Этот безумный мир. Облик грядущего. Оуэн и политическая экономия

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 8Следующая ⇒

Этот безумный мир

Фурье сделал гениальную попытку представить историческую законо­мерность развития человеческого об­щества. История человечества от его появления на земле до будущего общества гармонии выглядит у Фурье следующим образом[28]:

Периоды, предшествующие производственной деятельности

Раздробленное, обманное, отталкивающее производство

Социетарное, правдивое, привлекательное производство

Внутри периода цивилизации Фурье выделял четыре фазы. Две первые представляют собой, в сущности, рабо­владельческий и феодальный строй, а третья — капита­лизм свободной конкуренции, современный Фурье.

Как видим, Фурье не только в общем выделил основные стадии развития человеческого общества, но и увязал их с состоянием производства на каждой из этих стадий. Тем самым он прокладывал путь к введенному Марксом поня­тию общественно-экономической формации. Энгельс писал, что в понимании истории общества ярче всего проявилось величие Фурье.

Что касается четвертой фазы цивилизации, то ее трак­товка представляет собой пример одного из самых блестя­щих предвидений Фурье: он предсказал в своеобразной форме переход капитализма в монополистическую стадию, которую он называл торговым феодализмом. Проявляя не­заурядный дар диалектического мышления, Фурье показы­вал, что свободная конкуренция закономерно превращается в собственную противоположность, ведет к монополии, ко­торая представлялась ему в первую очередь в образе моно­полизации «новыми феодалами» торговли и банкового дела.

Фурье предъявил капитализму, который он называл миром навыворот, обвинительный акт, беспримерный по смелости и глубине для своей эпохи и сохраняющий от­части свое значение даже для нашего времени. Но тут бы­ла и сила и слабость Фурье. Живописуя преступления ка­питализма, он не мог открыть их коренную причину, по­скольку не имел ясного представления о производственных отношениях и классовой структуре буржуазного общества. Подобно Сен-Симону, Фурье считал предпринимателей и наемных рабочих единым трудовым классом[29]. Отсюда про­истекала и его наивная идеалистическая вера в возмож­ность мирного преобразования общества благодаря разуму, и в частности путем принятия его учения сильными мира сего.

Вынужденный ради хлеба насущного заниматься ком­мерцией, Фурье питал прямо-таки патологическую нена­висть к капиталистической торговле. Сотни страниц его сочинений посвящены разоблачению пороков, плутней и низостей торговли и купцов. Торговый и денежный капитал представлялся ему главным носителем эксплуатации и паразитизма в буржуазном обществе. Фурье не видел, что торговый капитал есть лишь обособившаяся форма про­мышленного капитала, неизбежно играющая, при всей своей самостоятельности и важности, все же подчиненную роль.

Капиталистическое производство Фурье характеризует как антисоциальное, разобщенное, раздробленное. В ка­ком смысле? Единственная цель буржуазного производ­ства — барыш предпринимателя, а не удовлетворение потребностей общества. Поэтому постоянной чертой капи­тализма является антагонизм интересов между индивиду­альным производителем товаров и обществом. Конкурен­ция между предпринимателями отнюдь не служит интере­сам общества, как утверждают экономисты, а, напротив, разрушает его, создавая анархию производства, хаос и об­становку войны всех против всех. Погоня за барышом и конкуренция порождают чудовищную эксплуатацию наем­ных рабочих. Пример Англии с ее огромными фабриками, где за нищенскую плату работают и взрослые и дети, пока­зывает, куда идет капитализм. «Вот оно — вновь воскрес­шее рабство!» — восклицает Фурье.

В росте пропасти между богатством и бедностью, в ни­щете среди изобилия Фурье видел также важнейшее дока­зательство краха буржуазной политической экономии с ее принципом свободы конкуренции. Сисмонди, пишет он, по крайней мере признает эти факты и тем самым делает «первый шаг к откровенному анализу», но не идет далее «полуиризнания». Сэй же, возражая ему, пытается спасти авторитет политической экономии, но это ему плохо удает­ся. Вот одно из множества язвительных высказываний Фурье об экономистах: «А сколько других паразитов суще­ствует еще среди софистов, начиная с экономистов, которые вооружаются против класса паразитов и сами в то же вре­мя носят их знамя!»[30]

Труд, его организация и производительность — вот что в конечном счете определяет устройство и благосостояние общества. Понимая это, Фурье рисует потрясающую карти­ну расхищения и порабощения труда при капитализме. «Строй цивилизации» превратил труд из нормальной жиз­недеятельности человека, из источника радости в прокля­тье и ужас. В этом обществе все, кто в состоянии это сде­лать, любыми правдами и неправдами избавляются от труда. Труд мелкого собственника — крестьянина, ремеслен­ника, даже предпринимателя — это непрерывная борьба с конкурентами, отсутствие обеспеченности, зависимость. Но еще несравненно тяжелее труд наемного рабочего, труд подневольный и не способный дать никакого удовлетворе­ния человеку. С ростом производства, с его концентрацией и подчинением крупному капиталу такой труд становится все более преобладающим. Фурье чувствовал связь этого характера труда с частной собственностью и ее капитали­стической формой, но не пытался уяснить себе эту связь. Тем не менее Маркс и Энгельс считали взгляды Фурье на труд и его идеи о полном изменении характера труда в бу­дущем обществе одной из главных заслуг великого уто­писта.

В ряде ранних произведений Маркс развил концепцию отчуждения. Речь идет об отчуждении человека при капи­талистическом строе от результатов его труда и судеб об­щества, о его превращении в жалкий придаток промышлен­ного Молоха. Здесь несомненны следы идей Фурье, и Маркс прямо связывает в одном месте проблему отчужде­ния с именем Фурье[31].

Фурье бичует отнюдь не только экономические язвы капитализма, но также его политику, мораль, культуру, систему воспитания. Особенно много и резко он писал о том, как извращает капитализм естественные, человече­ские отношения полов и ставит женщину в неравноправ­ное, угнетенное положение. Энгельс писал: «Ему первому принадлежит мысль, что в каждом данном обществе сте­пень эмансипации женщины есть естественное мерило об­щей эмансипации»[32].

Вернемся теперь к таблице, где изображены периоды развития общества по Фурье. Мы видим, что между циви­лизацией и гармонизмом Фурье помещал два переходных периода, которые он называл гарантам и социаптизм. Он много раз заявлял, что цель его заключается не в каких-то частных реформах строя цивилизации, а в уничтожении этого строя и создании принципиально нового общества. Но поскольку Фурье исключал революционный путь пере­хода и учитывал огромные трудности, он был согласен идти на компромисс и допускал, что людям цивилизации потре­буется более или менее длительное время для создания гармонизма.

Основные черты первого переходного периода — гарантизма он намечал следующим образом. Частная собствен­ность существенно не видоизменяется, но подчиняется кол­лективным интересам и контролю. Возникают частичные ассоциации, объединяющие группы семей для совместного труда, а также питания, отдыха и т. д. В этих ассоциациях труд постепенно теряет черты капиталистического наемно­го труда. Экономическое неравенство сохраняется, но при гарантизме «богачи обладают полным и обеспеченным счастьем лишь соразмерно с гарантиями соответствующих средств к существованию и наслаждений для бедных каст»[33]. Конкуренция контролируется обществом, стано­вится правдивой и простой. Предпринимаются большие со­циальные работы, в частности ликвидируются трущобы, производится перестройка городов. Как и все утопии Фурье, гарантизм не требует широких изменений в полити­ческом устройстве, оп может начаться при монархии абсо­лютной и конституционной, при республике и любом дру­гом строе.

Фурье считал, что в самом строе цивилизации уже раз­вились некоторые предпосылки гарантизма, что к этому направляется «гений строя цивилизации». Лишь заблуждения людей, и особенно воздействие буржуазных общественных наук, мешают переходу к гарантизму. С другой стороны, гарантизм, будучи установлен, быстро убедит человече­ство в преимуществах нового общественного устройства и подготовит его к строю полной ассоциации.

Но на гарантизм Фурье можно смотреть иначе: как на систему реформ, улучшающих капитализм, делающих его «сносным» и вовсе не подготовляющих его ликвидацию. Тогда учение Фурье превращается в заурядный рефор­мизм, оно как бы становится в ряд идей, подготовивших современные концепции и практику буржуазного «государ­ства благосостояния». Сам Фурье протестовал бы против такого толкования его идей. Однако многие фурьеристы вели дело именно к этому.

В 30-х и отчасти в 40-х годах XIX в. фурьеризм был главным социалистическим течением во Франции. Он ока­зался жизненнее сен-симонизма, поскольку был лишен ре­лигиозно-сектантской формы и выдвигал более близкие и реалистические идеалы, особенно производственно-потребительский кооператив в виде фаланги. Однако в среде французского рабочего класса учение Фурье имело слабые позиции и было распространено главным образом среди ин­теллигентной молодежи.

Революция 1848 г. толкнула фурьеристов на арену по­литической деятельности, где они заняли позиции, близкие к мелкобуржуазной демократии. Не поддержав народное восстание в июньские дни, они через год попытались вы­ступить против правительства Луи Бонапарта, но были легко раздавлены. Немногие оставшиеся во Франции фурьеристы позже занимались кооперативной деятельностью. Историческая роль фурьеризма была исчерпана. Если Фурье, хотя и неосознанно, во многом выражал интересы рабочего класса, то его последователи скатились на пози­ции мелкой и средней буржуазии.

«Манифест Коммунистической партии», который возве­стил появление на исторической арене научного коммуниз­ма, нового революционного мировоззрения и пролетарской партии, был вместе с тем приговором утопическому социа­лизму, и в частности фурьеризму. Маркс и Энгельс писали: «Значение критически-утопического социализма и комму­низма стоит в обратном отношении к историческому разви­тию. По мере того как развивается и принимает все более определенные формы борьба классов, это фантастическое стремление возвыситься над ней, это преодоление ее фантастическим путем лишается всякого практического смыс­ла и всякого теоретического оправдания. Поэтому если ос­нователи этих систем и были во многих отношениях рево­люционны, то их ученики всегда образуют реакционные секты. Они крепко держатся старых воззрений своих учи­телей, невзирая на дальнейшее историческое развитие про­летариата. Поэтому они последовательно стараются вновь притупить классовую борьбу и примирить противополож­ности. Они все еще мечтают об осуществлении, путем опы­тов, своих общественных утопий, об учреждении отдельных фаланстеров... и для сооружения всех этих воздушных замков вынуждены обращаться к филантропии буржуаз­ных сердец и кошельков»[34].

Облик грядущего

Сен-Симон оставил гениальный об­щий эскиз будущего общественного строя, Фурье разрабатывал его элементы с проницательной детализацией. Обе утопии во многом отличаются одна от другой, но имеют важнейшую общую черту: они рисуют социалистическое общество с рядом ограничений, из которых главным является сохранение частной собственности и нетрудового дохода. В обеих системах частная собствен­ность должна, однако, радикально изменить свою природу и быть подчинена интересам коллектива, а нетрудовой до­ход постепенно приобрести черты трудового.

В настоящее время утопии Сен-Симона и Фурье ценны каждая по-своему. У Сен-Симона и его учеников замеча­тельна идея центрально планируемой в масштабах страны экономики и системы управления ею на коллективных на­чалах. У Фурье — анализ организации труда и жизни в отдельных ячейках социалистического общества.

Рассмотрим экономическую сторону утопии Фурье. Фа­ланга Фурье — это производственно-потребительское това­рищество, сочетающее в себе черты коммуны с чертами обычного акционерного общества. Число участников фаланги вместе с детьми Фурье определял в разных работах от 1500 до 2000 человек. Он считал, что в таком коллективе будет иметь место необходимый и достаточный набор чело­веческих характеров для оптимального распределения труда как с точки зрения склонностей людей, так и с точки зрения полезного результата. В фаланге сочетается сель­скохозяйственное и промышленное производство с преобла­данием первого. Промышленность мыслилась Фурье как группа относительно небольших, но высокопроизводитель­ных мастерских. Фабричную систему Фурье решительно отвергал, как порождение строя цивилизации.

Исходный фонд средств производства фаланга получает за счет взносов акционеров. Поэтому в ее состав должны входить капиталисты. Вместе с тем в фалангу принима­ются бедняки, которые могут первоначально и не быть акционерами, а делать свой вклад трудом. Собственность на акции является частной. В фаланге сохраняется имущест­венное неравенство. Однако капиталист, став членом фа­ланги, перестает быть капиталистом в старом смысле. Об­щая обстановка созидательного труда вовлекает его в процесс непосредственного производства. Если он обладает талантом руководителя, инженера, ученого, общество ис­пользует его труд в этом качестве. Если нет, он работает по своему выбору в любой «серии» (бригаде). Но поскольку дети богатых и бедных воспитываются в одной здоровой среде, эти различия в следующих поколениях могут сгла­диться. Крупные акционеры имеют некоторые привилегии в управлении фалангой. Но они не могут преобладать в ру­ководящем органе, да и роль этого органа весьма ограни­ченна.

Особое внимание уделял Фурье организации общест­венного труда. Отрицательные стороны капиталистиче­ского разделения труда он хотел ликвидировать путем ча­стых переходов людей от одного вида труда к другому. Каждому человеку будет гарантирован известный жизнен­ный минимум, в результате чего труд перестанет быть вы­нужденным, а станет выражением свободной жизнедея­тельности. Появятся совершенно новые стимулы к труду: соревнование, общественное признание, радость творче­ства.

Богатство и доход общества стремительно возрастут, прежде всего благодаря увеличению производительности труда. Кроме того, исчезнут паразиты, работать будут все. Наконец, фаланга избавится от массы всякого рода потерь и непроизводительных затрат, неизбежных при старом строе. Общество будущего по Фурье — это подлинное об­щество изобилия, а также общество здоровья, естествен­ности, радости. Аскетизм, который нередко связывался и связывается с представлениями о будущем обществе, был совершенно чужд Фурье.

В фаланге нет наемного труда и нет заработной платы. Распределение продукта труда (в денежной форме) совер­шается путем выдачи членам фаланги особого рода диви­дендов по труду, капиталу и таланту. Весь чистый доход делится на три части: ⁵/₁₂ дохода достается «активным участникам работы», ⁴/₁₂— владельцам акций, ³/₁₂— людям «теоретических и практических знаний». Поскольку каж­дый член фаланги обычно относится сразу к двум, а иногда и к трем категориям, его доход складывается из не­скольких форм. Оплата труда отдельного члена фаланги различна в зависимости от общественной ценности, при­влекательности и неприятности выполняемой им работы. Однако оплата обычного (главным образом физического) труда более или менее уравнивается благодаря участию че­ловека в разных «трудовых сериях»: если, к примеру, чело­век получает несколько меньше среднего как садовник, зато больше среднего — как конюх или свинарь.

Фактическую долю труда в распределении за счет ка­питала Фурье рассчитывал несколько увеличить, особенно в тенденции, путем введения дифференцированного диви­денда на акции различного типа. По «рабочим акциям», которые покупаются в ограниченном количестве из мелких сбережений, он предлагал выплачивать высокий дивиденд, а по обычным акциям капиталистов — гораздо более низ­кий. Подобными методами Фурье пытался примирить свой принцип неравенства, стимулирующего, по его мнению, быстрое развитие и процветание общества, с не менее до­рогими его сердцу идеями всеобщего благосостояния и приоритета трудового дохода. Не ликвидировать частную собственность, а превратить всех членов общества в собст­венников и тем самым лишить частную собственность ее эксплуататорского характера и гибельных социальных по­следствий— вот чего хотел Фурье. Он надеялся, что таким путем быстро исчезнут классовые антагонизмы, классы сблизятся и сольются.

Денежные доходы членов фаланги реализуются в това­рах и услугах через торговлю, которая, однако, целиком находится в руках ассоциаций. Организация, выступа­ющая от лица фаланги, ведет также торговлю с другими фалангами. Общественные арбитры устанавливают цены, по которым в розничной торговле продаются товары.

Важнейшей задачей будущего общества Фурье считал разумную организацию потребления. И здесь перед ним вставала нелегкая задача сочетать неравенство с коллекти­визмом. Эту задачу он пытался разрешить, рекомендуя отказ от домашнего хозяйства и замену его общественным питанием и обслуживанием, организованным по несколь­ким разрядам, в зависимости от состоятельности человека. Индивидуальная роскошь станет бессмысленной и смеш­ной, ее заменит роскошь общественных сооружений, увесе­лений, праздников. Это будет сильно смягчать неравенство в личном потреблении. Впрочем, последнее, став здоровым, разумным и экономичным, сделается и более уравнитель­ным. Например, самые богатые будут иметь не более трех комнат. Большое место в утопии Фурье занимает вопрос о формировании самого человека будущего общества, его психологии, поведения, морали. Сотни страниц сочинений великого утописта посвящены отношениям полов, воспита­нию детей, организации досуга, роли искусства и науки.

Гораздо менее подробно рассматривал Фурье общество как объединение многих фаланг. Он почти совершенно иг­норировал государственную власть, что позволило впослед­ствии анархистам принять на вооружение некоторые его идеи. Во всяком случае, фаланги у Фурье находятся в сос­тоянии интенсивного хозяйственного общения и обмена: между ними существует широкое разделение труда.

Система Фурье полна противоречий и зияющих пробе­лов. С чисто экономической точки зрения многое в фаланге остается неясным и сомнительным, несмотря на стремле­ние Фурье все предусмотреть и регламентировать. Каков характер и масштабы товарно-денежных отношений внутри фаланги? Как обмениваются ее подразделения про­дуктами своего труда, в частности как передаются в следу­ющие стадии производства сырье и полуфабрикаты? Если здесь нет купли-продажи, а есть лишь какой-то централи­зованный учет (так можно понять Фурье), то для чего фа­ланге товарная биржа, которую он подробно описывает?

Неясно, как образуются общественные фонды потреб­ления, которые должны играть в фаланге большую роль (школы, театры, библиотеки, затраты на праздне­ства и т. п.). В фаланге как будто нет ни отчислений из совокупного дохода на подобные цели, ни налогов на личные доходы. У Фурье есть лишь намек, что богачи будут обильно жертвовать на общественные цели.

Еще важнее вопрос о накоплении и его социальных аспектах. Поскольку опять-таки не предусматривается от­числений из совокупного дохода на капиталовложения, фонд накопления, очевидно, может складываться лишь из индивидуальных сбережений членов фаланги, формой ко­торых может быть покупка акций. Но капиталисты из своих высоких доходов (да еще при уравнительности по­требления) могут сберегать гораздо больше, чем прочие члены фаланги. Поэтому должна действовать тенденция к концентрации капитала и дохода. Возможно, опасаясь этого, Фурье и предложил описанную выше дифференциа­цию акций. Но в то же время, заботясь о привлекательно­сти фаланг для капиталистов, он предусматривал возмож­ность владеть акциями «чужих» фаланг. Вернее всего, эта система вновь и вновь рождала бы капитализм и самых на­стоящих капиталистов.

Эти и многие другие пороки системы Фурье заставляют сделать два главных вывода.

Во-первых, утопический социализм не мог в силу исто­рических условий своего возникновения обойтись без мелкобуржуазных иллюзий и быть последовательным в проектах социалистического преобразования общества.

Во-вторых, заведомо обречены на провал все попытки предписать людям будущего обязательный образ действий и поведения, подробно регламентировать их жизнь.

Но не иллюзии и промахи видим мы в первую очередь в трудах Фурье. Гений его заключался в том, что он, опи­раясь на свой анализ капитализма, показал ряд действи­тельных закономерностей социалистического общества. На­учный коммунизм Маркса и Энгельса использовал и развил наиболее ценные и плодотворные идеи Фурье, в том числе идеи об экономической организации будущего общества. Кое-что представляет у Фурье интерес и в свете нашего исторического опыта строительства социализма, наших за­дач и перспектив. Замечательны мысли Фурье об органи­зации труда, о превращении труда в естественную потреб­ность человека, о соревновании. Фурье поставил проблему уничтожения противоположности между физическим и умственным трудом. Сохраняют свое значение его мысли о рационализации потребления, о расширении сферы общест­венных услуг, об освобождении женщины от домашнего труда, о свободе и красоте любви людей социалистической эры, о трудовом воспитании подрастающего поколения.

Г лава 17

РОБЕРТ ОУЭН       И РАННИЙ АНГЛИЙСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

«В гостиной был маленький, тщедушный старичок, се­дой как лунь, с необычайно добродушным лицом, с чистым, светлым, кротким взглядом,— с тем глубоким детским взглядом, который остается у людей до глубокой старости, как отсвет великой доброты.

Дочери хозяйки дома бросились к седому дедушке; видно было, что они приятели.

Я остановился в дверях сада.

— Вот кстати как нельзя больше,— сказала их мать, протягивая старику руку,— сегодня у меня есть чем вас угостить. Позвольте вам представить нашего русского друга. Я думаю,— прибавила она, обращаясь ко мне,— вам приятно будет познакомиться с одним из ваших патриар­хов.

— Robert Owen,— сказал, добродушно улыбаясь, ста­рик,—очень, очень рад.

Я сжал его руку с чувством сыновнего уважения; если б я был моложе, я бы стал, может, на колени и про­сил бы старика возложить на меня руки...

— Я жду великого от вашей родины,— сказал мне Оуэн,— у вас поле чище, у вас попы не так сильны, пред­рассудки не так закоснели... а сил-то... а сил-то!»[35]

Так рассказывает А. И. Герцен о своей встрече с Оуэном в 1852 г., когда последнему было за восемьдесят. После характеристики Оуэна, данной основоположниками марк­сизма (особенно Ф. Энгельсом в «Анти-Дюринге»), эта глава из «Былого и дум», может быть, лучшее, что о нем написано. Характерно, что Маркс, говоря о Сен-Симоне, Фурье и Оуэне, употребил то же слово «патриархи», которое встречается у Герцена.

Разумеется, взгляд Герцена, который сам проповедовал утопический крестьянский социализм, был существенно иной. Но и для Маркса и для Герцена Оуэн был одним из патриархов социализма.

Человек большого сердца

Роберт Оуэн родился в 1771 г. в ма­леньком городке Ньютаун (Уэльс) в семье мелкого лавочника, потом почтмейстера. В семь лет учитель местной школы уже ис­пользовал его как помощника, но еще через два года школьное образование Оуэна навсегда закончилось. С 40 шиллингами в кармане отправился он искать счастья в больших городах. Он служил учеником и приказчиком в мануфактурных магазинах Стэмфорда, Лондона и Манче­стера. Книги удавалось читать только урывками. Подобно Фурье, Оуэн не получил систематического образования, но зато был свободен от многих предрассудков и догм офици­альной учености.

Манчестер был в это время центром промышленной ре­волюции, особенно бурно развивалось здесь хлопчато­бумажное производство. Для энергичного и дельного юноши, каким был Оуэн, скоро представилась возможность выйти в люди. Сначала он, взяв у брата взаймы деньги, от­крыл с одним компаньоном небольшую мастерскую, изго­товлявшую прядильные машины, которые в то время быст­ро внедрялись в промышленность. Потом завел собствен­ное крохотное прядильное предприятие, где работал сам с двумя-тремя рабочими. В 20 лет стал управляющим, а за­тем и совладельцем большой текстильной фабрики.

Будучи по делам фирмы в Шотландии, Оуэн познако­мился с дочерью богатого фабриканта Дэвида Дейла, хо­зяина текстильной фабрики в поселке Ныо-Ланарк, близ Глазго. Брак с мисс Дэйл привел в 1799 г. к переселению Оуэна в Нью-Ланарк, где он стал совладельцем (вместе с несколькими манчестерскими капиталистами) и управля­ющим бывшей фабрики своего тестя. Как пишет Оуэн в своей автобиографии, он уже давно задумал свой промыш­ленный и социальный эксперимент и прибыл в Нью-Ланарк с твердым планом. Энгельс говорит: «И тут выступил в качестве реформатора двадцатидевятилетний фабрикант, человек с детски чистым благородным характером и в то же время прирожденный руководитель, каких немного»[36].

Оуэн не посягал в то время ни на частную собствен­ность, ни на капиталистическую фабричную систему. Но он поставил своей задачей доказать и доказал, что чудовищ­ное наемное рабство и угнетение рабочих вовсе не явля­ются необходимым условием эффективного производства и высокой рентабельности. Он только создал для рабочих элементарные человеческие условия труда и жизни, и от­дача, как в виде повышения производительности труда, так и в виде социального оздоровления, оказалась разительной.

Только! Но надо представить себе, сколько труда, на­стойчивости, убежденности и мужества потребовало это от Оуэна и его немногих помощников! Рабочий день в Нью-Ланарке был сокращен до 10 с половиной часов (против 13—14 часов на других фабриках), заработная плата вы­плачивалась также в период вынужденной остановки пред­приятия по причине кризиса. Были введены пенсии для престарелых, организованы кассы взаимопомощи. Оуэн строил сносные жилища для рабочих и сдавал их за льгот­ную плату. Была организована добросовестная розничная торговля но сниженным, хотя и рентабельным, ценам.

Особенно много сделал Оуэн для детей, облегчив их труд на фабрике, создав школу, куда принимали малышей с двухлетнего возраста. Эта школа явилась прообразом бу­дущих детских садов. Такая забота о детях соответство­вала главному принципу, который Оуэн взял у философов XVIII в.: человек таков, каким его делает среда; чтобы сделать человека лучше, надо изменить среду, в которой он вырастает.

Оуэну приходилось вести постоянную борьбу со свои­ми компаньонами, которые возмущались этими, с их точки зрения, нелепыми идеями и еще более нелепыми затрата­ми и требовали, чтобы вся прибыль распределялась по па­ям. В 1813 г. ему удалось подыскать новых компаньонов, в числе которых было несколько богатых квакеров и фило­соф Дж. Бентам. Они согласились получать твердый до­ход в размере 5% на капитал, а в остальном предоставили Оуэну полную свободу действий. К этому времени имя Оуэна было широко известно, а Нью-Ланарк стал привле­кать толпы посетителей. Оуэн завел знакомства и нашел покровителей в самых высоких лондонских сферах: его мирная благотворительная деятельность еще мало кого беспокоила, а многим казалась неплохим способом разре­шения острых социальных проблем. Первая книга Оуэна «Новый взгляд на общество, или Опыт о принципах обра­зования человеческого характера» (1813 г.) была встре­чена благожелательно, поскольку ее идеи мало выходили за пределы осторожного реформаторства, особенно в сфере воспитания.

Но филантропия все менее удовлетворяла Оуэна. Он видел, что даже при известных успехах она бессильна раз­решить коренные экономические и социальные вопросы капиталистической фабричной системы. Впоследствии он писал: «В немногие годы я сделал для этого населения все, что допускала фабричная система. И хотя бедный рабочий люд был доволен и, сравнивая свою фабрику с другими фабричными предприятиями, а себя с другими рабочими, живущими при старой системе, считал, что с ним обраща­ются гораздо лучше, чем с другими, и больше о нем забо­тятся, и был вполне удовлетворен, однако, я понимал, что его существование жалко в сравнении с тем, что можно было бы создать для всего человечества при огромных средствах, находящихся в распоряжении правительств»[37].

Непосредственным толчком для превращения Оуэна из капиталиста-благотворителя в проповедника коммунизма послужили дискуссии 1815—1817 гг., связанные с ухуд­шением экономического положения Англии, ростом безра­ботицы и бедности. Оуэн представил правительственному комитету свой план облегчения этих трудностей путем соз­дания для бедняков кооперативных поселков, где они тру­дились бы сообща, без капиталистов-нанимателей. Идеи Оуэна натолкнулись на непонимание и раздражение. То­гда Оуэн обратился прямо к широкой публике. В несколь­ких речах, произнесенных в Лондоне в августе 1817 г. при значительном стечении народа, он впервые изложил свой план. После этого он продолжал развивать и углублять его. Чем дальше, тем больше перерастал скромный проект, связанный с конкретной проблемой, во всеобъемлющую си­стему переустройства общества на коммунистических на­чалах. Это переустройство Оуэн мыслил через трудовые кооперативные общины, несколько напоминающие фалан­ги Фурье, но основанные на последовательно коммунисти­ческих началах. Он обрушился с критикой на три опоры старого общества, которые стояли на пути этой мирной революции: на частную собственность, религию и сущест­вующую форму семьи. Наиболее полно свои идеи Оуэн высказал в «Докладе графству Ланарк о плане облегчения общественных бедствий», опубликованном в 1821 г.

Выступление против основ буржуазного общества по­требовало от Оуэна большого гражданского мужества. Он знал, что вызовет ярость могущественных сил и интересов, но это не остановило его. С беззаветной верой в правоту своего дела он вступил на путь, с которого не сходил до конца дней. В 1817 —1824 гг. Оуэн объехал сею Британию, побывал за границей, произнес множество речей, написал массу статей и листовок, неустанно проповедуя свои идеи. До странности наивный при всем своем трезвом реализме, он верил, что власть имущие и богйтые должны быстро по­нять благодетельность его плана для общества. В эти и последующие годы Оуэн без конца предлагал его прави­тельству Англии и американским президентам, парижским банкирам и русскому парю Александру I.

Все усилия Оуэна были напрасны, хотя находились влиятельные люди, сочувствующие в той или иной мере его планам. В 1819 г. был даже создан комитет по сбору средств для его эксперимента; в состав комитета наряду с герцогом Кентом входил, в частности, Давид Рикардо. Однако собрать удалось лишь малую долю необходимых денег, и затея провалилась.

Разочаровавшись в английском «образованном обще­стве», не имея связи с рабочим движением тех лет, утра­тив даже свое влияние в Нью-Ланарке, Оуэн с сыновьями уехал в Америку. Он купил участок земли и основал в 1825 г. общину «Новая гармония», устав которой основы­вался на принципах уравнительного коммунизма. Практи­ческий склад ума и опыт помогли ему избежать многих ошибок, которые делали организаторы других подобных общин. Тем не менее это предприятие, поглотив 40 тыс. фунтов стерлингов — почти все состояние Оуэна, окончи­лось провалом. В 1829 г. он вернулся на родину. Выделив некоторые средства своим детям (их было семеро), Оуэн в дальнейшем вел очень скромный образ жизни.

К этому времени ему было около 60 лет. Для многих это стало бы концом активной деятельности, уходом на покой. Оуэн, напротив, совершил в 30-х годах то, что ока­залось не по силам другим утопическим социалистам: на­шел свое место в массовом рабочем движении.

В эти годы бурно росли производственные и потреби­тельские кооперативы, объединявшие ремесленников, а отчасти и фабричных рабочих. Оуэн скоро оказался во гла­ве кооперативного движения в Англии. В 1832 г. он орга­низовал Биржу справедливого обмена труда. Биржа при­нимала товары (как от кооперативов, так и от других продавцов) по оценке, основанной на затратах труда, и про­давала другие товары на «трудовые деньги». В конце кон­цов биржа обанкротилась, и Оуэну пришлось из своих средств покрывать убытки. Оуэн стоит у истоков и дру­гого движения рабочего класса, которому было суждено большое будущее,— профсоюзного. В 1833—1834 гг. он руководил попыткой создания первого всеобщего национального профессионального союза, который объединял до полумиллиона членов. Организационная слабость, недо­статок средств, сопротивление хозяев, имевших поддержку правительства,— все это привело союз к распаду. Замеча­тельные начинания Оуэна были роковым образом обрече­ны на неудачу, но ни одно из них не пропало даром.

Разногласия между Оуэном и другими лидерами рабо­чего движения шли по двум линиям. С одной стороны, для многих из них, осторожных и настроенных делячески, был неприемлем подход к кооперации и профсоюзам как к сту­пенькам антикапиталистического преобразования обще­ства. С другой стороны, Оуэн отрицал классовую борьбу и политические действия, что уже не удовлетворяло тех лю­дей, которые вскоре образовали костяк чартистского дви­жения. С этим крупнейшим движением рабочего класса 30-х и 40-х годов Оуэн никогда не мог найти общего языка.

Оуэн не был легким человеком в личном общении. Аб­солютная убежденность в своей правоте делала его нередко упрямым и нетерпимым. За 30 лет в Нью-Ланарке и в «Новой гармонии» он привык руководить, а не сотрудни­чать. Он стал мало восприимчив к новым идеям. Обаяние гуманистического энтузиазма в сочетании с деловитостью, которое так отличало Оуэна в молодости и в зрелые годы и привлекало к нему людей, отчасти уступило место на­вязчивому однообразию речей и мыслей. Сохранив до смерти большую ясность ума, он не избежал старческих странностей. В последние годы жизни Оуэн увлекся спири­тизмом, стал склонен к мистике. Но он сохранил обаяние доброты, которое отметил Герцен. Всю жизнь он очень любил детей. Взгляды Оуэна на воспитание сохраняют зна­чение и в наше время.

После 1834 г. Оуэн не играл большой роли в общест­венной жизни, хотя продолжал много писать, издавал журналы, участвовал в организации еще одной общины и неутомимо проповедовал свои взгляды. Его последователи образовали узкую секту, нередко выступавшую с довольно реакционных позиций.

Осенью 1858 г. Оуэн, имея от роду 87 лет, поехал в Ли­верпуль и на трибуне митинга почувствовал себя плохо. Отлежавшись в течение нескольких дней, он вдруг решил отправиться в свой родной город Ньютаун, где не был с детства. Там он и умер в ноябре 1858 г.

Отношение Оуэна к политической экономии иное, чем у Сен-Симона и особенно у Фурье. Он не только не отвергает эту науку, но, напротив, утверждает, что его план покоится на ее принципах, имея в виду труды Смита и Рикардо. Энгельс пишет: «Весь оуэновский коммунизм, поскольку он вступает в экономи­ческую полемику, опирается на Рикардо»[38]. Оуэн был пер­вым, кто сделал из принципов классической школы анти­капиталистические выводы.

Впрочем, из буржуазной классической политэкономии Оуэн брал лишь то, что было ему нужно для его системы, игнорируя и даже прямо отвергая многое другое. Эконо­мических вопросов он касается в своих сочинениях походя, не занимаясь ими специально. Основные его экономиче­ские мысли содержатся в «Докладе графству Ланарк». Оуэн был практик и свои экономические идеи пытался осу­ществить в жизни: сначала в Нью-Ланарке, затем в Аме­рике и, наконец, в кооперативном движении и на Бирже справедливого обмена труда.

В основе взглядов Оуэна лежит трудовая теория стои­мости Рикардо: труд есть создатель и мерило стоимости; обмен товаров должен осуществляться по труду. Но в от­личие от Рикардо он считает, что фактически при капита­лизме обмен не совершается по труду. По его мнению, об­мен по труду предполагает, что рабочий получает полную стоимость произведенного им товара. В действительности этого нет и в помине.

Но для объяснения нарушения «справедливого» зако­на стоимости Оуэн обращается к идеям, которые напоми­нают чуть ли не Буагильбера: во всем виноваты деньги, это искусственное мерило стоимости, вытеснившее мерило естественное — труд.

Политическая экономия Оуэна нормативна в самой предельной степени: все эти соображения нужны ему толь­ко для обоснования предлагаемой им меры — введения трудовой единицы в качестве мерила ценности, обмена товаров на основе этого мерила, отказа от употребления де­нег. Это, по мнению Оуэна, разрешит самые трудные про­блемы общества. Рабочий будет получать справедливое вознаграждение за свой труд. Поскольку вознаграждение, получаемое трудящимися, будет соответствовать истинной стоимости товаров, станут невозможны перепроизводство и кризисы. Такая реформа выгодна отнюдь не только од­ним рабочим, в ней заинтересованы также землевладельцы и капиталисты: «...только труд, правильно вознаграждае­мый, дает возможность извлекать прибыль из продажи сельскохозяйственных и промышленных продуктов»[39].

Каким именно образом деньги превращают «справед­ливый» обмен в сплошной обман? Чем в конечном счете определяются цены, если товары обмениваются не по ко­личеству труда, заключенного в каждом из них? Откуда возьмутся доходы капиталиста и землевладельца, если рабочий будет получать всю стоимость создаваемого его трудом продукта? Такие вопросы Оуэну можно задавать бесконечно, и даже приближения к ответу мы у него не найдем.

Экономические взгляды Оуэна были бы, очевидно, ни­сколько не выше мелкобуржуазных иллюзий об устране­нии зол капитализма путем реформы одной лишь сферы обращения, особенно путем устранения денег, если бы они не были у него неразрывно связаны с его планом радикаль­ного преобразования общества, включая производственные отношения. Оказывается, справедливый обмен по трудо­вой стоимости требует ликвидации капиталистической системы! Лишь в будущем обществе без частной собственности рабочий будет отдавать свой труд «по полной стои­мости». В таком случае отпадает и вопрос о капиталистах и землевладельцах. Они выиграют от переустройства об­щества не как капиталисты и землевладельцы, а как люди. Конечно, исторический характер товарного производ­ства и закона стоимости для Оуэна совершенно неясен. Для него это столь же вечные и естественные явления, как для Рикардо. Но Рикардо делал отсюда вывод о вечности и естественности капитализма, а Оуэн — прямо противо­положный вывод: о его «временности» и «противоестест­венности». Для Оуэна неприемлем и исторический песси­мизм рикардианства, который он не без основания связы­вал с влиянием Мальтуса и его теории народонаселения. Оуэн выступал против этой теории. Приводя данные о фак­тическом и потенциальном росте производства, в частности сельскохозяйственного, он заявлял, что не природа вино­вата в бедности людей, а общественное устройство.

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология