Опираясь на уже установленный закон (дат. ). ••опираясь на закон, который еще предстоит установить (лат. ).

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 7 из 16Следующая ⇒

III

Светский богослов: Это что еще такое, вы отрицаете, что ли, непогрешимость Церкви?

Беженец: Нет, конечно. Раз я верую в Церковь, тем самым я исповедую и ее догматическую непогрешимость. И в том, что касается прошлого и уже решенного, дело обстоит благополучно: Вселенские Соборы, принятые Церковью, «изволися Духу Святому и нам». Но как быть с вновь возникающими догматическими вопросами, если только суждено им возникнуть?

Светский богослов: Так же точно: они подлежат соборному обсуждению и общецерковному решению.

Беженец: Вот здесь-то и начинаются трудности. Во-первых, представляет ли вероучительный авторитет церковный Собор как таковой, хотя он и действует с провозглашением: изволися Духу Святому и нам? Известно как учат по этому поводу католики: авторитетность Собора дается Папой, его согласием. Но и наши «учители Церкви» утверждают, что авторитетность соборного определения устанавливается его принятием «телом Церкви», «церковным народом», рецепцией. Правда, есть и такие, которые, особенно в пылу полемики с католиками, утверждают прямо, что высшим началом законодательной и судебной власти, которой принадлежит и непогрешимость в делах веры и благочестия, является Вселенский Собор⁴, но эта официальная доктрина не разделяется учителями Церкви славянофильской. Действительно, возможен Ефесский Разбойничий Собор, еретический, и Флорентийский Собор, не принятый «телом» Московской Церкви в лице московского царя Василия. Тем не менее остается порочный круг: Собор утверждается телом, а тело взирает на Собор, причем выходит, что факт Собора может оказаться случайностью, ненужностью, если решающее значение вовсе и не принадлежит Собору.

Светский богослов: Да, принятие догматического определения, озарение Духом Святым догматического сознания Церкви есть чудо, жизнь Церкви и есть непрестанно совершающееся чудо, и кто этого не знает, тот вне Церкви, и его рационализм остается глух перед доводами веры, но будет требовать внешнего авторитета; мы знаем, куда ведет этот путь — к двум разновидностям рационализма: Католичеству и Протестантству.

Беженец: Жизнь Церкви есть чудо — этого не будет отрицать никто живущий в Церкви, чудо есть и провозглашение догмата. Только не нужно от вопросов сознания прятаться в область непостижимого, чтобы оттуда показывать язык «рационализму»; операция скучная, недостойная и неубедительная, хотя она и составляет единственную умственную базу славянофильского «учителя Церкви» в его борьбе с западными исповеданиями. В Церкви совершается таинство, положим, Тела и Крови — это чудо неизглаголанное, которое можно принять только верою и любовию. Однако недостаточно в ответ на вопрос «кем и как совершается это таинство» дать пинка рационализму и объявить, что это чудо, доступное единству веры и любви. Разве это будет ответ на этот вопрос? Нет, но на него имеется ответ вполне ясный и точный: таинство есть чудо, совершаемое Духом Святым руками человеческими, именно его может совершить законно поставленный священник, удовлетворяющий известным условиям и прочее. Вот я и спрашиваю снова: пусть догматическое определение есть таинство веры и чудо, но кто правомочен это таинство совершать или как узнать, что оно совершилось? Пусть не говорят, что это есть искание внешних признаков, внешнего авторитета относительно внутренних переживаний, это вопрос только о внешнем, которое, впрочем, и внутреннее, но законный и неустранимый. Ведь не всякий съезд сознает и провозглашает себя Собором, говорит о себе: изволися Духу Святому и нам, значит, есть для того и внешние признаки. Легко рассуждать о прошлом de lege la-ta*, но попробуйте с одним этим внутренним критерием судить de lege ferenda** о настоящем или будущем. Вообразите себя мысленно современником Вселенских Соборов, когда волновалось все море церковное. Где же критерий истины? Император — еретик, Патриархи могут оказаться тоже еретиками, епископы, священники, народ, целые страны... Где истина — со всей Церковью или александрийским диаконом Афанасием с горстью сторонников? Теперь-то легко нам задним числом ублажать Афанасия, а если бы это был бы наш современник и против всего клира церковного бунтовался бы какой-то несчастный провинциальный диаконишко? Примерьтесь-ка к этому положению. Так вот, с Русской Церковью дело обстоит еще хуже.

Светский богослов: В том, что вы говорите, ничего, кроме рационализма, обличенного вами столь недостойно третируемым Хомяковым, я все-таки не усматриваю: догматическое сознание есть чудо церковной жизни, в котором ведет ее Сам Дух Святой, и это чудо именно и состоит в превращении из lexferenda в lex lata. Подумайте: века боролись, спорили, искали определения, против истины восставали все

40

41

сильные мира, но изволися Духу Святому, и теперь, с тех пор, стала аксиомой Афанасиева формула, и никто, кто в Церкви, не может ни усомниться в ней, ни сознательно ей противоречить. И этот догмат есть именно внутренний, факт, не нуждающийся ни в каких внешних авторитетах, истина, голос непогрешимой Церкви.

Беженец: Но какую же роль играют при этом Вселенские Соборы? Есть ли это в каком-либо смысле внешний авторитет (ведь, кроме догматов, там установлялись и каноны, основа церковного устройства), есть ли восточное Православие Церковь седми Соборов, или и это «рационализм», и она есть только моральное единство свободы и любви?

Светский богослов: Конечно, есть Церковь седми Вселенских Соборов, но принимаемых не как внешний принудительный авторитет, а как самосознание всей Церкви, их приемлющей и установляющей их вселенскость. И такое значение могут иметь не только Вселенские Соборы, а например Послание Восточных Патриархов и другие подобные акты, как общего, так и частного характера (вплоть до признания и принятия в среду православных Вселенских Патриархов Патриарха российского).

Беженец: Однако это не исключало того, что от лица Церкви Патриархами и вообще иерархами провозглашались вероучительные определения, которые потом обличались в наклоне к Латинству или Протестантству, — подобные примеры были и на Востоке, и в России (Стефан Яворский и Феофан Прокопович).

Светский богослов: Именно это и подтверждает, что для Церкви нет внешнегоавторитета, ни Собора, ни Патриарха, но существует только внутреннее приятие или неприятие Церковью, которое есть чудо, не поддающееся никаким внешним условиям: Дух дышит, где хочет, и никто не знает, как он приходит и куда уходит, и не мерою дает Бог Духа.

Беженец: Но разве вы не чувствуете, как вы приближаетесь к квакерству и духоборству, то есть к церковному анархизму и аморфизму, что есть во всяком случае духовная реакция. И затем это просто неверно и не соответствует исторической действительности. Вселенские Соборы имеют авторитет для Церкви, если вам угодно так называть, то и внешний авторитет, именно как факт всецерковного, законно созванного собрания. Нельзя укрываться в такие туманности и общие фразы, как «рецепция» или принятие церковным телом и подобное. Это еще можно натянуть кое-как относительно догматов, но уже никак не натянешь относительно канонов, которые имеют силу церковных законовименно как постановления Соборов. Если в числе Соборов оказались непризнанные, самозваные, — объясняйте это как умеете и на этой почве имейте дело с католиками, у которых есть на это ответ простой и ясный. Но не нужно юридических и догматических фикций и презумпций там, где надо быть церковным позитивистом, то есть признавать силу совершившегося факта. Таковым фактом являются и Вселенские Соборы, деяния которых суть властныеакты Церкви, ее законы, обще-Церковным сознанием «тела Церкви» они проверяются, но его собою определяют. Так есть, да так, конечно, и должно быть, не может не быть. И смешно и нелепо с укоризной говорить о внешнемавторитете: разве в Церкви есть что-нибудь внешнее, что вместе с тем не было бы и внутренним, разве власть архиерея совершать рукоположение есть

внешний только, а не внутренний вместе с тем факт церковной жизни, разве власть его над клиром и епархией имеет лишь внешний, а не внутренний авторитет? Можно сказать безбоязненно: где нет внешнего, там нет и внутреннего в Церкви. Самые интимные, таинственные акты, чудеса чудес, поставлены Церковью в неразрывную связь с внешними фактами, предметами, действиями. «Ты учитель Израиля, и этого ли не знаешь?» Так хочется сказать всем духоборам. Вот и в вопросах догматических, при возникновении их в Церкви, разрешение их сводится к тому, чтобы поставить сознание церковное перед внешним фактом авторитетного их разрешения. Но как это мыслите вы себе в Русской Церкви? Или, может быть, полагаете, что догматическое самосознание Церкви совершенно исчерпывается семью Соборами, и новых возможностей не может и явиться? Тогда придется напомнить, что в самой Константинопольской Церкви в XIV веке были Соборы догматического характера, вызванные паламитскими спорами и вынесшие вполне догматические определения о свете Фаворском.

Светский богослов: Я такой исключительности не разделяю, но не вижу и никакой особенной трудности для Русской Церкви в разрешении этих вопросов, по крайней мере она была не больше, чем во время Вселенских Соборов. Жизнь Церкви всегда одна и та же, она не знает перерывов.

Беженец: Сравнения с эпохой Вселенских Соборов даже не может быть: И прежде всего, тогда было единство Церкви, установляемое церковной властью. На Востоке она принадлежала, конечно, императорам, которые и созывали Соборы по соглашению с Римским Папой, которому и тогда принадлежала церковная власть на Западе. Таким образом, возможен был действительноВселенский Собор, ибо на него созваны были представители от всей тогдашней вселенной. Где же теперь возможности для созыва такого Собора? Прежде всего, отсутствует вся западная половина Церкви, благодаря церковному расколу, следовательно настоящий Вселенский Собор на одном Востоке невозможен.

Светский богослов: В моих глазах это не имеет никакого значения: вселенскость Православия не есть географическое понятие, на Соборе нужно представительство не от всех земель, но от всех Поместных Православных Церквей, поэтому отпавшие от Православия сюда совершенно не относятся.

Беженец: Несомненно, вопрос стоит здесь не так или не так просто: раскол или разделение Церкви на две части, хотя исторически они удалились и отчуждились друг от друга, не прекращает их взаимного существования друг для друга. Запад не есть мертвая, допустим даже если и омертвевшая, часть тела церковного, так и по смыслу догматического определения следует. Значит, вполне Вселенского Собора без участия Западной Церкви быть не может.

Светский богослов: После того как они совершили братоубийство раскола, искажения Символа и дальнейших еретических учений, они для Церкви не существуют.

Беженец: И потому можно со спокойной совестью и нам также совершать братоубийство. Как легко отделываться этими фразами.

42

Светский богослов: А разве они этим стесняются? Сколько они насчитывают мнимовселенских Соборов, на которых был представлен только Запад?

Беженец: Их догматическое самосознание позволяет это им в гораздо большей степени, чем нам, потому что они имеют в лице Папы, так сказать, самую субстанцию вселенскости. Но, глядя со стороны, надо, конечно, признать, что эти Соборы не являются Вселенскими ввиду отсутствия Востока, они во всяком случае имеют в этом духовный ущерб, это должны признать, по моему мнению, и сами католики. Должны это признать и мы. Однако, оставляя эту пререкаемую область, и для православного Востока, точнее для Русской Церкви, такой Собор неосуществим.

Светский богослов: О чем вы говорите? Такой Собор был осуществлен в 1917-18 годах, и если он не занимался догматическими вопросами, то это потому, что их и не было, и было не до них. Но он отлично справился бы и с догматическими вопросами, не хуже Константинопольских Соборов XIV века о свете Фаворском.

Беженец: Но как вы считаете: являются ли постановления Константинопольского Собора догматическими определениями всей Церкви, не подлежащими новому обсуждению, хотя о них, вероятно, и не слыхала тогда Русская Церковь, изнемогавшая под татарским игом?

Светский богослов: Конечно, являются. Вот в таких-то случаях и получает значение рецепция, принятие всем телом Церкви, хотя бы мы непосредственно и не участвовали в обсуждении вопроса.

Беженец: Удобство большое при всяких затруднениях — эта рецепция; все можно и понять, и разрешить, хотя Русская Церковь даже не в состоянии была тогда и понять, о чем это спорили паламиты с Акинди-ном и Валаамом. Впрочем, в Константинополе, вероятно, иначе истолковали бы эту рецепцию: она разумеется сама собой для Русской Церкви не в силу там согласия тела церковного, а в силу того, что Константинопольская Церковь это повелевает подчиненной ей епархии русской. Возможно, что там и до сих пор держатся такого понимания, ведь во «Вселенской» Патриархии всегда были папистические замашки. Но если бы то был не Константинопольский, а Московский Собор, который вынес бы какое-нибудь догматическое определение, как отнеслись бы к нему в Константинополе? Разумеется, потребовали бы его к себе на проверку и утверждение, а может быть, и неутверждение. Вероятно, что туда же присоединились бы антиохийцы, александрийцы, — ведь издревле Александрия клокотала догматическими спорами, — иеру-салимцы и любая из этих Церквей имела бы право сорвать догмат, своим несогласием наложить польское veto и возвратить вопрос к его первоначальному состоянию.

Светский богослов: Единственный отсюда вывод тот, что догматические вопросы надлежит обсуждать при участии представителей Восточных Патриархий.

Беженец: А кто же созовет такой Вселенский Собор? Где та власть, все равно светская или церковная, которая это осуществит? Ее нет. Да и нужно правду сказать: какое же соборование возможно между нами и коптами или, там, арабами, с которыми мы и обедни-то сообща не

умеем отслужить. Это — фикция, которая при московских царях прикрывалась появлением при московском дворе восточных милостыне-собирателей, устраивавших пародию соборности. Таким образом возникли и клятвы на старообрядчество 1666 года. Но теперь, в наши дни, такой маскарад не нужен и не возможен. Остается один Русский Собор, который явным образом не полномочен вынести догматическое определение. Рассуждая отвлеченно, теоретически, возможен и необходим для сего Вселенский Собор Православных Церквей, но фактически, исторически это давно уже невозможно.

Светский богослов: Помимо Собора, возможно соглашение всех Церквей в лице их Патриархов. Вот, например, известное Послание Восточных Патриархов 1848 года, принятое всеми Церквами, имеет значение источника вероучения в Православной Церкви, подобным же образом и другие случаи.

Беженец: Я знаю, что в учебниках приписывается такое значение, но кем оно признано и подтверждено? Ведь это только до первого случая, и вся авторитетность подобных изъявлений держится в воздухе: так было, например, с Катехизисом Петра Могилы, который был первоначально одобрен и на Востоке, а затем попал под подозрение, так же было и с Требником его. Ведь Патриархи сами по себе, ни в отдельности, ни в совокупности, не обладают ни непогрешительностью, как в этом нас достаточно убеждает история, ни учительным авторитетом. И все кажется благополучным только при всеобщей спячке, пока не поднялась догматическая буря. Тогда «Послания Восточных Патриархов» превращаются в простые письма, не многим более. Во всяком случае, волею Провидения вопрос об учительном авторитете в Православии жизнью уже поставлен и настоятельно требует разрешения.

Светский богослов: Вероятно вы имеете в виду эту афонскую бурю в стакане воды, бунт русских монахов на Афоне. С ними некоторое время носились наши любители всяких острых ощущений, затем, по-видимому, бросили.

Беженец: Дело не в афонских монахах и не в этих любителях, а в том, что, кажется, впервые за все время существования Русской Церкви в недрах ее самой, а не в Византии возник серьезный догматический вопрос, требующий серьезного догматического обсуждения, — о почитании Имени Божия. Сначала вопрос этот хотели хулиганизиро-вать, по методу митрополита Антония, газетной презрительной руганью, а затем схватились за более реальное средство церковного единения — увещания с военной экспедицией и пожарной кишкой. И сейчас тошно вспоминать об этом безобразии. Но это только так, бытовая страница из жизни в «единстве свободы и любви», каковым объявлено было за границей наше историческое Православие. Гораздо серьезнее то, что получается из духовной стороны движения. Проследите судьбы самого вопроса. Сначала Священный Синод состава 1913 года, то есть все с тем же неизменным митрополитом Антонием, принял на себя роль вероучительного авторитета и в своем определении и приложенных к нему трех докладах разрубил гордиев узел. Не будем говорить, каковы определение и доклады — едва ли ими будет гордиться когда-нибудь Русская Церковь. Важно то, что и сами их

44

45

авторы не сочли свой авторитет достаточным, но обратились и к Константинопольскому Патриарху, который от себя тоже вынес определение, имевшее, впрочем, лишь дисциплинарную силу относительно монахов подведомственного ему монастыря. Тем не менее, хотя и гонимые и подвергшиеся церковным репрессиям, афонцы, а вместе с ними и некоторые члены церковного общества нисколько не сочли вопроса об имяславии разрешенным, но добивались его пересмотра. При этом они считали себя единственно православными и клеймили уже как заведомых еретиков отлучившие их церковные власти. С вопросом этим тщетно стучали в дверь Собора 1917 года, который был вообще глух и равнодушен к догматическим вопросам, и путем некоторых увещаний удалось его протащить контрабандным путем, через отдел борьбы с сектантством и лжеучениями, то есть под маркой лжеучения, и сдать для рассмотрения, по существу, в подотдел, но там ему не суждено было рассматриваться. Однако вопрос не заглох, он продолжает волновать умы и сулит, может быть, догматическую бурю, если только найдется в нас сил на это. Ведь это честь не малая — иметь серьезное догматическое движение после многовековой нашей спячки: подобает быть и ересям между вами, да откроются искуснейшие — так ведь судил и апостол. Итак, предположим, что движение не замрет и спор будет. Пока сторонники афонского догмата об имяславии не чувствуют себя связанными вероучительным авторитетом Священного Синода. Они, оставаясь членами Церкви, чувствуют за собою право и даже долг совести этому постановлению не повиноваться, апеллируя к такой инстанции, которая этим авторитетом обладает. Разумеется, дисциплинарно они должны повиноваться церковной власти: если запрещенный законной властью иеромонах станет священнодействовать, он сам себя исторгает из Церкви и должен быть от нее отлучен, однако не за учение, но за неповиновение. Ибо высшая дисциплинарная власть potestas iurisdictionis, которая распространяется и на potestas sacerdotii принадлежит и Синоду, и тому епархиальному архиерею, которому вверяется власть в епархии, но вероучительная — нет. Сравните ясность положения в Римской Церкви: там, после осуждения модернизма Папою, те, которые хотят оставаться в Церкви, отрекаются от модернизма, а верные модернизму оказываются вне Церкви: Romalo-cuta est, causa finita*. А здесь — повиновение дисциплинарное, но непо-виновение догматическое, и это не за страх, а за совесть. Ибо разве оправдала бы Церковь повиновение еретическим Патриархам, если бы они вздумали законодательствовать в догматических вопросах? История Вселенских Соборов полна примеров такого положения вещей.

Светский богослов: Вольно же вам заранее объявлять мудрое и твердое определение Синода, соединенное с карами за церковную смуту и бунт, еретическим. Вы должны, как член Русской Церкви, повиноваться в этом церковной власти.

Беженец: А должен ли я был бы повиноваться, как член Византийской Церкви, в вопросах вероучения Патриархам — арианам, полу-арианам, монофелитам, монофизитам, иконоборцам? И к чему же тогда нужны были Вселенские Соборы, когда вопрос окончательно •Рим высказался— дело кончено (лат.).

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте