Власть священнодействия (лат.). "Власть юрисдикции (лат.).

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 16Следующая ⇒

'Ничтожество (фр.).

Светский богослов: Хотя теперь приходится приноровляться ко всяким новинкам, но я ничего не понимаю.

Беженец: Согласитесь, однако, что теперь переживаемый кризис по своему объему, смыслу, значению представляет собой самый глубокий во всей русской истории. Эта история знала, конечно, ряд исторических кризисов, из которых каждый наступал тогда, когда изживалось какое-либо историческое начало жизни и история мучилась новыми родами. Все эти кризисы, по общему свойству нашей истории, были страшны, кровавы, дики. Но они были ограничены. Таким кризисом было татарское нашествие, которое было облегчено и усилено удельными распрями: тогда была угроза физическому существованию России, но и только, духовный организм оставался почти незатронутым, и иго было сброшено при наступлении времени. Второй кризис — Смутное время, испытание новой московской государственности, сочетавшей самый свирепый деспотизм с византийскими преданиями и притязаниями, это был кризис Москвы как «Третьего Рима». Однако, как ни оказался он глубок и продолжителен благодаря широте социального брожения, он был кое-как преодолен, если не изжит. Политический наш челн заштопали, и он еще проскрипел около века: место старомосковских царей, собирателей Руси, заступили Романовы, ничем в существе от них не отличавшиеся. Новый, гораздо более страшный кризис, не только политических, но и религиозно-культурных основ России наступил с Петра Великого, точнее, при Петре, ибо, конечно, великий преобразователь его не выдумал, только выявил. Медный всадник совершил европеизацию России, как умел, и фактически разрушил «Третий Рим» — просто его покинув. И русская жизнь повисла над пропастью, как конь его всадника, готовая ринуться туда. И вот теперь она ринулась и сорвалась... Но откуда она ринулась, какова эта скала, на которой она утверждалась и стояли задние копыта медного коня? Да она и есть меловая скала вот этого самого Херсониса, где мы с вами находимся, здесь кратер вулкана русской истории, отсюда расходятся и волны русского землетрясения.

Светский богослов: Ничего, ничего, ничего не понимаю в этом словоизвержении неохерсонисского кратера... Знаю твердо одно, что здесь, где вы видите вулкан, воссиял свет христианской веры для русского вождя, а в лице его для всего русского народа. Здесь для него воздвигнута лествица к небу, здесь Руси чистая купель, здесь духовная колыбель русского народа. Отсюда началось для него историческое бытие, из варварского, дикого, свирепого, наводившего ужас на все соседние народы, а в том числе и на византийцев, которые не раз спасались ведь чудом милости Божией от русского огня и потока, родилась «святая Русь», воссияло русское царство. В этом смысле только и могу еще понять вашу мысль, что отсюда идут корни всего благого, творческого, оживотворяющего в нашей истории. А иных сил, кроме религиозных и христианских, она, конечно, не знала и не знает.

Беженец: Кажется, мы начинаем приближаться к взаимному пониманию. Согласимся, что великие события должны иметь и великие

10

причины, из которых они только и становятся понятны; осмысливается для нас трижды величайшее, это есть кризис всей русской истории, какого еще не было за все время существования всего русского народа. А если только согласитесь со мною в этой оценке происходящего, его важности и удельного веса, то неизбежно станете искать для него объяснение только в самых исходных началах истории, то есть в Херсонисе. Всякое другое объяснение будет мало и недостаточно перед грандиозностью совершающегося: кризис Петровской России, кризис монархии, кризис социальный и прочее — все это малость, которая не могла бы породить происходящего. Вы знаете поверие, что в колыбель новорожденному феи кладут свои подарки, и разные это бывают подарки. Астрологи учат, что в момент рождения соединяются благие и злые лучи светил в данной их констелляции. И Русь при крещении получила свои дары вместе с излучениями созвездий. Вот и надо всмотреться в эти исторические дары, что они в себе содержат.

Светский богослов: Это ясно, что здесь получила Россия: она получила чистое, святое Православие от его родины, вместилища и хранилища — от Византии. Чистота веры — вот наши колыбельные дары и вот наше созвездие. Ни один народ не получил при рождении столь прекрасных, чистых и ценных даров. Но поскольку сейчас в России происходит кризис веры, стало быть христианства, постольку, пожалуй, и возможно говорить о кризисе Херсониса, но это есть вместе с тем и кризис жизни, ибо твердо верю, что нехристианская Россия исторически существовать не может и не будет; поэтому ей надлежит или преодолеть эту смертельную болезнь, изжить свой кризис, или исторически умереть.

Беженец: Иначе говоря, Вы говорите о кризисе России, а не Херсониса, я же разумею вполне точно и ясно кризис именно Херсониса, тоесть херсонисских начал, а не самой России. Должен вам сказать, чтохотя много богоборческого, а еще более просто скотского обнаружила«великая» русская революция, но кризисом христианства вообще, нидаже кризисом русского христианства она не является: слишком много чести для нас, и хотя другие, предшествовавшие революции непроявляли такой звериности во всем, а в том числе и в отношении квере, но по существу они были духовно куда ядовитее и, конечно,сильнее. А потому я не могу видеть и смертельной опасности в этихострых пароксизмах звериного бешенства у народа, в котором всегдажил этот зверь. Стихийной, зоологической силой перепрет он и черезреволюцию. Весь вопрос в том, будет ли у него духовная основа дляновой жизни. А вот эти-то основы явно изветшали. Это я и зову кризисом Херсониса.•

Светский богослов: Вот этого-то вашего разграничения я не понимаю и не принимаю. Кризис христианских начал в русской истории, насколько о нем можно говорить, есть кризис самого христианства в его чистоте, ибо иного христианства, кроме херсонисского, то есть православного, греко-российского, я не знаю.

Беженец: Стоя на такой точке зрения, вы неизбежно должны видеть в русской революции одно только богоотступничество и никаких положительных начал, никакого оправдания. Это — бунт черни, отравленной

завистью и злобой, развращенной бессовестной демагогией, с реками крови и грязи. Революцию никак нельзя осмыслить, разве только при свете самой мрачной и безнадежной эсхатологии, как смертные судороги разрушающегося мира. И остается одна безнадежность при отсутствии всяких исторических перспектив.

Светский богослов: Так безнадежно я еще не смотрю, потому что вижу в революции по преимуществу кризис петербургского периода русской истории, и нас может еще спасти и оздоровить возвращение к национальным началам. Правда, болезнь принимает все более затяжной и угрожающий для жизни характер.

Беженец: Всякая болезнь опасна для жизни, это еще полбеды, насколько это в порядке вещей, лишь бы самая-то болезнь была болезнью роста, а не упадка и истощения. И вот я не знаю, как вы мыслите относительно своих «национальных», то есть старомосковских, начал: ведь по вашему выходит, что однажды в истории они уже провалились, когда «пред новою столицей склонилась древняя Москва», и уж как теперь в «Интернационале» собирать и осуществлять их, это секрет изобретателя.

Светский богослов: Неуместная ирония: разумеется, если мерить теперешними «искателями жемчугов», так ничего, кроме спекуляции, в России и ждать нечего. Но схлынет же эта грязная волна и в отстоявшейся жизни засияют все те же прежние начала: Православие и Народность. Но вы-то что хотите сказать, говоря о кризисе Херсониса?

Беженец: То и хочу именно сказать, что теперь происходит самый глубокий и всесторонний кризис всей русской жизни, самых ее основ духовных, и в отношении к нему подчиненное и производное место занимают все частные кризисы, былые наши революции сверху ли, или снизу. Теперешний кризис все их в себя включает и собой обобщает. Надо быть послушным гласу Божию, внимать мудрости событий и вычитывать в них суды Божий. На весах правды Божией взвешивается ныне правда и неправда всего исторического пути России, а не отдельных исторических эпох,— дары Херсониса.

Светский богослов: Да что же вы, наконец, разумеете под этими дарами, кроме чистоты Православия?

Беженец: Извольте, я вам объясню, только заранее прошу терпения и самообладания. Да, в Херсонисе мы родились духовно и исторически, ибо приняли Православие, точнее христианскую кафолическую веру, сделались ветвью единой Вселенской Церкви. Этим мы не только родились для вечной жизни, но и определились к историческому бытию, как часть единой христианской Европы, в которой имела зажечься христианская культура. Россия зародилась здесь как христианская европейская страна, имеющая свои особые пути и особые судьбы, которые, однако, нераздельно связаны с судьбами всей христианской Европы. Варварское отъединение окончилось, дикая «Русь» стала членом христианской семьи народов, она получила христианское родство и свойство, вчерашний язычник и варвар стал homo chris-tianus, а перед лицом таинственного и тогда еще туманного будущего это значило и homo europeus, и это тем более, что тогда не было еще разных исповеданий в христианстве.

12

13

Светский богослов: Зачем вы смешиваете карты: разделение Востока и Запада было уже и тогда и по воле Божией наше отечество приняло именно восточное Православие.

Беженец: Именно к этому я и подхожу, к херсонисским началам. Россия действительно приняла христианство от Византии, она сделалась ее духовной и культурной дочерью, а во многом и наследницей. Посему кризис херсонисских начал есть, разумеется, кризис византийских начал, точнее, византийского Православия, как силы духовной, исторической и культурной. Если угодно, это действительно кризис — да и явная погибель «Третьего Рима» через семь веков после погибели «Второго». Но здесь обступает такое обилие волнующих мыслей, что положительно теряешься, с чего начать и к чему подойти. Итак, в Хер-сонисе россы в лице святого Владимира приняли христианство восточного, византийского, обряда, который в течении веков сделался для нас родным и русским. Разделения Церквей, этого самого рокового и определяющего события во всей европейской истории, еще не существовало, но густая тень его уже надвинулась и омрачила солнце. То было время между Фотием и Михаилом Керулларием, родоначальником и совершителем раскола. Святые Кирилл и Мефодий, просветители славян, пребыли в единении с Западной Церковью, и мощи одного из них почивают в Риме, но просвещенные ими страны сделались игралищем соперничества, куда излился первый яд совершившегося раскола. Итак, Россия была присоединена к Единой Церкви — до схизмы, вне схизмы, в которой она неповинна; ее не знала, не понимала, не могла понять и однако ею была отравлена. В детском состоянии она была обучена всем предрассудкам, какие накопились у греков против Запада, и, как наследственная болезнь, была воспринята эта вражда и предубеждение — безо всякого сознательного отношения к тому. Вместе с принятием христианства от греков в этот роковой и страшный час истории Россия приняла и всю византийскую замкнутость и ограниченность, она китайской стеной оказалась отделена от всей Западной — христианской — Европы, культурно она осталась изолирована и одинока, особенно после политической смерти Византии, когда последняя перестала существовать как культурная сила, да и поныне, со всем православным Востоком, остается только придатком к России. Россия была здесь, в Херсонисе, поставлена под стеклянный колпак и осуждена на испытания одиночества и отъединения. Разумеется, никто не мог тогда прозреть судьбы Божия и постигнуть все значение совершившегося выбора веры, который летописец приписывает великому князю Владимиру. Но здесь, в этом выборе, исторические судьбы России определились как трагедия, трагедия культурного одиночества и обособления, как крестный путь. Да, это античная трагедия, в которой трагическая вина совершилась помимо чьей-либо личной воли и, однако, все предопределила. Западные народы, в то время еще полуварварские и высокомерно третируемые высокомерными греками, постепенно, из себя, развивая свои христианские потенции, шаг за шагом создавали могучую цивилизацию, затрачивая на нее все свои духовные силы, со всем их борением. Россия осталась вне этого труда и этого общего борения, наследница и ученица Византии. Никогда отношения к ней

Византии не были теплы, искренни, сердечны, но всегда холодны, высокомерны, бездушны. Раньше Византия боялась и презирала диких и страшных россов, как и других варваров, а затем их эксплуатировала как только могла. Различие культурного возраста между ними было так велико, что исключало всякую мысль о дружеском сотрудничестве, о котором, впрочем, Византия не хотела слышать даже и относительно Запада. Византия обладала уже склонявшейся к упадку переутонченной цивилизацией, совершенно развращенной и изолгавшейся магистратурой и высшей иерархией, в расцвете византийского схоластического просвещения, которого одним из самых ярких представителей был роковой для всего мира Фотий. Разумеется, дикие россы могли быть только неуклюжими перенимателями внешности византийского обряда, столь пышного и прекрасного, совершенно не способны были воспринять греческую культуру, поневоле принимая цветы ее — в богослужении. А греки были к тому же плохие, равнодушные и ленивые, главное же — слишком корыстные педагоги. Они были заинтересованы во власти и доходах, а не душах и их христианском просвещении. Поэтому русское христианство на долгое, долгое время обречено было на обрядоверие, причем пышный, веками сложившийся греческий обряд, доведенный до совершенства в Великой Константинопольской Церкви, был, в сущности, совсем не по средствам — и материально и духовно — дикарям русским, и тогда уже положено было начало тому внешнему христианству, которое за обрядом оставляет нетронутой всю звериную, языческую стихию, которая через более чем 1000 лет после крещения Руси ныне предстала пред нами как будто не бывало ни Киева, ни Херсониса... Да, греки дали нам неимоверные ценности своего гения в греческом богослужебном обряде, но ценить его не научили, да и не могли научить. В Россию были посланы греческие епископы и священники, и несколько веков Россия была Византийская епархия, имевшая в Византийском Патриархе своего Папу, ибо, конечно, притязания Фотия и фотианцев к этому византийскому папству, впрочем пресмыкавшемуся перед императорской властью, долго 'и сводилось. Будь на месте греков другие, например «латиняне» с их ревностью, умением, энергией, разумеется, дело христианского просвещения в России приняло бы иные черты и Россия, быть может, оказалась бы действительно христианской просвещенной страной. Но греки к этому не были способны. Они оставались чуждыми в России, и с татарским нашествием связь с Византией стала ослабевать, пока, наконец, не удалось от нее откупиться. После падения Византии Восточные, а в частности и Константинопольские, Патриархи, превратились в настоящих «милостынесобирателей», которые за мзду были на все готовы и играли иногда в русских делах самую печальную и двусмысленную роль (например, в истории русского раскола).

Светский богослов: Ба-ба-ба... так вот кого мы слышим: сам Чаадаев с своим новым изданием — Владимиром Соловьевым — ныне нас снова поучают. Старые знакомые. Вот уже правду говорят, что новому не научаемся, а старое не забываем, а уже если что только и достойно одного забвения, как вот эта чаадаевщина ваша... Гонение на византинизм, что значит — видеть свет...

15

14

Беженец (горячо): Если на небесах трубят апокалипсические трубы, гремит гром и звучат голоса, им нужно внимать и себе самому, а не старую литературную жвачку отрыгивать и пережевывать. И знайте — хотите слушайте, хотите не слушайте,— но все, что вам говорю, родилось не из книг, а от слезных дум, от ночей бессонных родилось в душе как новое рождение, как чудо: в сие лето Господне, от Рождества Христова 1922-е, в нощь на октемврия 4-го, была на мне рука Господня, и повелел мне Господь возвещать волю Его, и в такой степени неожиданности для себя самого, в такой отвратности от всего привычного, что трепетал я и извивался как червь перед лицом Божиим. Но словно новый свет пал на ветхие письмена, и по-новому уразумевался смысл их и чи-талась книга чудес Божиих... Причем здесь литературные влияния? да разве у нас остались литературные величины и авторитеты, которые бы не обесценила и не поставила под вопрос революция?

Светский богослов: Ах мне эти пророки и ясновидящие, и чего только именем Божиим не возвещают они, иногда чтобы самим же немедленно от того отказаться. Аввакум все свои темные бредни именем Божиим пророчествовал. А все-таки Чаадаев и Соловьев в ваших словах повторяются.

Беженец: Пусть и так, худого в этом ничего нет и отрекаться не буду. Итак, Россия сначала попала под власть и под гипноз Византии, а затем, когда она развалилась, подросшая и государственно осознав-шая себя Россия сама стала притязать на роль Византии, объявила себя «Третьим Римом». Злые чары сохранили свои силы вполне, и только по-новому распределились роли. А знаете настоящее имя этим чарам? «Греко-российство», в котором сначала жирными буквами печаталась первая часть: греко, а мелкими Российство, а затем стало наоборот: крупно — Российство и мелко — греко. А суть та, что Церковь Вселенская, или кафолическая, есть только Греческая или только Российская Церковь. Только в России чистое Православие, то есть христианство, только русские — православные, то есть христиане («крестьяне»), «святая Русь». Вот это-то опаснейшее отождествление вселенского и местного, церковного и народного, которое в букете своем и дало пресловутое соединение национальных начал: Православие, Самодержавие и Народность, оно и создало невыносимо душную атмосферу Московской Руси— Третьего Рима. При низком уровне развития религиозного сознания догматические вопросы были почти не под силу «Третьему Риму» и его религиозная энергия могла вылиться только в области обрядоверия и породить раскол, в котором одинаково характерно отношение обеих сторон: и та, и другая чистоту Православия связывает с условностью изменчивого обряда. И это в то время, когда Европа, имея уже позади изумительные подъемы Средних веков, работу схоластики, Данте и Фому Аквината и подобное, вступила в эпоху Возрождения и напряженнейших реформационных споров о вере. Ведь в одном артикуле любого реформатского исповедания было больше догматической глубины и церковности, нежели в этих бесконечных обрядоверческих пререканиях. И при этом роковая византийская замкнутость и самомнение: мы — «Третий Рим». Иван Грозный как наместник византийских кесарей и, в качестве православного

царя, глава православного государства всего мира — таков чудовищный парадокс русского церковного самосознания. Но суды Божии ответили на эту дерзость сынов человеческих карами и испытаниями Смутного времени. Однако и после этих испытаний в русскую жизнь не вошло ничего нового; вернее, восстановились излюбленные вами национальные начала, а в сущности все осталось по-старому, об этом свидетельствует хотя бы все движение раскола, в связи с характерными притязаниями Патриарха Никона, который, силой вещей, внутренней логикой «греко-российства», подменивающего собой вселенское церковное сознание, в сущности, притязал, подобно и своим византийским образцам, стать русским Папой. И это, конечно, не личное только властолюбие, но логика патриаршеской русской власти вела к этому, по справедливой оценке Петра Великого.

Но все равно мене, текел, фарес для «Третьего Рима» было уже начертано, Россия московских царей и Никона и Аввакума на историческом экзамене провалилась, она уже не могла существовать. Развалилась бы как Византия, если бы не сошла со своего духовного пути, не отказалась от своего «греко-российства», от «Третьего Рима». Россия не могла существовать изолированно от Западной Европы, херсонисский колпак должен быть разбит, и его разбили копыта Медного всадника. Реформатор России, упразднивший патриаршество и заменивший его коллегией, был и реформатором в смысле духовном. Реформа Петра была действительно русской реформацией не потому только, что она фактически поставила Россию лицом к лицу именно с Реформацией, но именно потому, что Петр фактически разрушил «греко-российство», он сделал Россиюодной из многих, а не той единственной, «Третьим Римом», каким она себя осознавала. И сам он при этом стал из «православного царя» «всероссийским императором», то есть секуляризовал свою власть. Вообще, хотя догматически Петр не провозглашал никакого нового догмата — наша мысль была слишком неразвита для догматических споров, — но жизненно он насаждал в России Протестантизм, религию повседневного труда, земных задач и временных дел без всяких духовных перспектив. И с этим протестантизмом жизни, а не мысли так и не справилась, даже больше скажу — и не боролась Русская Церковь, капитулировавшая перед врагом раньше. Но есть в делах Петра, помимо протестантизма, еще и другое начало, в котором он является орудием Высшей Воли, органом вселенского церковного сознания. В его решительном повороте к Западной христианской Европе выразилось и чувство Вселенской христианской Церкви, заглохшее в греко-российстве. Петр проломил херсонисскую ограду, воздвигнутую вокруг Русской Церкви Византией. Правда, он не открыл в ней врат, не знал их и не мог, не умел этого сделать, но он сумел внять велению истории, что часто и делает великого человека. С греко-российством было покончено, однако только фактически, идеологически все осталось нетронутым, а потому, кажется, и незыблемым.

Светский богослов: И остается незыблемым и поныне, ибо то, что вы изволите теперь называть «греко-российством», есть Православие, которого, по непреложному обетованию Спасителя, не одолеют врата адовы.

16

17

Беженец: Этот вопрос мы пока оставим, теперь мы говорим о Херсо-нисе, как мы изживаем этот подарок феи при крещении: «греко-рос-сийство» в качестве вселенскости, иначе говоря церковный национализм или национальная Церковь. И отсюда, как из духовного центра, надо понимать все особенности русской истории, как бы далеко они, казалось, ни отстояли от Церкви или находились в диалектической противоположности с нею, как, например, протестантская реформа Петра. Вот и интеллигенция наша космополитическая, в которой вы видите главное зло и несчастие России, и она имеет свои духовные истоки в том же Херсонисе, хотя и сама о том не подозревает...

Светский богослов: Новейшее открытие, — поздравляю. В вечной погоне за пикантностями чего только не выдумаешь. А уж если искать эти духовные истоки российской, хотя оттого отнюдь еще не русской интеллигентщины, смотрите на карте южнее Херсониса, там — у побережья Тира и Сидона, в земле обетованной. А Херсонис лучше совсем оставьте в покое.

Беженец: Даже если и ввести указанную вами этнографическую контрабанду, которая обычно приводится под флагом Интернационала и космополитизма, все равно остается вопрос о причинах успешности его влияния, которые могут быть поняты только из благоприятствующей среды. А эта среда все-таки вскормлена и подготовлена наследием Херсониса. И чтобы быть справедливым, нужно в уродливом и жалком образе российской интеллигенции понять и ее правду, которую она не умеет выразить на своем жаргоне и осознать.

Светский богослов: Ни о какой правде в интеллигенции не может быть и речи у этих выболтавшихся, изолгавшихся, никчемных обезьян.

Беженец: Если они так ничтожны, почему же им дано было развить такую силу, хотя бы и в разрушении, почему они оказались бациллами революции. Никто не будет отрицать, что холерная бацилла естьхотя и злая сила, но сила, которая в себе имеет запас жизненности и энергии, ее-то и надо разгадать. И мне кажется, что, хотя интеллиген- цию принято винить в беспочвенности, она есть явление в высшей степени почвенное в такой же мере, как породивший ее церковный национализм, то есть дар Херсониса. Она есть его тень или, по Ге-гелю, диалектический антитезис.

Светский богослов: Интеллигентщина — это заразная заморская бо-лезнь, завезенная к нам из Палестины и Европы, как сифилис и алко-голь прививаются дикарям, и только всего.

Беженец: Я не люблю — не меньше вас — эту интеллигентщину, тупую, глупую, самодовольную, неспособную ничему научиться, и все- таки я должен признать в ней историческую силу подобно тому, как не могу не признать ее в протопопе Аввакуме и во всем русском расколе. И там, где закономерны Аввакумы — все равно в среде раскольников или никонианцев, — там столь же закономерна и космополитическая интеллигенция, и даже больше скажу: она ближе к вселенскому христианству, нежели аввакумовщина.

Светский богослов: Говорить об интеллигенции в религиозных терминах невозможно.

Беженец: Напротив, необходимо: иначе как в религиозной плоскости она и не может быть понята. Судите же: вселенская религия всех языков, всенародная и сверхнародная, осознана исключительно как московское Православие, «Третий Рим» (даже и греческое Православие взято под сомнение), христианская вера стала русской верой, которая должна быть соблюдена в неприкосновенности до соблюдения всякой орфографической ошибки. Судите сами: свойственно ли великому народу и его религиозному гению вполне удовлетвориться таким религиозным самочувствием и жизнепониманием, или же в нем должна была с неменьшей силой подняться встречная волна вселенского, кафолического, сверхнародного и воистину церковного сознания. Только на скверном жаргоне интеллигенции все эти великие и святые идеи быстро пропахли чесноком, который во всех случаях христианского замешательства всегда налицо, и превратились в космополитизм, Интернационал, социализм и подобное. Инстинкт, однако, остается верным: интеллигенции суждено было нечленораздельным языком ослицы исповедовать истину Вселенской Церкви против националистической ереси Третьего Рима. В этом исторический смысл столкновения Петра Великого с Московской Россией и, позднее, идейной борьбы славянофильства и западничества.

Светский богослов: Содержание этой борьбы определяется борьбой веры против неверия, христианства против безбожия, вскормленного западным Протестантизмом, этим законным порождением западного же Католичества. В том-то и заключается историческое наше несчастье, что мы отравляемся сильнейшими и опаснейшими ядами, в которых мы неповинны, происходит историческое братоубийство — Каин снова убивает Авеля своими удушливыми газами.

Беженец: Нельзя допускать себя до самоослепления враждой. Против религиозного национализма в христианстве интеллигентский космополитизм утверждает свою религиозную правду, хотя и такую же однобокую. Борьба славянофильства и западничества идет у нас, начиная с Херсониса, с тех самых пор, как мы приняли от греков яд религиозного национализма, или «греко-российства», и стали по-детски, как попугаи, повторять вслед за ними длинные списки латинских ересей и бояться каждого западного христианина. Это отношение не то страха, не то самообороны проходит через всю нашу церковную историю, а в идеологии славянофильства и западничества достигает своего осознания. И ведь наше западничество не нигилистами только одними исчерпывается, оно знает и Чаадаева и Владимира Соловьева, — других лучше не буду называть, чтобы не раздражать.

Светский богослов: Да и названные вами суть вполне определенные отщепенцы, которые, впрочем, в значительной мере покаялись в своих заблуждениях.

Беженец: Не знаю... Вызовите мысленно тень Чаадаева и сделайте его нашим современником: захотел ли бы он отказываться теперь от «Философических писем», в которых дал такой проницательный диагноз русской болезни? А вот положение новейших Филофеев, мечтателей «Третьего Рима», наших религиозных националистов «Третьего Рима», славянофильствующих богословов, было бы совершенно безответно,

2-249

18

19

над ними уже произвела свой страшный суд история. Впрочем, не одни они, всярусская литература без всякого исключения устарела после происшедших событий, вся она принадлежит к предыдущей исторической эпохе, одинаково устарел и Герцен, и Достоевский, и Белинский, и Константин Леонтьев — общая участь. Нельзя повторить ни одной старой фразы или суждения без нового специального оправдания... Нам теперь не у кого научиться понимать Россию, надо своим умом жить.

Светский богослов: Беда, коли его еще при этом нет, и он подменивается, насколько вижу, новыми книжками и новыми трафаретами. Я, впрочем, с своей стороны думаю, что духовные отцы наши, славянофилы, не умерли и не думали умирать, они живут с нами и по-прежнему учат нас и пророчествуют о России.

Беженец: Я и не говорил, что они умерли, все действительно живое никогда не умирает, и живут с нами и учат нас и наши мыслители, но только они уже не наши современники, их мысли мы должны переводить на свой язык, они не успокаивают наших болей, да и сами выступают перед нами не только в своей духовной мощи, но и в своей исторической ограниченности. Об этом, однако, мы еще поговорим особо, а сейчас возвратимся к русскому космополитизму. Вот Достоевский в предсмертной речи о Пушкине, да и много раз, говорит о русском все-человеке, который жаждет обнять и соединить в себе все народы. Насколько это не есть сентиментальная мечтательность в Достоевском и насколько речь идет здесь не просто о бесхарактерности и безличии русского народа, поэтому без сопротивления подчиняющегося всякому крепкому народу (есть и это в нас, чего греха таить)! Достоевский говорит здесь о вселенском христианстве, о Церкви, которая в себе объемлет все народы. Чувство церковности и есть чувство всенародности и сверхнародности. Я не буду здесь останавливаться на том, насколько и как это всечеловечество в самом Достоевском сочеталось с исступленным религиозным национализмом. Но в России «Третьего Рима» для этих чувств и мыслей места, бесспорно, нет и не было. Но великому народу или по крайней мере большому народу, которым всегда был русский, несвойственно и противуестественно питаться этой национальной исключительностью, какая свойственна народам малым, — я не говорю уже, что христианству, как бы ни было затемнено христианское сознание, это еще более противуестественно. Так чему же удивляться, если среди этого народа с неудержимой силой пробивалось и пробивается это самосознание и, не находя для себя религиозного русла, ибо его не было в староверии третьего Рима, оно пытается проложить себе новое русло. И таким образом из неустранимой потребности христианского сознания и из здорового инстинкта великого народа возникает интеллигентский космополитизм, «всече-ловечность», западничество и подобное — довольно уродливый, сморщенный и кислый плод на христианском древе; но разве повинен плод, если к русскому дичку была сделана, одновременно с христианской, еще и «греко-российская» прививка. Интеллигенцию теперь необходимо включить в общецерковное сознание России и понять как один из его диалектических моментов.

Светский богослов: Не могу на это согласиться, потому что в интеллигентщине вижу влияние и нерусских и даже нехристианских элементов. Ведь не включите же вы в наше церковное сознание коммунизм Третьего Интернационала?

Беженец: Наличия чуждых и даже нехристианских влияний и я не отрицаю, но не вижу в них существа дела, это только симптоматика, как, а не что. И «Третий Интернационал» есть одна из многочисленных проекций на историческом экране, соглашаюсь — для нас с вами уродливая и отвратительная, того большого, великого даже, всечеловеческого чувства, о котором возвещал и Достоевский, но для которого, повторяю, нет и не было законного исхода в нашей национальной религиозности. Именно «Третий Интернационал» нагляднее чем все другое обличает в себе эту жажду Вселенской сверхнародной Церкви: шедше научите вся языки... Мы забыли и разучились понимать эти слова на своем собственном языке и за это наказаны тем, что слышим их в устах чуждых, не умеем их сказать по-церковнославянски — так скажем их на жаргоне с отвратительным акцентом. Тем не менее надо понять и признать прямую связь «Третьего Рима» и «Третьего Интернационала», Херсониса и нынешней Москвы.

Светский богослов: Конечно, все в мире связано со всем, но не понимаю, какой вкус можно находить в этих натянутых сближениях: перед всей этой мерзостью вызывать священные и великие воспоминания...

Беженец (с живостью): Совсем напротив, только в таком масштабе и можно понять, а следовательно, в известном смысле и принять современность, а не преклониться лишь перед нею, как перед силою грубого факта. Все ужасы, которые творятся и творились в России, все бедствия, которые ее постигают, все испытания, которые выпали на долю нашего поколения, — все это становится естественно, закономерно, даже необходимо, если понять это не как историческую случайность, порождение измены и злой воли, но как глубочайший кризис всего исторического бытия великого народа, вступившего уже во второе тысячелетие существования, не кризис отдельной эпохи или отдельного класса, но самых основ всего исторического бытия. Это — первыйнастоящий кризис России, в котором борьба действительно идет между жизнью и смертью, испытываются самые основы исторического существования. Так разве может быть такой глубины и такого значения кризис иным? Я до тех пор испытывал смущение, замешательство, растерянность, злобу даже, пока не понимал смысла в происходящем, пока видел в нем одно лишь историческое несчастье. И я не мог освободиться от вражды и разочарования и в самом русском народе, который сделался жертвой такого озверения и всяческого падения, пока я не понял, что с ним происходит, что он переживает и почемуон это переживает. Может быть, мои мнения ошибочны, хотя иначе думать сейчас я не умею. Но факт тот, что лишь теперь я совершенно освободился от уныния и для себя пережил кризис. Смотрю вперед с надеждой и спокойно, потому что вижу, если не само еще будущее, то по крайней мере возможностьбудущего, а раньше не было и этого. А ведь как тяжело жить и без настоящего, и без будущего.

21

Светский богослов: Я по-прежнему не понимаю вас, но опасаюсь, что вы ищете самоуспокоения в каких-то отвлеченных схемах.

Беженец: Не легко дается это самоуспокоение, потому что оно требует всеобщей переоценки и проверки. Ведь все мы русские крестились в Херсонисе, получили его помазание, рождены под его звездой. Увидеть и осознать в себе свою собственную ограниченность в том, во что привык свято верить и слепо чтить, познать только местное предание, ах, как это нелегко, но без этого нельзя от него и освободиться. Критическое время требует и героических усилий. Было время в истории, когда Бог сказал избраннику Своему: <«...> изыди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе». Всего совлечься, самого близкого, дорогого, родного: преданий родины, рода, семьи. Но таково непреложное веление Божие, и отец верующих нашел в себе силу, мужество, веру и — повиновался. Может быть, и от нас требуется подвиг Авраама: совлечься себя, увидеть себя в своей исторической ограниченности и тем себя перерасти. Ведь зерно пшеничное не даст плода, если не умрет. А разве легко умирать и умереть? Ведь мы уже давно как будто умираем. Но надо умирать как зерно, чтобы в груди дрожали силы новой, пробуждающейся жизни... Изыди из земли своей и из дома своего... Знаете, что это значит? Изыди из Херсониса.Мы живем в век всяких ревизионизмов, и многое мы уже проверили и просмотрели. Доходит очередь до самых корней: до Херсониса. Не от Белинского, не от Петра Великого, не от Москвы, не от Киева...— от Владимира Святого и Херсониса.

II

Светский богослов: Это изыди, dernier cri* русской интеллигентщины, есть просто ренегатство, деяние Иуды. Увы, много Иуд знает теперь святое Православие в свою Гефсиманскую ночь.

Беженец: Я знаю, что многими это так только и будет понято, но истина требует жертвы, хотя бы то были разрывы самые мучительные. Но не в нашей малости дело, а в Православии. Неужели вы не видите, не чувствуете, что совершаетсякризис Православия. Настоящее ядро, действительное содержание «великой» русской революции со всей ее кровавой и социалистической бутафорией,мировое ее значение в том, что в ней выявился великий религиозный кризис сознания православного Востока, и надо его до глубины изжить и осознать.

Светский богослов: Иначе говоря, бежать от Православия.

Беженец: Бежать — это излишне, а пожалуй, даже и невозможно, потому что Православие само бежит от нас. Уходит Православие из мира, а не мы уходим из него, вот что совершается: имеяй очи видети да видит.

Светский богослов: На это карканье врагов веры имеем твердый и неопровержимый ответ: врата адовы не одолеют. А кто пугается

•Последний крик (фр.).

волн — тонет сам, но пусть не воображает, что с ним тонет мир или гибнет Православие.

Беженец: Какое, подумаешь, открытие: не одолеют. Конечно, не одолеют Церкви Христовой в мире, а историческое Православие, которое в истории возникло, в истории же и кончается и из мира уходит. Чтобы не плодить ненужных недоразумений, скажу сейчас же, что разумею здесь под Православием не истину веры Христовой, но исторический факт: восточное христианство в образе так называемого греко-российского исповедания. Так вот, греко-российство окончилось, Греко-российской Церкви уже нет, хотя и остается еще историческая тень ее.

Светский богослов: Вот вы видите перед собой херсонисские храмы, и сюда доносятся их далекие звоны, вы имеете перед собой вас слушающие долготерпеливо, хотя и, наверно, с негодованием православные пастыри, и нам вы говорите, что Православие — тень. Это кощунство и хула над святыней — да и поругание очевидности.

Беженец: Прошу меня выслушать действительно терпеливо, я не кощунствую и не хулю, и то, что я говорю, куплено таким страданием, которое вы себе и не представляете, ибо разве легко в том, в чем видел вселенское и вечное, распознать черты временного и преходящего, изыти из самого себя. Итак, я повторяю: происходит кризис Греко-российской Церкви, точнее греко-российства, понятого и принятого как Вселенская Церковь. Этот кризис уже второй раз совершается в истории, и на этот раз уже окончательно. Первый был при падении Византии, православного царства, второй — при падении русского самодержавия и царской России.

Светский богослов: Падение самодержавия есть кризис не Православия, а в Православии. Он касается только внешних условий его жизни, отнюдь не внутренних его основ. В Православии по существу все осталось по-старому и пребудет, повторяю, так до скончания века.

Беженец: Нет, рухнули основы церковности в Православии. Оно остается, разумеется, как мистическое тело, как часть вселенского тела Церкви, но опору исторического бытия оно потеряло.

Светский богослов: О чем вы говорите? Если остается «мистическое тело», часть Вселенской Церкви, то о какой еще опоре говорится? Существует апостольское иерархическое преемство, и это главное.

Беженец: Это главное для мистической жизни Церкви, и я не говорил и никогда не допускал, чтобы часть Апостольской Церкви могла перестать существовать, мистически умереть... Но Церковь в истории есть не только мистическая Церковь, но и Церковь иерархическая, воинствующая, имеющая единую волю, власть и сознание. Как бы ни относиться к Западной Церкви, нельзя отрицать, что там эти признаки Церкви налицо, опора и основа церковности очевидна для всех, — это власть Римского Папы. Что соответствует этой основе в восточном Православии?

Светский богослов: Ничего не соответствует и не может соответствовать, потому что в Истинной Соборной Апостольской Церкви отсутствуют черты мирского единовластия, она соборна не только в смысле кафоличности, но и собирательности, свободного единства в любви.

22

Беженец: Не устраивает дела хомяковская формула, потому что находится в несоответствии и правде истории и просто церковному учению. Православие вовсе не есть «невидимая Церковь», чисто моральный или даже мистический организм, каковым почитают его протестанты, она есть и всегда хотела быть иерархической, в канонах основанной, воинствующей Церковью. Распря с Римом имела главной причиной борьбу за власть, иерархические притязания, разное чувство воинствующей Церкви. И в этом отношении между Православием и Католичеством по существу догматического различия нет, а есть только разное понимание церковной власти и разная ее организация. И, никогда Православие не сознавало себя и не хотело быть какой-то туманностью, собранием мелких церковных астероидов, но стремилось к единовластию, если не единоличному, то во всяком случае определенному и ясному. Органом такого единовластия в разные времена бывали, как исключение, Соборы, Вселенские и Поместные, Патриархи, то есть, конечно, Константинопольский, «Вселенский», Папа нового Рима. Но, самое важное и существенное, такой скрепой Православия, высшей церковной властию, — если не догматически, то исторически — являлась императорская власть византийских самодержцев, а затем русских царей.

Светский богослов: Никогда Православие не замыкалось под одной политической властью, не имело одной светской главы, но представля-ло собой свободное единение нескольких национальных Церквей.

Беженец: Фактически это была мелочь, придатки, которые только и могли существовать, прилепившись к большему целому, междупланетные спутники. А целое, то, что могло противопоставлять себя кованому единству Западной Церкви, была, конечно, царская власть. Православие всегда было греко-российством, сначала Византии, затем Москвы и Петербурга. А потому и гибель царской власти есть кризис Православия в его иерархических основах.

Светский богослов: Опять выдвигается старая басня о цезарепапиз-ме, которую пора уже начать забывать.

Беженец: Власть императоров в Церкви, которая называется цезаре-папизмом, есть непреложный исторический факт, который должен быть очевиден для всякого мыслящего человека. Об этом говорит вся история Византии — попробуйте это отрицать. О том, какую роковую роль сыграло это обстоятельство в отношениях с Римом, у нас даже не подозревают благодаря официальной лжи и благоглупости, на этот счет в нашей семинарской литературе распространенных. А о том, как было дело в России, свежо в памяти всех.

Светский богослов: Власть и влияние императоров в Церкви есть во всяком случае только внешний факт, устранение которого не имеет решающего значения. Важна догматическая основа церковного единства, а таковая определяется согласием, соборностью всех Поместных Церквей, которая имеет свое выражение во Вселенских Соборах. До Константина эта соборная природа Церкви была очевидна, потому что не затемнялась влиянием светской, хотя и христианской, власти.

Беженец: Лучше не апеллировать вслед за протестантами к первым векам хотя бы потому, что последние не станут первыми и старшему

возрасту не вернуться к юному. Но не так легко аннулировать влияние царской власти в Восточной Церкви сведя ее к внешнему факту. «Внешний епископ», православный царь, почитался единым главой и покровителем всего христианского мира, он давал жизненное единство Церкви, особенно после того, как она отторгнута была от своего собственного главы — Римского Папы. Императоры созывали Вселенские Соборы, и без объединяющей императорской власти Вселенский Собор становится лишь отвлеченной теоретической возможностью, которая еще не разу не становилась и, конечно, не станет действительностью. Фактически Восточная Церковь без царя обезглавлена.

Светский богослов: Нам не дано ведать путей Божиих, и, если нужно, Господь приведет Церковь к Вселенскому Собору при всех политических условиях.

Беженец: Вы спасаетесь ссылкой на всемогущество Божие там, где должен быть дан прямой, ясный и точный догматический и церков-ноисторический ответ. Если Вселенский Собор есть действительно орган единства и соборного сознания и действия Церкви, тогда надо указать фактические условия, наличность и возможность такого органа. А если таких условий нет, нечего и говорить о Вселенском Соборе как органе такого единства. Значит, его нет и Православие есть лишь сосуществование в разных местах единомыслящих Церквей, между собой поддерживающих лишь слабые отношения междуцерковной вежливости, а при первом случае легко вступающие и в раскол, — пример — болгарский филетизм, свежие примеры и у нас на глазах. И в таком случае Православная Церковь обречена на автокефализм, то есть сепаратизм и партикуляризм Поместных национальных Церквей, из которых каждая фактически усвояет себе польское veto и свой собственный голос выдает за вселенский.

Светский богослов: Вы утрируете по обычаю некоторые слабости, связанные с свободой Православия, — ведь нет ничего труднее, как пользоваться свободой, хотя и нет ничего выше свободы церковной, единения в любви, а не в рабстве авторитета. Но причем здесь все-таки самодержавие? Ведь издревле канонами установлено было пять Патриархий, число которых после римского раскола восполнилось русской, и эти пять Патриархов, возглавлявшие Поместные Церкви, и были, и остаются правящим созвездием в церковном небе, они остаются и доселе.

Беженец: Как легко вы расправляетесь с канонами и меняете список пяти Патриархий по нужде и по вкусу. Где же и какими канонами предусмотрено возникновение русской да и иных возникавших и имеющих возникнуть Патриархий? Разве это не есть самодельщина автокефализма, на который volensnolens приходится идти старейшим Патриархиям, если они не хотят раскола. Дробление и автокефализм есть закон исторического бытия обезглавленных Церквей, в котором центробежной силе не противостоит реальная центростремительная. Однако вопрос сейчас не в этом, а в значении царской власти для церковного Востока. Так вот, эта-то последняя и была той отсутствующей ныне центростремительной силой, которая, несмотря на все свои еретичества и насилия над Церковью, связывала и поддерживала

24

25

церковное единство. Догматически защитник веры и в этом смысле глава Церкви был в некотором роде светским Папой, фактически же он был им вполне. Императоры назначали Патриархов, сменяли, вмешивались в церковную жизнь как им благорассудилось, и в этом никогда не встречали принципиального противодействия. И всей силой и полнотой своей власти они, вместе с государственным единством, поддерживали и церковное, так что, пока была Византия, могло и на самом деле казаться, что автокефализм преодолим и Церковь едина, причем у греков всегда жило античное сознание, что мир весь исчерпывается греками, а вне их — лишь варвары.

Светский богослов: Но ведь пять-то Патриархий существовали, и четыре-то из них находились вне влияния византийских императоров.

Беженец: Но ведь что получилось из отношений с действительно независимой от Византии Патриархией Римской, мы знаем, — роковой разрыв Восточной и Западной Церкви, самое великое бедствие, которое только могло постигнуть христианство. А что касается остальных Иерусалимской, Антиохийской, Александрийской Патриархий, то они ведь очень рано превратились в археологические реликвии, в захудалые провинциальные епархии без всякого влияния и в полной зависимости от богатых и сильных мира сего. Это были викарии византийского Патриарха, который фактически, а после властолюбца Фотия и теоретически все более усвояет прерогативы византийского Папы. Так это было и после Византии, в Московской Руси, когда эти Патриархи приезживали за милостыней и торговали своим патриаршим титулом, проклинали старопечатные книги, налагали клятвы на старообрядцев и подобное. В смысле церковного веса и влияния, по своему значению для церковного единства эти археологические Патриархи давно уже представляют собой quantite negligeable, надо это прямо сказать. Если православные богословы настаивают, что Патриарх есть такой же архиерей, не имеющий никакой особенной харизмы, а только занимающий кафедру в определенном городе, но если патриаршество определяется силой и значением этого города, тогда давно уже надо сделать фактический вывод, что патриаршество стало здесь только почетным историческим титулом. Александрийский «Папа» по-прежнему зовет себя «Вселенским», вместе с Константинопольским. Жизнь давно уже сделала этот практический вывод, и в действительности восточное Православие имело одного только главу, одного светского Патриарха — православного царя, имевшего, если не potestas ordinis*, то potestas jurisdictionis**. Только это спасало Восточную Церковь от распыления и автокефализма, и пока существовала Византия, была такая видимость церковного единства, что она могла вступить в соперничество с Римом, хотя и неоднократно в трудные времена снова искала примирения с ним: Флорентийская уния и попытки восстановления единения церковного накануне падения Византии.

Светский богослов: Дела давно минувших дней. И однако Церковь Восточная просуществовала и доныне, целые века после Византии.

Беженец: Да, просуществовала потому, что на смену второму Риму оказался налицо «Третий Рим», византийскому самодержавию пришло на смену московское: Византия второго сорта, поплоше, но с теми же заданиями и притязаниями. Вы ведь знаете, как отразилось в московском самосознании падение Византии: Москва есть преемница Византии, единственное православное царство, в котором блюдется чистота веры. Здесь самый сумасшедший религиозный национализм, благодаря которому национальная Поместная Церковь осознала себя как единую Вселенскую (за что и была наказана расколом, достойным порождением этой слепоты), совершенно угасив общецерковное сознание, так что здесь русский стало синонимом православный.А московский царь фактически усвоил себе основные черты византийского церковного деспотизма. Правда, среди них не было еретиков, которых так много было на византийском престоле, — для этого они были слишком невежественны и примитивны, так что не пошли дальше исправления книг и споров о старом и новом обряде. Но potestas jurisdictionis, решающая власть по всем вопросам церковного управления была в царских руках. С достаточной ясностью показывает это дело святого Филиппа, столь же как и дело Патриарха Никона. Вообще судьбы московского единодержавия сплелись нераздельно: Церковь поддерживала московских князей в лице первых московских митрополитов Петра, Ионы, Алексия, а московские князья, сделавшись царями, приняли вместе с титулом и византийское понимание церковного строя. Фактически они были главами Русской Церкви, и даже надо сказать больше. Во всех церковных делах, даже в канонизации святых, проявляли свою власть государя, это свежо на памяти у всех. Но так было и издревле. Так, <«...> семнадцатилетний Государь Иоанн Васильевич обратился с просьбой ко всем святителям русской земли, чтобы они позаботились, каждый в пределах своей епархии, „известно пытати и обыскивати о великих новых чудотворцах" <,..> а в 1549 году по воле государя состоялся новый Собор в Москве, пред которым святители и „положили" собранные ими сведения»¹. А вот как происходил знаменитый Стоглав: «Державный самодержец <...> пре-кроткий царь Иван, осияваемый благодатию Святаго Духа, подвигся теплым желанием не только об устроении земском, но и об исправлении многоразличных дел церковных. Он возвестил о том отцу своему, митрополиту Макарию, и повелел составить Собор. Когда повеление царское услышали архиереи, они объяты были невыразимой радостью и, как небопарные орлы, поспешили в Москву»². Итак, наседкой, своим квохтаньем созывавшей небопарных орлов, был все тот же двадцатилетний царь. Как византийские императоры были главами не только византийской Церкви, но и всей вообще Восточной Церкви, так и русские цари фактически являлись носителями церковного единства не только для Русской, но и вообще для всех Православных Церквей. Церковь «Греко-российская» была в значительной мере российская, с второстепенными придатками покровительствуемых Восточных Церквей, какими бы титулярными отличиями они ни украшались. Все они были только милостынесобирателями при московском и петербургском дворе.

26

27

Светский богослов: Это просто дикое измышление. Никогда Русская]Церковь не сознавала себя единственною носительницею Правосла-вия, но всегда стремилась к единению с православным Востоком. Вовсех решительных случаях лично или. посредственно сносилась она сВосточными Патриархиями. Так было при возникновении Московского Патриархата, при установлении Синода, при новом восстановлении Патриархата, при суде над раскольниками. Эти сношения не могли быть достаточно правильными по внешним условиям, но всегдапризнавались необходимыми. Нельзя отрицать даже и того, что Восточные Патриархи, в особенности Константинопольский, относятся кмладшей своей дочери до известной степени сверху вниз, себя — исправедливо — считая первоисточником Православия.1

Беженец: Об этом я, конечно, не забыл. Наследственная кичливость Константинопольского Патриарха надолго пережила его действитель-ное влияние. На самом деле Москва, хотя сознавала себя Третьим Римом и единственной хранительницей чистоты Православия, все-таки лебезила перед Восточными Патриархами и старалась жить с ними в мире, покупать видимость церковного единения благами этого мира, причем Патриархи отличались достаточной сговорчивостью. Разумеется, если бы вполне последовательно продумать до конца все московские претензии, результатом был бы неизбежный разрыв с Востоком, потому что не одни только неистовые Аввакумы считали греков «облатынивщи-мися» еретиками. До этого не довели дальность расстояний и взаимное равнодушие, иначе повторилась бы в малом виде фотианская схиз-ма. Однако исторически Московская Русь справедливо себя сознавала центром восточного Православия. После падения Византии Россия и на самом деле сделалась таким центром. Русская Церковь была самая численная, просвещенная, богатая, культурная, и при всех изменениях в ее положении в московский и петербургский периоды она сохраняла это свое центральное положение в Православии. К ней тянулись и Восточные Церкви, немощные, захудалые, темные. Поскольку можно говорить о православной науке в новейший период истории, это была, разумеется, преимущественно русская. Восточные Церкви были богаты воспоминаниями и прошлым, настоящее же было в России. А здесь единство православного церковного мира, конечно, поддерживалось царской властью, которая имела поэтому значение для Православия во всем мире. Была единая огромная Российская Церковь, которая мо-гла импонировать уже одними своими размерами и была связана единством церковной власти и дисциплины. Каким образом осу- I ществлялась эта церковная власть в синодальный период вплоть до I наших дней, у нас у всех на памяти. Как эта ни называйте и теоретически ни истолковывайте, но факт тот, что Церковью правил, через посредство Синода, царь; он был и по закону, и по действительности глава Русской да и более чем Русской — всей Православной Церкви, носитель ее единства. Он был в этом смысле прямой преемник и продолжатель византийских самодержцев: в истории Церкви одна прямая линия соединяет Византию, Москву и Петроград, это одна церковно-историческая эпоха — несомненного, открытого, решительного цеза-репапизма, при котором носителем церковного единства является

император. И теперь, с русской революцией, эта эпоха пришла к концу, исчезло последнее царство в мире. Мы возвращаемся к эпохе до-Ко'нстантиновской, которая, однако, есть уже лосле-Константиновс-кая, ибо история не повторяется. В истории Православия открывается совершенно новый период фактического безглавия, удаление царской власти есть грандиозный эксперимент над Восточной Церковью, проба ее внутренней крепости. И во всяком случае надлежит признать, что падение самодержавия и гибель старой России имеет в церковном отношении гораздо более глубокое значение, чем даже в политическом: есть церковное событие первейшей важности, принципиально большее, чем падение Византии. Ибо на смену второму Риму история готовила третий, четвертого же уже нет и, кажется, не будет никогда.

Светский богослов: Единство Церкви никогда не зависело от политической власти, ни до Константина, ни после него. Оно есть внутренний факт жизни Церкви, который сознается как единство веры, любви и упования. И это единство переходит через границы народности, государства, эпохи.

Беженец: Поскольку Церковь есть Церковь, нельзя, разумеется, отрицать такого единства, хотя оно в истории является более искомым и заданным, чем наличным и данным. И историческая, воинствующая, Церковь нуждается во внешних формах единения, она ищет их. И когда имеются эти формы жизни, кажется, что единство это есть нечто само собою разумеющееся, и на основе этого факта, этой данности, хотя и слегка фрондируя против него, славянофильская мысль разводила свои узоры об единстве в любви, не замечая, что это было единство под железным колпаком самодержавия. А вот когда не стало его, пошатнулось и это единство, начался автокефализм, распыление, разложение церковного единства. Неизвестно, на чем оно остановится.

Светский богослов: Единство Русской Церкви не потеряло, но выиг-рало. Она получила наконец своего главу, восстановлено патриаршество, состоялся Священный Собор, Церковь стоит на своих ногах, она явила свою жизненность.

Беженец: И тем не менее почва неудержимо расползается, центробежные энергии все усиливаются, то внутреннее разложение, которое мы называем автокефализмом, все увеличивается. Отложилась Грузия, в значительной мере отложилась Украина, очередь, может быть, за Сибирью, да и не известно, на чем это остановится. При царской власти автокефализму нельзя было пикнуть, и была иллюзия полного его внутреннего преодоления в единой Российской Церкви, однако непрочность этого единства обнаружилась при первом же таянии. Да и на самом деле, православное царство, единое в мире и великое, — это был не только внешний аргумент кнута и полиции против всякого ав-токефализма, но и внутреннее его опровержение, разумеется до известной степени: откалываться отцарской Церкви (пора называть вещи их именами), уходить в автокефализм — это значило уходить от всякого христианского дела в истории, с широкого пути сворачивать на проселочную дорогу. Это на самом деле могло казаться ересью или расколом, в этом отъединении и заключалась главная неправда русского раскола. Православное царство представлялось столь же прочным и

28

29

вечным, как Церковь; иначе говоря, Православная Церковь по непре-ложному существу есть Церковь царская, по преемству от второго Ри-| ма к третьему. Царь православный был главой Церкви как живое до-казательство церковного единства даже и для нерусских Автокефаль ных Церквей. Но с падением царства пошатнулось и единство в своей плохо осознанной, но, несомненно, наличествовавшей догматической основе. Если вы соберете в православной литургике все, чем был царь для Церкви, и не только в смысле придворного этикета и ритуалы комплиментов, но и в совершенно серьезных и искренних обрядах : молениях, то вы убедитесь не только в том, что выше царя никого не для Церкви, но и что ему принадлежит главенство в Церкви, по край-ней мере в смысле представительства всего тела церковного. Этот дог матический привкус свидетельствует о странной аберрации в Прав славии, ограниченности догматического зрения, благодаря которой историческое и временное было принято за основное и догматичес-кое. Повторяю, от этого теперь все будут отказываться, но если бы опрос произвести до революции, увидели бы, какие бы оказались| результаты.

Светский богослов: Я знал это измышление, по которому царской власти примышляется чуть ли не первосвященническая харизма, и все это для того, чтобы тем больше унизить Православие после ее паде| ния. Единство Церкви и при царях, и без царя проявляется гораздо яснее в Патриархе вместе с Священным Собором.

Беженец: Я давно ожидаю ссылки на Патриархию, но — увы! — и она не пользует нимало против автокефализма. Ведь каждому образо-ванному человеку известно, что патриаршество в России возникло не в силу какого-либо догматического или канонического определения, вследствие фактическогопритязания Москвы, достаточно подкреп-ленного перед Восточными Патриархами. Единственное основание : пользу русской автокефальности было в жизненной потребно обширного и политически самостоятельного царства иметь само-управляющуюся Церковь. И только всего. Так что же теперь, когда та-кое же притязание фактически заявляется со стороны отдельных час-тей Русской Церкви по тем или иным соображениям, чем же можно их принципиально обессилить и отразить? Да и имеет ли смысл настойчиво отражать. Если федерация становится теперь господст-вующей формой в политической жизни, то почему преграждать ев путь в жизни церковной? Во всяком случае теперь уже нет силы, пре-| граждающей это стремление.

Светский богослов:Но разве такою силою не является Патриарх всея| России, живой символ церковного единства?

Беженец: Нет более трагической фигуры в России, нежели Патриарх: при личной святости — какая историческая обреченность. Ведь посмотрите, что получилось. Во время всеобщего революционного разброда] консервативными церковными элементами выдвинуто было восста-новление Патриархии как ultima ratio⁴'. Посмотрите, какие сказки расс-казывали об этом наши патриархалисты, теперь разбежавшиеся по]

Познавательные статьи:



Техника нижней прямой подачи мяча

Комплекс физических упражнений для развития мышц плечевого пояса

Стандарт Порядок надевания противочумного костюма

Общеразвивающие упражнения без предметов