Предрасторгающее препятствие (лат.). «Через Сына (лат.). •**Принятая ложь (нем.).

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 12 из 16Следующая ⇒

•Хитрость разума (нем.).

98

99

вселенскости, а в позднейшем ему неповиновении, пока оно не получило авторитетного Вселенского же подтверждения и одобрения, я не могу не видеть раскола и бунта. До Флорентийского Собора вина в разделении Церквей была, бесспорно, на обеих сторонах, обе Церкви были схизматическими одна по отношению к другой, взаимно, но после Восьмого Вселенского Собора, которому не изменяла Западная Церковь, схизматическою стала Восточная, мы — раскольники, ибо одни мы повинны в расколе. Но об этом речь у нас еще будет, если у вас хватит терпения, а пока разберем, как обстояло дело с «рецепцией» Собора на Востоке. Ну, отречение трех Восточных Патриархов — темная история, да и что же можно сказать об этих, с позволения сказать, исторических статистах, которые выступают на первую роль только в темной и доверчивой Московии во времена Алексея Михайловича и являются истинными духовными родоначальниками нашего раскола. Их образ действий хотя и понятен из греческого фанатизма против латинян, но остается немотивирован, потому что они были представлены на Соборе законными местоблюстителями. В Византии, несмотря на народное движение, уния удержалась, и первое время была принята, и лишь после падения Константинополя греческая ненависть к латинянам, поддерживаемая и покровительствуемая турками, вспыхнула с новой силой, но и то соборного отвержения унии, хотя бы на Поместном Соборе, долгое время, почти 59 лет, не было, так что пришлось в этом отношении даже прибегнуть к легенде относительно Софийского Собора 1450 года, по научной оценке, никогда не имевшего места³². Да и здесь, как и нигде вообще, никогда не было пересмотра суждений Флорентийского Собора по существу и даже не являлась потребность в этом, так глубоко пала уже греческая богословская мысль после византийского расцвета, в эпоху турецкого владычества и наступившего одичания, так что уже вXIX веке Патриарх Григорий VI, известный своей ревностной борьбой с инославием, в послании «Против латинских нововведений» опять возвращается к старому, еще фотиевскому, списку латинских вин, где вмешиваются в одно и пресловутая удавленина, и пост в субботу, и безбрачие священников, и догмат о Святом Духе и папской непогрешимости, причем первый пункт этого обвинительного акта содержит буквально следующее: «Папа, почитаемый латинянами за Бога <...»> и так далее". Вообще греческий Восток после 1453 года живет воспоминаниями великого прошлого, которым питается национально-церковный фанатизм, единственно сохранившийся у пережившего себя народа. Судите сами, насколько современный грекос, национально и обрядно очень привязанный, нередко и теперь, к своей Церкви, сохранил в своем духовном облике нечто от античного эллинства и даже византийского Средневековья... А пресловутые, пережившие себя канонические представители «Пентархии» — теперь одна бутафория, просто хорепископы Константинопольского Папы. Александрийский Патриарх имеет следующий титул: «Блаженнейший и Достопочтеннейший Отец, Папа и Патриарх великого града Александрии [где он даже не живет, {а живет} в Каире], Ливии,

Пентаполя, Эфиопии и всей земли Египетский, Отец Отцов, Пастырь Пастырей, Архиерей Архиереев [которых у него теперь нет], тринадцатый Апостол и Судия Вселенной».

Титул Антиохийского: «Блаженнейший, Божественнейший и Святейший Патриарх великого Божьего града Антиохии [где нет ни одной Церкви, живет же он в Дамаске], Сирии, Аравии, Иверии, Кили-кии, Месопотамии и всего Востока, Отец Отцов, Пастырь Пастырей, тринадцатый из Апостолов, Господин и Владыка».

Титул Иерусалимского: «Блаженнейший, Божественнейший и Святейший Отец и Патриарх Святого Града Иерусалима [живет в Константинополе] и всей Палестины, Сирии и Аравии за Иорданом, Каны Галилейской и Святого Сиона Господин и Владыка».

И все они имеют или тысячи или немногие десятки тысяч паствы³⁴. Нельзя дать более уничтожающей критики греко-российской мифологии о Восточных Патриархах и Патриархатах, нежели эти сведения историка: «Титулы эти указывают на очень широкие границы Патриархатов Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского, каких давно уже не имели они, объемля на самом деле иногда пределы, не превышающие размеров русского уезда; „Архиерей Архиереев" часто являлся единственным архиереем тех стран, которые перечислялись в титуле. У „Отца Отцов" дети лишены были— и это очень нередко — не только телесной, но и самой скромной духовной пищи. Вообще, все упомянутые Патриархи ни в каком отношении не находились в благоприятном состоянии»³⁵.

Светский богослов: Я бы воздержался от этих приговоров и ссылок, последнее слово еще не сказано.

Беженец: Согласен и я воздержаться, хотя не считаться с духовным измельчением греков я не могу, и с ним мы имеем дело на протяжении всей нашей церковной истории. Однако самое поучительное и простое разрешение вопроса о Флорентийском Соборе имело место в Московии. Митрополит Исидор, поставленный Константинопольским Патриархом, вопреки желаниям и надеждам Москвы, прочившей Иону (коему и была обещана кафедра после Исидора), был, конечно, законнейшим первоиерархом Церкви Русской, потому что в то время Русская Церковь была в прямой зависимости от Константинопольской Патриархии и, за некоторыми исключениями, такая практика была обычной, законной, не возбуждающей сомнений (и только в силу крайнего пристрастия кандидатура Исидора почему-то опорочивается наличием русских пожеланий относительно Ионы митрополитом Макарием, который как нельзя лучше знает этот порядок и сам описывает его в своей «Истории»)³⁶. «Ведь еще только в 1371 году Патриарх Филофей писал нашему святителю Алексию: „Как мерность наша поставлена от Бога Пастырем и Учителем всей Вселенной [ну как же после этого отрицать притязания византийского папизма и его соперничество на этой почве с Римским престолом!], так и я рукоположил священство твое во Отца и Учителя всего народа русского»³⁷. Притом Исидор был одним из образованнейших и интеллигентнейших греческих иерархов, и было бы странным, имея в виду Вселенский Собор,

100

101

назначать первостоятелем целой обширной Церкви благочестивого рязанского мужичка; вот тогда-то уж, наверно, были бы упреки в совершенно противоположном смысле. Исидор был принят князем Василием, хотя и не восторженно, но почтительно. Молодой князь (Василию Ивановичу приблизительно было около 24 лет, когда разыгралась вся эта история), разумеется, ничего не понимал в существе греко-российской распри, хотя был, разумеется, воспитан во всех предрассудках и предубеждениях против латинян, в чем так старательно успевали греки почти с самого начала Крещения Руси. Поэтому, естественно, он не мог дать Исидору никаких сознательных указаний, кроме общего пожелания, приписываемого ему позднейшей легендой, остаться верным старине и древлему Православию, которому Исидор с своей точки зрения, разумеется, и не изменял, хотя понял его смысл иначе, чем Москва. Во всяком случае в Феррару Исидор отправился торжественно, как полномочный представитель Церкви, очевидно с соизволения царя, в торжественном сопровождении многих духовных (в том числе епископа суздальского Авраамия и светских лиц, числом до 100). Разумеется, «тело» Русской Церкви, народ, по темноте и полной изолированности от Запада, которую создали греки своим антилатинским фанатизмом, все равно обречено было на непонимание тех вопросов, которые обсуждались на Соборе, еще в большей степени, чем византийская чернь, все-таки сыздавна воспитавшая в себе вкус к богословским логомахиям. Уровень русского богословского сознания даже через один-два века достаточно обличается расколом. Поэтому русский народ обречен бьл заранее напассивную роль в этом великом деле; как несовершеннолетний, он мог только довериться авторитету и ему последовать. Поэтому и случилось, что, когда Исидор возвратился 1 октября 1440 года, в пределы России с унией, о которой торжественно возвещал посланием из Киева, где он прожил целую зиму, он не встретил возражения и протестов, и лишь на Вербной неделе 1441 года он добрался до Москвы, и здесь, в Успенском Соборе, торжественно был прочитан акт соединения, и во время литургии совершено было поминовение Папы. Доселе церковного противодействия Исидор не встречает, по колоритному выражению Никоновской летописи, «вси князи и боаре и инии мнози еще же паче и епископы русскиа вси умлъ-чаша и въздремаша и уснуша»³⁸. Так в первый момент совершилась «рецепция». Второй же ее шаг бьл таков: молодой великий князь приказал... арестовать приехавшего с таким торжеством митрополита и посадить «за сторожа» в Чудов монастырь, причем от него требовалось обращение и покаяние путем угроз, как дают знать наши акты, летописи, сказания, вплоть до смертной казни через сожжение или засыпания живого землей³', но почему-то этого в исполнение не привели, а дали злополучному митрополиту, просидевшему весну и лето, ночью 15 сентября 1441 года бежать из Москвы, чем для него лично это дело, и окончилось, хотя не окончилось оно для Москвы. Ну и, разумеется, как только митрополит был посажен, и воля князя обнаружилась, «все епископи русьстии, иже быша в то время тогда на Москве, възбудишася, и князи и бояре и велможи и множество христиан тогда

въспомянуша и разумеша законы Греческиа прежниа и начяша глаголати святыми писании и звати Исидора еретиком. И таки князь велики Василий Васильевич възрадовался о согласии епископов своих и князей и бояр и всех православных христиан»⁴⁰. Так совершилось у нас дело отрицательной «рецепции» Вселенского Собора, его отвержение, а затем он был предан забвению как вовсе небывший, даже и до сего дне... Ну-с, что вы скажете о такой рецепции?

Светский богослов: Скажу, что в великом князе Василии действовала здесь сама Вселенская Христова Церковь, что он олицетворял собою перст Божий, что он через это сделался духовным отцом и спасителем России, что он спас ее от наводнения проклятым латинством, которое хуже смерти, что над Россией совершилось чудо милости Божией...

Беженец: Вот-вот, таково мнение господствующее в русской истории и в Русской Церкви. И пристрастие настолько ослепляет, что не видят здесь самого варварского, чудовищного насилия над Церковью, такого цезарепапизма, который не мог пройти безнаказанным: ведь вы только себе представьте, что вы не сочувствовали бы этому делу, каким позором, какими словами был бы заклеймен этот произвол невежественного мальчишки над ученым ипросвещенным митрополитом, полномочным членом Вселенского Собора. Да что говорить: здесь у людей прекращается и разум, и совесть, и здоровый смысл. Однако историческая Немезида не замедлила подать свой голос, и за раскол внешний, через 100-200 лет, мы были и остаемся поражены расколом внутренним. Хулиганское (простите словцо из современного жаргона, но я нахожу его здесь совершенно уместным) отношение к Собору вселенского значения, произведенное великим князем Василием, вкупе с воздремавшими вначале, а затем возбудившимися архиереями, было наказано расколом, истинная, внутренняя причина коего есть неудача Флорентийской унии.

Светский богослов: По обычаю своему, щелкаете парадоксами, как орехами, дело вкуса...

Беженец: На этот раз даже и не парадокс, a communis opinio docto-rum* (Голубинский, Каптерев и другие). Ведь сейчас преобладает в науке мнение, по которому истинною причиной раскола является религиозный национализм. Благодаря этому самомнению предки вообразили, что только в Москве, «Третьем Риме», содержится чистое, неповрежденное Православие. Такова логика религиозного раскола — от греков мы заразились их же собственною наследственною болезнью. Но при этом главным мотивом нашего разочарования или подозрительности в отношении к чистоте греческого благочестия было то, что «Патриарх Иосиф с русским митрополитом Исидором и с Папой Римским учинили Восьмой Собор во граде Флорензе фряжском» и что «на Соборе этом греки к своей погибели отвергнулися от истины <...> по всему тому не подобает нам принимать от греков нового учения и развращаться от греческой земли»⁴¹. Так начали рассуждать наши предки, а после падения Царьграда это убеждение еще окрепло благодаря новому мотиву, что греки потурчились и Православие у них Магометовой

•Общее мнение ученых (лат.).

102

103

ересью исказилось, и московская вера остается единственной в своей чистоте. Таким образом, раскол перешел внутрь, совершилась полнейшая духовная изолированность, из которой бежать можно только в леса или на костры самосжигателей. И, когда попробовали внутреннюю чистку и книгоисправление, правда, все с теми же приемами раскольничьей нетерпимости и деспотизма, натолкнулись уже на настоящий церковный раскол. Пламя его умели гасить только маслом, то есть греческим раскольничьим же национализмом, который олицетворяли в своем лице два Восточных Патриарха — Мелетий и Паисий, приехавшие для суда над Никоном и попутно, вместо одних клятв и определений Стоглава, наложившие новые клятвы на Соборе 1666 года на весь старый обряд как еретический, и тем самым свой современный греческий обряд провозгласили как единственный правильный и православный. Тем самым они вогнали в раскол всю Русскую Церковь и старо- и новообрядческую: первую, потому что она волею, фактически, откололась, вторую, потому что ложными клятвами (а ложность этих клятв была признана в единоверии) она сама жестоко прегрешила против церковного единения и постольку сама стала раскольничьей, так что в этом смысле, строго говоря, в Русской Церкви сейчас нет не-раскольников. И при этом характерно, что она остается бессильной внутренно преодолеть раскол, обе стороны мнят себя правыми, да и частными уступками здесь не помочь. Раскол можно преодолеть только выйдя из раскола внутренно, расторгнув эту незаконную связь между временным, местным и вечным, вселенским, преодолев иудейский церковный национализм, который, преобразовательно, как предостережение для будущего, парализовал еще самые первые шаги апостольской проповеди. И как христианство из иудейской секты стало проповедью языков, так и раскольничье христианство должно освободиться из детских пеленок древлего благочестия и стать верою вселенского предания всех языков. Одним словом, схизмизм, раскольничество есть основная духовная болезнь русского народа. Притом эта болезнь застарелая, потому что она была привита нам греками в купели Крещения.

Светский богослов: Так, так, так... Все это мы тысячи раз слыхали от иезуитов, и надоело это смертельно, да и знаем мы этому цену.

Беженец: Слишком страшно наше время и ответственно, чтобы можно было отделываться такими ничего не значащими отводами. Ну что ж, и пускай это совпадает с тем, что всегда говорили с нас католики, значит, они были правы, не мы, только всего. Верю, что не от католиков, не под влиянием каких-то личных происков, но страшными событиями наших дней, в полном уединении, можно сказать, вдали от мира, находясь в некотором каменном мешке, прозрел я, и тем самым открылось мне мое собственное и общее наше ослепление. Вообще разговор наш слишком серьезен, и достоинство его требует вести его по существу, а там увидим, с кем мы совпадаем.

Светский богослов: Извольте, вооружусь терпением и выслушаю вас до конца:претерпевый до конца спасется. Но вы замечаете, насколько

вы уже сошли с православно-церковной точки зрения, раз единую истинную Церковь вы уже объявляете раскольнической?

Иеромонах возвращается и снова прислушивается к разговору.

Беженец: Истинная Церковь не может быть раскольнической, но сыны ее могут страдать расколом и страдают. Когда же была Церковь Христова богаче и сильнее духом, как в апостольские времена, и однако даже тогда существовал этот раскольнический дух: вспомните «разделения» в Коринфе, о которых сетует и укоряет коринфских христиан апостол Павел. А ведь тамошняя община изобиловала и дарами, и пророчествами. Но это частности, а главное — ведь когда христианской Церкви угрожала опасность основного и решительного раскола, который, если бы был допущен, оказался бы даже гибельнее восточного и западного раскола (я разумею, конечно, Церковь иудействующую и Церковь язычников). Если бы этот раскол не был погашен своевременно любовью, мудростью и настойчивостью великих апостолов и более всего апостолом Павлом, во что превратилась бы вселенская проповедь и Вселенская Церковь! Но то, что было предотвращено апостолами, на горе всему миру оказалось не предотвращено через тысячу лет. Поэтому-то я нисколько не противоречу себе, говоря о расколе как духовной болезни людей Церкви или же целых Поместных Церквей.

Светский богослов: Эта игра словами не только не помогает разъяснению вопроса, но еще более запутывает. Интересующий и решающий для нас факт тот, что в XI веке от Церкви отделились раскольники, которые сверх того и еретики, и общение с ними прекратила Церковь, которая, при Керулларии, их торжественно отлучила. Это свое право и вместе обязанность Церковь всегда применяла к еретикам, и все отличие данного случая лишь в том, что в ереси и расколе оказался весь западный мир, со всеми его богатыми и сильными. Ну так что же, истина количественными масштабами не измеряется: не бойся, малое стадо, яко Отец изволил есть дати вам царство.

Беженец: Такая оценка, разумеется, никогда не соответствовала действительности, хотя обе стороны, каждая по-своему, повинны были в расколе. Но это трактование западных христиан не только как раскольников, но как еретиков, и всегда употреблялось лишь в качестве полемического приема, который то выдвигался, то убирался по мере надобности. Многочисленные тому примеры представляет образ действия Патриарха Фотия, который впервые нанес решительную рану церковному миру и единству после того, как объявил латинян еретиками как по вопросу об исхождении Святого Духа, так и десяткам мелких и второстепенных различий. Это не помешало ему вступать в общение, иметь Собор с латинянами, когда это было нужно. И эта же непоследовательная и беспринципная практика тянулась вплоть до разрыва при Керулларии, после которого положение осталось совершенно неопределенным, так что были и тогда единомышленники Храповицкого и иже с ним, проявившие подобную «польскую» нетерпимость к католикам, были и совершенно иного направления люди. Но все это было так и даже не могло быть иначе, пока не было соборного,

104

105

церковного суждения. Теперь этот вопрос решен совершенно ясно и недвусмысленно, так что двух мнений быть не может.

Иеромонах: Простите, их никогда и не было: западные католики всегда были не только раскольники, но и еретики, находящиеся под анафемой, которую тем самым навлекает на себя всякий, с ними общающийся. И для этого не требуется никакого нового суждения.

Беженец (спокойно): Вот об этом-то именно мы и беседовали во время вашего отсутствия. Итак, если до 1438 года еще возможны были, так сказать, закономерные об этом сомнения и колебания, то после этого срока им не осталось никакого места.

Иеромонах: Не могу догадаться, что же такое произошло в сие лето?

Беженец: Начало Флорентийского Вселенского Собора, на который собрались представители Запада с самим Папой во главе. С еретиками не собираются на Соборы. Самый факт этого Собора, даже если он и не привел бы ни к каким практическим последствиям, имеет неизгладимое, исключительное значение в истории Церкви, потому что им обличена и навсегда сделана недействительной и нецерковной та точка зрения, которая, очевидно, поддерживается и отцом Иеромонахом. Если бы так смотрела Церковь на католиков, то не поехали бы все греческие иерархи, с самим непримиримым Марком Ефесским включительно, в Феррару, как не поехали бы на какой-нибудь сектантский съезд. Ехали не на парламент религий, а на Собор. Уже из этого одного следует — и этому обязаны подчиниться все действительно послушные сыны Церкви, а не самочинные раскольники, упорствующие в расколе до еретичества (ибо, конечно, упорный и застарелый раскол уже есть еретичество). Как была возможна мысль о Соборе и факт Собора, и это несмотря на Фотия, Керуллария, вековую травлю и дрязги с обеих, конечно, сторон. Итак, самый факт Собора обязывает, он сам по себе имеет уже догматическое значение, поскольку свидетельствует, что раздор не нарушает церковного единения. А затем это единение и даже общение было на самом Соборе торжественно восстановлено и могло бы быть отменено только новым Вселенским же Собором. И если восточные опять вернулись к старому бунту и нарушили общение, то вина на этот раз падает уже всецело на них, только они, а с ними и мы, в расколе, Римская же Церковь в нем не повинна. И нам надо покаяться в грехе расторжения церковного единства. Но, разумеется,эта сторона значения Собора есть даже и не самая важная, потому что гораздо важнее то, на чем восстановлено это единство, его догматическая основа. После Собора греки, а вслед за ними и русские, мотивировали свое отделение от Вселенской Церкви тем, что им не удалось настоять на своем и заставить латинян отказаться от своих догматов. Обычная формула, что греки предали там свое Православие⁴². Но что же это за отношение к Собору? Неужели по формуле «und der Konig absolut, wenn er unsern Willen tut»? Ведь спорили, обсуждали все эти вопросы в течение веков, на самом Соборе также происходило предварительное, и если не исчерпывающее обсуждение, то потому лишь, что исчерпать эти вопросы невозможно, как и все догматические вопросы. Но ведь и соглашение это все-таки прошло подавляющим большинством. Так что же, все это соборование-то в ваших глазах есть так себе, только кукольная комедия, соборное «изволися Духу Святому и нам» есть простой штемпель, который имеет силу, если прикладывается к одному мнению, и превращается в «измену Православию» в другом? Разве это не Протестантизм, и притом самый резкий?

Иеромонах: Собор может быть истинным и разбойничьим. И если он выставляет в качестве догматов прямые ереси, он теряет всякий авторитет.

Беженец: Значит, вся правящая Церковь оказывается в ереси, и разбойничьей? Подумайте, куда ведет эта логика... А затем, ваше суждение могло бы иметь формальное основание в том, что на Флорентийском Соборе приняты догматы, находящиеся в прямом противоречии с принятыми ранее церковными догматами же, например, было бы допущено арианство, монофизитство, иконоборчество и подобное. Ничего подобного не было. Важнейшими догматами, установленными во Флоренции, являются учение об исхождении Святого Духа от Отца и Сына и папский примат. Ведь всего было принято четыре положения: о квасном и неквасном хлебе, о признании обоих обрядов, восточного и западного, о чистилище, о действенности молитв за усопших, особенно литургийных, за находящихся в нем, о блаженстве праведных и адских мучениях грешников⁴*. До где же, на каком же Соборе обсуждались вопросы о Духе Святом и установлен об этом догмат?

Иеромонах:Догмат от исхождении Святого Духа от Отца установлен, как известно, на Втором Вселенском Соборе, а в дальнейшем, на Третьем и Шестом, прибавлено еще запрещение прибавлять или изменять никео-константинопольский текст Символа веры, что было подтверждено, даже при участии западных, на Соборе 876 года при Патриархе Фотии.

Беженец: Вы знаете, сколько исторических возражений делается против этой справки, когда даже текст-то этот не был еще установлен в кристаллизованную формулу и читался по-разному. Но больше всего меня поражает духовное буквоедство в этом мнении, вот уж поистине «буква мертвит». Да разве может быть запрещение изменения на будущее, не противоречащее смыслу, а раскрывающее его, дающее ответ на новые вопросы? Исходящего от Отца — тогда, на Втором Соборе, когда речь шла о том, чтобы отразить лишь творчество пневматологов, вовсе отрицавших божественную ипостасность Святого Духа, этого было достаточно, и формула была ясная и недвусмысленная. Но появился в дальнейшем новый вопрос, который вовсе не предвиделся на Втором Вселенском Соборе и представляет собой дальнейшее раскрытие догмата, именно об участии или неучастии Сына в изведении Святого Духа. И при этом новом вопросе сохранить прежнее значение формулы стало уже невозможно, потому что, даже сохранив ее текстуально неизменной, мы вводим в нее новый смысл, то естьизменяем, и нечего себя и других обманывать этой мнимой верностью старой букве. Для нашего догматического сознания «от Отца исходящего» не может остаться в прежней неопределенности, а может быть только двоякий смысл: илиот одного только Отца, έχμνου τοΰ Πατρός, то

106

есть фотианское богословие, которое, почему-то стало отождествляться, разумеется без достаточного к тому основания, с Православием, или же филиоквистический смысл, то есть filioque, или δια υιοϋ. И вот это-то реальное содержание формулы «от Отца исходящего» должно неизбежно составить предмет нового догмата, который в Католичестве принят уже давно, а для всей Церкви Вселенской — только во Флоренции.

Светский богослов: Позвольте вам напомнить, что то, что вы теперь вслед за католиками именуете «фотианским богословием», в действительности и есть учение Православной Церкви, как вы и можете убедиться из ее вероучительных определений и богословских трактатов от святого Фотия до наших дней.

Беженец: Но в таком случае как же было возможно столь продолжительное и торжественное обсуждение его на Флорентийском Соборе в присутствии и при участии представителей всей Вселенской Церкви? Повторяю, разве могли бы обсуждать, например, арианское или несторианское богословие, еретичность которого, уже известна и само собой разумеется? А уж если говорить о недавнем времени, так разве не велись предварительные переговоры со старокатоликами еще недавно именно относительно филиокве, причем оказалось, что такой первоклассный авторитет русской богословской науки {как В. В. Болотов} отказался видеть в старокатолическом филиокве impedimentum dirimens*, {рассмотрел} этот вопрос {с точки зрения) теологумена и сам совершенно отказался принять справедливость фотианской формулы έχμνου τοΰ Πατρός, но выставил в качестве теологумена святоотеческую формулу «от Отца чрез Сына»⁴⁴.

Подобным же образом согласие с филиокве в смысле per filium** высказывается и относительно Англиканской Церкви в беседе с профессорами Петербургской Академии и присутствовавшим высшим иерархом (Холмским)⁴⁵. Итак, где же господство фотианства?

Светский богослов: Православная Церковь есть Церковь семи Соборов и верно и неизменно блюдет церковное предание, общее всей Церкви, еще до отпадения еретического Запада, которое обычно именуется — конечно, совершенно неправильно — «разделением Церквей». И в этом предании содержится и учение об исхождении Духа Святого от Отца, которое католики извратили своим филиокве. Это филиокве и отвергается всей силой церковного Предания. Причем же здесь «фотианство»?

Беженец: Эта верность Преданию, закрепленному более 1000 лет назад в ответ на определенные вопросы и сомнения того времени, сейчас в известных случаях превращается в абстракцию и konventionelle Lttgen***, потому что каждая эпохапо-своему читает их, вводит их в свою «апперцепирующую массу». В том числе или даже прежде всего — догмат о Святом Духе, который был выражен безмысли о теперешних вопросах, порожденных учением о филиокве. Текст Символа

веры все-таки не есть прямое слово Божие, но лишь человеческие, исторически даваемые ответы на исторические же вопросы. Поэтому уже всякое чтение будет неизбежно и толкованием, то есть или различных оттенков филиоквизм, или фотианство, чего первоначально, несомненно, не содержалось в Константинопольском Символе.

Подобным же образом {стоит} и вопрос о Папе, ответа на который ищут в церковном Предании первенствующей Церкви и Вселенских Соборов. Да, разумеется, там нет и не может быть доктрины о папском примате вплоть до ватиканского догмата, потому что вопрос этот во всем объеме и исключительности своей предстал перед христианским миром лишь на протяжении истории. Разумеется, пусть попробует кто-нибудь отрицать и этот вопрос, и значение этого учения и, главное, самый факт исключительного авторитета и исключительного влияния папского престола во все века, в частности и на Вселенских Соборах, без нарушения исторической правды! Это невозможно. Были зачатки или просто ростки могучего растения, вполне развившегося лишь в истории, и это прошлое может быть соединено непрерывным генезисом в настоящем и понято из него. Но, разумеется, было бы анахронизмом и неискренностью утверждать, что мы, восточные, смотрим на папство глазами Вселенских Соборов (хотя и это неверно, потому что действительная роль Пап на Соборах была уже определяющей). Нашего вопроса о смысле папства, как основы Церкви, тогда еще не знали, а потому отсутствиеответа на него выдавать за ответ именно отрицательный возможно или исторической близорукости, или прямой нечестности, либо фанатическому ослеплению.

Иначе говоря, догматическое движение оказывается неизбежностью, а верность преданию в смысле его мертвой и внешней охраны — абстракцией. Потому-то и неизбежно суждение не отдельных партий или лиц, но снова всей Церкви. Таковым и было флорентийское. Впрочем, на Востоке и не было Соборов специально об исхождении Святого Духа, там это только и осталось предметом полемики с Латинством, parti pris*. И это к счастью, потому что благодаря этому Восточная Церковь не впала в фотианскую ересь как Церковь. Ее верность семи Вселенским Соборам по этому вопросу в действительности означает простоотсутствие церковно-авторитетного соборного суждения о филиокве, которое напрасно стараются возместить учением «символических книг», Посланий Восточных Патриархов; да, антитезисов⁴⁶ для такого вопроса мало, и уж если православные не хотят позволить законодательствовать в догматических вопросах Папе, то тем более не должны этого же самого признавать за своими Патриархами. И благодаря тому, что этот вопрос церковно открыт, он остается областью теологуменов или богословских мнений, почему и вся Церковь не находится в ереси и фотианство есть частное недоразумение или недомыслие. Церковно же вопрос был поставлен и порешен только однажды, во Флоренции, и в пользу филиокве. По отношению к этому определению упорство в прежнем со стороны восточных могло

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии