Опустевший дом и сообщение Кости

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 6 из 16Следующая ⇒

Глава тридцать пятая

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Дни шли, а Ленька никак не мог выбраться в город. Со времени несчастного происшествия с Марьяшкой Динка так привыкла цепляться за него, что ни на один день не хотела остаться одна, а он, испуганный слезами девочки, боялся оставить ее. С самого раннего утра появлялся Ленька у знакомого забора и ждал, пока кудрявая голова подружки покажется в лазейке. Просунув в его руку свои маленькие жесткие пальчики, она шла за ним, весело болтая и не спрашивая, куда они идут. Чаще всего Ленька торопился на пристань, чтобы заработать две-три копейки на хлеб. Деньги у него давно кончились, и только один заветный и неприкосновенный полтинник лежал на утесе под круглым камушком; в полтиннике этом заключалась единственная надежда мальчика приобрести когда-нибудь лодку.

А между тем голод уже давно мучил Леньку. От богатого запаса сахара оставался один кусок, который он берег для Динки. Девочка полюбила пить на утесе чай и, усаживаясь на свое место у входа в пещеру, неизменно вынимала из кармана стеклянный шарик, которым Ленька, из подражания Степану, научил ее разбивать сахар. Научил он ее также пить вприкуску, и Динке казалось, что ничего на свете нет вкуснее такого чая. Она называла его волжским, потому что воду Ленька зачерпывал своим котелком прямо из Волги.

Чая Ленька больше не покупал, так как они с Динкой решили, что вода из Волги и так желтая, но на сахар мальчик потратил все свои последние гроши. Отказать в сахаре Динке было невозможно... Усевшись с миской в руках, она дула на горячую воду и с наслаждением тянула из миски чай, похрустывая куском сахара. При этом весело болтала о доме и о разных вещах, о которых слышала или думала в этот день. О Марьяшке она больше не говорила, словно, затаив в себе горечь этой разлуки, не хотела ее касаться, и только однажды, увидев у разносчика длинные, перевитые ленточками конфеты, отвернулась и грустно сказала:

- Не покупай их мне никогда, Лень.

Мрачные мысли одолевали Динку только наедине с собой. При Леньке она была прежней озорной и лукавой девчонкой и, подметив в окружающих ее людях что-нибудь смешное, копировала их, меняя лицо, походку и голос. Глядя на нее, Ленька хохотал от всей души. В эти минуты голод и беспокойство мальчика забывались, но однажды, когда он выдал Динке последний кусок сахару и мрачно глядел, как она пьет, похрустывая им на зубах, все тревоги и горечь, скопившиеся в нем за эти дни, прорвались наружу:

- Не грызи сахар зубами, клади на язык! Ведь доешь скоро, что я тогда дам тебе?

И он начал говорить, что ему давно надо съездить в город, что он день и ночь беспокоится за Степана, что деньги здесь заработать нельзя, а полтинник свой он не тронет, хоть и умирать будет голодной смертью...

Динка испуганно смотрела на его похудевшее лицо, и вынутый изо рта сахар таял в ее руке. Она вспомнила свою тревогу о том, что Ленька голодает, вспомнила, как жадно собирала для него в шапку шарманщика заработанные копейки и как потом все эти дни совершенно не думала, где и что ест Ленька... И в ужасе oт того, что она забыла о нем, вскочив и потребовала сама, чтобы завтра же отправится в город.

- А сегодня, сейчас, пойдем на пристань! - заторопились она. - Я спою, и мне дадут денежки! Айда! Айда!

- Да погоди ты... куда ты? - пробовал остановить ее Ленька, но девочка уже отставила в сторону свою миску, бросила кусок сахару и спешила к доске.

- Пойдем! Пойдем! Я хорошо буду петь, мне дадут денег! Ленька, обрадованный ее разрешением ехать завтра в город, весело поспешил за ней.

- Ну, пойдем на пристань! Может, я чего заработаю! А петь ты больше и не думай, слышь, Макака! Еще попадешься кому на глаза или прибьет кто на дачах! Даже и не говори мне об этом! - строго сказал он.

Динка промолчала.

Они вышли на пристань. Дачных пароходов не было, только у причала стоял пароход "Надежда", но и он скоро отошел.

- Погрузился, видать... Я его еще с утра тут видел. Да это пароход дальний, он пассажиров не берет... - задумчиво сказал Ленька, оглядываясь на площадь. - Надо ждать дачного... Пойдем посидим на бревнах около причала, предложил он подружке.

- Пойдем!

Они спустились к воде, но на бревнах расположились грузчики. Они, видимо, закусывали после работы. Ленька повернул назад.

- Эй, эй, ребятки! - окликнули их вдруг с бревен, и высокий кудрявый парень в тельняшке, улыбаясь, помахал рукой: - Идите сюда!

- Э-го Вася! - обрадованно сказала Динка. - Помнишь, тот, что нас от хозяина отнимал?

- Ага! - сказал Ленька. - Я его с той поры только один раз видел. Пойдем, что ли?

- Пойдем!

Грузчиков было человек семь. Одни из них сидели на бревнах, другие - прямо на песке. Вася резал большими кусками хлеб и колбасу, раскладывая ее на бумаге. Тут же лежала горка сушеной воблы и стояли две бутылки водки. Ленька выдернул из своей руки Динкину руку и тихо сказал:

- Не держись за меня при людях... Здравствуйте, - вежливо поздоровался он, подходя к грузчикам.

Динка тоже кивнула головой и несмело улыбнулась.

- Здравствуйте! Здравствуйте! - с любопытством оглядывая их, откликнулись грузчики.

- Садитесь вот, - сказал Вася, - будете обедать с нами! Динка просияла и быстренько уселась перед разложенными на бумаге яствами. Но Ленька бросил на нее строгий, укоризненный взгляд и громко сказал:

- Спасибо. Мы не голодные.

- Чего там - не голодные! Ешьте, коль угощают, - сказал Вася, придвигая к Леньке и Динке хлеб. - Вот колбасу берите, воблу!

- Ешьте, чего тут! Это хлеб честный, рабочий, от него силушки прибавится! - пошутил один грузчик, придвигаясь ближе и накладывая на ломоть хлеба колбасу.

- Вот водочки мы вам не дадим, это верно! - подмигнул другой. - А в остальном милости просим!

Вася вытряхнул из жестяной кружки песок и, налив водки, протянул пожилому, степенному старосте артели.

- Наше вам! - сказал тот, опрокидывая кружку в рот и передавая ее Васе.

Вася снова налил в нее водки и передал следующему.

Ленька взял ломоть хлеба, разломил его пополам и половину дал Динке. Потом осторожно потянул за хвост воблу;

Динка тоже взяла воблу.

Между тем жестяная кружка с водкой уже обошла всех грузчиков, и они заметно повеселели. Последним выпил сам

Вася и убрал пустые бутылки. При этом он весело подмигнул товарищам на Динку:

- Девчушка-то та самая, что в бороду хозяину вцепилась! Грузчики засмеялись.

- Я ее сразу признал, - сказал один. - Приметная девчонка!

- И как это она тогда, братцы, до бороды добралась! И главное дело: "Робя! Робя!" - а бороды не выпускает! Ну, умора с ей! - захохотал другой, кивая на Динку.

- Да ведь он, каторжная душа, за волосы ее схватил! Я думал, голову оторвет напрочь! - покачал головой Вася и, положив на Динкин хлеб колбасы, с любопытством спросил: - А кого же это ты на помочь звала?

- Да я вас звала... - улыбнулась Динка.

- Ишь ты! Это, значит, мы - робя! - захохотали грузчики.

А Вася спросил:

- Ну, а где же теперь живете-то?

- Она с матерью живет, а я на вольной воле, - сказал Ленька.

- Вона как!.. - с удивлением протянул Вася. - Что ж, разве вы не брат с сестрой?

- Нет. Мы просто так, дружим, - солидно ответил Ленька.

- А мы так полагали - сестренка она тебе. Уж больно в защиту рвалась! сказал один грузчик.

- С отчаянностью защищала! - захохотал другой. Но Вася задумчиво поглядел на обоих ребят и серьезно спросил:

- Значит, она у матери живет, а ты сам по себе... Да-а... То-то, я вижу, исхудал ты, парень. Одни глаза торчат. На чьих же хлебах находишься теперь?

- Он не любит чужой хлеб. - быстро сказала Динка и, покраснев, подвинула Леньке свой ломтик колбасы.

- Я сам на себя зарабатываю! - гордо сказал Ленька, но худой, изможденный вид его красноречивей слов говорил об этих заработках.

Грузчики переглянулись.

- Во как! - с усмешкой сказал один и потрепал Леньку по плечу. - Амбиции своей, значит, не теряешь?

Ленька смущенно улыбнулся, и ему вдруг захотелось похвалиться перед этими людьми своей независимостью.

- Я в город езжу. Кому что поднесу на базаре - когда пять, а когда и десять копеек дадут. А то еще знакомый студент там у меня есть, вместе чай пьем! - с гордостью сказал он.

- Ну, со студентом только чаи гонять. С ихнего брата помощи мало. Плохо твое дело, Ленька! - серьезно сказал Вася.

- Студенты теперь всё больше по тюрьмам сидят. С ними лучше не связываться, - покачал головой староста.

- Кто за народ стоит, тот и в тюрьме сидит, - ответил задетый за живое Ленька. Грузчики переглянулись.

- Бона как! - усмехнулся Вася. - Складно сказал. И правильно. Студенты народ товарищеский. Это у нас в артели все вразброд. Кто куда смотрит... Не натерла еще лямка спину, видать...

- Хоть и натерла, дак податься некуда. Когда б на заводе али на фабрике работать, а то кучка нас... - хмуро сказал другой грузчик.

- Своя рубаха ближе к телу... - вздохнул староста. Что ж... Сидеть да выжидать легче... На студентов, что ли, будем надеяться? - с горькой усмешкой спросил Вася.

Ленька вспомнил Степана и, вспыхнув, отложил в сторону свой хлеб.

- Есть люди, себя не жалеют... Не знаете вы их! - с обидой сказал он.

- Знаем! - сказал Вася и, весело улыбнувшись, похлопал его по плечу. - Они вперед, мы за ними... Свой своего не продаст и не выдаст. Только ни об этом сейчас речь... Вот, вижу я, ты со своим заработком пропадешь на этом свете! Как пигалица пропадешь!

- Не пропаду! - упрямо сказал Ленька и вдруг робко спросил: - А что, про хозяина моего не слышно еще? Грузчики с любопытством посмотрели на мальчика.

- А ты разве ничего не слыхал? - быстро спросил Вася.

- Нет! - побледнел Ленька.

Динка бросила воблу и, быстро оглянувшись, схватила Васю за руку.

- Едет он? - испуганно спросила она.

- Куда едет? - захохотал Вася. - Он уже заехал, дальше некуда! Да ты что побелел весь? - обратился он к Леньке. - Али не слыхал ничего?

- Ясное дело, не слыхал. А ты погоди сказывать, Вася... Может, отец он ему? - встревожились грузчики.

- Не отец он мне, а отчим. А хоть бы и отец был, так не пойду я к нему больше! - взволновался Ленька.

Вася удивленно смотрел на него. Грузчики вдруг о чем-то заспорили.

- Слышь, а бумаги у тебя есть, что он тебе отчим? Баржа-то ведь без призору осталась, а она денег стоит... - сказал староста, трогая Леньку за плечо.

- Да погодите вы делить! Не знает он, видно, ничего... Убили твоего хозяина, парень! Свои же выследили и убили... А ты что ж, не знал, что он беглый был? - спросил вдруг Вася.

- Беглый... С откудова? Не знал... - бледнея, пролепетал Ленька.

- Ну, брат, скажи спасибо, что вырвался ты от него, а то не глядели б мы на тебя сейчас, - покачал головой Вася.

Глава тридцать шестая

ВЕСТИ О ХОЗЯИНЕ БАРЖИ

- Как же это ты не знал? Жил с ним - и не знал? - удивленно повторил Вася.

- Да откуда же! Разве он мне сказывался? - пожал плечами все еще бледный и испуганный Ленька.

Динка широко раскрытыми глазами смотрела то на него, то на Васю.

- Ну вот, - сказал Вася. - Так это уже те, которые его убили, в полиции показывали. Вроде как бы бежали они с каторги втроих. А тоже за убийство туда попали. Ну, сбегли... по дороге, видать, пограбили немало... Сибирь-то велика, и тоже тайгой пробирались больше. Страдали, значит, вместе и вместе злодействовали...

- Нет, ты, Вася, скажи, как он имя и фамилию свою сменил, - перебил староста.

- Ну да! Имя в фамилия - это, конечно, не его, только он и перед своими дружками сплутовал. Видно, чтой-то задумал, тогда уж, - скручивая цигарку, сказал Вася. - Одним словом, не знаю, как уж они шли, много ли, мало ли народу уложили, только попался им один бобыль в лесу. В попутчики, что ли, они ему навязались. И видят - денежки есть у человека. Расспросили. Семьи нет, искать некому. Ну, убили его, вытащили узелок с деньгами. Денег порядочно... А хозяин твой потихоньку и паспорт убитого припрятал. Вот как раз он-то и был Гордей Ревякин, бобыль, с дальнего хутора какого-то... Ну ладно...

Вася снова свернул цигарку. Грузчики с интересом слушали уже знакомую им историю. Динка, вцепившись в Ленькину руку, сидела ни жива ни мертва от страха. Ей чудился густой незнакомый лес и три страшных человека с такими же бородами, как у Ленькиного хозяина.

- Ну, пошли дальше... Спрятали деньги в дупле, а сами зашли под вечер, попросились в одном селе заночевать. Ну, пустили их. Заночевали они. А утром встают - одного нету.

- Это хозяина моего? - едва слышно спросил Ленька.

- Ну да... Нету и нету. Они назад, в лес. АН и узелка с деньгами нету! Бросились догонять... Ну, где догонишь! Пришли в одно село, а Гордей этот... или как его... лошадь у одного хуторского купил да и скрылся. Так они его в тот раз и не нашли... Да, кстати, и самим опасаться надо, не больно-то расспрашивать будешь, но на примете всегда имели, чтоб отомстить, значит...

- А что ж полиция-то не искала их, что ли? - спросил один из грузчиков.

- Искала. Да где найдешь? Русь велика, мало ли бродяг по дорогам шатается. Да и паспорта они себе небось тоже спроворили другие. Ну, и ходили по городам: где работенку какую возьмут, где пограбят... А тут - видать, в Саратове - и выследили своего изменщика. Как раз он баржу разгружал... бочки-то эти. А они, может, подработать хотели, да узнали его и сокрылись до времени.

- А он-то их не узнал, что ли?

- Так они на глаза и не показались. Видят - он перед ними. Отошли, посоветовались. Спросили, конечно, кто такой, чья баржа - чтоб ошибки, значит, не было... - с увлечением рассказывал Вася.

- А ему и не в голове, что за ним следят, - перебил его староста. - Когда б такая думка была, живо скрылся бы.

- Ясно. Он бочки сгрузил - да в город, к купцу за расчетом, значит. А они на барже спрятались... Вот был бы ты, к примеру, так и тебя не пощадили бы, обратился Вася к Леньке.

У Леньки пробежал по спине мороз, а Динка еще крепче вцепилась в его руку.

- Да-а... Ну, так и порешили они его. Пришел он поздно, один, навеселе, конечно. Уж дело к ночи. Лег спать в своей хибарке, а они тут как тут... Здравствуй и прощай! Сперва-то денег требовали, а как деньги отдал, так скрутили его по ногам да рукам и давай свой суд творить. Рот тряпкой забили... Ну, и прикончили, конечно. И надо бы им уходить, а жадность одолела. Давай искать, не припрятаны ли еще где деньги. А на это время сторож на причал заявился. И другой с ним зашел. Глядят, на барже какие-то люди тыркаются... И что-то попритчилось им неладное, потому как видели, что хозяин один был, один и назад ехать собирался. Чуть свет отплыть должен был. Ну, закричали они. Собрался народ, грузчики как раз на берегу ночевали... Злодеи - бежать, а эти за ними. Ну, и крышка... - закончил свой рассказ Вася и, улыбнувшись, погладил по голове притихшую Динку. - Вишь, какие дела на свете творятся! Не вцепись ты тогда в бороду хозяина, пропал бы твой дружок Ленька!

- Да мало этого... Не закричи ты нас на помочь, одолел бы он вас обоих! весело сказал молодой грузчик и засмеялся. - Вот те и "робя"!

- В товариществе сила! Она понимает!. - подмигнул Вася и, поглядев на Леньку, вздохнул: - А тебе, может, и правда за баржу деньги хлопотать? Все же раз отчим, а других родных нет, так, может, и выдадут, а? - спросил он.

- И то правда. Деньги немалые... - подтвердили грузчики. Ленька передернулся, вспыхнул:

- Что я, на крови людской забогатеть хочу! Не нужны мне его деньги! Свои заработаю!

Грузчики с уважением посмотрели на него.

- Гордый какой... Ну, это хорошо, это, значит, ты с совестью, парень! сказал староста и тут же предложил: - Давай, робя, шапку по кругу!

- Нет-нет! - вскочил Ленька. - Не возьму я!

- И от нас не возьмешь? - прищурив глаза, с интересом спросил Вася.

- Не возьму! - решительно мотнул головой Ленька. Вася схватил его руку и крепко тряхнул ее.

- Вот, робя! Это по-моему! Так и живи, Ленька! Никому в ноги не кланяйся! А работу я тебе найду! Я капитана "Надежды" попрошу. Хороший человек! Уж если бы он тебя на свой пароход взял, то считай, что будешь у Христа за пазухой! торжественно закончил Вася.

- Да, это бы да... Славный человек, большой справедливости человек... Вот приедет, всей артелью просить будем!. - загудели вокруг грузчики.

- А когда он приедет? - с замиранием сердца спросил Ленька.

- Да недели через две вернется. Только сегодня отбыл... Ну, да ты не бойсь! Ежели что, приходи к нам! Хошь не хошь, а поддержка всякому человеку нужна, вот ты и приходи!

- С подружки своей пример бери! Она еще и знакомства с нами не имела, а уже кричала: "Робя! Робя!" - весело пошутил Вася.

Грузчики засмеялись, но у Динки сжалось сердце. Она уже видела, как пароход "Надежда" увозит ее Леньку куда-то далеко-далеко, в неизвестный рейс.

Глава тридцать седьмая

НОЧЬ И ДЕНЬ ЛЕНЬКИ

Плохо спал в эту ночь Ленька. В памяти его вставали дни и годы, прожитые с хозяином. Теперь, после рассказа Васи, вся эта жизнь казалась ему еще страшней, чем раньше, многое становилось понятным... Гордей, очевидно, знал или подозревал, что обманутые им сообщники тщательно разыскивают его и что пощады ему от них не будет. Вот почему он, посылая Леньку на базар или в булочную, строго наказывал мальчику никому не говорить, где и с кем он проживает, и сам выходил в город только поздно вечером и часто менял свое местожительство.

Вспомнил Ленька, как однажды, вернувшись поздно из города, хозяин велел ему, не мешкая, связывать узлы и, расплатившись с квартирной хозяйкой, в ту же ночь уехал с ним в один из приволжских городков, бросив на произвол судьбы стоявшую на ремонте баржу. Компании Гордей Лукич ни с кем не водил и водку пил только с купцовыми приказчиками или один, когда баржа отчаливала от берега... И, несмотря на то что среди речного простора ничто, казалось, не угрожало хозяину, он дико ругался и, пьяный, вымещал свою ненависть к людям на беззащитном мальчике.

"Кто ты мне есть? Лихой враг! Змееныш! Подойдет случай - и продашь! глотая из бутылки водку, хрипел он. - Давно задушить тебя надо да выбросить за борт! И, забывшись, страшно поводя синими белками глаз, направлялся он вдруг к Леньке, глухо бормоча: - Задушить, чтоб не выплыл... А то камень на шею - и в воду..."

Сколько раз ночью прятался от него Ленька то под старыми канатами, то под грузом, который они везли... Но, видимо, он был еще нужен Гордею и потому уцелел.

Лежа один на утесе, мальчик с ужасом вспоминал то страшное время; неотступно глядели на него из темноты бешеные, налитые темной злобой глаза хозяина, и морозный холодок пробегал по спине от рассказа Васи.

Подгоняемая ночным ветерком, шумела под утесом Волга, и казалось, что носится в просторах большой реки опустевшая баржа с окровавленным телом хозяина... Ленька садился у входа в пещеру и смотрел на усеянное звездами небо, нетерпеливо ожидая рассвета. Он уже не раз пожалел, что не остался ночевать под Динкиным забором, рядом с дачей, где жила Динкина мать и Динка. Ни о чем не думалось бы ему вблизи этих людей, хотя и сама Динка сильно напугалась после рассказа Васи.

Ленька вспомнил, как они шли с пристани, был еще белый день, а Динка бежала вперед и тащила его за собой.

"Ну, куда бежишь как оглашенная?" - недовольно ворчал он, удерживая ее за руку.

"А хозяин, Лень... Я твоего хозяина боюсь..." - тихо шептала она, оглядываясь по сторонам,

"Так ведь убитый хозяин... Сказано тебе, что убитый".

"А может, он еще не совсем умер... Мы не спросили, Лень, - может, он не мертвый..."

"Как это - не мертвый, если убитый?"

"Но я никогда не слышала, чтобы мертвых называли убитыми... И если он еще не совсем... - с дрожью отвечала Динка, беспокойно оглядываясь. - А ведь я его схватила за бороду тогда..."

Под ногами хрустела ветка, и Динка, шарахаясь в сторону, замолкала.

"Вот глупая ты! Ну и глупая! Знал бы, не велел Васе при тебе рассказывать..."

Вспоминая Динкин перепуг, мальчик усмехался.

"Теперь завтра никуда не выйдет. Будет весь день около Мышки сидеть. Это и лучше. Я хоть в город съезжу - к Степану зайду. Давно не бывал уже..." - думал он и, отвлекшись мыслями от своей прежней жизни, спокойно завернулся в одеяло и лег у входа. Забытый Динкой стеклянный шарик подкатился ему под щеку. Он поглядел на круглый плоский камень у входа, где всегда сидела его подружка, и, закрыв глаза, представил себе, что она и сейчас сидит там, обхватив руками коленки и прислушиваясь к шуму волн...

"Эх ты, капля... Глупышка еще..." - ласково улыбнулся Ленька и, успокоившись, стал думать о том, что завтра ему предстоит много дел: нужно успеть заработать, повидать Степана и засветло вернуться домой.

"Привезу сахару Макаке... И вообще буду ездить в город на заработки. А там, глядишь, Вася устроит меня к капитану "Надежды". В другие города начну ездить, гостинцы буду Макаке привозить. Матросский воротник справлю себе. Не достать теперь меня хозяину! Убитый - это мертвый, и все тут!"

Буйная радость жизни и гордые мальчишеские мечты овладели Ленькой, и, не дожидаясь рассвета, он сладко заснул, согревая своей щекой Динкин шарик.

Проспав два утренних парохода, Ленька едва успел на третий и, прячась от "билетчика", добрался до города в девятом часу. Базар был уже в разгаре. Ленька потолкался между покупателями, но работы не нашел, зато в рыбном ряду его окликнул Федька. Он торговал рыбой Митрича.

- Много старик ловит теперь. Ему один тут с дачи ловкую удочку сделал! И сеть подарил. Они вдвоем ездят на ловлю... Меня Митрич вовсе не берет... Все с этим дачником ездит! - С завистью рассказывал Федька.

- С каким дачником? - спросил Ленька.

- Да не знаю... Никичем зовут. Старик тоже, еще постарше Митрича, а на веслах сидит... греблю любит... Митрич и лодку себе завел двухвесельную. Надо и нам покупать, Ленька... Пропадем без лодки! - вздохнул Федька.

- У меня полтинник есть! - похвастал Ленька, думая о том, что если бы им с Федькой удалось купить лодку, то, пожалуй, и к капитану "Надежды" незачем было идти. Своя лодка, сам себе хозяин - чего лучше! - Я еще прикоплю! - пообещал он товарищу.

- Копи! - обрадовался Федька. - У меня два рубля в копилке... А еще, может, этот рыбак уступит аль подождет немного.

Поговорив с товарищем, Ленька пошел искать Степана, но ни на базаре, ни в столовке его не было. Остановившись в нерешительности около одного воза, мальчик увидел молодую женщину с девочкой. Девочка хныкала и просилась на руки. но мать несла тяжелую корзинку и кувшин с молоком.

Ленька вспомнил Марьяшку и робко предложил:

- Позвольте, я понесу девочку... Женщина окинула его быстрым взглядом, посмотрели на корзинку, на молоко и, нагнувшись к ребенку, спросила:

- Пойдешь на ручки к мальчику?

- Пойдет! - сказал Ленька и, ощущая смутное сходство девочки с Марьяшкой, осторожно взял ребенка на руки.

Девочка перестала хныкать и с любопытством смотрела ему в лицо.

- Нас только с базара вывести. А то здесь толкучка... Тяжело тебе? - идя рядом, спрашивала женщина.

- Нет, что вы! Я бы нес и нес... - с умилением сказал Ленька, прижимая к себе ребенка.

- У тебя, наверное, дома сестренка такая? - ласково спросила женщина.

- Была такая... да в деревне сейчас... - нехотя ответил Ленька.

Прощаясь, женщина вынула из сумочки десять копеек. - Нет, - сказал Ленька, - не возьму. - И кивнул на девочку: - Я ее заместо Марьяшки нес.

- Я знаю. Ты, видно, очень любишь сестренку. Но все-таки возьми деньги. Я тебя очень прошу, ведь у тебя нет... Разве я не вижу!

- Нет-нет! - сказал Ленька, все еще глядя на девочку. - Я с радостью ее нес; за это денег не берут... - и, распростившись, быстро пошел к базару.

Но женщина окликнула его.

- Тогда, - сказала она, - донеси мне уж до дому вот эту корзинку; у меня очень устала рука от нее.

Ленька взял корзинку. Оказалось, что дом, где жили женщина с девочкой, был почти у самого базара. Но женщина попросила, чтобы Ленька отнес ей корзинку прямо на квартиру. Там женщина заставила его съесть кусок булки с маслом и, давая двадцать копеек, сказала:

- Это не за девочку. Это за корзинку - она была ужасно тяжелая.

Ленька засмеялся и взял. Выйдя во двор, он остановился и поглядел на захлопнувшуюся за ним дверь. Женщина выглянула в окно:

- Ты что-нибудь забыл, мальчик?

- Нет, - смущенно сказал Ленька. - Просто так. "Трудно уходить навсегда от хороших людей", - подумал он.

Женщина поняла.

- Приходи к нам! Приходи, когда захочешь! - крикнула она в окошко.

Ленька улыбнулся и кивнул головой. Он знал, что никогда не придет, но на душе у него стало светло и радостно.

Потолкавшись на базаре, мальчик отнес одной старой барыне на дом рыбу. Рыба была не тяжелая, но живая. Она била хвостом и выскальзывала из корзинки. Барыня пугалась и жалела ее.

- Ах, боже мой! - всю дорогу говорила она. - Невозможно сочетать свои вкусы с жалостью! Я всегда покупаю к обеду живую рыбу и всегда так расстраиваюсь, что потом весь вечер мучаюсь мигренью!

Леньку она не жалела и дала ему только пять копеек, не впустив дальше порога черного хода.

Ленька снова вернулся на базар, но заработать уже больше не пытался, а купил только хлеба и большой кусок сахару.

"Теперь можно идти к Степану!" - весело подумал он и, решив, что его новый друг тоже соскучился и сильно обрадуется его появлению, заявился к Степану не просто, а трижды кукарекнув под его дверью.

Но на Степана это произвело обратное впечатление.

- Ты чего кукарекаешь? - ворчливо сказал он. - Терпеть не могу петухов! Меня в детстве одна такая птица полчаса клювом долбила! Следующий раз лучше мяукай, если это тебе необходимо!

- А может, и кошка вас в детстве полчаса царапала? - засмеялся Ленька.

- Нет, кошки ко мне всегда хорошо относились, - серьезно сказал Степан и, пристально взглянув па Леньку, спросил: - А ты что какой-то вытянутый сегодня? Почему не являлся?

Ленька отговорился делами и стал рассказывать про своего хозяина.

- Убили? - удивился Степан. - Ну что ж! Плохого человека не жалко. А для тебя это просто спасение! Давай-ка по этому случаю выпьем за помин души твоего хозяина крепкого чайку!

Они вскипятили чай. Ленька положил на стол хлеб и сахар. Но сахар у Степана был.

- Бери обратно свой сахар, - сказал он.

Чай пили молча. Ленька снова вспомнил о сыщике и, не зная, как начать о нем разговор, сидел тихо, с хмурым, озабоченным лицом.

- Что это ты кривишься, как будто тебя напоили касторкой? - прихлебывая чай, спросил Степан.

Ленька засмеялся и, осмелев от его шутки, спросил:

- А что, Степан, тот предатель, про которого вы говорили, - какой он из себя?

Степан поставил блюдечко с чаем на стол и круто повернулся к мальчику:

- Ты что, знаешь ли, понимаешь ли, аппетит мне портишь? Какого мне черта нужно, понимаешь ли ты, как он выглядит? Что я, понимаешь ли ты, здоровьем его интересуюсь или замуж за него собираюсь! - возмущенно сказал он.

- Да нет... Я просто так спросил! - испугался Ленька.

- Тьфу! - сказал Степан, вскакивая. - И какой дьявол дернул меня за язык! Чтоб я больше не слышал от тебя ни одного вопроса по этому поводу! - шагая по комнате и останавливаясь перед Ленькой, закричал он.

- Ладно! - махнув рукой, сказал Ленька. Ему и в самом деле показалось вдруг, что беспокойство его напрасно.

А Степан, словно расстроившись чем-то, все ходил и ходил по комнате, долговязый, небритый, в рваных носках... но бесконечно близкий и дорогой Ленькиному сердцу. И поэтому, несмотря на то что Степан рассердился и прикрикнул на него, Ленька спокойно допил чай, ополоснул чашки и, собравшись домой, крепко обнял своего друга. Тот взлохматил ему волосы, заглянул глаза:

- Ты не забывай меня, приходи. Можешь даже ночевать тут. Койка свободна. Я ведь работаю ночью.

"А где вы работаете?" - хотел спросить Ленька, но вовремя прикусил язык и, поблагодарив, простился.

Глава тридцать восьмая

СБОРЫ ЛИНЫ

В семье Арсеньевых произошло большое событие - помолвка Лины с Малайкой. Для детей это было только неожиданное развлечение, волнующее своими необычайными приготовлениями. Никто из них не мог даже представить себе, что Лина уходит, что она уже не будет постоянным членом их семьи, не будет ласково и ворчливо заботиться о них, не прибежит на их плач и смех, хлопотливая, горячая от плиты. Привыкнув с пеленок считать Лину такой же своей, какими были в доме дедушка Никич, Катя и мать, они и не думали о разлуке с ней, а, уступая взрослым, только мысленно соединяли ее с Малайкой, которого очень жалели и любили; им казалось, что после свадьбы Лины Малайка просто прибавится к их семье и всем будет очень хорошо и весело.

Совсем иначе смотрели на это событие взрослые.

- Плохо, плохо будет вам, сестрички, без Лины, - вздыхая, говорил Олег. Рушится главный столп вашего благополучия.

- Ну мало ли что! Конечно, трудно! Но для нее такой муж, как Малайка, это счастье! - убежденно говорила Катя. - Как-нибудь справимся! Что делать!

- Конечно, справимся... Все это пустяки... Жить можно по-всякому, хуже, лучше... - грустно улыбаясь, говорила Марина. - Но опустеет дом. И это будет очень тяжело. С Линой так много связано, и так все мы привыкли к ней... Глаза Марины туманились, но она быстро справлялась с собой и, смеясь, говорила: - Распустилась я в последнее время. Не могу спокойно принять эту разлуку.

- Да какая разлука? Будете жить в одном городе и каждый день видеться! Все это чепуха, Маринка! Давайте лучше подумаем, как нам снарядить нашу невесту. Чтобы все было, как говорят в деревне, "по-богатому"... - улыбнулся Олег.

- Я буду шить Лине приданое, - задумчиво сказала Катя. - Надо купить полотна...

И она начала перечислять, сколько, по ее мнению, надо сшить белья в приданое.

- Так поезжай завтра в город и купи все, что надо, - давая ей деньги, сказал брат. - Заложим жен и детей, а выдадим нашу Лину как полагается! Кстати, роскошный свадебный подарок у меня уже есть! - лукаво усмехаясь, добавил он.

- Уже есть? Какой? - удивились сестры. Олег откинулся назад и весело расхохотался:

- А сервиз? Забыли? Массивный чайный сервиз с золотом!

- Постой, это не тот, что ты подарил нам с Сашей на свадьбу, а потом, когда ты женился, мы подарили его твоей жене? Не тот? - живо спросила Марина.

- Тот! Тот самый! - окончательно развеселился Олег. - Он уже выдержал две свадьбы, выдержит и третью! Сестры засмеялись.

- Так неужели он еще сохранился? - спросила Марина.

- Великолепно сохранился! Лежит в кладовке целехонек. А кто же пьет чай из таких дорогих чашек? Это же одно беспокойство! Я охотно подарю его Лине. Она любит всякие безделушки.

- Роскошный подарок! Как это тебе пришло в голову?

- А как что вам с Сашей пришло и голову передарить мне на свадьбу мои же подарок? - хохотал брат.

- Да у нас ни было ни копейки денег! И вдруг ты женишься! Мы ведь твою жену не знали тогда... Ну, думаем, надо что-то хорошее дарить, а то еще обидится...

- Так хоть бы меня предупредили! Хорошо, что я сразу понял, в чем дело!

- Ну, довольно смеяться! Значит, у тебя этот трехсвадебный сервиз! А у нас что с Мариной? - озабоченно сказала Катя.

- Я завтра достану еще денег. Вы подарите ей подвенечное платье! Только уж платье ты, Катюшка, сама не шей... Отдайте кому-нибудь! - серьезно посоветовал брат.

На другой день Катя выехала в город, и обе сестры вернулись вместе, нагруженные покупками.

Сунув свой нос в ворох материй, Динка моментально помчалась в кухню и притащила оттуда Лину.

- Иди, иди! - толкая ее, кричала она. - Мама и Катя тебе всего навезли! Приданое шить будут!

- Батюшки! - всплеснула руками Лина, увидев на столе горы полотна. Неужто и взаправду меня замуж отдаете? - И, припав к плечу Марины, горько запричитала: - Да куда ж я пойду от вас? Как жить буду? Разорвется мое сердце от тоски...

Шитье приданого расстроило Лину. Махнув рукой и надвинув на глаза платок, она ушла к себе и больше не появлялась.

Поздно вечером Марина сама пошла к ней в кухню. До полуночи сидели они вдвоем, вспоминая то далекое счастливое время, когда в первый раз пришла на элеватор Лина в длинном деревенском сарафане, с толстой русой косой.

- Как жить буду? Оторвется листочек от родимой ветки... Покидаю я тебя, моя милушка бесталанная, покидаю и дитятко мое выхоженное... - плакала Лина. И, плача, просила за Динку: - Хуш не ругайте вы ее тута... Ведь и утешить-то без меня некому... Все, бывало, она к Лине своей бежит... Не найти мне теперь вовек спокоя...

- Не плачь, Линочка! Мы всегда будем видеться. Ведь в одном городе живем. А вернется Саша, устроится где-нибудь на место и возьмет к себе Малайку. Будем опять все вместе жить, - успокаивала Марина.

А на террасе с самого утра стучала швейная машинка - Катя шила приданое. Расстроенная и молчаливая Лина ходила по комнатам, собирала детское белье, снимала чехлы, занавески, стирала, штопала, скребла и мыла...

- Вот гляди, Катя, где продукта будет... Да не завози кастрюль-то... Не ставь на шибкий огонь... Кто из вас обедать-то готовить будет... - убитым голосом говорила она.

Марина часто шепталась с Олегом и, задерживаясь в городе, привозила разные свертки... Детям казалось, что наступает какой-то большой праздник, и они с интересом наблюдали эту предпраздничную возню. Приезжал Малайка, торопил со сборами, рассказывал, что он уже выкрестился в русского Ивана и что венчаться они теперь с Линой будут в русской церкви.

Лина слушала, кивала головой, а один раз тихо спросила:

- А ты думаешь ли, Малай Иваныч, каково мне с моей семьей расставаться?

Малайка растерялся, заморгал ресницами:

- Зачим расставаться? Ходить будем, ездить будем... - И, увидев грустные глаза Лины, жалобно запросил: - Лина! Золотой мой, хороший! Что скажешь, все сделаю! На руках таскать буду! Скажешь: ныряй, Малайка, Волгу, - сичас ныряем! Скажешь: вылезай, - вылезаем!

- Чего тебе нырять от меня, Малай Иваныч! Я девица скромная. К мужу буду уважительная. Чего не надо, того не стребую, - с прежней лукавой улыбкой ответила Лина.

Глава тридцать девятая

ТЯЖКОЕ ОДИНОЧЕСТВО

После страшного рассказа Васи Динке стало боязно гулять одной, и до приезда Леньки из города она сидела дома. Слоняясь без дела по саду. или забившись в свою комнату, девочка погружалась вдруг в мрачное раздумье.

"Все стало другое... - думала она, - все, все... И мама стала какая-то другая, и Катя, и Алина... и Мышка... и Никич... и Лина... Даже листья на деревьях стали другие, словно кто-то подкрасил их по краям желтыми и красными ободочками... Но в саду это может быть от близкой осени, а что же случилось с людьми?"

Динка чувствовала приливы глубокой тоски в сердце и шла искать Мышку. Давно уже они не оставались вдвоем, не смеялись вместе, не шептались в уголках, не говорили друг другу сердитых или нежных слов. Что же так изменилось в их жизни?

Динка вдруг вспоминает пристань и прощание с Марьяшкой... Бедная Марьяшка... Как жалела ее, как плакала тогда Динка... Слезы вырывались из ее груди вместе с сердцем... А потом Марьяшка выздоровела, и мать увезла ее в деревню, А те слезы остались навсегда. Потому и жизнь так изменилась, и не смеются они теперь с Мышкой. Как смеятся, если люди не жалеют друг друга. Увела Нюра Марьяшку и даже попрощаться не дала. Конечно, кто они ЕЙ? Чужие, С родными так не поступают... Вот и Mалайка хочет увести Лину... И никто даже не удивляется этому... А ведь Лина всю жизнь была ихняя. Сколько помнит себя Динка, столько помнит и Лину... При чем же тут Малайка? Конечно, он очень хороший... Но разве Динка променяла бы когда-нибудь Лину даже на самого лучшего человека?

- Ни-ког-да! - громко отвечает себе Динка. И оттого, что Лина все-таки меняет ее на Малайку, девочка чувствует себя такой беззащитной перед людской несправедливостью, что хочется ей уйти куда-нибудь далеко-далеко в широкое поле, превратиться в белую березку... и стоять там день и ночь одной-одинешенькой... Будет ветер ее трепать, и дожди на нее прольются, а однажды в черную-черную ночь люди вспомнят о ней и скажут:

"Не березка ли это белеет в темноте, не она ли стоит одна-одинешенька среди голого поля?"

- Ну его! Ну его! - вдруг пугается Динка. - Не пойду я на это поле, зачем мне оно, я с Ленькой буду... При Леньке меня и хозяин не тронет, а так мало ли что может случиться...

Фантазия Динки снова разыгрывается... Девочка представляет себе, как подходит к их забору страшный бородатый человек, еще не совсем убитый, но весь в крови...

"Где она? - грозным шепотом говорит он и закидывает за забор одну ногу, потом другую. - Где та девчонка, что висела на моей бороде, а... а?.."

Динка машет рукой, вскакивает, хочет бежать. Она понимает, что все это она придумала сама, но от страшных мыслей никак нельзя избавиться. Они приходят и днем и ночью. Если бы случилось что-нибудь такое, что бы сразу отшибло эти мысли... Может, считать до двадцати? Или найти какую-нибудь приставучую скороговорку, вроде: "Карл у Клары украл кораллы... Карл у Клары украл кораллы..."

Мама как-то раз сказала, что такая глупость засоряет голову А Динке как раз и надо засорить голову, чтоб не думать о страшном. Можно еще вот это говорить, оно такое же не очень умное:

"Окло леса, окло леса шла с бараном баронесса".

Или уж совсем просто:

"Баран, баран, бу-у! Баран, баран, бу-у!"

Динка, глубоко вздыхая, выходит на террасу. Катя быстро-быстро вертит блестящее колесико машинки, из-под левой руки ее сползает на пол длинный белый кусок полотна...

Но Динку не интересует больше Линино приданое, она уже знает, что в этих сборах кроется много грустного. Но почему притворяются взрослые, что это хорошо и весело? Почему, несмотря на Линины слезы, Катя все шьет и шьет это противное белое приданое?

Спросить об этом Динка не решается и, сойдя со ступенек, направляется в палатку к Никичу. Но в палатке слышится громкий храп. Никич теперь часто спит днем, потому что ночью ездит на рыбную ловлю. Один раз он притащил целое-ведро рыбы. Но лучше бы он сидел дома... Динка заходит за палатку, открывает свой сундучок, но папиной карточки там нет... Наверное, взял Никич ..

Динка плетется в кухню. Лина чистит и моет кухонные полки, перебирает какую-то посуду.

- Лина, - говорит Динка, - я думаю, что тебе нужно прекратить немедленно эту свадьбу!

- Крохотка ты моя! - притягивая девочку к себе, говорит Лина. - Уж я вроде и сама не рада. Заела меня тоска в сердце...

- Вот видишь, - уныло говорит Динка, прижимая руку к груди, - меня тоже заело это самое...

Лина гладит ее волосы, целует ее глаза и щеки:

- Доченька ты моя ненаглядная!

- Подожди, Линочка... - уклоняясь от ее ласк, говорит Динка. - Если хочешь, я сломаю Катину машинку, и это длинное белое приданое сразу перестанет сползать на пол.

- Бог с тобой, милочка! - пугается Лина. - Ведь на это деньги потрачены. Катя и мама, как родную, меня провожают...

- Почему провожают? Куда провожают, Лина? - озабоченно спрашивает Динка. Разве вы с Малайкой не будете жить с нами?

Лина смаргивает слезы и молчит.

- Ты уже не любишь нас, Лина, ты одного Малайку любишь? - жалобно говорит Динка.

- Что ты, что ты, крохотка моя! Разве променяю я вас на кого-нибудь?! Никогда и не думай этого! Как была вашей Лина, так на всю жизнь и останется... А Малайка... это что ж? Это особь статья... Каждой девице надо замуж выходить, а он человек добрый, хороший... - взволнованно объясняет Лина.

Но Динка уже не слушает ее и, чувствуя какую-то горькую обиду, выходит из кухни.

На крокетной площадке занимается Алина с Анютой. Алина тоже изменилась; она совсем не замечает младших сестер, как будто они обе провалились сквозь землю. Oна редко подходит и к маме, когда мама дома, ЕЕ словно ничего не интересует в жизни, кроме Кости и его поручения, И хотя белоглазый человек больше никому не попадался на глаза, Алина, как верный страж, несколько раз и день обходит весь сад...

Динка смотрит из-за кустов на гамак, где сидит Мышка. Подойти или не подойти? Мышка читает. Гога, узнав про ее слезы о Марьяшке, подарил ей несколько книг Диккенса в красивых переплетах. Для Мышки это, конечно, было отвлечением, но Динка окончательно затосковала без сестры.

"Никто не соскучивается без меня, никому я не нужна!" - с горечью думает Динка.

Но Мышка вдруг поднимает голову от книги и тихонько зовет:

- Динка, иди сюда!

Динка подбегает к ней, садится на гамак, обнимает Мышку за шею.

- Диночка, - тихонько шепчет Мышка, - я все думаю... Неужели мы никогда уже не увидим Марьяшки!.. Куда ее увезли?

У Динки сразу падает сердце, она болезненно кривится и умоляюще смотрит на сестру:

- Не говори ни о чем грустном... Не говори...

- Но как же, Диночка... Разве ты уже ее забыла? - удивленно спрашивает Mышка.

- Никто не забыл... Но я умру, если буду обо всем думать... Ах, зачем ты сказала!

Динка встает и, заткнув обеими руками уши, бежит по дорожке.

- "Карл у Клары украл кораллы... Карл у Клары..." - но что-то сжимает ей горло, и слова путаются: - "Карл у Клары клорал кораллы..."

Глава сороковая

СНОВА БЕЛОГЛАЗЫЙ ЧЕЛОВЕК

В этот день Митрич поручил Леньке продать рыбу. Ленька с вечера забежал к Федьке и соблазнил его ехать вместе.

- У Митрича рыба крупная, и торговать он велел по десяткам... Вот и будем класть девять штук его да одну твою... Поедем! Заработаешь! Я так делал единово! - вспомнив свой базар с Динкой, сказал Ленька.

Федька согласился. На базаре в этот день было людно, в рыбном ряду не протолкаться, и рыбины у торговок все большие, жирные, не чета Митричевым.

- Большой привоз нынче, - с огорчением сказал Федька. - Боюсь, простоим мы зря и вся наша рыба протухнет.

- Так пойдем на пристань, - предложил Ленька. - Наша рыба дешевая, ее живо около рабочей столовки раскупят.

Мальчики пошли на пристань. Там тоже царило оживление, только покупатель здесь был попроще и победнее, а товар - похуже и подешевле. Торговки, покупая у рыбаков весь их улов скопом, тут же отделяли лучшую рыбу на базар, а остальное продавали за гроши толпившейся на пристани бедноте.

Мальчики пристроились прямо на земле, ВЫЛОЖИВ свой товар на мешок.

- Наша рыба еще лучше! Гляди, какую мятую здесь продают! - с гордостью сказал Федька.

К мальчикам начали подходить покупатели. Торгуя, Ленька вытягивал шею и искал в толпе Степана.

"Как раз завтрак сейчас у рабочих... Может, и он где около столовки ходит..."

Ему очень, хотелось повидать Степана, но пойти поискать его он не решился, так как один раз, во время разговора, Степан. вдруг сказал:

"Около столовки меня не окликай и не ищи! Это привлекает внимание и может испортить дело. Дома увидимся".

Ленька испугался и, слоняясь по базару в поисках работы, вовсе перестал появляться у пристани.

Сегодня он не собирался заходить к Степану и на дом, так как торопился. Его беспокоила Динка. Девочка выглядела какой-то запуганной, и, когда под вечер он, приезжая из города, звал ее на утес пить чай, она нерешительно оглядывалась вокруг и качала головой:

"Нет, Лень. Уже скоро вечер, деревья и кусты станут черными..."

"Да какой сейчас вечер? Еще до приезда твоей матери целый час! Пойдем!" звал ее Ленька.

"Нет... Лучше побудь здесь. Я, знаешь... - Она прижимала к щели лицо и тихо говорила: - Я хозяина твоего боюсь..."

"Да брось ты об нем думать! Зачем он тебе нужен?!"

"Как - нужен? - Динка в испуге трясла головой. - Он мне совсем не нужен! Совсем не нужен!"

"Ну, так чего ты к нему пристала?" - возмущался Ленька.

"Не я к нему пристала, а он ко мне пристал. Вот так закрою глаза - и сразу подымается, подымается... Особенно если темно... И даже дома... Я так боюсь. Лень... - морщась, говорила Динка и тихо добавляла: - У меня вообще всякое в голове cтрашное. Я и НЕ хочу думать, а думаю..."

Ленька pастерянно глядел в ее испуганное лицо и не мог понять, что с ней случилось,

"В воскресенье ее мать дома, а сейчас она все больше с Мышкой, а Мышка и сама расстроенная... И Лина у них собирается - это небось тоже действует, да еще, беда, рассказал при ней Вася про хозяина..."

Озабоченный этими мыслями, Ленька забыл о Степане и торопился продать рыбу, чтобы поскорей уехать домой. На его счастье, покупателей было много, и, нанизав на бечевку "набор для ухи", как учил Митрич, он легко прикидывал к каждой связке десятую рыбешку Федьки.

- Вот стерлядь, потроха, вот жирная уха! - выкликал он, подражая Динке.

Покупатели подходили, и Федька, похлопывая рукой по стертому кожаному кошельку, весело говорил:

- Здорово получается! Гляди-ка, сколько Митричевых рыб в нашу пользу остается! Старику-то ведь лишь бы цену взять. Мы и его не обидели и сами заработали!

- Да я ж про то и говорил! - с гордостью отвечал Ленька, вглядываясь в проходивших покупателей. - Рабочие жены мяса не покупают, им подешевле что давай... Вот рыба, рыба! Дешево и сердито! - бойко закричал Ленька и вдруг осекся...

За толпившимися женщинами, рваными платками, ситцевыми кофтами и вылинявшими кепками вдруг мелькнуло знакомое серое лицо... Ленька вытянул шею и впился взглядом в длинную фигуру, серую шляпу, прилипшие к вискам жидкие волосы и бесцветные, словно вымоченные в воде, глаза.

Федька тоже разглядел что-то в толпе и, подтолкнув товарища локтем, тихо сказал:

- Гляди-ка... полиция... Ловит, что ли, кого?

- Торгуй тут! - быстро сказал Ленька и, перепрыгнув через мешок с рыбой, скрылся в толпе.

"Сыщик! Сыщик... тот самый..." - мысленно повторял он про себя и, стараясь не бежать, изо всех сил пробивался вперед...

До столовки было далеко. От пристани то и дело отъезжали груженные мешками возы, босоногие, рваные мальчишки шмыгали между ними, подбирая просыпавшуюся картошку и ловко прорезая сзади мешки... Всюду стоял шум и гам: возчики щелкали кнутами, торговки визгливо нападали друг на дружку, с пароходов доносились резкие гудки, смачно ругались грузчики... Всюду толпился народ, но Ленька, расталкивая всех локтями и слыша позади сердитые окрики, протиснулся сквозь толпу и выбежал к столовке. В замусоленные потными руками двери входили и выходили рабочие. Затягиваясь махоркой, они громко ругали протухшие щи и, сплевывая в сторону, поминали червивую селедку... Ленька шмыгнул в дверь, нетерпеливо и жадно оглядывая сидевших, за столами и стоявших у стойки рабочих. Громкие голоса, звон тарелок и тошнотный запах пареных кислых щей ошеломили Леньку.

"Степан! Степан!" - в отчаянии взывал он про себя, пробегая взглядом по чужим изможденным лицам...

Половые, в серых передниках, с горой грязных тарелок и пустыми чайниками, бесцеремонно толкали его в спину... Но нигде не было видно знакомой долговязой фигуры в старой шинели...

Холодный пот выступил на лбу мальчика, колени задрожали... И вдруг за одним из столиков, под засиженной мухами занавеской, шевельнулась серая шинель. Степан спокойно беседовал с рабочими, прихлебывая чай и прикусывая хлеб. За стулом его висела знакомая Леньке плетеная кошелка.

Ленька прошмыгнул мимо столиков и, - стараясь казаться спокойным, подошел к Степану.

- Степан, - тихо сказал он, нетерпеливо дернув своего друга за локоть.

Степан быстро оглянулся и, сердито сдвинув брови, посмотрел ему в глаза:

- Зачем ты тут?

Но лицо Леньки поразило его, и, не сказав больше ни слова, он поднялся и отошел с ним в сторону.

- Сыщик... полиция... - пробормотал белый как мел

Ленька и потянул к себе плетеную кошелку. - Давайте что есть... скорее...

Степан еще раз оглянулся и, уставившись на него близорукими глазами, вспыхнул от гнева:

- Да ты, понимаешь ли ты, помешался на сыщиках...

- Степан! - умоляюще прошептал Ленька, - Это тот... белоглазый... идут ведь... давайте скорей!

Степан сжал его руку, подошел к окну... Ленька тоже вскинул голову поглядел в окно... И оба они одновременно увидели осторожно пробирающуюся между людьми длинную фигуру сыщика и следующих за ним в почтительном отдалении жандармов.

Степан отшатнулся и с ненавистью сказал;

- Меркурий... предатель!.. - Потом быстро сунул руку в кошелку и, вытащив завернутую в газету пачку бумаг, сунул их Леньке: - Уходи... Вечером принесешь...

- Еще где? В кармане смотрите! - пряча под пиджак пачку, прошептал Ленька.

- Нету! Уходи! - быстро шепнул Степан и, словно вспомнив что-то, вытащил из-за обшлага сложенную вчетверо бумажку.

Ленька жадно выхватил ее из его ладони и, пригнувшись между столами, бросился к двери.

Прячась за спинами рабочих, он под самым носом жандармов выскочил на улицу.

Степан сел на свое место и, не спеша прихлебывая чай, наблюдал за входившими в дверь жандармами. Белоглазого предателя Меркурия между ними не было.

В столовой все смолкло... Рабочие перестали есть и настороженно смотрели на пробиравшегося между столами жандармского офицера.

Степан был спокоен.

- Господин студент, прошу вас следовать за мной, - вежливо произнес офицер, останавливаясь около его столика, а добавил: - Вы арестованы.

Глава сорок первая

МЛАДШИЙ ТОВАРИЩ

Не останавливаясь и не переводя дыхания, Ленька перебежал на другую сторону улицы и, прижимая к себе раздутый карман пиджака, вышел через пустырь в ближайший переулок. Сердце его бешено колотилось, и в голове была одна только мысль - поскорее уйти подальше от столовки и скрыться куда-нибудь в надежное место со своей драгоценной ношей.

Минуя один за другим переулки, он вышел на длинную немощеную улицу, ведущую к пристани, и тут только вспомнил, что в судорожно зажатом кулаке его лежит бумажка, которую вытащил из своего обшлага Степан.

Сунув кулак в глубокий карман своих штанов, он положил эту бумажку на самое дно и, облегченно вздохнув, подумал:

"Хорошо, что я догадался спросить у Степана... Ведь он как раз с рабочими сидел. Значит, вынул одну из пачки и кому-нибудь подложить собирался. А потом второпях за обшлаг спрятал... - Мысли Леньки пошли ровнее, спокойнее. - Если Степана и арестуют, то обыщут и отпустят, Раз у человека ничего запрещенного нет, то за что его в тюрьму сажать?"

Ленька прошел еще одну длинную улицу. Впереди блестела и переливалась на солнце Волга, слышались параходные гудки...

Ходить по улицам с запрещенными бумажками Ленька боялся, сунуться с ними домой к Степану уж и совсем было опасно, и мальчик решил отвезти все на утес и, спрятав в укромном месте под камень, вернуться. Если Степан окажется дома, то Ленька еще раз съездит за бумажками, но ведь может быть, что у Степана сделают обыск... как тогда у дяди Коли... И кто знает, что найдут у него дома...

Ленька снова сильно забеспокоился и, оглядываясь по сторонам, побежал к пристани. На пароход пришлось купить билет, так как ехать с запрещенными бумажками без билета было опасно. Всю дорогу Ленька неотступно думал о Степане и чем больше думал, тем больше беспокоился. Степан назвал белоглазого сыщика Меркурием.

"Меркурий... предатель!" - с ненавистью сказал Степан, и Ленька вспомнил его рассказ о сыщике, который втерся в доверие к политическим, долгое время притворялся их товарищем, а потом выдал много людей, в том числе и Николая Пономаренко. Теперь он охотился за Степаном, а перед этим бродил под забором Арсеньевых и что-то высматривал на их даче. Конечно, каждый человек может подойти и послушать под забором стихи, но тогда почему так взволновался Костя?

Обуреваемый всеми этими мыслями, Ленька не заметил, как пароход подошел к пристани. Выскочив с первыми пассажирами, мальчик добрался до утеса и, перебросив доску, перешел через расселину.

Подняв на утесе самый большой камень, Ленька спрятал под него всю пачку бумаг, присоединив к ней и ту, последнюю, которую вытащил из своего обшлага Степан. Уходя, он тщательно замаскировал спрятанную на обрыве доску и, вспомнив про Динку, глубоко вздохнул:

"Кто знает, когда вернусь... Предупредить бы ее надо..."

Но терять время было нельзя.

"Надо прежде всего повидать Степана и успокоить его насчет бумажек... А если Степан арестован, то тогда..."

Ленька не знал, что тогда... Он все-таки надеялся, что Степан дома, и, не думая уже о Динке, помчался на пароход.

Попасть без билета на первый пароход ему не удалось. Пришлось целый час ждать на пристани. Ослабев от голода и пережитых волнений, Ленька машинально провожал глазами приехавших из города пассажиров. Неожиданно между ними показался Федька. Он шел, потряхивая пустой корзинкой и победоносно сдвинув на затылок старую кепку.

- Федька! - окликнул его Ленька. Он только сейчас вспомнил, что оставил товарища одного на базаре, не объяснив ему ничем своего исчезновения.

Федька удивленно вскинул белобрысые брови и, опасливо оглянувшись по сторонам, подошел к другу. - Удрал? - радостно улыбаясь, сказал он. - А я думал, поймали тебя.

- Кто поймал? - не понял Ленька.

- Да эти, ищейки-то полицейские. Их потом знаешь сколь еще подвалило... Штук пять прошло. Целую канитель развели, а словили только одного. Студента какого-то обшарпанного. Прокрался, что ли...

- Студента? В шинели? С черной кошелкой? - испуганно спросил Ленька.

- Ну да, в шинели. А кошелки я что-то не видел... - Федька пытливо посмотрел в лицо товарища и сочувственно вздохнул. - А ты что ж... Попадался, что ли, им когда... Чего испугался?

- Я не испугался. Просто так побежал. Не люблю полицейских, - хмурясь, ответил Ленька. Ему было страшно и больно за Степана, но спрашивать ни о чем не хотелось.

А Федька, молча переминаясь с ноги на ногу, стоял перед ним, и на белобрысом веснушчатом лице его выражались сомнение и грусть.

- Ты, слышь, Ленька... Если нехорошими делами занялся, это к добру не ведет. Один раз скрадешь да убежишь. А другой раз попадешься... Конечно, с голодухи это... Но только красть - последнее дело. Ворам тюрьма... - тихо закончил он.

Ленька повернул к нему лицо. Оно было светлое, грустное, серые глаза смотрели честно и прямо.

- Ничего сроду не крал я, Федя. И студент тот не крал. Чистые мы люди... А теперь ты скажи, что с рыбой сделал?

- Рыбу? Рыбу я всю продал. За это не беспокойся. И Митричу все сполна отдадим, и выручку пополам поделим! Вот бери! - Федька полез за кошельком.

Но Ленька остановил его:

- Мне не надо. Митричу отдай и себе возьми.

- Ну нет! Вместе ехали. Митричу я отдам, а тебе тоже вот, бери... По десять копеек нам вышло, да еще старик за продажу даст... Бери, Ленька!

Ленька нерешительно взял десять копеек.

- Ну ладно! - сказал он. - А за продажу от Митрича бери себе; я не торговал, я и не возьму.

К пристани подошел пароход, и товарищи расстались. Ленька ехал в город, расстроенный сообщением, что Степана все-таки повели...

"Может, еще где бумажку какую нашли у него? Или обыскать хотят в участке? На улице небось не обыскивают..."

Сойдя с парохода, мальчик бегом побежал по знакомым улицам, но, свернув в переулок, где жил Степан, он умерил шаг и дважды прошел по другой стороне, заглядывая на окно чердака. Но с улицы ничего не было видно, окно было закрыто, и на крыше, осторожно ступая по карнизу, мяукала голодная кошка. Ленька вошел во двор и направился прямо к черному провалу парадного входа. Дверь в нижней квартире была открыта настежь, из нее несло тяжелым духом старых сапог и затхлого помещения. На низенькой скамеечке перед верстаком сидел старик сапожник. Ленька уже не раз видел его, проходя к Степану, и, задержавшись у лестницы. Вежливо поздоровался.

- Ты куда? К Степану? - не отвечая на приветствие, . живо спросил старик и поманил его пальцем, - Нету Степана... Полиция обыск у него сделала и увела.

- Совсем увели? - с замирающим сердцем спросил Ленька.

- Ну, как это узнаешь? При обыске ничего не нашли. Везде искали... Даже печку разворотили, а не нашли. Я нарочно вышел, как его вели. Думаю - может, сказать чего-нибудь человеку надо. И верно. Он еще с лестницы мне крикнул: "Скажи, говорит, Матвеич, что не по праву меня арестуют. Ничего у меня не нашли!" Так сам и сказал... - охотно рассказывал старик сапожник.

Ленька постоял около лестницы, держась за перила. Вспомнил осиротевшую Степанову кошку, вынул три копейки.

- Дедушка, там кошка Степана... заголодает теперь... Нате вот... Покормите ее, а я еще принесу денег как-нибудь...

- Прячь, прячь... Без тебя покормлю... - заверил сапожник и, суетливо вытирая руки о передник, вылез на двор. - Где она там?.. Кис, кис, кис!.. Ишь, бродит, хозяина кричит... Животная и та от полиции страдает...

Ленька вышел на улицу, чувствуя горькую опустошенность в сердце.

Второй раз в жизни терял он близкого человека. Но теперь уже Ленька не был девятилетним мальчиком, со слезами бродившим под стенами тюрьмы. Нет!Новый Ленька был старше; cypoвый опыт жизни высушил его слезы вместе с горьким чувством потери другаподнял в его сердце бурю ненависти. И эта ненависть требовала действия.

Запахнув свой пиджак, Ленька зашагал к пристани. По дороге он купил на свои десять копеек пухлых румяных бубликов и, бережно рассовав их по карманам, поехал домой.

Глава сорок вторая

ЛЮБОВЬ И ДОЛГ

Ленька подошел к Динкиному забору, когда уже начало смеркаться. Динка ждала... Мальчик еще издали увидел в зеленых пролетах забора ее светлое платье и помахал ей рукой. Чувствуя себя виноватым, что опять явился так поздно, он с тревогой и нежностью глядел на свою подружку; ему хотелось развеселить ее, сказать ей ласковые, утешительные слова, но сам он после пережитых волнений, поездок на пароходе и беготни по городу был душевно и физически разбит. И Динка, чувствуя это, не откликалась на слова и улыбки.

- Макака, миленькая! - прижав к щели серое от пыли лицо, тоскливо говорил Ленька. - Скучно тебе одной... Но вот погоди, я еще только раза три съезжу в город, а тогда все дни с тобой буду. Гулять будем, чай пить... Я и завтра пораньше вернусь, ладно?

- Ладно, - кивала головой Динка и молча, без улыбки глядела на него из щели, держась обеими руками за доски и напоминая маленького грустного зверька, посаженного за решетку.

- Макака, что ты такая? - спрашивал Ленька, и сердце его сжималось от жалости. В этой робкой, молчаливой девочке, покорно кивающей головой в ответ на его утешение, не было и тени прежней капризной, озорной, безудержно веселой и требовательной к нему Макаки, и Ленька с нарастающей тоской вглядывался в ее некрасивое, словно застывшее в одном выражении, такое незнакомое, но дорогое ему лицо, повторяя с горечью и тревогой: - Макака!.. Улыбнись хоть... засмейся... Подменили тебя, что ли?

- Нет, не подменили меня, Лень... Но все кругом подменили, - шепотом сказала Макака и, оглянувшись, указала глазами на свой дом.

- А что ж там у вас? Случилось что? - цепляясь за эту надежду, спросил Ленька.

- Нет, не случилось, а просто так как-то... Все стали отдельные. Я тоже отдельная, - серьезно ответила. Динка и, словно испугавшись наступающих сумерек, заторопилась: - Я пойду, Лень...

- Погоди... Не думай ты ни о чем... Завтра я рано приеду, тогда пойдем на утес, все расскажешь... Ладно?

Динка опять равнодушно кивнула головой и пошла.

- Макака! - окликнул ее на полдороге Ленька. - Вынеси мне нитки. Нитки... - прижав к щели лицо и вытянув губы, раздельно повторил он.

- Сейчас? - спросила девочка.

- Сейчас, сейчас! Я подожду тут, - закивал ей Ленька

Динка ушла, потом вернулась и принесла катушку белых ниток:

- Я из приданого взяла... Отмотай себе на палочку, а то Катя искать будет.

Ленька отмотал ниток и отдал катушку:

- Положи где взяла, а то ругать тебя будут.

- Нет, - сказала Динка, пряча катушку в карман. - Меня давно никто не ругает. Всем некогда.

Ленька вернулся на утес поздно. Огня в своей пещере он никогда не зажигал, а в темноте делать было нечего. Сунув руку под камень, он ощупал заветные Степановы бумажки и, втянув на утес доску, лег.

"Для начала хоть десять штук возьму. А остальные тут спрячу... Аккуратней надо, чтоб ни одна бумажка зря не пропала. Люди за них головой рисковали... И, вспомнив Степана, он мысленно пообещал: - Все сделаю, как надо... Только я, Степан, в бублики вложу и ниткой для верности обмотаю... По своему способу..."

Ночь была короткой. Рассвет застал Леньку уже за работой, а первый пароход отвез его в город. На базаре было еще пустынно. Хлопали железные болты на дверях лавок, открывались рундуки, шли с корзинами торговки... На пристань съезжались возы. Половой в сером холщовом фартуке подметал крыльцо столовой. Рабочие шли завтракать.

Глава сорок третья

ПРЕДСВАДЕБНАЯ КУТЕРЬМА

Волнение началось с утра. День был воскресный и почему-то напоминал праздник пасхи. Всю ночь Лина пекла пироги, Марина и Катя убирали комнаты, гладили, помогали Лине, Утром явился Олег, нагруженный покупками, среди которых выделялся большой длинный ящик - сервиз.

Узнав от Кости, который теперь почти всегда ночевал в любезно предоставленном ему маленьком флигеле, о предстоящем событии, Крачковская немедленно напросилась в гости.

В углу террасы был установлен небольшой столик, заваленный подарками. Самый богатый подарок был от Олега. Крачковская подарила молодоженам еще один сервиз, на этот раз столовый. Отдельные скромные знаки любви и внимания были от Марины, Кати и от детей. Динка, с помощью Никича, закончила свой сундучок и все время ревниво следила, чтобы он стоял на самом видном месте.

Все эти хлопоты и суета трогали Лину, и, вынимая из духовки пироги, она обильно поливала их слезами... Малайка, явившийся сказать, что он договорился и поп будет ожидать их завтра в двенадцать часов утра, был смущен и до глубины души тронут заботливыми приготовлениями к свадьбе.

А задерганные хлопотами Катя и Марина думали только об одном: чтоб все было хорошо!

Потихоньку от Лины они закладывали вещи, тратили деньги Олега и мастерили приданое для невесты.

Утром в знаменательный день приехал Малайка. В новом чесучовом костюме, г неизменной тюбетейкой на голове, он выглядел очень торжественно и нарядно.

- Жених приехал! Жених! - забежав вперед, крикнула Динка.

И скромный Малайка, который обычно никому не доставлял хлопот, сейчас вызвал целый переполох на маленькой даче. Взрослые засуетились, начали одеваться.

- Скорее, скорее! - торопила всех Алина, нагревая утюг. Марина и Костя должны были сопровождать молодых к венцу.

Из детей в город брали только Алину; Динка и Мышка оставались дома; Катя велела им нарвать цветов и, когда Лина вернется из города, встретить ее у калитки.

А пока все собирались и прихорашивались.

Малайка, не зная, как вести себя в своем новом положении, растерянно стоял посреди террасы, а Динка, заложив за спину руки, молча и удивленно разглядывала его со всех сторон.

Все это было похоже на пестрый сон, но Лина ни в чем не изменила себе и своим деревенским обычаям; выбрав посаженым отцом Никича, а посаженой матерью - Марину, она взяла за руку Малайку и перед отъездом торжественно подошла под благословение "родителей".

- Пусть будет этот день самым счастливым днем вашей жизни! - растроганно сказала молодым Марина.

Когда взрослые уехали, Динка и Мышка бросились собирать цветы. Никич, уставший от беготни, присел на крыльцо выкурить цигарку.

- Мышка, - сказала сестре Динка, срывая вдоль забора васильки и ромашки, все-таки свадьба - это очень веселая кутерьма! Когда я вырасту и буду богатой, я каждую неделю буду устраивать себе свадьбу!

Мышка, оживленная общим волнением, пожала острыми плечиками.

- Я еще не знаю, грустно это или весело, - с недоумением сказала она.

- Если совсем ни о чем не думать, то это весело. Просто так: Карл у Клары украл кораллы! Вот и все! Хочешь, давай летать и кружиться? У нас белые платья и банты. Давай попробуем увязаться за бабочками! - весело предложила Динка.

Мышка согласилась сначала робко, потом разошлась. Динка, взмахивая руками, как крыльями, летела впереди и, указывая на стайку желтеньких бабочек, кричала:

- За ними! За ними!

А у лазейки стоял Ленька и смотрел на обеих девочек. Он вернулся рано, гордый выполненным долгом.

Первые десять бубликов уже были розданы. Ловкий и неприметный Ленька толокся среди рабочих; сидя с ними за одним столом, пил чай в столовке и, внимательно глядя на лица, обдумывал каждый свой шаг... Бублики его исчезали в рабочих кошелках, в ящиках с инструментами, а иногда и в глубоких карманах засаленных брюк. Раздав все, до последнего бублика, Ленька вытащил тщательно завернутый в тряпочку заветный полтинник и пошел в булочную. Купив фунт хлеба и рассовав по карманам новую партию пухлых бубликов, он разменял полтинник и заторопился к пароходу. На пристани какая-то женщина попросила поднести ей к дому вещи, но мальчик отказался. Перед глазами его стояло несчастное лицо Макаки, и он спешил домой. Теперь, стоя у забора и глядя издали на свою подружку, Ленька не знал, уйти ему или остаться... Динка была в том самом платье, в котором когда-то шла на утес, волоча за собой оборку. Теперь оборка была пришита и разглажена, а на голове девочки торчал, как пропеллер, огромный белый бант. Это была еще одна, чужая ему, Макака.

Ленька тихо повернулся и хотел уйти, но Динка заметила его и, размахивая руками, подлетела к забору.

- У нас свадьба, шепнула она и, оглянувшись на Мышку, которая, словно заведенная, кружилась на одном месте, добавила: - Я не могу уйти. Сейчас все приедут из церкви. Но ты подожди здесь!.. - Накрахмаленные оборки ее замелькали в кустах.

"Чего мне ждать?" - устало подумал Ленька.

Через минуту Динка вернулась.

- Возьми, возьми скорей! - громко зашептала она, протягивая через забор слипшиеся в руке пирожки.

Но Ленька, круто повернувшись, зашагал на утес.

Глава сорок четвертая

ПРОВОДЫ ЛИНЫ

Когда вернувшаяся из города веселая процессия подошла к калитке, Лина предстала перед детьми как сказочное видение.

Муаровое платье ловко обтягивало ее статную фигуру, пышные кисейные рукава оттеняли полные руки; на шее в два ряда блестели бусы, а легкий бледно-розовый шарф с разлетающимися концами красиво оттенял золотые волосы.

- Лина, ты ужас какая красивая! - с восторгом сказала Динка, прижимая к груди спой букет. - Ты можешь цвести,

Лина, в нашем саду! Как яблоня! Она была весной такая же красивая, как ты!

- Мама! Наша Лина лучше всех! - прошептала матери Мышка.

Лина обняла обеих девочек и засмеялась счастливым, звонким смехом. Все вокруг тоже засмеялись, а Олег сказал:

- Вы не видели, как смотрели на Лину в городе! Я просто серьезно опасался, что кто-нибудь выкрадет у нас невесту прямо из-под носа!

- Не выкрадет теперь, Малай не даст! - заявил одуревший от счастья Малайка и, подхватив обеих девочек, закружился с ними на дорожке.

Но Лина, поравнявшись с ним, степенно заметила:

- Малай Иваныч, что это вы на виду у всех с ума сходите?

Выйдя из церкви, Лина сразу начала называть мужа на "вы" и по имени-отчеству. Это очень веселило присутствующих. Костя хохотал от всей души.

Под вечер пришли Крачковские. Олег и Костя весело прислуживали, наливая вино и разнося закуски.

Динку Лина посадила рядом с собой; Алина, к своему неудовольствию, сидела около Гоги, а Мышка - с Малайкой. Марина и Катя были счастливы, что все так хорошо и красиво, что, несмотря на все трудности, им удалось сделать настоящую свадьбу. Олег острил и дурачился; Костя, хохоча, уверял Малайку, что теперь он пропал, так как самое главное в процедуре венчания - это первому стать хотя бы одной ногой на коврик, подстеленный под ноги молодым.

- Хотя бы одной ногой, Малай Иваныч! Хотя бы одной... - хохотал Костя. Ведь теперь Лина всю жизнь будет командовать вами!

- Пускай командывает! Что захочет, то и будет! - соглашался на все Малайка.

- Нет уж, Малай Иваныч, - с улыбкой говорила Лина, - теперь уж вы командуйте! Какая радость жене над мужем верх держать!

Смущенное лицо Малайки, не привыкшего к покорности Лины, вызвало новый взрыв хохота. Громче всех хохотала Крачковская, хотя глаза у нее были усталые и лицо озабоченное.

- Гога; подними бокал и провозгласи тост, а потом мы сообщим дорогим хозяевам нашу новость, - тихонько шепнула она сыну. Гога поднял бокал.

Любовь и дружба двух людей

Соединяют.

Пусть эти чувства вечно с вами

Пребывают!

громко сказал он заранее приготовленный тост и, смутившись, подошел к Лине чокнуться..

Лина чокнулась, поцеловала его в лоб и подошла к Крачковской.

- Спасибо вам за вашу доброту! - растроганно сказала Она, кланяясь в пояс.

Крачковская еще раз пожелала молодоженам счастья и Торжественно сказала:

- А теперь мы с Гогой должны сообщить вам новость! Мы уезжаем. Муж срочно вызывает нас к себе!

Слова Крачковской ошеломили присутствующих. За столом наступила полная тишина.

- Мы уезжаем завтра, мои дорогие! Мне очень жаль расставаться с вами. Я очень благодарна Константину Федоровичу за Гогу! Он столько возился с ним последнее время... - приятно улыбаясь, сказала Полина Владиславовна и при общем молчании обратилась к сыну: - Гога, ты хотел, кажется, предложить Константину Федоровичу ключ от флигеля...

Гога вскочил:

- Константин Федорович! Мы с мамой просим вас чувствовать себя полным хозяином флигеля до самого конца лета! Торжественно передаю вам ключ!

Все сразу ожили, зашевелились. Костя трогательно поблагодарил за гостеприимство.

- "В вашем доме, как сны золотые..." - дурачась, пропел Олег.

Марина и Катя с искренним чувством обняли Полину Владиславовну.

Гога подошел к Мышке и, стоя за ее стулом, сказал:

- В память нашей дружбы я оставлю тебе полное собрание сочинений Толстого.

Мышка вспыхнула от радости, застеснялась.

- А я что?.. - робко пролепетала она. - Я тебе Пушкина...

- Не надо... У меня есть! - великодушно ответил Гога. Провожали Крачковских шумно и весело, но после их ухода все вздохнули свободнее. За столом стало как-то уютнее и проще. Никто уже не острил, не хохотал, всем хотелось посидеть одним, своей семьей, и разговор перешел в тихую беседу. Обсуждались всякие мелочи будущей жизни Малайки и Лины.

- Помещение хозяин дал Малайке хорошее, но мебели там нет. Один стол и стул да поломанная кровать... - сказала Катя.

Марина задумалась:

- Тогда надо хоть из кухни перевезти им Линину кровать и стол.

- Вот уж нет! - сразу заволновалась Лина. - Не порушайте моего ничего. Я свою кровать старенькой одеялкой покрыла и подушку оставляю. Как было, так пусть и будет. И кажное воскресенье приезжать стану. Не порушайте моего ничего!

- Конечно, конечно! Пусть все так и останется! - заторопилась успокоить ее Катя. - Можно взять что-нибудь с городской квартиры...

Дети, сидя между взрослыми, впитывали в себя все впечатления праздника и, притихнув, машинально запихивали в рот сладости. Лина и Малайка должны были уехать вечером. Боясь грустного прощания, Катя заставила Мышку лечь спать. Усталая Мышка не противилась. Она поцеловала Лину и, моргая сонными глазками, спросила:

- Ты никуда не уедешь, Лина?

- Уеду и приеду, - ответила Лина и, прижав к себе девочку, добавила: Была вашей Лина, вашей и останется!

Мышка ушла, а Динка воспротивилась. Лина тоже не захотела отпустить свою любимицу. Они сидели рядом, и Лина, отламывая кусочки сладкого пирога, клала их девочке в рот. Динке хотелось стать совсем маленькой и, прижавшись к Лининой груди, заснуть у нее на коленях. Она закрыла глаза, прислонилась к Лининому плечу... Лина, разговаривая с Катей, перешла на шепот, взяла Динку на колени и тихонько закачала, баюкая ее, как ребенка... Всем вспомнился элеватор, когда, бывало, Лина, усевшись за стол, клала маленькую Динку к себе на колени и, лежачую, кормила ее кашей.

"Лина, ты все даешь и даешь ей... Может, она больше не хочет?" беспокоилась Марина.

"Это твои старшенькие не хочут, а моя все хочет! - спокойно отвечала Лина, дуя на ложку. - Она как наестся, так сразу знак подаст: стукнет ножкой об стол аль по ложке ручкой вдарит".

"Вот воспитание!" - хохотал тогда Олег.

Но сейчас, глядя на Лину, укачивающую на своих коленях восьмилетнюю Динку, никто не смеялся. Все понимали, что именно здесь, в этом материнском чувстве Лины к вскормленной ею девочке, и в Динке, привыкшей считать Лину своей второй матерью, таилась главная трагедия ухода Лины из семьи, Именно здесь был источник ее горьких слез о разлуке.

А Динка, припав головой к груди Лины, сладко и безмятежно спала... В саду уже сгущались сумерки, в комнатах зажгли лампы.

- Малай Иваныч, подержите-кось ребенка... - сказала вдруг Лина.

Малайка вскочил и бережно принял на вытянутые руки спящую Динку.

Лина отряхнула с платья крошки и, открыв дверь в комнату, тихо сказала:

- Кладите ее, Малай Иваныч, на кроватку. Малайка положил Динку на кровать и на цыпочках вышел. Лина сняла с девочки нарядные белые башмачки и, наклонившись, перекрестила ее широким крестом. Частые слезы ее закапали на грудь Динки.

- Господи, не помощник ты людям в великой скорби душевной, - тихо простонала Лина.

Динка неспокойно шевельнулась во сне и, словно почувствовав ее слезы, тоненько, по-ребячьи всхлипнула.

Через час Лина уехала. Олег, Костя и Малайка несли ее вещи. Марина и Катя стояли у калитки. Алина, по настоянию Кости, простилась раньше.

Лина шла, не оглядываясь назад, но сердце ее знало, что дом, который она оставила, осиротел.

Глава сорок пятая

Динка проснулась рано и, услышав звон посуды, в одной рубашонке выскочила на террасу.

- Я думала, Лина... - сказала она, встретив вопросительный взгляд Кати.

- Лина приедет в воскресенье. Она часто будет приезжать, - мягко ответила Катя, убирая со стола грязные тарелки.

На террасе был страшный беспорядок: на полу валялись бумажки от конфет, скорлупа от орехов; вчерашние блюда, пироги и закуски были наспех прикрыты газетами. Видно, Лина очень торопилась и не успела прибрать, а может, Катя и Марина не позволили ей прибирать в свадебном наряде, Динка побежала в комнату, накинула платье, надела свой фартучек с белкой и скромно вышли на террасу:

- Я помогу тебе, Kатя, ладно? Катя ласково кивнула головой.

- Ну, возьми веничек и подмети терраску, - сказала она.

- Я раньше отнесу грязные тарелки, ладно? - дотрагиваясь до тарелок, сказала Динка. Ей почему-то хотелось пробежаться в кухню.

- Ну, отнеси, только не все сразу, - согласилась Катя.

Динка взяла горку тарелок и, прижимая их к себе обеими руками, пошла к кухне... Она еще никак не могла себе представить, что Лины там нет. Но дверь кухни была заперта, окно плотно прикрыто. Динка поставила на дорожку тарелки и, помедлив на пороге, открыла дверь. В кухне было чисто и пусто. Под окном стояла аккуратно застеленная кровать, на плите блестели начищенные кастрюли, где-то тихо жужжала муха...

Динка присела на краешек Лининой постели и обвела глазами стены, ища знакомые фотографии. Вон там, на маленьком гвоздике, висела карточка мамы; она была под стеклом в лазоревой рамке, а рядом с ней стоял во весь рост солдат Силантий, Линин брат. А на другой фотографии была снята Лина с маленькой Динкой на руках, и над кроватью висела карточка Лины с детьми, а над самым изголовьем - карточка одной Динки.

Теперь фотографий не было, вместо них на белой стене торчали голые шляпки гвоздиков. И только из угла строго и задумчиво смотрел на девочку Чернышевский.

Динка глубоко вздохнула. Приоткрыв дверь, она внесла тарелки, осторожно, стараясь не стучать, поставила их на стол и вышла. Молча и задумчиво подметала она террасу, молча съела сладкий пирог, который дала ей Катя, положила в карман конфетку...

В кухне загремели ведра: Никич принес воды и начал ставить самовар. Потянуло знакомым запахом дыма, послышался разговор. Но Динка не шевельнулась, для нее кухня оставалась такой же пустой и тихой, какой она увидела ее в это утро.

Вставало солнце, теплые лучи его потянули Динку в сад. Она прошлась по дорожкам, покачалась в гамаке. Глубокая тишина и пустота Лининой кухни неотвязно преследовали ее, хотелось тихо ходить, тихо говорить...

"Я делаюсь больной!" - испуганно подумала Динка и, чтобы услышать свой голос, громко сказала:

- Карл у Клары украл кораллы... Карл у Клары украл кораллы! - еще громче крикнула она, а с террасы вдруг откликнулся голос Мышки:

- Иду!

Динка обрадовалась, побежала навстречу сестре, обняла ее за шею:

- Лины уже нигде нет.

- Она будет приезжать каждое воскресенье, а может быть, даже среди недели, - живо сказала Мышка. - Они будут приезжать вместе с Малайкой...

- В кухне остался один Чернышевский, - думая о своем, сказала Динка.

- Ну что же, - сказала Мышка. - С ним все-таки веселее...

Динка замолчала.

- Кате будет теперь трудно. Ей придется самой варить обед. Вчера Костя привез ей такую книжку...

- А какой писатель пишет про супы? - поинтересовалась Динка.

- Не знаю... - пожала плечами Мышка. - Я никогда не читала.

- Я думаю, какой-нибудь голодный, - серьезно предположила Динка, - потому что когда человек голодный, то ему представляется какое-нибудь кушанье.

Мышка опять пожала плечами.

- Я умею варить картошку в собственной кожуре. Если Катя захочет, то я могу поставить на два камушка котелок, потом наломать сухих палочек и зажечь. Это очень просто.

А потом в этом же самом котелке можно сделатъ чай... И если набрать воды из Волги, то он совершенно желтый без всякой заварки! - с увлечением сказала Динка.

- Неужели? - удивилась Мышка. - Но откуда ты все это знаешь?

- Я знаю... - Динка неопределенно мотнула головой в сторону Волги - Я видела на берегу. Так варит себе один голодный писатель, - неожиданно фыркнула она.

Мышка тоже засмеялась.

- Ты так быстро врешь, - сказала она, - что я даже ничего не успеваю подумать!

- У меня не простое вранье! - важно сказала Динка. - Но тебе никогда не додуматься, потому что оно похоже знаешь на что?

- На длинный язык! - фыркнула Мышка.

- Нет... На яичко, которое вкладывается одно в другое, одно в другое, а в самом конце такой шарик.

- Ну и что?

- Шарик взаправдашний, а кругом вранье, - объяснила Динка.

- Это такая загадка? - спросила Мышка.

- Да. Я могу много насочинять таких загадок... Я могу стать даже писателем супов, если меня не кормить! - похвасталась она.

- Дети, идите пить чай! - крикнула с террасы Алина.

- Пойдем! - сказала Динка. - На столе много вкусного от вчерашнего пира.

- А какая красивая была Лина! - с восторгом вспомнила Мышка.

Но Динка насупилась и тихо сказала:

- Я ненавижу свадьбы... Чай разливала Алина.

- Дети, - сказала она, - Лины нет, и мы должны помогать по хозяйству. Надо прибирать со стола, мыть посуду, подметать комнаты. Можете выбирать что кому нравится!

Мышка предложила подметать комнаты или мыть посуду. Динке не нравилось ни то ни другое.

- Я буду варить картошку в собственной кожуре, - безнадежно повторяла она.

После завтрака Алина и Мышка прибрали со стола и помыли посуду. Динка взяла веник и пошла подметать свою комнату. На террасе послышались поспешные шаги и голос Кости:

- Где Катя? Позовите ее на минутку!

Динка услышала, как Костя прошел в соседнюю комнату.

- Что-нибудь случилось? - спросила, входя, Катя. Динка невольно прислушалась.

- Степан арестован. Третьего дня в рабочей столовке... Был обыск... У меня есть сведения, что его взяли без всяких улик... - шагая по комнате, взволнованно сказал Костя и, приоткрыв дверь, заглянул в детскую. (Динка присела за спинкой кровати.) Костя закрыл дверь. - Третьего дня, рано утром. А ночью Степан работал в типографии и вышел с целой пачкой свежих прокламаций... Не понимаю, куда он их дел!

- Но ты же говоришь - при нем ничего не нашли? - испуганно переспросила Катя.

- И при нем ничего, и в квартире ничего. Взяли без всяких улик. Это большая удача, но где прокламации?

Динка сидела ни жива ни мертва. Может, это Ленькин Степан? Ведь это он ходил в столовую с запрещенными бумажками, которые называются прокламациями. Но почему же его взяли без всяких улик? Что значит улики? Это, наверное, что-нибудь из одёжи... Но как же он шел по улице без этих самых улик? И где был в это время Ленька - ведь он часто заходил к Степану?

Динке стало очень жаль Степана, но больше всего она испугалась за Леньку. "Вдруг сегодня Ленька пойдет к Степану, а там полиция! Ведь Леньку тоже могут арестовать!" - подумала она, прислушиваясь к голосу Кости.

- Степан сидит в подследственной камере, перестучаться с ним и узнать что-нибудь точнее невозможно. Но если нет улик, то его должны скоро выпустить.

Динка не стала слушать дальше; бросив в угол веник, она вылезла в окно и побежала к забору. Где Ленька? Ведь он обещал приехать раньше... Динка вернулась домой, посмотрела на часы. Было без четверти двенадцать...

На пристани загудел пароход. По тропинке мимо забора прошли дачники. Но Леньки между ними не было.

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры