Самого по себе, А Не в силу согласия Церкви (лат. ). •"без Церкви (лат. ).

жизнью, и от этого бессознательного подмена получается прискорбное смешение, выходит, что «звериный образ» есть какой-то особый патент на Царствие Небесное. А ведь сказано: «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи <...> ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют». Вот что сказано. Значит, святость святых, как она ни велика и ни угодна Богу (ведь были же святые в апостольский-то век, в тех апостольских общинах, к которым обращены эти строки), вовсе не заменяет и не оправдывает звериного образа, который есть, надо же правду сказать, мерзость пред Господом. И нечем здесь кичиться и перед честным Протестантизмом, потому что верный в малом может быть верен и во многом, а неверный в малом и во всем окажется неверен. И приходится так сказать, что после 1000-летнего существования Святой Руси у русского народа оказывается весьма слабая степень религиозной культуры, а поэтому — общей культуры, ибо в этом, кажется, мы не будем спорить, фундаментом общей культуры является религиозная. Русский народ доселе остается христиански не воспитан и не просвещен, вот та горькая истина, о которой седмъю громами прогремела нам нынешняя историческая гроза.

Иеромонах: Удивляюсь, что вы, будучи служителем алтаря, решаетесь такую хулу произнести на свою паству, прежде всего, конечно, и на самого себя, и что вообще за несносная русская манера— то превозноситься до небес, а то смешивать себя с грязью. По существу же суждение это нелепо, ибо противоречит всей исторической действительности. Начиная со святого Владимира растет и крепнет христианская культура в народе: множатся храмы и монастыри, вводится строгий Студийский Устав, который лег в основу нашего богослужебного Устава, быт и нравы пропитываются насквозь церковным Уставом, церковный календарь со всей своей сложностью и требовательностью, постами и праздниками становится и нашим бытовым календарем, словом, если где можно говорить о христианской культуре, то только у нас, потому что здесь и не было иных, конкурирующих, языческих начал. И не сочтите за склонность к парадоксам, если я скажу, что свидетельством о глубине и серьезности христианской культуры в русском народе является раскол — это могучее вековое народное движение, возникшее на почве церковного обряда. Значит, велики были религиозные ценности для русского народа, если предпочитали сожигаться и всячески погибать, нежели изменять правде веры.

Приходский священник: Пример раскола здесь и является наиболее убедительным. Страстность и фанатизм, при этом проявленные, конечно, свидетельствуют о природных силах народа, чего я и не отрицал, но не о христианской культуре, о которой говорит, уже если на то пошло, в гораздо большей мере Реформация, как раз одновременная с расколом. О чем же достойнее спорить христианину: о спасении и Евхаристии, либо же о двуперстии и «И(и)сусе»? Вообще обрядоверие и быт не являются еще свидетельством глубокой христианской культуры, что мы и видим теперь. Но я-то клоню к тому, что эта слабость христианской культуры есть вообще свойство греко-российской веры, которое присуще не только русским, но и грекам и балканским славянам, всему

70

71

православному миру. Если вы живали на юге, то знаете, какова здесь репутация грека, и, кажется, недалеко ушли и балканские братушки. Так вот и невольно думается, что есть какие-то глубокие церковные причины, почему ни греки не могли дать нашему народу церковного воспитания, ни мы, русское православное духовенство, не оказались на высоте задачи, помимо личных грехов, слабостей, неумения. И невольно думается о том, что здесь называли молекулярным параличом Русской Церкви, а я назову просто ослабленностью церковности.

Светский богослов: Что же, наконец, вы хотите сказать? Вот уже около получаса топчемся мы около этого вновь прореченного молекулярного паралича, от которого лечить призваны, очевидно, доктора из Societas Jesu*, a они-то, в сущности, и наводили все эти бедствия на Русь. Теперь часто говорят про жидо-масонский заговор, а я в таких случаях невольно думаю про иезуитский заговор, что, впрочем, наверное, в родстве между собою.

Приходский священник: Разрешите мне не отклоняться сейчас в направлении вашего кивка, а остаться при своем. Итак, причину низкой церковной культуры в России я вижу в параличе церковности, а это выражается непосредственно в особом духовном укладе учащих и правящих сил Церкви, то есть низшего и высшего духовенства, потому что, как бы мы не отрекались от клерикализма католического, как бы не ссылались торжественно на тело Церкви — народ как хранитель церковной истины, как бы не отрицали вслед за Хомяковым (впрочем, довольно туманно) самые различия в Церкви частей учащей и пасомой, но практически Церковь — это клир. Каковы клирики, такова и Церковь, или, в переводе на русский народный язык, каков поп, таков и приход, понимая только эту пословицу в общем и широком смысле. Я буду последний, кто будет отрицать или умалять достоинства русского православного «батюшки»: (простите, что решаюсь выступать как бы судьей в своем собственном деле, но ведь иначе и нельзя быть экспертом), его смирение, благоговение, молитвенность, простую и непосредственную веру. Но при этом православному клиру очень мало свойственно чувство церковности, общей связанности, церковной дисциплины. Сословности — да, хоть отбавляй, история беспощадно гнула совершенно беззащитное духовенство и превратило его в сословно наследственную касту, которая, впрочем, теперь тоже отходит в прошлое, ничего не оставляя на своем месте, но церковности— нет...

Светский богослов: Неужели же вы хотите сказать, что в православном духовенстве нет веры в Церковь или живого сознания принадлежности к ней? Вот это называется начать за здравие, а кончить за упокой.

Приходский Священник: Я далек от этой мысли и вообще вижу в этой черте не вину, а рок, трагическую обреченность, как ни мало кажется «батюшка» подходящим для трагических ролей. Повторяю, я знаю русского священника. И знаю то, что он сознает в себе священника, силою Святого Духа тайнодействующего, и в этом сознании он церковен в полной мере, естьЦерковь как сосуд даров благодатных. Еще бы! Без этого сознания и знания разве можно быть священником! Впрочем, об этом не надлежит и распространяться, да это и само собой разумеется,

'Общество Иисуса (лат).

иначе-то не была бы и Церковь. Но в том-то и дело, что чувство церковности имеет несколько измерений, и если по глубине и, так сказать, интимности переживания Церкви русское Православие вполне здорово, жизненно и мощно, было, есть и пребудет, то в отношении других измерений оно парализовано, и главным образом — в отношении вселенскости Церкви, во всем мире единой и собранной и против всего мира единством своим воинствующей. Этого чувства нет, и это я называю параличом. У нас основное чувство Церкви — помест-ность, провинциализм, распыление. Собственно говоря, настоящей и единственной реальностью церковной у нас является приход, за пределами которого существуют другие приходы. Склеить эти ячейки воедино затруднительно уже в пределах благочиния, во всяком случае эта склейка — внешняя, не сознания, но подчинения. В отношении к епархии и архиерею это усиливается, а целого, даже Поместной Церкви, мы уже и не чувствуем, а знаем только как приказание начальства. Потому Всероссийский Собор явился таким радостным торжеством для многих своих участников, что на нем впервые живо почувствовали всероссийскую Церковь, но это чувство столь же быстро и погасло с разъездом. Но уже никакого вселенского чувства Церкви, этого шестого чувства кафоличности, у нас нет. Это я утверждаю совершенно категорически. И чтобы это понять яснее, сравните вы самосознание любого католического ксендза (правда, я мало их знаю практически): для него церковная реальность не существует вне католической, олицетворенной в Папе, он в своем приходе чувствует себя воином действительно единой Церкви, он делает одно дело со всеми, можно называть это ультрамонтанством и клерикализмом, но на самом деле это и есть живое чувство Церкви, которому вовсе не противоречат поместные интересы, но без которого наша Церковь остается в параличе.

Светский богослов (перебивая): Так позвольте вам сказать, что я вовсе отрицаю и это шестое чувство, и это клерикальное измерение Церкви, свойственное Католичеству: Церковь есть союз единства в любви и наше православное чувство содержит все измерения.

Приходский священник: Значит, вы отрицаете воинствующую и видимую Церковь. Но позвольте мне договорить. Это отсутствие церковного сознания делает наше священство парализованным, безвольным, бессильным и одиноким при перенесении страшных ударов и бурь. Этого чувства, несомненно, не было и не могло быть в эпоху языческих гонений, потому что тогда было не разрушено единство Церкви. И отсюда проистекает наша пассивность, которая есть основная и роковая черта Православия, хотя иногда оно смешивается со смирением и кротостью. Это великие добродетели, но лишь при наличности другой, не менее основной: ревности — эту ревность, когда видят и у других, например у католического духовенства, клеймят ее иезуитством и совра-тительством и всячески, не думая лишь о том, какую преданность святому делу нужно иметь, чтобы неизменно и настойчиво целые века, из поколения в поколение хотеть одного и того же; уметь хотеть— этого-то у нас и нет, это есть человеческое проявление церковного паралича, духовной пассивности, монастырского характера христианства. Монастырь живет, заключенный в свои стены, он принимает в него

72

приходящих, согревает и окормляет их, но затем отпускает их в это мирское море. Подобным же образом и наш клир: он принимает приходящих в храм и окормляет молящихся, но он не принимает ответственности за всю их жизнь и за всю жизнь всей Церкви, его действия суть отдельные разрозненные акты, которые изнутри, в глубине, благодатно церковны, но на исторической периферии вялы и безвольны, ибо несвязны. Волевой и активный характер католического священства и пассивный и безвольный — православного слишком ярко различаются между собой, и обычно у нас с брезгливостью и отвращением отмахиваются от «иезуитизма», вместо того чтобы задуматься об этом и взглянуть шире на свои собственные свойства: безволие, бессилие, беспомощность, с которыми повелительно требует бороться наша современность под угрозой исторической смерти.

Светский богослов: Все это туманно, но пахнет клерикализмом, который все равно не помрет.

Приходский священник: Трудно быть туманным в столь трудных вещах. Попробую подойти вплотную. В характере духовенства проявляется, по моему мнению, природа Церкви, а он всего интимнее и глубже сказывается в духовном воздействии на народ, в духовничестве и школе. Я не знаю, представляют ли себе светские люди всю степень неподготовленности и беспомощности начинающего священника пред лицом страшных запросов и ответственности, на него возложенных. Вересаев в «Записках врача» немного приподнял завесу относительно медицинской практики, и помните, какое волнение среди медиков это вызвало. Разумеется, подобное раскрытие тайн священнической практики невозможно для искреннего священника, оно мыслимо только для литературных расстриг в погоне за секретами, но это не интересно, потому что на трупе нельзя постигнуть жизненных процессов. Дело, однако, не в неопытности, но в некотором существе дела. Обращали ли Вы внимание, что у нас существует традиция старчества, школа старчества — в монастыре, но в миру, для мирского пастырства не существует ничего подобного.

Светский богослов: Не разумеете ли вы опять католическое натаскивание в их семинариях, иезуитское порабощение душ и сердец, от чего храни нас Боже, да и никогда это не привьется к смиренному, кроткому и мудрому Православию.

Приходский священник: Как удобно судить по злоупотреблению и карикатуре о существе дела, а оно состоит в том, что в Католичестве существует действительно — худая ли, или хорошая — школа пастырства, потому что там существует в сознании задача такого воспитания и такой традиции воспитания, как у нас сознается задача школы старчества. Да ведь и эта задача не всегда разрешается безупречно — сколько же случаев духовной прелести описывается в аскетической литературе. Но задача воспитания пастырства у нас и не сознается. Будущих священников у нас многому учили, но не тому, что для них самое жизненное и нужное. К этому просто и не умели приступиться. Здесь нет никакой традиции, никакой школы. Каждый должен начинать сначала и обречен на кустарничество. Так вот, на такое-то кустарничество обречено и все наше пастырство, которое по неумению в общем и

не может проявить всю ту энергию, на которую способно. Явится человек исключительных духовных даров, художник молитвы, как отец Иоанн Кронштадтский, и к нему потянутся все сердца, так что станет ясно, как велика жажда духовного руководства, как велика потребность. И в силу той же неудовлетворенной потребности народ ищет старца в монастыре. Но средний священник является у нас роковым образом не столько пастырем, сколько требоисправителем.

Светский богослов: Опять-таки мне слышится здесь сомнение, что у нас нет того страшного злоупотребления духовничеством, какое есть в Католичестве, этого духовного деспотизма патеров, который запятнал себя столькими преступлениями и для которого— цель оправдывает средства.

Приходский священник: Опять те же, простите, предрассудки и шаржи в таком серьезном и больном деле. Да, духовник и должен быть руководителем, духовным опекуном, если хотите, старцем своих духовных чад, потому что он несет за них ответственность и ему вручена апостольская власть — вязать и решать. И исповедь есть не только возможность получить разрешение грехов и право на причащение, к чему она у нас сводится, но и духовное водительство, воспитание. Ведь соответственно этому установлена и практика: исповедь у нас совершается главным образом в Великом Посту и при таких условиях, которые делают фактически невозможным исповедь иного типа. И этот обычай, конечно, сложился у нас не случайно, а в соответствии глубокому и интимному самочувствию и пастыря, и пасомых. Духовничество есть страшная власть — власть над душами, но и эта власть находится у нас в некотором, хотя и незримом, параличе. Я так себе представляю, что патер чувствует себя в каждом действии своем как Церковь, как ее живую силу и власть, он соответственно и выучен, и оборудован духовно. Православный же священник, хотя сознает, разумеется, по силе своего проникновения, в себе мистическую силу Церкви, но он не имеет того живого чувства церковности, церковной связи, он — одинок, и это чувство одиночества, какой-то заброшенности, невольного отъединения гнетет его и парализует. Но это-то и есть молекулярный паралич, о котором я говорю.

Светский богослов: Однако же эта расслабленность преодолевается в монастыре у старца силою подвига и у светильников веры и молитвы, которые не оскудевают и поныне в православном пастырстве. Значит, все дело в личном подвиге. Не правда ли?

Иеромонах: Сущая правда. Иной силы церковности, кроме святости, не знает и не может знать Православие.

Приходский священник: Это сводится к такому argumentum ad homi-nem*, перед которым лично за себя каждому остается умолкнуть. Однако этим все-таки нельзя заслониться от рокового вопроса. Если Вы положительно относитесь к старчеству и тому водительству, которое здесь присутствует между послушником и старцем, то должны признать, по крайней мере в принципе, что такие отношения должны распространиться возможно шире и, если можно, определять вообще характер духовничества всюду. Между тем мы наблюдаем в Православии как раз обратное: в Греции и в славянских странах исповедь, говорят,

'Довод к человеку (лат.).

74

75

почти утеряла всякое значение (да и можно себе вообразить по тому, что доходит до нас о тамошнем духовенстве), а у нас — безволие и бессилие царит и в этой области, а у католиков — нравится или нет нам характер этого духовничества, но только этого паралича почему-то нет. Этого различия, я думаю, вы все-таки не станете отрицать. И совершенно неверно, несправедливо относить это к властолюбию, «фанатизму» (с каких же это пор ревность о вере стала для христиан такой предосудительной), тут разница в самом чувстве церковности, а личные свойства, духовная высота и святость только усиливают эти черты. А этот интимный паралич воли в православном священстве и составляет, может быть, тайную причину нашей исторической слабости: народ не получает православного воспитания потому, что для воспитания необходима крепкая воля, умение держать на вожжах. Отсюда и наша расхлябанность, неспособность к [...] методическому усилию в труде и творчестве — пресловутая Fimproductivitf slave*. Паралич духа проявляется и во многих чертах народного характера. Даже если принять, что самой природе славянства свойственна аморфность и расплывчатость, неусидчивость и леность; духовное воспитание, а главная его сила и свойство — духовничество, не сумело этого преодолеть. Да мы и сами остаемся без научения: посмотрите, есть ли у нас какие-нибудь руководства? И совершенно то же самое, что в вопросе о руководстве совестию, мы видим и в судьбах церковной нашей школы. Разве не поразительно, что в Православии так и осталась неразрешенной задача духовной, то есть церковной, школы, в которой определяющим фактором было бы церковное самочувствие, в которой бы укреплялась и развивалась церковность? В нашей школе были колебания решительно во все стороны: и в атеизм, и в Протестантизм, и в рационализм, и в бессознательный [...] Католицизм, но она нигде не умела воспитывать церковную волю, присущую воинствующей Церкви. Церковные навыки, наследственно поддерживаемые в семьях духовенства, — это да, но живое, активное чувство церковности — этого нет и в помине. И если еще чем поддерживалось у нас чувство церковности, так это наследственным характером духовного звания и семейным бытом, без этого, будь у нас целибат, дело стояло бы еще хуже. Но и при этом, несмотря на то, что задача была тем самым весьма облегчена, духовная школа у нас была более профессиональной, нежели церковной школой, в которой бы церковность была не за страх, но за совесть. И так же безуспешными сказывались и опыты воцерковления народной школы, в частности — церковноприходской. Ведь нельзя спорить, что эта прекрасная идея на практике потерпела полное крушение. Учащая Церковь не смогла создать эту школу, насадить в ней дух церковности подбором и воспитанием соответствующего преподавательского контингента, который [...] оказался форпостом нигилизма. Почему вся эта неумелость, неудача? Неужели же все только частные ошибки? Нет, в этом сказывается все та же основная и глубокая причина — внутренний паралич, наша духовная расслабленность.

•Славянская непроизводительность (фр.).

Светский богослов: Трудно, разумеется, возражать против этой суммарной характеристики именно потому, что она так суммарна. При этом забывается о той общей враждебной всякой религиозности атмосфере, в которой замирает всякое духовное начинание.

Приходский священник: Однако посмотрите: у католиков в это же самое время — ну если не теперь, то раньше — все это достигалось; правда, у нас принято называть это иезуитизмом, но надо же отдать себе отчет в том, какие же духовные силы разумеются под этим псевдонимом. Впрочем, не буду спорить и не буду настаивать — в этом я тоже, как и надлежит быть, страдаю параличом, да вы и вовлекли меня в разговор только как свидетеля, для экспертизы... Иногда нужно увидеть общую картину, почувствовать тон... Знаете, как при диагнозе болезни: можно искать частных и правдоподобных причин для всех отдельных симптомов: и температуры, и похудания, и прочее; но есть, кроме того, общийhabitus*, который и нужно каким-то шестым чувством и распознать диагносту. То же и в наших церковных делах и нестроениях; все частности имеют и частные причины, а все-таки основной тон нашей церковной жизни сверху донизу, снаружи и в самых интимных глубинах остается один: паралич церковности, расслабленность... Ин это пояшет и поведет... Но только это не от старческой дряхлости...

V. Позитивы и негативы

27 мая / 9 июня 1922, Ялта, Новый Собор

Иеромонах (к Беженцу): Я внимательно слушаю ваши речи и все не могу окончательно уяснить себе, к чему все-таки вы клоните. Известно, что критика легка, искусство трудно. Научите же нас, как, по-вашему, надо выйти из беды. После негатива покажите нам наконец позитив. Скажу прямо: вы зовете изойти из Херсониса. Куда и как?

Светский богослов (насмешливо): Этот негатив есть загадочная картинка с надписью: ubi est Petrus**, а прямее лучше сказать: ubi est Socie-tas Jesu***. Мое обоняние давно уже слышит противный запах этих клопов, — простите за грубое сравнение.

Беженец (к Иеромонаху): Позвольте мне ответить сначала вопросом же: прав ли я в своем негативе? вернее, своем диагнозе? То, что мы переживаем, есть ли преходящие исторические бури или же кризис Православия как греко-российства?

Иеромонах: В частности вы правы, конечно, против фактов не будешь спорить. Что же касается кризиса, то я, разумеется, внутреннего, то есть вероучительного и иерархического, кризиса в Православии допустить не могу на том основании, что врата адовы не одолеют и потрясения, вплоть до мерзости запустения на месте святе, нам предуказанны, и в том нет ничего неожиданного. И чем мы ближе к концу времен,

•Навык(лат.). **ГдеПетр (лат.). ***Где Общество Иисуса (лат.).

76

77

чем откровеннее наступает царство Антихриста, тем острее будет этоткризис, тем страшнее потрясения. Так что, пришедши, найдет ли СынЧеловеческий веру на земле, и если бы не сократились дни те, не спаслась бы никакая плоть. Ничего иного и ждать нельзя по смыслу всегоАпокалипсиса да и всех христианских пророчеств.

Беженец: Вот точка зрения, которую бы я заранее, так сказать методологически, бы исключил, хотя и не отрицаю ее относительную, однако лишь очень относительную правоту. Разумеется, это есть в христианстве, но есть и другое, без чего все историческое христианство оказывается ушиблено какой-то эсхатологией испуга, отравлено этим испугом и черным — черно. Популярный пример такой отравленности, нездоровой и лжехристианской, это — модное теперь — писание Нилуса⁷. Полагаю, что такое состояние испуганности греховно, как и всякий страх, кроме страха Божия. Вспомните, как оздоровлял апостол Павел фессалоникийцев, заболевших этим эсхатологическим испугом и побросавших свои дела и работы — он их возвращал к своему прямому долгу. Эсхатологию, мысль о конце и чувство конца, всегда должен носить в душе христианин, она есть барометр духовный: имущие как неимущие и прочее, ибо преходит образ мира сего. Но эсхатологизм отчаяния, испуга, пассивности, вообще бегство в него — это есть своего рода фрейдовское бегство в психоз. Нельзя себе разрешить смотреть на вещи только эсхатологически, а не исторически; я хорошо знаю это искушение по опыту, как знаю и то, что этот эсхатологизм может являться благовидным прикрытием душевной лени, косности, равнодушия, трусости, вообще всех семи смертных грехов. Мы не имеем права слагать с себя исторической ответственности, а потому обязаны мыслить и чувствовать исторически, то есть ставить перед собой практические задачи, смотреть в будущее. Между тем история русской бесхарактерности, индифферентизм и эсхатологизм занимают совершенно неподобающее место: на этом утверждался раскол, которому не под силу было справиться с Петром в открытом духовном бою, этим баловались и балуются наши богоискатели, от них же первый есмь и аз, на все лады склоняя и спрягая Антихриста, устрояя из него всякие литературные блюда, рагу и фрикасе с горошком. А между тем Васька слушает да ест. Во имя Христово надо бороться с реальным Антихристом и его сотрудниками, которые, может быть, окажутся и под личиной испуганных или кокетничающих эсхатологов, нужно здоровое, живое чувство религиозного реализма, рабочего дня.

Светский богослов: А кто же у нас так любил еще недавно распространяться оночном чувстве жизни? Кстати, ведь именно кумир богоискателей, Владимир Соловьев, возобновил эту эсхатологическую моду повыть об Антихристе. А по его примеру и начался весь этот шабаш...

Беженец:У Соловьева-то именно и соединялось это чувство с глубоко понятыми историческими задачами, хотя и было окрашено личным предчувствием скорой смерти; не было складыванием ненужных рук на пустой груди, как у наших эсхатологических Гамлетов. (К Иеромонаху): Но оставим мертвым погребать своих мертвецов и предоставим литературщину себе самой. Возвратимся к существу вопроса:

признаете ли вы в России кризис церковной власти и, так сказать, всей церковной культуры?

Иеромонах: Я признаю наличность большой опасности для церковной жизни, но считаю ее порождением причин внешних и случайных, внутри же Православие здорово, крепко, как и встарь, и не нуждается ни в Реформации, ни в ревизионизме.

Беженец: Реформация в наши дни и на русской почве есть, во-первых, величайшая пошлость и безвкусица, а во-вторых — прикровенный атеизм. Для Реформации в религиозном смысле у нас не хватает ни сознательности, ни энтузиазма. Историческая Реформация родилась из великой религиозной страсти и напряженной религиозной мысли: и Лютер, и Кальвин, и Цвингли, и иже с ними. Где же у нас эти духовные силы? Сектантские проповедники или суетливые попы, бегающие в Кремль? Вся эта мразь представляет собой духовное ничтожество, самое большее — она является лишь орудием Провидения, вместе с большевиками. Русский кризис в том, что русское Православие, а в лице его и все Православие, все «греко-российство», изжило свою ограниченность, исчерпало свои исторические силы и исторически мертво, почему и останутся тщетными все попытки гальванизировать труп, как это яснее всего показала история последних лет, начиная от распутинства, продолжая Собором и Патриархатом и кончая современной чехардой.

Светский богослов: Значит, вы не верите в Святую, Соборную, Апостольскую Церковь? Отрицаете Православие? Думаете, что врата адовы одолеют его? О, жалкое малодушие, ослепление и дряблость русского интеллигента! Договорились! Но после этого прошу меня уволить от разговора. На этом священном месте, у колыбели святого Владимира, не леть раздаваться речам неверия и кощунства и не леть их слушать.

Беженец (спокойно): Именно здесь-то и уместнее всего этот разговор, ибо мы дети святого Владимира, которые приняли его духовные дары и вступили в его духовное наследство, которое должны не зарыть в землю, как лукавый и ленивый раб, но использовать и приумножить; для этого же должны привести его в ясность.

Светский богослов: В действительности вы предлагаете отказаться от них, сознательно сделать то, что нигилизм делал и делает бессознательно и слепо, довершить неистовства воинов и черни лобзанием Иуды, посвященного в тайны и их поведавшего врагам.

Беженец: Дар святого Владимира мы должны принять, но дело его продолжить и, если можно, закончить. А для этого надо его познать и в вечной силе его и правде, каковая есть правда Вселенской Христовой Церкви, но и в исторической его ограниченности, в той временной оболочке, которая уже истлела и ныне оказывается историческими путами и духовным бременем. Эта оболочка есть «греко-российство», византийский церковный национализм, разрушивший церковное единство, расколовший Церковь и в это братоубийственное и роковое дело втянувший и Русскую Церковь. Этого не было, конечно, ни в сознании святого Владимира, ни в даре его, но это пришло, хотя и помимо его, но чрез него и вместе с его дарами. Нужно освободить зерно от шелухи, внять зову Пятидесятницы и дарам Пятидесятницы,

78

79

Иеромонах: Дары Пятидесятницы — это всеблагодатная и таинственная жизнь Церкви, которые от нее не могут быть ни отняты, ни приумножены. Это — огненные языки Святого Духа, почившие на апостолах, они и остаются и ныне в Церкви, которая есть пребывающая Пятидесятница.

Беженец: Это, конечно, аксиома церковности. Но мы можем, а потому и должны возгревать в себе дары Духа (ведь и апостол призывает к тому Тимофея: возгревай дар рукоположения), почему каждый из этих даров является зовом и заповедью, и против каждого можем мы прегрешить. Так вот, против главного исторического зова и завета Пятидесятницы всего более прегрешило все христианское человечество, и в частности Византия и Русь, против вселенскости, кафоличности Церкви. Ведь в чем прежде всего и непосредственнее выразилась Пятидесятница? В преодолении вавилонского отчуждения: егда снисшед языки слия, разделяше языки Вышний. Была утрачена всечеловечность, остались одни обособившиеся национальности, языки. И вот это знаменательное чудо: проповедь апостольская, одновременно понятая на всех языках, а затем не менее дивное духовное чудо — преодоление самого себялюбивого, гордого и исключительного национализма, каким был иудейский и эллинский и римский. И вместо этого новое сознание: во Христе Иисусе несть еллин, ни иудей, варвар и скиф — и эта проповедь апостольская во всю землю и в концы вселенной, разрушившая национальные перегородки, и с каким трудом, какой мукой это совершалось, — вспомните труды апостола Павла, его прения с апостолом Петром, и колебания его, и Собор Апостольский. Однако огненные языки сожгли и расплавили, казалось, несокрушимые твердыни человеческой ограниченности. Но не под силу оказалось надолго быть верными Пятидесятнице. Вскоре начались мелкие, местные расхождения, а затем совершилось и самое роковое, печальное, темное дело, предопределившее весь ход европейской истории, а в частности, и наши теперешние судьбы, этот великий раскол Востока и Запада. Конечно, нельзя винить здесь только одну сторону, потому что обе прегрешили в одном и том же, хотя и по-разному, обе были наказаны впоследствии, — Западная Церковь Протестантизмом и Гуманизмом, старым и современным, а Восток? Византия просто исторической смертью, а Московская Русь, Третий Рим, — сначала расколом, а затем Интернационалом...

Иеромонах:То, что вам угодно называть преступлением и делать при этом какие-то странные сопоставления судеб Востока и Запада, есть вовсе не раскол и не разделение Церквей, а извержение из Церкви общества еретиков, после этого исключения отнюдь не составляющего никакой части Церкви, но остающихся вне ее. Церковь, силою даров Святого Духа, даров Пятидесятницы, имеет право и власть, а потому и обязана отсекать омертвевшие ветви и изгонять хищников из своего стада, что она и совершила сначала при святом Патриархе Фотии, а затем и окончательно, при Михаиле Керулларии. Посему если речь клонится к вашей унии с Римом, то надо снять этот вопрос с обсуждения, ибо кое общение Христа с Велиаром?

Беженец: Сразу попали на мертвую точку, на которой стояли весь исторический век, и вот дошли до теперешнего кризиса. И если останемся на ней, то и погибнем. Нужно победить это смертоносное начало, совершить подвиг нового духовного рождения, совлечься себя.

Иеромонах (запальчиво): Скажите лучше прямо: совлечься Христа, в Которого облеклись при крещении. Совлекайтесь, если желаете, вместе с нигилистами, впрочем, католики хуже и нигилистов, как сатана, приемлющий вид ангела света, хуже откровенного рогатого с хвостиком.

Беженец (спокойно): Облечься во Христа, в Котором несть эллина, ни иудея; да, воистину нужно чудо Пятидесятницы, чтобы разбить эту стену предубеждения и фанатизма, однако в таких вопросах мы и должны полагаться всецело на помощь Божию: «невозможное человекам возможно Богу» и «не мерою дает Бог Духа». Я помню, и встретил у одного из крупнейших и честнейших ученых католического мира, Гергенротера, приблизительно такие слова, полные глубокого раздумья, ими он заканчивает свое монументальное и классическое исследование, о Фотии: раскол, порожденный Фотием, приобрел такую мощь, что «человеческое разумение и сила уже не в состоянии его преодолеть» и «nur grosseweltgeschichtliche Erreignisse und ein Eingreifen der g6ttlichen Vorsehung ihre Folgenaufzuheben in Stande sind»*⁸. Но эти великие мировые события произошли и происходят, и будем молить Господа сил о явном и неоспоримом указании Его Провидения. А логика раскола одна и та же повсюду: попробуйте настоящего раскольника сбить с его позиции, как бы нелепа и жалка она ни была. Но в том-то и дело, что психология раскольничества проникла во всю Русскую Церковь, и вне и внутри раскола; ведь не даром же теперь научная и беспристрастная церковная история (в лице Е. Е. Голубинского и других) видит истинную причину раскола в непомерном самомнении, с которым дониконовские русские держались «убеждения относительно позднейших греков, будто они отступили от чистоты Православия»⁹. Подобное же самомнение и на родине церковного раскола, у греков, предпочитающих, согласно пословице, турецкую чалму папской тиаре и похваляющихся ненавистью (цТаоф) и отвращением (оотоотрофт]) к латинянам, требующих для них, как для еретиков, нового крещения (ибо Aarivaw 6 fkxirnajux eivai \|fei>5(6vo}fov раятю-ца**), а «священники их сделались мирянами qJxxkox yevojievoi) и не имеют благодати Святого Духа, силою которой православные иереи совершают таинства»¹⁰. Поэтому, греки ведь и перекрещивают католиков с 1756 года, когда это впервые было введено по требованию одного смутьяна и проходимца, вопреки воле и мнению Патриарха, после народного бунта¹¹.

Иеромонах: Греки совершенно правы, они только последовательнее и честнее нас: католиков надо перекрещивать, потому что они не христиане, еретики, хуже язычников и не лучше жидов. Их иерархия не иерархия, таинства не таинства, а бесовские действия, и поэтому полезно и

Только важные события всемирной истории и вмешательство Божьего Промысласпособны убрать его последствия (нем.). "Крещение латинян лживое(гр.).

80

81

ценно все, что углубляет пропасть между Церковью Христовой и сборищем сатанинским. В этом, между прочим, главная ценность и нашего старого стиля, за который надо поэтому изо всех сил держаться Церкви, и особой пасхалии. И если греки говорят, что лучше султанская чалма, чем папская тиара, то и мы теперь должны считать, что лучше давление советской власти, нежели папской, если она только оградит ее от иезуитского расхищения, а она не может этого не хотеть, и постольку мы с нею союзники. Легче примириться, конечно, временно, с советским цезарепапизмом, нежели с самим папизмом.

Беженец: Вот этот-то дух нас и погубил и губит, и он-то должен быть во что бы то ни стало побежден во имя Святой Руси, во имя спасения России. Но позвольте же, теперь я буду спрашивать, а вы отвечайте: по какому это праву и от чьего имени вы, а вместе с вами влиятельнейшие русские иерархи (нужно бы назвать имена), а также клирики и миряне дерзают выносить такой приговор и себе, своим мнениям, приписывать непогрешительную силу Церкви? Позвольте вам и всем вашим единоверцам на это сказать: вы не Церковь, но узурпаторы, и, выдавая свои личные мнения за церковные, вы чините ересь, разделение в самом точном смысле, вы, именно вы, через это становитесь еретиками, ибо схизма, раскол, возведенный в принцип, и, так сказать, мотивированный, имеет природу ереси.

Иеромонах: Обычный софизм, давно уже примененный сторонниками папизма. Скажите, нужно ли для члена Православной Церкви особые полномочия, чтобы осудить, как еретика, Толстого, и правомерно ли действовала церковная власть, это совершившая? И если да, то какое же нужно еще право, чтобы почитать еретиками и делать отсюда все последовательные выводы и относительно иерархии, и относительно таинств этих еретиков, латинян, у которых, кроме раскольничества, имеется целый ряд догматических новшеств и лжеучений? Папизм просто не есть даже христианская Церковь, как не есть ведь, в этом же и вы со мною согласитесь, толстовское общество, что бы оно о себе не воображало. И чего большего, чем единодушное сознание всех Православных Церквей и всех Патриархов об этом свидетельствует? Наконец, мы имеем и прямо вероучительное определение в Послании Восточных Патриархов (XVIII в.), а затем — в ответе на энциклику Папы Льва XIII?

Беженец: «Вероучительные» авторитеты мы пока оставим, о них речь будет еще впереди, а сравнение с толстовским или сектантским обществами здесь не пользует ни мало, потому что здесь, в отношении к Католичеству, мы имеем случай единственный и ни с чем не сравнимый. Уже одно то, что и находясь в расколе с ним, Православие, однако, признает силу всех его таинств.

Светский богослов: Никогда! Разве могут быть признаны таинства у еретиков? Черная месса и все черное, наизнанку, бесовское. Так и надо на это смотреть, а когда Церковь допускает в общение католиков, она своею силою делает действительными, тайнодейственными обряды, которые без этого бессильны и пусты, чтобы не сказать — прямо кощунственню.. Поэтому не о признании католических таинств, а лишь о неповторении обряда идет речь, таинства же все включаются в воссоединение с Церковью, как, например, Церковь не совершает таинства брака даже над язычниками, вступающими в Церковь в брачном состоянии, потому что благодать его включается в крещение.

Беженец: Обычный, но естественный аргумент, а уже, во всяком случае, неприменимый к священству и принятию его в сущем сане. Однако сейчас вопрос не в этих все-таки частностях, а в главном: еретики ли католики или же только в расколе с нами? Оснований для утвердительного ответа в прежнем смысле я все-таки не вижу.

Светский богослов: Вы, очевидно, слепы или глухи? Спросите любого православного в России и за ее пределами.

Беженец: Я знаю, что фактическое понимание этого вопроса отнюдь недостаточно, здесь образовалась толстая кора предубеждений, в значительной степени обязанных тенденциозности. Но это было не так изначала, когда начиналась эта вражда. Сам Фотий и до, и после того, как обвинил латинян во всех ересях, находился с ними в общении, первоначально униженно умолял Папу Николая I признать его узурпацию патриаршества, а после, во второй свой Патриархат, соборуя с римлянами на Вселенском Константинопольском Соборе 879-80 гг., где ни одного слова не было сказано о римских ересях, а лишь в виде реванша, в последнем, закрытом заседании, принято было глухое и немотивированное постановление об изменении Символа. И единение Востока и Запада оставалось хотя и погребенным, но не нарушенным вплоть до печальной памяти Михаила Керуллария, то есть еще два века. Но и после этого рокового разрыва, хотя во взаимном отделении обе стороны взаимно обвиняли друг друга, однако даже на Востоке отнюдь не было еще твердым убеждение, что латиняне — еретики. Одни (как, например, Николай Кавасила в XIV веке) обвиняли Папу не в том, что он еретичествует, но в том, что он не хочет решение спорных вопросов признать делом Вселенского Собора, а желает решать сам. И все время от раскола до падения Византии богословская мысль только и занималась вопросами латинства, причем выступает целый ряд крупных писателей и богословов, настроенных как в пользу Рима, так и против него, и это в пределах Византийской Церкви, — явное и бесспорное свидетельство, что до тех пор, пока работала богословская мысль, вопрос не считался церковнорешенным, а оставался лишь на положении, как теперь говорят, «богословского мнения», почему и оказывались возможны — и пока одинаково церковны — оба противоположных мнения. И посмотрите: ведь и Патриархи и епископы и ученые имеются на той и на другой стороне, и притом в век последнего расцвета греческого богословия. На стороне противников Рима — Патриарх «святой» Фотий, Никита Византийский, митрополит Лев Охридский (послание которого к епископу Иоанну Тракийскому в Апулии сыграло такую роковую роль при Керулларии), Никита Стифат, Андроник Каматер, ряд полемистов эпохи завоевания Константинополя крестоносцами в ХШ веке, Феодор II, Ласкарис, царь никейский, святой Григорий Палама, Григорий [...], Нил Кавасила, Марк Ефесский и многие другие. Защищают латинские воззрения или прямо унию:

82

83

архиепископ Солунский Никита Марокский (1143-1180), Патриарх Иоанн Векк (1275), Варлаам и Акиндин, Виссарион, Иосиф, епископ Мефонский, Патриарх Григорий Мамма, Патриарх Геннадий (Георгий) Схоларий и другие. Видимо, имеет значение не количество имен и авторов, которые теперь даже занимают целые тома в коллекции Миня, но положение вопроса, который оставался богословски спорным. А затем наступило одичание богословского сознания после падения Константинополя, когда у греков, вместе с замиранием церковной мысли, остается только тупая ненависть ко всему католическому, которую умели использовать турецкие султаны, оказавшиеся в этом отношении неожиданными, но верными союзниками церковного национализма греков. Еще бы! для турецкого деспота — иметь ли дело с независимой Церковью, глава которой вне его власти и воздействия, или же с порабощенной национальной Церковью¹². Тоже своего рода Kulturkampf, который через четыре века повел Бисмарк и германское государство! И тогда-то родилась эта позорная и греховная поговорка, что лучше чалма, чем тиара.

Светский богослов: Вполне разделяю эту точку зрения.

Беженец: Ну еще бы! А наша бедная родина сразу отравилась греческой ненавистью к латинам и, при своей беспомощности и безграмотности в богословских вопросах, стала питаться греческими и подражательными произведениями, списками латинских прегрешений, в которых догматические вопросы перемешались со всякими пустяками¹³. А затем это предубеждение влилось в общее русло нашего церковного национализма, которым мы оградились, как стекой, от христианского мира и пропитались этим настолько, что Протестантизм нам оказывается ближе Католичества, как при Феофане Прокоповиче, как в Юго-Западном крае в эпоху деятельности братств в XVIIвеке, да, в сущности, и теперь. Но в Византии вопрос о латинстве обсуждался веками, вокруг него кипела страстная борьба, он изжит и пережит был до глубины, а у нас, в сущности, этот вопрос по настоящему еще никогда не ставился и не переживался, если не считать отдельных переходов и выступлений, не доходивших до сознания. И даже деятельность Владимира Соловьева только скользнула. Для русского богословского сознания этот вопрос еще впереди и, прибавлю от себя, на первой очереди. Нельзя же считать самовластие и предрассудки решением вопроса.

Светский богослов: Не знаю, о каких вопросах вы изволите говорить, никаких вопросов нет. Все католические новшества представляют собой ереси и кощунства, и из них самое главное, конечно, филиокве и папский примат, окончательно развернувшийся в Ватикане в догмат непогрешимости. Скажите, разве по этим вопросам в ограде Православия может быть два мнения?

Беженец: Вы только что слышали, что были, и притом в течении веков, пока об этом спорили и думали. А затем перестали думать, сдали в архив и вопрос вдруг оказался решенным. Когда, где и кем?

Светский богослов: Церковью, которая извергла еретиков и их анафематствовала. А еретики, вместо того чтобы покаяться, продолжали

упорствовать и чем дальше, тем больше обрастали ересями, так что теперь исказили свое христианство до неузнаваемости.

Беженец: Не думаете ли вы, что неподвижность, которой похваляется у нас «Церковь семи Вселенских Соборов», есть такая заслуга пред Богом и такое достоинство? Впрочем, эта неподвижность и невозможна, потому что приходится же реагировать на новые явления духовной жизни, хотя бы на новые ереси. Ведь из этой потребности и Вселенские Соборы с их определениями возникли. Появился Протестантизм, Гуманизм; Церковь не может же безмолвствовать, она должна творчески, то есть развивая и применяя имеющуюся истину Вселенских Соборов, на это реагировать, а если она делает это как бы нехотя, не систематически, тем хуже для нее. Однако она не останавливалась в случае нужды и перед новыми догматическими определениями, которые, безусловно, выводят за круг вопросов семи Вселенских Соборов. В первую очередь здесь надо указать определения ряда Константинопольских Соборов XIV века по вопросу о сущности и энергии Божией, в связи с паламитскими спорами (о свете Фаворском и исихастах). Я не знаю, компетентен ли Поместный Собор Поместной Церкви выносить авторитетные решения по этому, совершенно новому, догматическому вопросу (или и здесь спасет положение «рецепция» «телом Церкви», народом, который, конечно, ничего даже не смыслит в этих тончайших тонкостях метафизики). Но я знаю, что если бы это было сделано католиками, как бы их за это отчитывали православные богословы. Во всяком случае, после Соборов XIV века — какой-то догматический контрабанды — Православие не может считать себя Церковью семи Соборов в смысле исключительном. Ну и определение Священного Синода о почитании имени Божия тоже представляет собой род догматического движения по вопросам, выводящим за пределы семи Соборов. Сюда же, к новомудогматическому творчеству, относится и догмат, что католики — еретики и чалма лучше тиары. Только этот догмат обязан своим происхождением прямо «телу Церкви», одной «рецепции», потому что не существует Собора, на котором он был бы установлен.

Светский богослов: Ирония совершенно неуместна, потому что принципиально истина содержится именно Телом Церкви и Собор есть только способ провозглашения и осознания этой истины, без принятия ее всей Церковью вообще не имеющей силы. А потому, принципиально, возможно жизненно признать уже содержимую истину, то есть пресловутое «догматическое развитие» и самим телом Церкви, помимо Вселенских Соборов. В сущности, так у нас сложились многие черты, в особенности литургического предания, касающиеся первостепенных вопросов, например почитания Богоматери, так сложилось и содержимое всей Православной Церковью убеждение, что латиняне — еретики.

Беженец: Оставим пока в покое латинян и остановимся пока, чтобы дать смысл, в значении ваших слов. Я и ранее указывал на отсутствие вероучительного авторитета в Православии. Теперь вы это еще раз подтверждаете. Но дело в том, что реальное, историческое Православие никогда не стояло и не может стоять на этой анархической точке зрения церковного конформизма. Хотя православное богословие вечно

84

85

колеблется и все усаживается между двумя стульями¹⁴ и ужом извивается здесь Хомяков¹⁵ со своими ссылками на неопределенные и двусмысленные слова Послания Восточных Патриархов 1848 года, однако Вселенские Соборы сознавали и провозглашали себя авторитетным органом церковного сознания: изволися Духу Святому и нам! Что это, по вашему, хищение или условная фраза или почти что литургическая формула совершения таинства веры? Все православное сознание говорит за последнее, стало быть, почему мы все хвалимся, что мы — Церковь семи Вселенских Соборов? И для авторитета Собора значение имеют два внешних критерия: вселенскость Собора, то есть чтобы на нем присутствовали прямо или через своих заместителей представители всех Поместных Церквей, а затем, чтобы это были авторитетные представители, то есть епископы, Церковь учащая, которой совсем в Православии не полагается, по хомяковскому богословию, и по сбивчивым формулам Восточных Патриархов. Однако достаточно посмотреть подписи членов Собора, кому изволися Духом Святым, и вы увидите, что здесь одни епископы либо пресвитеры по полномочию епископов. Полномочное участие мирян, «тела» Церкви, есть новейшее догматическое творчество и совершенно недопустимо с точки зрения практики Вселенских Соборов (разумеется, кроме императора). Католики прибавляют к этому, в качестве основного условия, присутствие папских легатов и окончательное утверждение Папой, но мы этих еретиков оставим в стороне, и без них ясно, что Вселенский Собор есть не только средство провозглашения, но авторитетный орган Церкви, устанавливающий и догматы и законы. И внешним признаком его является наличие и согласие Вселенского епископата, которое и совершает соборное таинство: изволися Духу Святому и нам.

Светский богослов: Вы развиваете какую-то новую и, по обычаю, конечно, парадоксальную теорию «таинства веры», о котором не слыхивало Православие. А что же вы скажете относительно лже-Соборов? Разбойничьего, а далее Флорентийского?

Беженец: Ничего нового я не развиваю: посмотрите во всех учебных руководствах, как изображается авторитет Вселенских Соборов? «Рецепцией» или вселенскостью, понимаемой в смысле собрания всего епископата от всех Церквей? А вечная ссылка на Разбойничий Собор не убедительна именно потому, что он и был разбойничий, то есть и сопровождался насилием и убийствами и не был собран и составлен полномочными органами. И, насколько я понимаю, он никогда и не рассматривался как Вселенский, так что это была неудавшаяся попытка шантажа, не больше, отнюдь не имеющая того принципиального значения, которое приписывается ей нашей церковной Константинопольской демократией с Милюковым во главе. Что же касается Флорентийского Собора, то к нему-то я и веду свою речь. Впрочем, он не единственный из не получивших рецепции, сюда еще относится и, так называемый у католиков, восьмой Константинопольский Собор 869 года (с осуждением Фотия, восстановлением Игнатия и признанием папских полномочий). Но я предварительно все-таки спрашиваю окончательно: что эта формула «изволися Духу Святому и нам»

есть facon de parler*, не имеющая никакого значения без «рецепции» и могущая прикрывать даже «разбойничество», или же это есть священнодействие со властию, которое повелевает церковному народу подчиниться не за страх, а за совесть, как гласу непогрешимой Церкви? Если нет, тогда и получается наш русский Протестантизм, или вероисповедная анархия, блестящее обнаружение получившая именно в наши дни.

Светский богослов: Позвольте уж и мне, по излюбленному вами приему, ответить вам перекрестным вопросом: для верующего католика, как вы и упоминали, авторитет Собора устанавливается утверждением Папы, непогрешимого ex sese, non autem ex consensu ecclesiae?**

Какое же место при этом отводится формуле «изволися Духу Святому и нам», и не обращается ли она действительно в пустую претензию?

Беженец: Я лично так понимаю это соотношение: ex sese, non autem ex consensuecclesiae не значит sine ecclesia***, как это нередко истолковывается у нас. Папа, как глава Церкви, не существует без Церкви и вне Церкви, как деспот или в самом деле земной бог на нашей вульгарной фразеологии на эту тему. Он сосредоточивает в себе жизнь Церкви, нуждается в ней, стало быть, нуждается и в Соборе, хотя и не связан им «конституционно» в своих решениях, потому что авторитет власти принадлежит именно ему. Наши славянофилы легко измышляли и, казалось, поднимали такую теорию самодержавной власти, согласно которой народу принадлежало мнение «Царю — власть», причем народ подчиняется царю не как императору, но как отцу, располагающему, однако, всей полнотой власти без всякого ограничения. Но эта концепция, мало применимая к гражданской власти, с гораздо большим успехом могла бы быть применена в рассматриваемом случае, и однако здесь им изменяет и наблюдательность, и простая справедливость. Итак, на ваш вопрос можно было бы ответить так: Вселенский Собор, при непременном участии папского представителя (было только одно исключение, но заведомое и восполненное позднейшим подтверждением Папы) действует и постановляет в духовном единении с ним как со своим главой и отцом, которому и принадлежит последний совершительный акт в тайнодействии веры: он, от лица Церкви, утверждает соборные постановления, удостоверяет и дар Святого Духа, в них присутствующий. Одним словом, что имеет важность касательно вашего вопроса и в чем, очевидно, и заключается соль вашего вопроса, — здесь не «рецепция» непосвященных, но властное, свершительное действие первоиерарха в сослужении иерархов всех Поместных Церквей, — принцип честного и строгого иерархизма, а не расплывчатого церковного демократизма, в сущности, ниспровергающего иерархию. На это обычно отвечают ссылкой на диакона Афанасия (Великого) как носителя церковной истины против объятых заблуждением иерархов. Но учительный авторитет заключается не в отрицании права суждения, исповедания истины и даже ее частного проповедания мирянами, но в праве властного, тайнодейственного ее провозглашения.

'Манера выражаться (фр.).

86

87

И ведь сам-то диакон Афанасий, как ни велико было его влияние, не участвовал в «изволися Духу Святому и нам», так же как мирянин, присутствие коего и даже некое участие, в качестве «лика», то есть верующего народа, предполагается на литургии, однако никоим образом и ни при каких условиях не может участвовать в самом совершении таинства. Иначе, повторяю, получается форменный Протестантизм, в который и попадают у нас ревнители. Подобным же образом и церковное проповедание, как действие со властию, своего рода священнодействие «с амвона», составляет право только Церкви учащей, которую опять-таки вынуждено отрицать протестантствующее хомяковское богословие¹⁶. Миряне допускаются только по уполномочению и благословению иерархов. Однако не хочу больше отклоняться, а перейду лучше сразу к центральному вопросу.

По учению Православной Церкви, определяющей себя иногда как Церковь семи Вселенских Соборов, непогрешимость церковная в провозглашении церковной истины осуществляется чрез Вселенский Собор согласным действием первоиерархов всех Поместных Церквей или их представителей. Считается, что после Седьмого Вселенского Собора нового не было да и не могло быть вследствие разделения Церквей. Это неверно. Не говоря уже о восьмом Константинопольском, как имеющим более частный характер по своему предмету, мы имеем первостепенной важности Вселенский Собор, удовлетворяющий всем признакам вселенскости и вынесший постановления по самым основным догматическим вопросам. Я разумею именно тот самый Ферраро-Флорентийский Собор, про который вы иронически спрашивали, почитая, очевидно, ответ само собой разумевающимся. Между тем это совсем не так и вопрос о Флорентийском Соборе должен быть поставлен совершенно заново и пересмотрен.

Иеромонах: Со своей стороны должен сказать, что не считаю возможным принимать участие в обсуждении такого нелепого и богохульного вопроса, достоинство Церкви выше подобных обсуждений. Dixi!*

Светский богослов: Внутренне к вам присоединяюсь вполне, но почему же не договориться до конца и на чистоту, это по крайней мере поучительно, узнаешь с кем имеешь дело. Итак, извольте, во-первых, Флорентийский лже-Собор есть «разбойничий» в том смысле, что он проходил под двойным внешним влиянием — императора, вознадеявшегося на военную помощь католического Запада против турок, и Папы, оказывавшего финансовое и даже полицейское давление на членов Собора. Во-вторых, Собор этот был единогласно отвергнут и осужден православным Востоком и в Греческой и в Русской Церкви.

Беженец: Ваш отвод не имеет силы. Давления в какой-нибудь особливой и исключительной форме там не было, и доверять позднейшим инсинуациям нет основания. Кроме того, не будем настолько наивны, чтобы отвергать наличность разнообразных давлений и на Вселенских Соборах, — ведь ближайшее знакомство с нею прямо даже соблазнительно.

* Я сказал (лат.).

Однако этим не нужно соблазняться, ибо немощь человеческого естества никогда не прекращается, но и сила Божия в немощах совершается. Кроме того, научной и беспристрастной истории Флорентийского Собора даже не существует, и вольно же верить всяким тенденциозным инсинуациям, по крайней мере в такой степени, чтобы на этом основании заподазривать и отвергать подлинность Собора. И разве трудно, стоя на точке зрения опровергнутой и анафематствованной Собором, изобразить, и даже без особенного насилия и стилизации, в таком свете любой Вселенский Собор, например, разве так трудно арианину изобразить Первый, Никейский, Собор, как созванный и протекший под непрерывным давлением императора Константина, осудившего еретиков с Арием во главе к ссылке и вообще уголовному наказанию (между тем как ведь Марк-то Ефесский, демонстративно отказавшийся подписать состоявшееся уже постановление Флорентийского Собора, остался неприкосновенным как со стороны императора, так и со стороны Папы и благополучно вернулся на родину чтобы заведомо агитировать там против Собора). Или разве трудно изобразить Второй Собор как протекший под давлением императора Феодосия и так далее вплоть до Седьмого Собора, где осуждено иконоборство, которое и при положительном, и при отрицательном к нему отношении происходило при самом активном вмешательстве императоров? Вообще надо же прямо признать самое активное участие императоров на всех Вселенских Соборах, ибо ведь и созывались-то эти Соборы императорами, притом в эпоху полнейшего византийского абсолютизма. Так о какой же независимости от господствующей при дворе партии может быть здесь речь? И если руководствоваться толькоэтими признаками, то все Соборы пришлось бы объявить «разбойничьими», хотя до открытого разбоя дело дошло только однажды, а на местах-то ведь разбойничали все время, начиная с Александрии в эпоху арианства и кончая Константинополем в эпоху иконоборчества. И тем не менее это в глазах Церкви поистине не преграждало пути действия Святого Духа на Соборе. Так вот, это-то обстоятельство способно было бы заградить уста прямо бесстыдным по своей пристрастности характеристикам обстановки Флорентийского Собора, которые являются общепринятыми в русской церковноисторической и богословской литературе (Карамзин, Макарий, Филарет и другие). Если император имел в виду унией с Римом приобрести помощь против турок, то в этом можно с одинаковым успехом видеть и обстоятельство, опорочивающее Собор, и руку Божию, в которой находится сердце Церкви. Вообще же Собор Флорентийский протекал в обстановке более культурной и мягкой, в смысле способов и средств политического давления, нежели другие Соборы, и попытка его отвести и заранее опорочить как «разбойничий» совершается с негодными средствами, представляет собой прямо нечестность и цепляется за такие позднейшие, явно неточные, отчеты и самореабилитации, как бывшего члена Собора, епископа Авраамия Суздальского, сначала смиренно приложившего руку, а потом начавшего изъяснять и хулить это рукоприкладство¹⁷.

88

89

Вообще переносить спор на эту почву значит отказываться от суждения по существу.

Светский богослов: Однако, как вы ни заговариваете зубов, а освободить Флорентийский Собор от упрека в прямом давлении со стороны светской власти вы не можете. Это был неудачный политический или дипломатический ход, отчаянная попытка заменить одно рабство другим, угрозу турецкую папистической, причем сия последняя была бы много горше первой, по слову евангельскому: не бойтесь убивающих тело, но душу...

Беженец: Даже если бы и было доказано определяющее влияние императора навсю правящую Церковь, то есть как на политически подвластных ему, так и неподвластных, ибо на Соборе было представительство и Антиохийского, и Александрийского, и Иерусалимского Патриархов, вплоть до принятия ложных догматов и измены Православию, как вы думаете, то что же надо тогда сказать про епископат Вселенской Церкви? Но так, конечно, не было. Спорили и судили довольно, притом по вопросам вовсе не новым, но таким, которые обсуждались целые века, — об исхождении Святого Духа и папском примате, — где все дороги мысли были уже исхожены и измыслить нового, кажется, уже ничего нельзя, требуется лишь волевое, жизненное самоопределение. При этом и предлагал бы осторожнее выражаться о царском вмешательстве, которое для православного, по крайней мере для православного грека, а вслед за ним и православного русского, отнюдь не «светская власть», которая и может оказывать внешнее давление. Царь есть первый член Церкви, «внешний епископ», хранитель догматов и в известном смысле глава, который имеет право и долг церковного строительства. Ведь вы знаете же, каково было воззрение Византийской Церкви на царя, именно в эпоху Вселенских Соборов? Посмотрите в их деяниях, как возвеличиваются там цари за свое в них участие. И вы помните, наверное, как поучал царьградский Патриарх Антоний около 1393 года великого князя Василия Дмитриевича, который вздумал было вычеркнуть имя василевса из диптихов Русской Церкви на том будто бы основании, что «русские имеют Церковь, но царя не имеют и знать не хотят». «Святой царь занимает весьма важное место в Церкви, он не то что прочие цари и государи. Цари изначала утвердили благочестие по всей вселенной, цари собирали Вселенские Соборы и утвердили своими законами к непреложному соблюдению (их постановления) <...> они помазуются великим миром в цари и самодержцы ромеев и всех христиан <...> великий царь — господин и начальник вселенной... Невозможно христианам иметь Церковь и не иметь царя, ибо Церковь и царство имеют тесное соединение и Общение и не могут быть отделены друг от друга <...»>. Вот вам законченная византийская точка зрения, свойственная, впрочем, всей константинопольской эпохе церковной истории. Ибо царь есть здесь действительно священный сан и церковное служение, и царь есть «внешний архиерей», или определите как-нибудь иначе его место в Церкви, но его нельзя умалить, не тронув самой харизмы царства. Поэтому что же делать относительно влияния царской власти в

делах Церкви? «Цезарепапизм», то есть злоупотребление царской власти в делах Церкви, заключается совсем не в том, что эта власть действительно существует, но лишь в том, что она утверждает себя как единственная, высшая власть, то есть епископ «внешний» усвояет себе права и епископа внутреннего. До тех пор, пока Церковь византийская не была в разрыве с Римом, то есть, в частности, во всю эпоху Вселенских Соборов, и наряду с царем Церковь имела и духовного главу всего епископата в лице Римского Первосвященника, — цезарепапизм мог являться только злоупотреблением императорской власти, но после церковного раскола Византия была обречена на цезарепапизм как на систему, почему и Вселенский Собор на Востоке стал невозможен, и впервые его возможность появилась снова только в Ферраре-Флоренции, где внешний архиерей имел перед собой и архиерея внутреннего'— верховного Первосвященника.

Светский богослов: Умерьте свой пыл: этот «первосвященник» тоже был, а еще более хотел быть и царем, то есть политическим миродержцем, и все-таки был им настолько, что мог предоставить суда для переезда греческих гостей в Италию, чтобы там вернее заманить их в унию. Поэтому надо говорить здесь о двойном светском давлении — цезарепапизма и папоцезаризма, то есть просто папизма.

Беженец: Я согласен, что папизм есть болезнь папства и временное его искажение, так же как и цезарепапизм есть болезнь и искажение законных прерогатив царя в Церкви. Но я не вижу, почему этому здесь придается такое особенное значение, когда после многовекового разрыва духовная и светская власть, царство и первосвященство, стали в отношения должные, хотя на миг, перед смертью византийского царства, как предостережение и завещание грядущим векам.

Светский богослов:Да, и века вняли этому предостережению и этому завещанию, и Флорентийское позорище уже больше не повторялось.

Беженец: Зачем же повторяться тому, что должно было совершиться единократно и уже совершилось. К этому то я и веду свою речь. Но прежде я все-таки еще раз попрошу у вас неуклончивого и недвусмысленного окончательного ответа: представляет ли собой законно созванный Собор, выражаясь по-ватикански (ведь в точности-то и вы им не откажете) ex sese, non autem ex consensuecclesiae, высшую церковную власть и орган непогрешительного суждения в вопросах вероучения или ему надо ждать «рецепции», или апробации, «тела Церкви»? И если ждать, то сколько времени — дни, месяцы, годы, века? Представляет ли собой его «изволися Духу Святому и нам» факт или претензию? Его анафематствования, которыми скрепляется, как известно, всякое вероучительное определение, получают ли немедленную и страшную свою силу или они висят в воздухе до «рецепции»?

Светский богослов (раздраженно): Не понимаю, почему вы все топчетесь на одном месте и повторяете все те же вопросы: что раньше, яйцо или курица? — оба! Я уже дал ответ на этот вопрос и повторяться не хочу.

Беженец: Я же повторяю вопрос потому, что ответ был неясный, уклончивый и в столь решающем случае поэтому нечестный, не говоря уже о том, что хомяковское богословие, ухватившееся за полемическую

90

91

и тоже уклончивую фразу Послания Восточных Патриархов, ставит вас в прямое противоречие с ясным учением других представителей все того же Православия (вынимает бумажку и читает). Вот вы говорите, например, вслед за Хомяковым, что в Православии нет разделения на Церковь учащую и учащуюся. А вот послушайте по этому же вопросу митрополита Макария: из понятия о непогрешимости Церкви открывается, что «орудие, чрез которое Дух Святой учит Церковь и предохраняет ее от всякого заблуждения, суть преемники апостолов, пастыри и учители Церкви (Послание Восточных Патриархов о православной вере, член 12), и притом не один какой-либо пастырь или только некоторые, но все вместе, то есть вся Церковь учащая»; <«...>предмет {же} непогрешимости Церкви составляют все вообще истины веры христианской, содержащиеся в Откровении, то есть как в Священном Писании, так и в Священном Предании, <...»> и, «следовательно, непогрешимость Церкви состоит в том, что Господь Иисус, предоставивши сословию пастырей ее хранить и проповедовать Божественное Откровение, никогда, благодатию Своего Всесвятого Духа, не попускает и не попустит всем им уклониться от истины в сем великом деле, а чрез пастырей, разумеется, не попустит уклониться и всей пастве»¹⁸. Конечно, это определение, которое так же, заметьте, опирается все на то же Послание Восточных Патриархов, также оставляет желать лучшего в смысле точности, потому что, разумеется, никогда не было и не может быть полного единогласиявсей Церкви учащей — куда же денутся Арии, Македонии и всякие лжеучители? Эти остатки идей церковной «демократии», сохранившиеся благодаря упорному нежеланию признать настоящий церковный авторитет, проникшие в это определение, его портят и делают негодным, потому что образуют щель, через которую утекает вся жидкость. Однако основная точка зрения ясна, она свойственна, конечно, не одному митрополиту Макарию, но составляет господствующее течение в русской Церкви от Стефана Яворского, в его «Камне веры», до архиепископа Иннокентия Одесского¹', да, в сущности, и до наших дней. Но эта непогрешимость Церкви учащей осуществляется именно ex sese, sineconsensu ecclesiae. Слушайте: «<...> если Дух Святой учит Кафолическую Церковь и предохраняет от заблуждений не иначе как чрез посредство вернослужащих Отцов и учителей (епископов и вообще пастырей), то единственный способ для выражения, в случае нужды, непогрешительного свидетельства Церкви касательно той или другой откровенной истины есть единодушное согласие в рассуждении этой истины всей Церкви учащей, за которым, естественно, должно уже последовать и согласие всех верующих»²⁰. Слышите: должно. Вот как понимается «рецепция» «телом Церкви» у одного из виднейших авторитетов русского Православия. Естественно, что и Вселенские Соборы имеют в его глазах непогрешимость, которая, прежде всего, «открывается непосредственно из того, что Соборы сии представляют собою всю вообще Церковь Христову. Ибо на них присутствуют епископы (вместе с другими пастырями) по возможности всех местных Церквей»²¹, и «сам Первый Вселенский Собор заключил Символ свой следующими словами: сих анафематствует Кафолическая и

Апостольская Церковь. И потому допустить погрешимость Вселенских Соборов значит допустить погрешимость всей Церкви»²², и «эту веру в непогрешимость Вселенских Соборов, эту веру в невидимое присутствие на них самого Господа со Святым Духом всегда содержала и исповедовала Православная Церковь, как можно видеть из свидетельств частных ее учителей разных мест и времен»²³, «из свидетельств самих Вселенских Соборов»²⁴, «из практики Православной Церкви»²⁵. Менее решительно и четко, но в том же духе высказывается и архиепископ Иннокентий, да и вообще это мнение можно считать господствующим в Православии, кроме тех случаев, когда полемические потребности заставляют прибегать к двусмысленностям и уклончивостям, как это и имеет место в Послании Восточных Патриархов²'. Поэтому и богословие вечно блуждает²⁷.

Светский богослов: Я понимаю, что вы для своих целей силитесь перетянуть Православие на клерикальную точку зрения и для этой цели подбираете соответствующие свидетельства, что, конечно, всегда возможно. Но и сами вы замечаете при этом, что Православие тогда роковым образом принимает черты нерешительного, слинявшего Католичества.

Беженец: Совершенно верно. Но верно и то, что другие, хомяковские, точки зрения приближают его к столь же нерешительному, Слинявшему Протестантству — от Стефана Яворского к Феофану Прокоповичу, и так эта сказка про белого бычка сказывается и до наших дней: из порочного круга естественного выхода не бывает, но может быть только исход или прорыв... Но как бы православное богословие ни играло в прятки с самим собой и с нами, действительность остается и фактически Соборы признаны органом непогрешительного суждения Церкви.

Светский богослов: Да, в силу признания их таковыми всей Церковью, ее телом, или церковным народом.

Беженец: Хорошо. В таком случае я вас спрошу: существует ли какой-либо определенный срок для этого признания или непризнания? Ведь, как известно, Первый Собор был признан далеко не сразу. Седьмой Собор нуждался еще в подтверждении через 100 лет, каковое и было ему выражено на Соборе Фотия в 879 году. А может быть, и теперь еще возможно отвергнуть или подвергнуть сомнению и пересмотру любой Вселенский Собор или всё в совокупности, как это не раз уже предлагалось и предлагается. Где принципиальная для этого граница?

Светский богослов: Вот вы все ищите внешних признаков истины, конечно, их нет. Но внутренняя достоверность остается, и, разумеется, самая мысль о возможности пересмотра и отвержения Вселенских Соборов нелепа и кощунственна. Это самоочевидно и к этой самоочевидности ничего нельзя прибавить.

Беженец: Хорошо, допустим, что это самоочевидно относительно семиВселенских Соборов, потому что их догматические определения вошли в самую жизнь, «рецепция» произошла. Восточная Церковь даже определяет себя как Церковь семи Вселенских Соборов. Однако считаете ли вы это число исчерпывающим, так что новый, Восьмой, Вселенский Собор уже и невозможен и с этим вопросом уже покончено?

92

93

Светский богослов: Принципиально я этого не считаю, — Восьмой Вселенский Собор возможен, но его фактически не было, и пока не о чем, стало быть, и говорить.

Беженец: Вот об этом-то и идет разговор: не является ли Ферраро-Флорентийский Собор действительно Восьмым Вселенским, каким он себя и провозгласил?

Светский богослов: Я этот вопрос даже не считаю подлежащим обсуждению, потому что Флорентийский лже-Собор был единодушно отвергнут Церковью и достойно разделил судьбу Разбойничьего. А уж если вам так приятна такая охота Собирать эти ублюдки церковной истории, почему бы вам еще не вспомнить и Лионский лже-Собор 1274 года, отвергнутый Церковью, как и Флорентийский, жалкие попытки спасения от турок через духовную измену?

Беженец: Лионский Собор был скорее съездом соглашения и остался слишком мимолетным явлением в церковной истории, не затронувшим церковного сознания. Поэтому останавливаться на нем всерьез можно только в полемических целях. С Флорентийским же Собором так легко расправиться вам не придется. Он остается гигантским вопросительным знаком в истории Церкви, и надлежащего ответа на этот вопрос, я утверждаю, еще не дано.

Светский богослов: Никакого ответа и не требуется, потому что нет и вопроса.

Беженец: Неправда, вопрос есть. Как вы ни отнекивайтесь, но вы только что слышали, по крайней мере как мнение, существующее в Православии, и притом, несомненно, более влиятельное и веское, нежели противоположное, что Вселенский Собор, именно как собрание пастырей и представителей всехПоместных Церквей, имеет непогрешимость и представляет собой высшую церковную власть. Вы помните, насколько подчеркивалось на Седьмом Вселенском Соборе, как его преимущество, которого не имел иконоборческий Собор 754 года, что он имеет в своем составе представителей всех Патриархий: и Папы и Восточных Патриархов. Численность (нормальная) Вселенского Собора никогда не определялась, она колебалась от 150 членов на Втором, Константинопольском, до 650 на Четвертом, Халкидонском, значение имеет полнота представительства всех пяти Патриархий. И с этой стороны Ферраро-Флорентийский Собор удовлетворяет всем требованиям вселенскости и если отличается от Вселенских Соборов, то скорее в сторону преимущества. Именно на нем присутствовал лично Римский Папа, между тем как обычно он присылал только представителя. Западная Церковь была представлена, конечно, в полноте: кроме Папы, определения Собора подписали: 8 кардиналов, 2 латинских Патриарха, 61 архиепископ и епископ, 40 аббатов, 4 генерала орденов и представители герцога Бургундского. Византия была представлена как царской, так и епископской властью, императором и Патриархом Иосифом, впрочем скончавшимся в середине Собора, четырьмя представителями от всех Восточных Патриархий, участвовавших все время в заседаниях Собора до самого окончания, так что постановления Собора подписали с восточной стороны, кроме этих представителей (из числа их отказался дать подпись свою, как известно, только митрополит Марк Ефесский, представитель Антиохии), 16 митрополитов, 4 диакона. Русская Церковь была представлена ее представителем — митрополитом Исидором и епископом Авраамием Суздальским (хотя впоследствии Авраамий Суздальский старался обессилить свою подпись рассказом будто бы о принуждении, оказанном Исидором). И как в течении сессии соборной, так и после ее окончания, при всей враждебности в отношении к этому Собору, совсем не раздавалось голосов, что Собор этот был незаконно составлен, был дефектен по своему представительству. Нет, с этой стороны он был вполне правильным Вселенским Собором, и все сомнения с этой стороны, конечно, умолкли бы окончательно, если бы были приняты его постановления. Во всяком случае, согласие среди членов Собора достигнуто было достаточное, так что обеспечено было подавляющее большинство, а ведь единогласия, как вы знаете, не бывало и на Вселенских Соборах, да это и не могло ставится целью, потому что нельзя же применять к Собору польского veto и предоставлять одному лицу или меньшинству срывать Собор. Тенденциозная и явно позднейшая легенда, правда, приписывает Папе отзыв, что если не подписал Марк Ефесский, то, значит, никто не подписал. Однако Марк Ефесский в мире и на свободе был отпущен обратно с Собора, чего, как вы знаете, наверно, не случилось бы на других Соборах, как ни кричат о насилиях, чинимых властями над членами Собора²⁸.

Светский богослов: Вольно же вам, вопреки очевидности, отрицать насилия и давления на членов Собора, с такой быстротой принявших столько догматических постановлений первостепенной важности.

Беженец: А я повторяю, эта ссылка есть какое-то testimonium paupertatis*, догматической, конечно, потому что ни один Собор не происходил да и не будет происходить в безвоздушной атмосфере, то есть вне всякого давления. Не угодно ли вам припомнить хотя бы историю последнего Седьмого Вселенского Собора, который не мог даже начаться в столице вследствие мятежа иконоборчески настроенных солдат и черни и для своего осуществления потребовал удаления одних воинских частей и замены их другими, пограничными, так что вполне возможно утверждать противникам, что Собор заседал, прямо опираясь на военную силу. Что вы на это скажите? И лучше ли это того самого худого, что могло быть во Флоренции? Ну а что касается продолжительности, то ведь тот же Седьмой Вселенский Собор по вопросу сложному, трудному и сравнительно новому, после векового господства иконоборчества, работал всего менее месяца (от 24 сентября 787 года до 21 октября) и имел всего 8 заседаний, потому, конечно, что весь материал для него подготовлен был заранее патриархом Тарасием²⁹. Между тем сессия Ферраро-Флорентийского Собора началась 8 января 1438 года (первое заседание было 10 января), причем в Ферраре до января 1439 года было 16 общих заседаний (не считая частных); по перенесении же во Флоренцию заседания начались с 26 февраля и продолжались здесь непрерывно до июля (постановления Собора были