая зиждется на своих святых, анафематствует все лжеучения, и разделяющий заведомо отвергнутые и осужденные Церковью лжеучения находится под анафемой, отлучен, даже если это видимо не произведено актом церковной власти, если даже он остается облечен саном. И попытка поставить себя под защиту святых есть хула и кощунство.

Светский богослов: Вот два суждения, из которых только одно может быть справедливым, потому что одно исключает другое. И я не скрою, что мое личное мнение там, где суд Церкви.

Иеромонах: Впрочем, ко всей этой вековой суетне иезуитов и разных «соглашателей» с Римом можно относиться совершенно спокойно. Даже если бы им и удалось достигнуть внешнего перехода, будет то же, что с Флорентийской унией: ничего не выйдет.

Беженец:Да, если мобилизовать всю силу косности, национального фанатизма, темноты, словом всего того, что мобилизовано было в Византии, для того чтобы свести ее нужную всем [...] колоссальную

энергию, умственную и нравственную, проявленную на этом Соборе, можнозадавить всякое движение. Ведь на наших глазах вытаптывается и уже почти вытоптана целая культура — если не великого, то очень большого народа. Но горе тому, кто сознательно апеллирует к темноте, черни и узурпаторству, это есть настоящая хула на Духа Святого.

Иеромонах: Напрасно изволите сводить непримиримость к еретикам на фанатизм и темноту, — смотрите сами: свет, который в вас, не есть ли тьма? Нет, речь идет о самых первостепенных и существенных различиях, которые делают все попытки унии бесплодными и неосуществимыми, нереальными. Ведь единственная церковная реальность есть духовная жизнь, и реальное единение есть единство этой духовной жизни. Православие есть духовная жизнь, и чистота Православия есть именно правильность этой духовной жизни, беспреложность, трезвенность, подлинность. И таковая существует только в Православии. Вне же Православия, суррогате духовной жизни, есть непременно прелесть — и особенно в Католичестве, подобно тому как, по словам одного из отцов Церкви, даже добродетели язычников суть только усовершенствованные пороки. И в этом все дело, только об этом стоит говорить. Отправляйтесь в благоустроенный монастырь к старцу, чтобы около него, без слов, почувствовать всю невозможность, нелепость и ненужность униональных затей, потому что через него глядит сама абсолютная истина, через него говорит сама Церковь.

Беженец: Я все время ожидал этого заявления, уже по одному тому, что и сам его в течение десяти лет повторял, искренно верил в неотразимость этого аргумента. Но теперь и его считаю притязательной выдумкой. Прежде всего, о каком этоединстве духовной жизни вы говорите? В смысле однообразия типа? Но, прежде всего, духовные дары различны, и служения различны, и эта многочастность и многообразность духовной жизни засвидетельствована и твердо установлена апостолом. И если мы обратимся к истории Церкви, то убедимся, как различны в этом отношении ее эпохи: например, первохристианство и Фиваида или время Вселенских Соборов, как сказываются национальные и личные характеры. Ведь духовное делание, путь святости есть художество из художеств, хотя и благодатное, но и личное творчество, которое непременно имеет индивидуальную и историческую печать. Поэтому говорить о единстве духовной жизни значит выдавать абстракцию за реальность, так же как говорить об единстве духовной христианской письменности: положите рядом, например, «Пастырь Ермы» и «Лествицу» или творения Василия Великого, или Григория Богослова хотя бы с Златоустом, не говоря уже о каких-нибудь новейших писателях (например, митрополита Филарета или митрополита Макария и епископов Феофана Затворника и Игнатия Брянчанинова), ведь это совсем разные миры. Различны и духовные образы «старцев». Достоевский, разумеется, совершенно не знал монастыря и сочинил на основании мимолетных и коротких впечатлений и Зосиму, и Ферапонта, но в том же самом Оптином скиту жили и действовали совсем различные — Лев, Макарий, Амвросий и, положим, Иосиф и Анатолий либо

120

121

Варнава, и это различие можете почувствовать в любом монастыре, тем более, что, как известно, и старчество и прохождение пути в самом строгом православном монастыре всегда угрожает прелестью; восхождение на вершины вообще небезопасно... Затем, никогда не следует забывать, что все образы святых и пути святости, как и все духовные писания и руководства, признаются и приемлются одинаково как Восточной, так и Западной Церковью с той лишь разницей, что в последней они гораздо доступнее издаются, изучаются и почитаются, нежели в первой. На поверку остается, в сущности, небольшое количество писателей XIX века, у которых духовный опыт и ведение сочетаются с воззрениями семинарского богословия на Католичество, таковы и епископ Феофан, и епископ Игнатий Брянчанинов, и даже отец Иоанн Кронштадтский, даже в своих писаниях, но не в практике (так же как и отец Амвросий и преподобный Серафим). Случается же иногда, что издаются и прямо католические книги (например, «Невидимая брань», изданная епископом Феофаном). Словом, все эти различия страшно преувеличены.

Иеромонах: Как же преувеличены, если теперешняя духовная жизнь католической Церкви давно уже определяется не Златоустами, сколько бы они их ни издавали, но Игнатием Лойолой и иже с ними. Да и ихний Фома Кемпийский и Франциск Ассизский тоже в прелести.

Беженец: Как легко и безответственно выдаются у вас эти аттестации! Невольно спрашиваешь себя, да кто же и по какому праву и по какому высшему достижению и непогрешимому вкусу выдает эти аттестации и даже — horribiledictu* — Духовные упражнения Игнатия Лой-олы? Я думаю, что можно было бы коварно подшутить над зоилами, изложив своими словами некоторые размышления из этих упражнений для нужд молящейся и монашествующей братии, — и сошло бы, если бы стояло авторитетное православное имя, и прелести и не приметили бы! Фактически дело просто стоит так, что у нас существует глубокое неведение, чтобы не выразиться резче, относительно и католической духовной жизни, и относительно духовной письменности, но существуют колоссальные, твердокаменные исторические предубеждения: только и думают о фантастической мнимо иезуитской морали: цель оправдывает средства, совершенно Игнорируя действительную католическую святость и благочестие. А из католической письменности мы могли бы черпать назидательную литературу, и уверен — обеими руками, учитывая, разумеется, национальные свойства и потребности.

Иеромонах: Католическая духовная жизнь вся отравлена чувственностью, доходящей до грубого материализма и язычества. Чего стоит один культ Сердца Иисусова и Богоматери! Того гляди, появится культ еще каких-нибудь частей Пречистого Тела, и это будет новое кощунство. Но ведь это не случайность и не недоразумение, это симптоматично, как и их материалистическое богословие с их ex opere operate**.

Беженец: Если бы так же пристрастно и несправедливо относиться к Православию, как вы к Католичеству, то чего только нельзя было бы

сказать о чувственности и материализме православного культа ко всем чудотворным образам, мощам, реликвиям. Укажу вам также, как незаметно переходят черты католического благочестия в наше. Вот наглядный пример: у святого Дмитрия Ростовского, несомненно под католическим влиянием, составлена молитва пяти язвам Спасителя, употребительная в нашей Церкви (была издана в «Троицких листках»): «рецепция» совершилась совершенно незаметно (кстати сказать, гефсиманский авва Исидор⁵⁵ составил уже совершенно без всяких влияний, из своего православного молитвенного сердца, тоже молитву пяти язвам), а какую тираду о прелести и духовной чувственности мы должны были бы услыхать, если бы подобную молитву нашли в иезуитском молитвеннике! И совершенно так же стоит дело с почитанием Сердца Иисусова, которое вполне православно и, наверно, с радостью будет воспринято молящимся русским народом, как только его достигнет. Вообще поменьше бы этих злобных общих мест о чувственности и подобном, тем более, что, при сохранении восточного обряда, сохранится и основной его стиль, и, так сказать, мистический ритм. А между тем у нас совершенно нет мер и весов для того, чтобы взвешивать духовную жизнь и ее прелестность.

Иеромонах: В духовной жизни весов и не требуется, но есть высшая очевидность. Православие многообразно, но святость тождественна в существе; и в юродивом, и в подвижнике, и в мученике — лик Христов, который и сейчас таит русская душа.

Беженец: Вместо духовной конкретности вы даете метафизическую схему и ею удовлетворяетесь. Разумеется, онтологическое зерно святости, уже, будем так говорить, есть благодатное обожение, воображение лика Христова, всегда единого, в эллине и иудее, варваре и скифе, мужчине и женщине, рабе и свободном, царе и воине, Папе и монахе, епископе и клирике и так далее. Вне этого обожения нет и святости, но она и доступна лишь всеведению Божию и открывается Церкви, людям же сплошь и рядом бывает недоступна и просто совершенно неведома. Но я вам и указываю еще раз, что святость является достижением одинаково как Восточной, ну хотя бы до разделения Церквей, так и Западной Церкви, при всех их различиях изначала, и притом в самых разных проявлениях: например, в Западной Церкви, с одной стороны, Алексий Божий человек, с другой — святой Лев Великий, Папа Римский, преисполненный сознания папского примата, или же Блаженный Августин, провозглашавший «филиокве» в западном богословии. Попробуйте отрицать наличность святости в Католической Церкви после разделения только на том основании, что католические святые не похожи на наших (хотя при ближайшем знакомстве окажутся, наверно, и похожие), а монашеские ордена более дифференцированы, чем у нас.

Иеромонах: С тех пор, как западные отпали от Церкви, там оскудела и святость, потому что среди еретиков не может быть святых, это — аксиома. Разумеется, уклон к еретичеству существовал изначала, но, когда он утвердился и восторжествовал, прекратилась и святость.

122

123

Беженец: Я очень рад, что вопрос перенесен на объективно-догматическую почву, на которой и следует его обсуждать, отказавшись от духовного sit veniaverbo, чревовещания и безответственной раздачи патентов на святость или прелесть на основании духовного вкуса, а вернее, пристрастия и предрассудков. Итак, учтем те объективные устои, на которых зиждется Католическая Церковь и те неоспоримые блага, которые она имеет: Священное Писание, Священное Предание во всем его объеме (по крайней мере до разделения Церквей), которое признается решающим и на Востоке, в качестве опыта Вселенских Соборов; святые таинства и апостольское преемство плюс догматические новшества, еретичность которых и подлежит спору. Итак, обладая всеми средствами спасения, которыми обладает и Православная Восточная Церковь, неужели Католическая Церковь остается лишенной святости? Или она страдает от холодности и нечестия, отсутствия веры и усердия у своих членов? Но этого не решаются утверждать даже самые фарисействующие, самодовольные и самохвальные ее критики из православных. Поэтому, кто же дерзнет сказать, что она и ныне не есть Церковь святящая и имеющая святых? Для того чтобы это отвергнуть, нужно предварительно обессилить всю благодатную силу Церкви, а это есть прямое богохульство, которое только прикрывается пугалом Игнатия Лойолы. Во всяком случае onus probandi* лежит на нас.

Иеромонах: Истина едина, и Церковь едина, и не существует святости первого и второго сорта. Никто не может предвосхитить суда Божия над непринадлежностью к Церкви, но границы Церкви ясны, и только в ней есть истинная святость, и ее нет и не может быть в Католичестве.

Беженец: Да, традиционные предубеждения, прокрадывающиеся не только в сознание лишь людей Церкви, но даже и в обряд, вы выдаете за суд Церкви. Но теперь уже все смешалось, потому что традиционные формы в церковной жизни ломаются и все вопросы приходится ставить по существу. Если бы мы жили в мире и благополучии, то коснели бы в своих вековых предрассудках, умилялись бы на себя, то есть на «Святую Русь», и фарисейски кивали бы на Запад. Но Бог не дает нам этой спячки и посылает испытания за испытанием. Тем, что разбиваются все традиционные формы Церкви, нам приходится ставить вопрос по существу: где же Церковь и в чем истинная природа церковности? Трудное, страшное, но благодетельное, зиждительное время: не только «на пиру богов», но и на вечере брачной, только бы нам оказаться в брачной одежде. Не оставил Господь Церковь Свою. А вы хотите чтобы ваши фамильные образа остались в нерушимом порядке, развешены на фамильном иконостасе, причем эту привычность вы принимаете за установление Божие. Так, к счастью, это уже невозможно.

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии