Глава восемнадцатая. Глава девятнадцатая. И стены имеют уши. Глава двадцатая. Великий дар человеку. Глава двадцать первая. Ленька. Глава двадцать вторая. Потерянный друг. Глава двадцать третья. Мечта и действительность. Глава двадцать четвертая. На барже.

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 16Следующая ⇒

Глава восемнадцатая

КОСТЯ

В комнату заглянула Марина.

- Дина, ты тут? Отведи, пожалуйста, Марьяшку домой и найди Катю. Куда она исчезла... у меня же гости, - расстроенно добавила мать. Лицо у нее было усталое, на лбу лежала глубокая складка.

- Сейчас, мама! - вскочила Динка.

Марьяшка расхаживала по террасе и, словно из детского упрямства, лезла к незнакомой нарядной женщине, облокачивалась на ее колени, тянулась к золотой брошке, трогая пальчиком запонки на манжетах.

- Подожди, подожди, крошка!.. Я так отвыкла от детей... - брезгливо отстраняя ее, оправдывалась Крачковская.

Динка взяла Марьяшку за руку и пошла с ней к калитке. Девочка вырвалась и побежала вперед. Динка шла за ней по дорожке, прислушиваясь к оживленным голосам, доносившимся с крокетной площадки.

- Неужели ты не читала? Обязательно прочти! Это же интересная книга... говорил Гога.

Динка не слышала, что отвечала Мышка. Она была очень обижена и на сестру и на Гогу.

За калиткой стояли Катя и Костя, Они о чем-то тихо разговаривали.

Костя познакомился с семьей Арсеньевых еще на элеваторе. Сначала он приходил только на занятия в воскресную школу Марины, потом, сблизившись с Арсеньевыми, стал выполнять небольшие поручения товарищей, а когда в подпольной типографии понадобился знающий и верный человек, Костя привел к Арсеньевым своего друга, типографского рабочего, Николая... Бывали дни, когда Костя и Николай выходили из типографии с воспаленными от усталости глазами, но работа никогда не останавливалась. Потом Николая арестовали, Косте пришлось уйти со службы... Долгое время он жил в семье Арсеньевых и особенно сдружился с Катей. Дружба эта была неровна и часто кончалась ссорой, которую разбирала Марина... Шестнадцатилетняя Катя ходила еще в гимназическом платье, она была очень строга и не любила шуток, а Костя часто поддразнивал ее, выпрашивал на память ленточки, а потом терял их... Катя обижалась, плакала... В тысяча девятьсот седьмом году Костя был арестован. Когда он вышел из тюрьмы, семьи Арсеньева уже не было на элеваторе. Марина с Катей и с детьми уехала к Олегу, сам Арсеньев был в Финляндии. В эти тяжелые годы Катя выросла, повзрослела, Костя вступил в партию... Ему поручались серьезные, ответственные дела, в которых нередко участвовали и сестры.

В семье Арсеньевых Костя по-прежнему был своим, близким человеком, и, когда он долго не приезжал, Марина тревожилась, а Катя не находила себе места...

Теперь, стоя у калитки, Костя почему-то не шел в дом, а о чем-то тихо советовался с Катей. Потом громко сказал:

- Так ты иди, а я вслед за тобой. Только предупреди Марину Леонидовну, что мне необходимо это знакомство. Катя открыла калитку и увидела Марьяшку.

- Возьми ее за ручку! - сказала она Динке. Но Динка подбежала к Косте поздороваться.

- Здравствуй, здравствуй! - рассеянно сказал он, погладив ее по голове.

- Иди к нам. Костя! Что ты тут делаешь? - спросила Динка и, вспомнив мамино поручение, обернулась к Кате: - Катя, тебя мама ищет!

- Иди, иди! Мы сейчас... - ответила Катя. Динка взяла Марьяшку за руку и пошла. Посредине дороги девочка вдруг попросила:

- Понеси меня!

Но Динке не хотелось нести тяжелую Марьяшку, настроение у нее было испорчено, ссорой с Мышкой и Гогой, она злилась на Крачковскую за то, что эта гостья замучила маму, обижалась на Костю, который встретил ее как-то равнодушно, и жалела весь этот пропавший зря мамин день.

- Иди ножками, - сказала она Марьяшке.

Мать девочки была уже дома. Она подхватила дочку на руки и, целуя ее, сказала:

- Ишь выспалась, наелась, румяная какая! - И, обернувшись к Динке, добавила: - Спасибочко вам...

Марьяшка что-то защебетала, полезла с ногами на лоскутное одеяло и, показывая Динке бумажные цветы, спускающиеся двумя гирляндами с иконы, причмокнула языком:

- Эна!

- Не тронь, не тронь, дочка! - снимая ее с постели, сказала мать. - Это боженькины цветочки!

Когда Динка пришла домой, Костя уже сидел на террасе, пил чай и оживленно рассказывал что-то мадам Крачковской, Катя и Марина были тут же.

- Я очень люблю рыбную ловлю, - вдруг сказал Костя. - Хотелось бы недельки на две снять где-нибудь тут комнатку и порыбачить... Но, кажется, все комнаты и дачи уже заняты.

Динка с удивлением взглянула на мать. Как было б хорошо, если бы Костя пожил у них! Но мама как-то неуверенно сказала:

- Можно было б у нас... может, на террасе?

- Позвольте! У меня в саду совершенно пустует флигель. Там никто не живет... Вы сможете свободно располагаться в нем, когда вам угодно! - любезно предложила Крачковская. - Кстати, Гога тоже мечтает о рыбной ловле. Это было б чудесно!

- Ну что ж... Спасибо за гостеприимство! Я с удовольствием воспользуюсь им на недельку, - поклонившись, сказал Костя. На лице его действительно было выражение полного удовольствия, и Динка сердито пожала плечами.

"Очень надо идти к Крачковским! Как будто один Гога хочет ловить рыбу... обидчиво подумала она, искоса взглядывая на Костю. - Подумаешь, какой... Пойдет к Крачковской! И почему это ни мама, ни Катя ничего не говорят ему?"

Катя даже, наоборот, быстро сказала:

- Вот и хорошо! А то у нас и правда негде отдохнуть. На террасе шумно.

Костя еще раз поблагодарил за любезное приглашение.

- Я могу даже дать вам ключ. И познакомлю вас с нашим сторожем... Можете приходить когда угодно, вы никого не побеспокоите! - рассыпалась в любезностях Крачковская.

Костя был очень доволен. Высокий, черноволосый, с живыми карими глазами, Костя был бы даже красивым, если бы его не портил широкий нос и веснушки. Сейчас он казался моложе своих лет, смеялся, острил... И в конце концов пошел провожать мадам Крачковскую с Гогой до самой их дачи.

Когда гости ушли, из-за забора выглянула голова Алины.

- Динка! - громким шепотом позвала она. - Ушли Крачковские?

- Ушли, ушли! - закивала ей Динка.

- Ой, я так устала! - пожаловалась, входя на террасу, Алина. - Я ходила, ходила... Налей мне чаю, мамочка!

Костя вернулся скоро. Дети сидели за столом. Марина разливала чай.

- Ну, все хорошо! - потирая руки, сказал Костя. - Великолепная дача, в саду отдельный флигель, калитка. Я имею ключ и милостивое разрешение ночевать в этом флигеле, когда задерживаюсь у вас в гостях, - засмеялся он, падая в кресло и задумываясь о чем-то. - Черт побери! - сказал он вдруг. - До чего же несправедлива жизнь! Богачи держат на замке пустые дачи, а беднякам негде головы приклонить. Если бедняк женится и у него появляется семья, то дети его дышат смрадным воздухом подвала. Если б я сейчас женился, то со мной произошло бы то же самое... Негде жить, нечем детей кормить... - Костя закинул за голову руки и хрустнул пальцами. - Знаете, когда я женюсь? - блеснув глазами, сказал он неожиданно. - Я женюсь, когда мальчишки вытащат из струковского сада одну самодовольную статую и будут волочить ее на веревке по улицам, когда над дворцами взовьются красные флаги и тот, кто поведет нас в последний бой, скажет: "Ну, Костя, теперь давай строить новую жизнь и растить свободных людей..." Вот тогда я женюсь, и у меня родится сын! - мечтательно сказал Костя. - Я хочу, чтобы мой сын родился свободным! - добавил он с гордостью.

- А я... - сказала Катя, вставая и держась за притолоку двери. - Я хочу спасти тех детей, которые, уже родились... - Лицо ее вдруг побелело, губы дрогнули.

- Что ты сказала? - удивленно переспросил Костя.

- Я сказала, что, кроме твоего сына, который еще не родился... - Катя не договорила и поспешно вышла.

- Не понимаю, - серьезно сказал Костя и посмотрел на Марину.

- Она просто устала. Мы все устали сегодня! - сказала Марина.

Костя хмуро улыбнулся.

- Дети, пейте скорее чай и идите к себе!.. Алина, возьми Мышку и Динку в свою комнату, почитайте книжку... Нам нужно поговорить, - строго сказала мать.

Алина поморщилась, но ослушаться не посмела. Допив чай, дети ушли. Марина зажгла в своей комнате лампу и увела туда Костю. Через несколько минут туда же вошла Катя.

- Марина, не забудь рассказать Косте про Лининого поклонника, - напомнила она.

Глава девятнадцатая

И СТЕНЫ ИМЕЮТ УШИ

Костя внимательно выслушал рассказ Марины о ночном посещении городского дворника Герасима.

- Д-да... - задумчиво протянул он. - Но это ни в коем случае не может быть поклонник Лины.

- Как? Почему? - всполошились сестры.

- Да хотя бы просто потому, что не пойдет какой-либо мастеровой спрашивать у хозяина. Он постарается узнать у кого-нибудь во дворе: у соседей и у того же Герасима. Скорее, это действительно какой-нибудь ваш знакомый, проездом зашел узнать. Но почему же тогда не сказал своей фамилии, не зашел на службу, не написал открытки...

- Ах, боже мой! - заволновалась Марина. - Хорошо, что мы предупредили вас. Костя. Ведь вам приходится бывать на нашей квартире.

- Да, я один раз ночевал там. Прошел благополучно по двору, огня не зажигал... - задумчиво припоминал Костя. - Но кстати!.. - вдруг оживленно заговорил он. - Квартира, которая находится на примете у полиции, никогда, как правило, не посещается днем сыщиком, жандармами и прочими лицами. Кроме того, я уверен, что в полиции уже точно известно, куда и когда вы выехали на дачу.

- Но мы никому не говорили, - вмешалась Катя. - Может, в полиции еще не знают...

- Ну! - легонько присвистнул Костя. - Великолепно знают.

Мягкий свет лампы освещал встревоженные лица сестер и задумчивое, серьезное лицо Кости.

- Послушайте, - сказала Марина. - А не мог это быть какой-нибудь случайный человек от Саши?

Костя пожал плечами:

- Вряд ли Александр Дмитриевич прислал бы случайного человека с поручением... Вы же обычно получаете письма через товарищей.

- Да, конечно. Но я просто не знаю, что и думать! - вздохнула Марина.

- А думать надо, что это касается меня, а не вас, - улыбнулся Костя. - У меня есть небольшое подозрение на одного человека.

- Неужели опять тот? - с ужасом воскликнула Катя.

Костя кивнул головой.

Весной Косте и его товарищам поручили организовать побег из тюрьмы. Среди заключенных был Николай, которому грозила бессрочная каторга. К побегу все было готово, но на условленном месте оказалась полиция. Многих товарищей арестовали. Костя успел скрыться. В полиции остались его приметы и под ними фальшивая подпись: "Григорий Мордуленко". Организуя побег, Костя достал себе паспорт на имя мещанина Григория Мордуленко. Под этим именем он значился в среде товарищей и был прописан на новой квартире. После ареста товарищей Костя снова переехал на новую квартиру и числился там уже под своим собственным именем.

Провалившийся побег ясно показал, что в организацию пробрался предатель. Взбешенный Костя поклялся разыскать его и уничтожить. Подозрение пало на бывшего студента, неказистого, сутулого человека с бесцветными глазами. Наведя справки. Костя узнал, что уже второе дело, в котором участвовал Меркурий Глумов, кончалось провалом. Это усилило подозрения Кости и его товарищей. Меркурий был вызван на тайное совещание, но, чувствуя недоброе, не явился. С тех пор Меркурий исчез...

Костя и его товарищи снова готовили побег из тюрьмы. Для этой цели один из верных людей поступил туда надзирателем и устраивал тайные передачи заключенным.

- Я рассчитываю на вашу дачу... А возможно, что понадобится и флигель Крачковской. Эти люди вне всяких подозрений. Если только удастся освободить Николая, .то прямо из тюрьмы я привезу его сюда и в ту же ночь переправлю на ту сторону Волги, - закончил Костя. - Но сейчас... нужно будет последить, не появился ли снова Меркурий... И не вызнал ли он, что Мордуленко и я - одно и то же лицо!

- Костя, - умоляюще прошептала Катя, - тебе ведь тоже надо бежать, если это так!

- Бежать? - удивился Костя. - Да я сам раздавлю эту гадину, как червяка! И потом, на мне лежит ответственность за жизнь Николая. Мы поклялись освободить его любой ценой! - горячо сказал Костя.

- Не могу и представить, что переживает мать, - вздохнула Марина. - Знает она, что вы готовите побег ее сыну?

- Знает... Надеется... - Он снова вспомнил предателя Меркурия. - У меня есть карточка этой гадины. Товарищи из университета переслали мне фотографию бывших студентов. Я переснял и размножил среди товарищей копию этой дряни.

Пожалуй, я привезу ее и вам. Надо будет последить, не шатается ли этот субъект около вашей дачи...

Пока взрослые разговаривали, дети сидели в Алининой комнате. Мышка читала, Динка, борясь со сном, разглядывала картинки в книге.

- Я пойду спать, - попросилась она у Алины.

- Иди. Только умойся раньше, - ответила Алина.

Динка пошла на террасу, взяла со стола графин с водой и начала умываться.

- Не возись, - выходя за ней, сказала Алина и отвела сестренку в комнату, - ложись скорей, уже поздно!

- Сейчас... - нехотя пробурчала Динка.

Холодное умывание прогнало ее сонное настроение, и, очутившись на террасе, она вдруг вспомнила, что мадам Крачковская берет к себе Костю. Но с какой же стати Костя пойдет к этой лягушке? Костя никогда не любил богатых людей. Динке опять стало очень неприятно и обидно за Костю.

"Вот я ему скажу..." - с угрозой подумала она и, тихо ступая босыми ногами, подошла к двери маминой комнаты.

В комнате была Алина.

- Мамочка, о чем вы всё разговариваете? - с обидой спросила она.

- Мало ли о чем говорят взрослые, Алина! Дети не должны даже спрашивать об этом! - недовольно сказала мать.

- Но я же все понимаю. И я уже не ребенок, неужели вы боитесь говорить при мне? Я же не Динка...

"Во какая! - с возмущением подумала Динка. - Задается перед Костей... Сейчас Катя ей задаст..."

Но, к своему глубокому удивлению, Динка вдруг услышала голос Кости:

- Наоборот, Алина. Мы очень доверяем тебе. Я знаю, что ты умеешь хранить секреты, и потому в следующий мой приезд я дам тебе одно очень важное и тайное поручение.

- Мне? - прошептала Алина, и в голосе ее было столько волнения и столько радости, что даже Катя не посмела ничего сказать.

- Тебе, Но только тебе. Дети не должны знать об этом!

- Конечно. Я никому, никогда...

Костя кивнул головой Алине:

- А теперь иди... Я приеду очень скоро и тогда скажу тебе, в чем дело.

- Спокойной ночи! - дрожащим голосом сказала Алина и, не помня себя, выпорхнула за дверь.

Динка с размаху бултыхнулась в свою кровать.

"Костя дает тайное поручение Алине... Сам Костя... Что же это такое может быть? Костя ничего не скажет зря. Надо обязательно узнать. Но когда он приедет? И как он передаст это поручение Алине? Конечно, не при всех.. Может, выспросить потом Алину? Но разве она скажет? Алина каменная, она никогда не болтает зря..."

Динка юркнула головой под подушку и начала придумывать способ узнать тайное поручение Кости.

А в комнате мамы раздавались возбужденные голоса.

- Все равно это рискованно, Костя. Она ребенок! - говорила Катя.

- Вот именно потому, что она ребенок, ей гораздо легче появиться там, где взрослый будет сразу замечен. И потом, я совершенно уверен, что она будет следить чрезвычайно добросовестно, - усмехнулся Костя.

- Ну, уж это конечно! - подтвердила Марина.

- Но тогда надо сказать об этом Никичу и Лине... - начала Катя.

- Никичу обязательно, а вот Лине, по-моему, не нужно... А то она каждого встречного и поперечного будет принимать за сыщика и только запутает дело! сказал Костя. Прощаясь, он тихо спросил Катю:

- Что это было с тобой?

- Было и есть! - с грустной улыбкой ответила Катя.

Глава двадцатая

ВЕЛИКИЙ ДАР ЧЕЛОВЕКУ

Сон - это великий дар человеку на земле; правда, он любит веселых и здоровых людей, хорошо набегавшихся за день, но он жалеет, и тех, кого мучают заботы или гнетет горе. С такими людьми сон долго борется, закрывает им глаза, укладывает их головы на подушки... А они опять открывают свои глаза, и подушки их делаются мокрыми от слез. Но сон не теряет терпения. Окутавшись ночным сумраком, он проникнет к самому изголовью измученного человека, теплым дыханием сушит его мокрые ресницы и тихонько опускает их вниз. "Спи, спи, усталый человек! За ночь я сделаю тебя крепче и сильнее, я приглажу и смягчу твои горькие мысли... Пусть идут часы - это двигается вперед время, а время, как река, уносит с собой все горести. Спи, спи..."

Марина не упрямится. Она так измучена сегодняшним днем: визиты мадам Крачковской всегда оставляют в ней чувство пустоты и усталости. Но сегодня Крачковская понадобилась Косте. Мысли Марины тревожно следуют за Костей, проникают в темную камеру Николая, которому грозит бессрочная каторга. Что переживает мать этого Николая, удастся ли побег и когда это будет... Костя не сказал - видно, не так скоро... Несчастная мать...

Глаза Марины закрываются. Сон склоняется к ее изголовью, заволакивает ее мысли туманом... Марина не упрямится, только скорбная складка остается до утра в уголках ее рта...

Не упрямится и Никич. Он немного обижается, что Костя не зашел к нему. "Ну что ж... Теперь молодые все сами... старики никому не нужны", - думает Никич. Он никогда не выходит к гостям, не любит праздного сидения за чайным столом. Только Костя не гость, с ним поговорить можно по душам. Хороший человек, да вот за большие дела берется - уцелеет ли?

Никич наработался за день. Все косточки у него ноют. Не так работал он двадцать лет назад, и не ныли кости... Видно, старость, никуда от нее не денешься. Никич, зевая, поворачивается к стене. Сон разглаживает на его лбу морщины и торопится к детям.

Не спит Мышка-худышка, серые глазки ее давно уже морит усталость, но она все вспоминает вопросы Гоги и радуется, что не попала впросак. Но Гога столько читал, он знает гораздо больше. Надо завтра же полезть на чердак и найти папину энциклопедию, потом взять толстые книги Брема о животных и, может быть, анатомию человека тоже взять. В маминой медицинской книжке есть такой человек - он стоит во весь рост, и все в нем разборное. Ребра разборные, и все, что внутри, тоже разбирается, и каждые внутренности в этом человеке помечены цифрами и выкрашены в разные краски. Можно открыть грудную клетку, приподнять легкие, сердце и еще всякие вещи, можно посмотреть на цифру и узнать, как что называется. Тогда уж никакой Гога не собьет ее в этом вопросе, если ему вздумается спросить, как устроен человек и что у него внутри. Мышка подкладывает под щеку руку и осторожно опускает на глаза прозрачные веки. Она всегда спит с полузакрытыми глазами, оставляя под короткими ресницами узенькую щелочку.

Динка не думает ни о чем, в голове у нее так тесно, что там уже не могут поместиться длинные мысли, но перед глазами у нее проходят разные картины из этого дня. Вот Ленька роется в кармане и достает копейку... Простил ее Ленька! Вот Анюта кружится, кружится и кричит: "Айдате польку, девочки!" А Гога-Минога противно таращит глаза. "Я в первый раз вижу такое невежество!" - говорит он. А сам, дурак, не знает, где утес Стеньки Разина! А вот голос Кости в маминой комнате... Лица его не видно, но Динка хорошо представляет себе лицо Кости. "Я дам тебе тайное поручение", - говорит он Алине. "Как же это узнать?" засыпая, думает Динка.

Не спит и Алина. Смотрит в потолок, думает об отце. "Вот, папа, Костя даст мне тайное поручение, он мне доверит его, он сказал - очень важное; значит, политическое... Ох, скорей бы, папа..."

Но Алина не очень противится сну, она устала, как мама. Столько ходила и ждала под забором, когда уйдут Крачковские... А еще эти Костины слова... Алина так взволновалась, Обрадовалась, что даже нет больше у нее сил думать об этом. Только бы скорей шли часы и дни до приезда Кости...

Засыпает и Алина... В окнах маленькой дачи темно. Нет огонька и в палатке у Никича, погашен свет и у Лины. Лина спит, хотя перед сном она долго сердилась на Малайку за то, что он не приехал. "Ишь бритая голова... Погоди, заявишься... Какой бродяга неописуемый! За целый день воскресный не выбрался. Известное дело - нехристь. Что с него возьмешь! И ведь никогда этого не было! Может, заболел, а и приглядеть за ним некому..." - засыпая, думает Лина.

Всех уложил сон, только не справиться ему сегодня с Катей. Когда человек решает свою судьбу, то ему не до сна.

"Не нужна я Косте, - думает Катя. - Костя идет один своей дорогой. Никогда не сказал он, что я могла бы быть всегда с ним рядом... "Я женюсь, когда над дворцами взовьются красные флаги... Мой сын должен родиться свободным..." Его сын! А дети Марины? Они живут без отца, Марина изнемогает от усталости, от вечного безденежья. Если бы не помощь Олега, ей никогда не справиться бы одной". Катя пробовала брать переписку на машинке, но работы так мало и за нее платят такие гроши... Устроиться куда-нибудь на службу почти невозможно женщин никуда не принимают. Да и что может делать она, Катя? Марина - опытный корректор, она служит давно и то всегда боится, что, как только уйдет знакомый редактор, на ее место возьмут мужчину. Что будет тогда с детьми? Мышка слабенькая, Алина больная, Динка становится хуже день ото дня.

"Надо решиться, - думает Катя и смотрит в темноту сухими, горячими глазами, - и все сразу станет иначе..."

Разве Марина не заменила ей мать? У нее, у Кати, неоплатный долг перед старшей сестрой. И не только долг - рука об руку шли они все эти годы... Ни за что не бросит ее Катя, не бросит Мышку, Алину и даже Динку. Катя поставит Виктору условие всегда жить с сестрой. Виктор очень хороший человек, и мать его так тепло относится ко всей их семье. А что же Костя? Костя никогда не думает о них. Он и не может думать о чем-нибудь, кроме своих дел. Разве Катя не понимает этого? Она понимает - может, за это и любит Костю. И всегда будет любить, как Марина Сашу. Но Костя не знает, не понимает жизни. Когда Марина отказалась от помощи товарищей, он очень одобрил ее решение. Катя тоже одобрила, потому что есть семьи, которым живется еще тяжелее, - это семьи арестованных и сосланных на каторгу.

Ах, Костя, Костя... Он никогда не думает, что они могут расстаться. После свадьбы Виктор увезет Катю к себе на завод. Там вокруг большого дома глухой лес и такая гнетущая тишина, что сердце разрывается от тоски... После отъезда Арсеньева Катя и Марина с детьми долгое время жили у Олега и часто ездили к Виктору. Катя была почти девочкой, но уже тогда она уходила в лес и вспоминала Костю. А Костя сказал потом, что эти месяцы показались ему длиннее всей его жизни. Ах, Костя, Костя...

Редко плачет Катя, она не любит слез, не любит раскрывать свою душу. Но сейчас, вместе с решением выйти замуж за Виктора, пришли к ней слезы. Неудержимо катятся они по щекам, и рвется из сердца громкий стон... Уйти бы куда-нибудь, чтобы не разбудить сестру... Сестра никогда не захочет, не примет ее жертвы, она возмутится таким решением, она скажет, что не только для нее, для Кати, невозможен этот брак без любви, но она еще не имеет права так огорчать Костю. Она скажет, что Костя заслужил покой и счастье, что нельзя сейчас нарушать его душевное равновесие...

Никто не поймет и не оправдает поступка Кати. Но человек сам отвечает за себя, и Катя знает, зачем и почему она это делает. А Костя?.. Что ж Костя... Он успокоится, а потом найдет другую невесту. Да она никогда и не была его невестой - ни одного слова не сказал он ей о любви...

А Виктор любит ее. Он писал ей такие хорошие, грустные письма и часто приезжал к ним в Самару вместе с Олегом. Оба они страстные охотники и обязательно являлись с мороженой птицей, с беличьими шкурками, с зайцами. А один раз Виктор привез целую глыбу сахара, и Динка прозвала его

"Сахарной головой"; с тех пор он так и остался у них в семье под этим прозвищем...

Вот противная эта Динка! Она может сказать Косте, что Катя выходит замуж за "Сахарную голову". Но все это ерунда Катя горько улыбается.

Под подушкой у нее лежит письмо: Виктор просит ее разрешения приехать. Что делать? Малайка хочет взять у них Лину. Катя и Марина хотят, чтобы Малайка и Лина были счастливы, они сами уговаривают Лину. Но что же будет с ними, когда милая, верная Лина уйдет из их семьи, кто будет так преданно заботиться о детях, беречь каждую копейку, кто будет делить с ними все печали и радости дома? В кухню придет чужая женщина, дом опустеет. Марине станет еще тяжелей... А что, если арестуют Сашу? В конце концов, это всегда может случиться... "Костя, Костя, ты не понимаешь всего этого!" - горько думает Катя.

Она не спит. В окна уже видны очертания кустов, белеет посыпанная песком дорожка... Что делать?

Катя смотрит на сестру. У нее такое усталое лицо. Уезжая, Саша крепко поцеловал Катю: он знал, что она никогда не бросит сестру, никогда не оставит его детей.

И Саша не ошибся. Катя запрет свое сердце на крепкий замок и ради детей, ради Марины выйдет замуж за нелюбимого человека... Завтра она напишет Виктору, чтобы он приехал. А потом скажет об этом Косте... Ах, Костя, Костя...

Редко плачет Катя, никто никогда не видел ее слез. Никто не видит их и сейчас, все спят... Сон приходит под утро и к ней. Крепкий сон, великий дар человеку на земле!

Глава двадцать первая

ЛЕНЬКА

Мать Леньки, одинокая вдова, проживала в небольшой деревеньке под Вяткой. Хозяйство у нее было исправное, изба крепкая, просторная. Изба эта стояла на краю села, и крестьяне из других сел, отправляясь на ярмарку или на базар в город, нередко просились переночевать и обогреться в доме вдовы, с тем чтобы, выехав наутро пораньше, вовремя попасть на базар. За "постой" они платили недорого, но при хозяйстве этого хватало на жизнь, и вдова с мальчиком жила безбедно.

Гордей Ревякин был пришлый человек в деревне. Никто не знал, когда и откуда он появлялся, ведя какие-то таинственные дела с лесником и занимаясь в городе продажей дров. Останавливаясь на день-два у вдовы, Гордей с раннего утра отправлялся с топором и пилой в лес и, нагрузив розвальни свежеспиленными дровами, гнал свою лошаденку в город, а спустя некоторое время появлялся опять.

К людям Гордей Лукич относился подозрительно и никогда не заезжал во двор к вдове, не выспросив ее предварительно о случайных постояльцах.

Вдова, как и прочие люди в деревне, объясняла это тем, что у Гордея имеются немалые деньги, за которые он и опасается.

Узнать что-либо о его прошлой жизни никому не удавалось, так как Ревякин был мужик неразговорчивый и на все вопросы отвечал хмурым Молчанием; а заросшее черной бородой лицо его, с недобрым огоньком в темных глазах, отпугивало любопытных.

"Не человек, а волк", - говорили о нем в деревне.

Леньке было три года, когда Гордей, приметив, что хозяйство у вдовы в исправности, женился на ней и, покончив с продажей леса, начал хозяйничать по-своему.

Прежде всего он решительно запретил принимать в дом каких-либо постояльцев, затем, убедив жену, что корова у нее старая и плохая, он свел ее на ярмарку и, купив на вырученные деньги вторую лошадь, отправился в город извозничать. Наезжая домой раз в две недели, он обходил двор, осматривал свое хозяйство и вечером, завесив окна, при свете тусклой лампочки считал вырученные деньги.

Год выдался неурожайный, проезжие в избе уже не останавливались, помощи ниоткуда не было. Кроме того, лишившись своей главной кормилицы - коровы, вдова с ребенком терпели нужду и голод. Увидев в руках мужа деньги, жена начинала плакать и просить денег на покупку коровы взамен проданной.

Худая, с острыми лопатками и чахоточным румянцем на щеках, она упрекала Гордея за свою загубленную жизнь, за голодного ребенка, за проданную корову. Гордей молча сгребал деньги в жестяную коробку и, прокладывая себе дорогу тяжелыми кулаками, выходил во двор. Заперев снаружи избу на засов, он прятал в потайном месте свою жестянку и заглядывал в кладовушку, где в большом ларе хранилась мука и в мешках стояли отруби для свиней. Покупать корма Гордей:

Лукич не любил и, заметив, что мука и отруби сильно поубавились, грозно призывал к ответу жену.

Жена, обливаясь слезами, клялась и божилась, что не пекла и не варила, а муку потребляла только на болтушку себe и Леньке. При этом она выволакивала на середину избы;

Леньку и, показывая мужу на его вздутый живот, истошно голосила:

"Погубил ты сироту, погубил! Пухнет мальчонка с голоду... И крошки молока не видит он теперь. Разорил ты нас с ним, обездолил..."

Гордей брезгливо смотрел на мальчика и хмурил густые брови:

"Не обязан я его кормить. Сдохнет - туда и дорога!"

Как-то перед пасхой, харкая кровью, жена влепилась в Гордея Лукича всё с той же просьбой купить ей корову. Гордей Лукич в сердцах пнул ее кулаком в грудь... и на другой день мастерил в сарае гроб.

Ленька редко видел ласку матери; больше всего он помнил ее, когда, задыхаясь от надрывного кашля, она проклинала мужа или, поставив перед мальчиком жидкую болтушку, капала в миску крупными, частыми слезами. И теперь, сидя в темном уголке, Ленька молча смотрел, как соседки обряжали покойницу, не понимая еще, что произошло в его жизни.

Гордей Лукич продал дом, продал все хозяйство и переехал в город. Леньку он оставил у птичницы из господского имения. Птичница была не злая женщина; она кормила Леньку тем, что ела сама, и, посылая мальчика пасти гусей, клала ему в котомку кусок хлеба. Жадная до нарядов, она соблазнилась вещами покойницы, и подаренные ей Гордеем Лукичом шаль да шерстяной платок обеспечили Леньке спокойное житье. Мальчик вырос, возмужал, перестал прятаться по углам, бегал за гусями, купался в речке. Птичница мало обращали на него внимания, и, только когда люди замечали ей, что на мальчишке истлели штаны, она рылась в старом тряпье покойницы, которое великодушно оставил ей вместе с платком и шалью Гордей Лукич, доставала изношенную до дыр юбку и, проклиная всех женщин, которые производили на свет детей, шила Леньке штаны. Зимой Ленька топил печь, путаясь в больших валенках, таскал воду, замешивал птице корм и, промерзнув, лез на горячую печь.

Лежа на печи и слушая, как шумит за окном метель, заметая сугробами окошки, Ленька вспоминал мать... Смутно, словно в тумане, вставала перед ним высокая, худая фигура, молчаливо двигающаяся по избе; расплывчатые черты ее лица ускользали из памяти, и только надрывный кашель и горький плач долгое время преследовали мальчика даже во сне. Зато хмурое, бородатое лицо отчима с недобрыми волчьими глазами из-под нависших бровей, мальчик помнил хорошо. Малейшее воспоминание о Гордее Лукиче приводило его в трепет и бросало в жар.

Между тем прошло две зимы и лето, а Гордей не появлялся. На второе лето в имение приехали господа; птичница пожаловалась барыне на подброшенного ей сироту. Барыня велела привести мальчика, пожертвовала ему старую шубейку выросшего из нее барчука, валенки с галошами и теплую шапку. Уезжая осенью, она обещала поискать в городе отчима мальчика и освободить птичницу от навязанного ей сироты.

Но Гордей Лукич появился сам. Он успел за это время обжиться, купил баржу и стал возить по Волге товары купцам. Баржа давала немалый доход. Гордей Лукич богател, но управиться одному ему было трудно, работник стоил дорого, и тут-то Гордей вспомнил о Леньке. Рассчитав, что мальчишке уже пошел девятый год и что из него можно сделать себе бесплатного работника, Гордей Лукич неожиданно приехал в деревню. Расспросив по дороге земляков, он узнал, что Ленька крепкий, здоровый и работящий парнишка. Приехал Гордей Лукич под вечер.

Ленька увидел в окно входившего во двор бородатого человека и в ужасе заметался по избе. Птичница выбежала навстречу дорогому гостю. Гордей Лукич, в теплом полушубуе и в валяных сапогах, шагнул в избу. Отряхнув снег и сняв шапку, он ласково сказал:

"За Ленькой своим приехал!"

Ленька забился за печку, замахал руками:

"Никто я ему, никто! Не отдавай меня, тетенька!" Птичница оторопело развела руками:

"Да как же я могу не отдавать? Ведь отец он твой! Благодетель!"

Гордей Лукич нахмурился.

"Собирай парня, некогда мне здесь валандаться! На-ко тебе за кормление!.. - Он бросил на стол трешку и вынул из-за пазухи кусок яркого ситца. - Получай вот!"

Птичница схватила ситец, увязала Ленькины вещи в старый платок и подступила к мальчику. Леньку трясло, как а лихорадке; он не помнил, как надел валенки и подаренную барыней шубку, как попрощался с птичницей.

Гордей Лукич молча оглядел барскую одёжу Леньки и довольно погладил бороду:

"Видать, у барыни выпросила? На тебе еще рубль". Птичница рассыпалась в благодарности и, только когда дверь за Гордеем Лукичом и Ленькой закрылась, выбежала к воротам и, обхватив руками Ленькину голову, заголосила:

"Сиротка ты мой, сироточка..."

"Hv, ну! - отталкивая ее, строго сказал Гордой Лукич. - Не вой! Не на кладбище провожаешь..."

Ленька не сказал ни слова, не оглянулся. В его сердце росла ненависть к людям. Он шел, еле передвигая ноги. Гордей Лукич крепко держал его за руку и тащил за собой. До ямщицкого стана было верст пять. Дорога лежала лесом. Запорошенные ели тонули в глубоком снегу, голые березы потрескивали нарядными белыми ветками, красногрудые снегири прыгали под деревьями. Ранние сумерки окрашивали лес голубоватым светом. Последние деревенские избы остались уже позади, на дороге было пустынно и тихо... Ленька глянул на лес, на оставшуюся вдалеке деревню и, громко всхлипнув, рванулся назад.

Но Гордей больно сжал его руку и с недоброй усмешкой сказал:

"От меня не уйдешь! Я тебе с этих пор хозяин и благодетель! Запомни это!"

Ленька понял, что бежать ему некуда, и, дрожа от страха, молча пошел за ним. Так началась его новая трудная жизнь. И не было в ней дня и часа, когда бы не мечтал он бежать от своего мучителя.

Глава двадцать вторая

ПОТЕРЯННЫЙ ДРУГ

Зимой, когда Волга замерзала, Гордей Лукич снимал в городе дешевую комнатушку и, не желая даром кормить Леньку, посылал его на заработки. При этом, глядя на мальчика своими темными недобрыми глазами, мрачно предупреждал:

"Гляди мне... Ежели кто подойдет, спросит, с кем живешь, чтоб ни единым словом не обмолвился. Живу, мол, у тетеньки... И домой сразу не иди, дорогу не указывай. А укажешь, тогда..."

Ленька, бледнея, отступал к двери:

"Не укажу я, разрази меня бог..."

"Бог не разразит, а я разражу! Упрячу в мешок и заброшу в речку!" - грозил Гордей Лукич.

Ленька не знал, чего опасается его отчим, но, помня суровый наказ, ни с кем в разговоры не вступал.

Заработать мальчику было трудно. Проторчав весь день на пристани или на базаре, он часто возвращался домой с пустыми руками. В такие дни Гордей морил своего приемыша голодом, сурово поучая:

"Хоть укради, да принеси, а не то пропадай как собака!"

Но красть Ленька не умел, попрошайничать он тоже не мог, и каждый кусок, который он получал от хозяина, сопровождался упреками и руганью.

В одну зиму рядом с Гордеем Лукичом, в небольшой затхлой комнатушке, поселился молодой рабочий из типографии. Рабочего звали Николаем.

Возвращаясь с работы, Николай ставил чайник и, обложившись книгами, за полночь жег маленькую керосиновую лампу. Однажды, заметив в коридоре худого и бледного мальчонку, он зазвал его к себе, напоил чаем с баранками и, узнав, что, Ленька неграмотный, взялся его учить.

"Книга, брат Ленька, - это большой друг. Она меня в люди вывела, серьезно говорил Николай. - Только на голодный желудок грамота нейдет", - тут же шутил он, нарезая колбасу и хлеб.

Сидя на табуретке около стола, Ленька с восторгом и удивлением глядел на своего покровителя. Николай был первым человеком, который не только принял в нем участие, но и относился к нему по-товарищески, любовно и просто, как к младшему брату, даже называя его в разговоре "брат Ленька".

Способный мальчик быстро научился читать и писать. Николай покупал ему карандаши и тетради, а иногда, задумчиво глядя на склоненную голову мальчика, тихо говорил:

"Не нравится мне твоя жизнь, Ленька... Ты вот молчишь, не жалуешься, а ведь я все вижу. - Николай, кивая головой на" соседнюю дверь и понизив голос, спрашивал: - Кто он тебе? Отчим?"

Ленька поднимал голову и с испугом смотрел на открытое лицо Николая, на его светло-голубые глаза с ласковым прищуром, на темные брови, сходившиеся у переносья, и высокий чистый лоб.

"Отчим он мне... благодетель..." - робко лепетал он заученные раз навсегда слова.

Николай грустно усмехался и пытливо смотрел в глаза мальчику.

"Это он научил тебя так говорить?"

Ленька еще больше пугался и молчал. Николай обводил глазами свою комнату и, что-то обдумывая про себя, говорил:

"Ну ничего... Я поговорю с товарищами... Мы тебя вызволим, брат Ленька!"

Николай искренне привязался к худенькому неулыбчивому мальчику с пытливыми серыми глазами. Однажды он пришел веселый и, несмотря на отчаянные мольбы Леньки, пошел к Гордею Лукичу. Мальчик в ужасе забился в угол и закрыл руками лицо. До него долетали только громкие, сердитые голоса. Потом Гордей Лукич открыл дверь и грозно крикнул: "Ленька!"

Мальчик бросился в комнату. Хозяин держал в руках какие-то измятые бумаги и совал их Николаю:

"У меня документы есть! Я с детства его воспитывал и никому не отдам!.. Ленька! - заорал он, останавливаясь перед мальчиком и глядя на него покрасневшими от злобы глазами. - Кто я тебе? Отвечай! Ну? Отвечай!"

"Не запугивайте мальчика! - возмущенно сказал Николай. - Мне не нужен его ответ! Я найду способ вырвать его из ваших рук! Негодяй!"

С тех пор хозяин, обозленный вмешательством молодого типографщика, строго-настрого запретил Леньке ходить к нему в комнату. Напрасно Николай грозил Гордею Лукичу заявить о его жестоком обращении с сиротой в полицию: хозяин только злорадно посмеивался и вымещал свою злобу на Леньке. Мальчик, разлученный со своим другом, побледнел, осунулся и, встречаясь с Николаем в коридоре, тоскливо глядел ему в глаза... И только иногда теперь выпадали на его долю счастливые вечера, когда Гордей Лукич уходил из дому.

"Терпи, брат Ленька! - крепко прижав мальчика к своей груди, утешал Николай. - Весной увезу тебя от хозяина... К матери своей увезу... Хорошая она у меня... Как в раю будешь жить!"

С рождества к Николаю зачастили товарищи, потом сам он начал надолго уходить из дому.

Ленька, глядя в темноту открытыми глазами, допоздна ждал его возвращения и, стараясь не разбудить хозяина, выбегал на цыпочках в коридор. Николай совал ему в руки кусок колбасы или какое-нибудь лакомство, бегло обнимал его и проходил к себе. Ленька прислушивался к каждому шороху, доносившемуся из комнаты его друга, и удивлялся, что тот не спит... Один раз у Николая засиделся какой-то товарищ, и оба они не ложились спать до утра.

Однажды, проснувшись ночью, Ленька заметил, что Гордея Лукича нет на кровати. Куда и зачем уходил хозяин, он не знал. Но на другой день к Николаю нагрянула полиция. Ленька с ужасом смотрел, как в комнате его друга переворачивали матрас, подушку, книги, поднимали половицы... Потом в руках у жандармского офицера вдруг оказались пачки свеженапечатянных бумажек. Ленька с ужасом услышал, что бумажки эти запрещенные и называются они прокламациями.

Николая увели. Он шел бледный, но спокойный и, проходя мимо Леньки, тихо шепнул ему:

"Не горюй... Мы еще увидимся..."

С тех пор он исчез. От дворника этого дома Ленька узнал, что Николай в тюрьме... Однажды, убежав от хозяина, он целый день тоскливо бродил вокруг темно-красной кирпичной стены, за которой стояла городская тюрьма. За железными решетками были видны бледные лица арестантов, но Николая . между ними не было. Ленька подходил к тяжелым запертым воротам тюрьмы, но часовой сердито гнал его прочь.

Наступала уже весна, шли частые дожди, но земля была промерзлой, и кое-где во рву лежали грязные бугорки снега...

Голодный и промокший до нитки, мальчик с трудом дотащился домой и потом был отвезен в городскую больницу с жестоким воспалением легких,

В тяжелые бредовые дни он видел перед собой лицо своего потерянного друга и слышал его слова:

"Не горюй... Мы еще увидимся..."

Хозяин, не надеясь на выздоровление Леньки, махнул на него рукой; Леньку выписали из больницы прямо на улицу, хотя все знали, что он сирота и дома у него нет.

Шатаясь на слабых ногах, Ленька шел по мостовой, держа в руках узелок с гостинцами, которые ему дали на дорогу больные из той палаты, где он лежал.

Весеннее солнце уже обогрело землю, молодая трава густо зеленела по обочинам улиц. Гордей Лукич, получив заказ на перевозку товаров, готовил баржу к отплытию и решил справиться о Леньке.

Не дойдя двух кварталов до больницы, он увидел двигающуюся ему навстречу худенькую фигурку мальчика...

И Ленька снова попал на баржу. О Николае ОН больше никогда не слыхал. Встреча с большим и настоящим другом осталась в его памяти как случайный, вспыхнувший и погасший огонек на пути.

Глава двадцать третья

МЕЧТА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Голова Динки еще лежала на подушке, но в ней уже беспокойно копошились три главные мысля. Одна, радостная и спокойная, была о Леньке. Простил ее Ленька... Хорошо бы повидать его и сказать ему все-таки, что - тогда, на берегу, она подвела его под кулак нечаянно...

Другая мысль, не дававшая Динке покоя, была о "тайном и важном поручении", которое Костя обещал дать Алине. Динка во что бы то ни стало решила выведать эту тайну. Конечно, не у Алины...

И третья мысль, заставившая девочку вскочить с постели, была о художнике в белом халате. Этот художник, наверное, уже пришел и ждет ее. Как она могла забыть! Ведь он сказал, что она "прелесть". Никто так не говорил, а он сказал! Надо скорей идти!

Динка осторожно подходит к двери и, приоткрыв ее, изучающе вглядывается в лицо спящей Кати. Спит Катя... Алина тоже, верно, спит.

"Сейчас я ка-ак разоденусь! Ка-ак расфуфырюсь! А художник скажет: "Вот ты какая прелесть! Я и не знал!" - улыбаясь, думает Динка, лихорадочно роясь в шкафу, где висят праздничные платья.

- Алинино... Мамино... Мышкино... - шепотом перечисляет она. - А вот мое!

Это платье сшили ей к пасхе, оно белое, батистовое и все в пышных оборках. Динка тянет с вешалки платье, чуть не уронив на себя весь шкаф. Потом хватает гребень и, зажмурившись, дерет спутавшиеся за ночь волосы. Она дерет их так, что даже приседает на пол, но ей необходимо заплести косы. Хотя бы две небольшие коски по бокам... Потом она роется в Мышкиной коробке с лентами... Если бы эти противные волосы примазать Лининым маслом или хотя бы рыбьим жиром... Но рыбий жир плохо пахнет. Может, художник не любит этого запаха? Но Динке некогда задумываться об этом, она очень спешит.

Мягко шурша, набегают на берег волны. Солнце золотит песок, с пристани доносится глухой шум. Баржа кажется меньше и уютнее, издали она похожа на большую, разбухшую на воде лодку.

Позднее придут на берег дачники, но сейчас здесь никого нет. Только одна Динка стоит на берегу и ждет человека в белом халате. А может, это не Динка, а какая-то другая, аккуратненькая девочка в нарядном белом платьице с пышными оборками... Голова ее блестит от сливочного масла, по бокам торчат две коротенькие толстые коски с голубыми бантами на концах. Правда, над лбом и сзади осталась еще целая куча волос, но девочка думает, что это не так уж видно. Не будет же ее рисовать художник сзади! Перед уходом Динка взглянула на себя в зеркало и удивилась. Лицо вытянулось, притянутые на висках волосы придали ему какое-то заячье выражение, губа важно выступила вперед, и щеки не кажутся уже такими круглыми и красными, как всегда. Динка осталась очень довольна собой...

- Прелесть! - шепотом повторила она, радуясь, что приготовила художнику такой сюрприз. Ведь он видел ее вихрастую, растрепанную, в рваном платье.

Динка давно уже на берегу. Она то прохаживается мелкими шажками по песочку, как совсем приличная девочка, то, вспомнив, что обещала художнику висеть, поспешно бросается к обрыву. Ухватившись одной рукой за толстый корень, она нащупывает ногами глиняный выступ и, повиснув в воздухе, смотрит вдаль... Потом опять сходит на берег... "Это ничего, что художника нет так долго, - думает Динка. - Взрослые. любят опаздывать. Зато как удивится он, увидев такую хорошую девочку!" Динка самодовольно улыбается и осторожно трогает пышные банты в своих косках.

Жена художника вынула тогда десять копеек, но Динка не взяла - брать от чужих денег задаром нельзя, но если ей придется висеть на обрыве до самого обеда, то она возьмет. Потому что, пока он будет рисовать, она должна болтаться в воздухе, как в цирке. А в цирке платят за это деньги - значит, возьмет и она.

Динка, облизываясь, вспоминает мороженое в костяном стаканчике с костяной ложечкой, черные витые рожки с семечками, которые нельзя разгрызть... Еще бы она купила толстую длинную конфету, обернутую бумажной ленточкой. Это для Марьяшки - пусть она сидит над своей кастрюлей и сосет конфету. Еще она дала бы целых три копейки Леньке. "Возьми, Ленька, - сказала бы она, - мне так хочется что-нибудь дать тебе, что у меня просто чешутся руки и сосет под ложечкой".

Динка вспоминает о Леньке и решает прогуляться по берегу к барже... Если художник придет, она быстро вернется.

Девочка нерешительно оглядывается назад. Далеко на берегу появляются две фигуры. Они! Динка быстро забывает свои мечты, стремительно карабкается на обрыв и повисает в воздухе.

Фигуры двигаются медленно-медленно... Но ведь Динке нужны еще цветы. Как это она забыла! Ведь художник сказал, что будет рисовать ее с кувшинками. Она срывает кувшинки и снова повисает в воздухе с робкой выжидающей улыбкой. По две фигуры на берегу вдруг поворачивают назад. Может, они забыли это место? Динка спрыгивает на берег и, спотыкаясь, бежит за ними,

- Сюда! Сюда! - кричит она, размахивая руками. Но это так далеко, что голос ее замирает, ноги останавливаются.

Нет, это не они! Это просто дачники. Художник ничего не забыл, он обязательно придет и нарисует ее на большом белом полотне.

"Неужели это моя Динка?" - скажет мама.

"Вот уж никак не ожидала!" - язвительно скажет Катя, а художник засмеется.

Динка незаметно для себя ускоряет шаги и бежит к пристани... А художник засмеется. "Это не Динка, это прелесть", - скажет он Кате. А потом еще он скажет маме при Кате: "У вас очень приличная девочка".

Вот уже видна и баржа... На ней ходят какие-то люди. Динка оглядывается назад... Нет, художника еще нет...

Когда-нибудь он нарисует и Леньку... А может, он подарит Леньке ее портрет с кувшинками, и тогда сам Ленька, может быть, скажет: "Я уже совсем не сержусь на эту Динку. Что на нее сердиться, если она такая приличная прелесть!"

- Эй, эй, гляди! Макака вырядилась! Макака вырядилась! - раздаются сзади Динки ненавистные голоса.

Она испуганно шарахается в сторону, шире раскрывает глаза и видит перед собой насмешливую физиономию своего врага Миньки; рядом с ним, тупо улыбаясь, стоит Трошка...

- Фу-ты ну-ты, ножки гнуты... - цедит он сквозь зубы, уставившись на Динкино платье.

- Глянь, глянь! Ха-ха-ха! Макака вырядилась! - ломаясь и указывая на нее пальцем, кричит Минька...

Глава двадцать четвертая

НА БАРЖЕ

В последнее время к хозяину Леньки зачастил приказчик купцов Овсянниковых. Овсянниковы торговали керосином и лесом. Склады леса и лавчонки под вывеской "Овсянников и сын" содержались ими по всем приволжским городам. Хозяин баржи, Гордей Лукич, уже не раз имел дело с хитроватым прилизанным приказчиком Овсянниковых, не раз Ленька под окрики хозяина помогал рабочим грузить овсянниковский лес или бочки с керосином. Теперь приказчик появился снова.

"Значит, скоро грузиться будем", - тоскливо подумал Ленька.

Сегодня с утра хозяин послал его за колбасой и водкой. Сидя в маленькой хибарке друг перед другом, хозяин и приказчик наливали стаканчики, чокались, заедали водку хлебом и колбасой, лущили воблу. Приказчик был чистенький, в сером пиджачке и белой косоворотке. Поднося ко рту стаканчик, он брезгливо морщился и тонким фальцетом произносил одну фразу:

- За благополучный исход дела-с!

Гордей Лукич в плисовой поддевке и голубой сатиновой рубахе сидел, опираясь широкой спиной на дощатую стенку своей хибарки. Плисовые штаны его, засунутые в хромовые сапоги, лоснились, будто смазанные салом. Опрокидывая рюмку, он смачно крякал я, поднимая указательный палец, грозил;

- С Гордеем Лукичом шутки плохи! Мне чтобы все по чистой было выплачено вперед! Кто денежки дал, тому я и слуга.

- Это что ж! Это известно-с... Нами обижены не будете. Вот как бы с грузчиками чего не вышло... Уж очень сволочной народ, - ощипывая хлеб и отрезая тоненький ломтик колбасы, говорил приказчик.

- Грузчики - это особь статья. Купца такие дела не касаются, а нам они не впервой... Ты вот гляди, какая пигалица, а мимо носа не пронесешь.

Приказчик тоненько хихикнул и закивал головой:

- Не пронесу, Гордей Лукич! Мы в этой коммерции разбираемся, сызмальства науку прошли-с.

- Ну, вот всю науку прошел, а со мной торги затеваешь! Только напраслинный твой труд! Что на погрузке выгадаем, то пополам, а что за баржу причитается, то мое! И цену свою я снижать не намерен.

Ленька сидел на скрученном канате, слушал эти торги и думал о тяжелой своей жизни и о том, что свет велик, а ему, сироте, нигде и места нет, кроме как на этой барже с ненавистным ему человеком.

Скоро двинется баржа вниз или вверх по Волге, и уже не сойти с нее никуда: слушать брань хозяина, варить ему похлебку и щелкать зубами, как голодный щенок, глядя, как он жадно двигает челюстями...

"Убежать бы... Так поймает он - тогда не жди пощады. Искалечит и выбросит ночью в воду. А то просто на улице заберут, коли отчим заявит в полицию", тоскливо думает Ленька.

- Эй, ты! Чего расселся как колода? Я что сказал тебе делать? - загремел из хибарки голос хозяина. Ленька вскочил,

- Я все сделал: палубу подмел, белье ваше отстирал, все, прибрал к стороне, как велено, - тихо сказал он.

- Еще мой, еще скреби, неча руки на груди складывать! - поднимаясь и берясь за картуз, сказал хозяин, - Я, може, на неделю по делам отлучусь, тогда гляди, если что неладно будет... Ну, пошли, что ли? - обратился он к приказчику.

- Пошли, Гордей Лукич! Сейчас самое время на пароход попасть, - с гордостью вытаскивая из кармана круглые часы с цепочкой, сказал приказчик.

Хозяин тяжело зашагал по сходням, приказчик в узких ботинках, растопырим руки, поспешал за ним мелкими шажками. Ленька стоял и смотрел, как подошел пароход, как появилось на палубе бородатое знакомое лицо и рядом с ним мелкое веснушчатое лицо приказчика...

Пароход дал короткий свисток и, шумно ворочая колесами, пошел мимо баржи. Хозяин пристально поглядел на Леньку и погрозил ему кулаком, но с каждым поворотом колес пароход уходил все дальше, и радостное ощущение свободы постепенно возвращало мальчика к жизни. Он вспомнил, что белобрысый паренек Федька, который одно время работал на барже, обещал ему дать на вечер свою удочку, а Митрич звал на завтра поторговать рыбой... Значит, и ему, Леньке, перепадет две-три копейки, да пару рыбешек даст еще Митрич... Щеки Леньки порозовели, глаза стали веселее. Он знал, что, когда начинаются торги, хозяин не сидит дома и часто уезжает в город на целую поделю.

Отломив корку оставшегося хлеба, Ленька убрал стаканы и бутылку из-под водки, вытер мокрой тряпкой пол и, услышав на берегу голоса, подошел к борту.

- Глянь! Глянь! Макака вырядилась! Макака вырядилась! - хватаясь за живот, кричал Минька.

- Эй, Макака! Фу-ты ну-ты, ножки гнутые - с тупой ухмылкой вторил ему Трошка

Между ними, прижав к груди руки и беспомощно озираясь кругом, стояла девочка.

Глава двадцать пятая

"САРЫНЬ НА КИЧКУ!"

Ленька не сразу узнал свою знакомую. Он почти не видел ее лица, когда они вдвоем отчаянно барахтались в воде, он смутно помнил эту девчонку на берегу, мокрую, сердитую, красную от слез, и хорошо запомнил ее на пристани. Она стола на виду у всех, пела песни и собирала деньги в шапку шарманщика. У нее были грязные босые ноги и рваное платьишко. То была нищенка... может быть, такая же сирота, брошенная и несчастная, как Ленька. Шапка дрожала в ее руках, и в глазах был испуг.. Ленька жалел сирот и потому, не помня зла, отдал девчонке свою последнюю копейку.

И сейчас, услышав знакомое слово "Макака", он с удивлением вглядывался в маленькую барышню, осажденную с двух сторон своими обидчиками. Он не хотел вмешиваться, полагая, что у господских детей всегда найдется защита, их не так-то легко обидеть. Его удивляло только знакомое слово "Макака" да еще сама девочка. Она стояла молча, словно что-то лихорадочно обдумывая, тогда как обнаглевшие мальчишки подступали к ней все ближе и ближе, дергали накрахмаленные оборки нарядного платья и, гогоча, выкрикивали обидные прозвища:

- Африканка! Куцый заяц! Ишь вырядилась! Го-го-го! Леньке становилось невтерпеж глядеть на это издевательство, он уже поднял кулак, чтобы погрозить мальчишкам, как вдруг на берегу раздался отчаянный боевой крик:

- Сарынь на кичку!

Ленька увидел, как девочка стремительно налетела на Миньку, нагнув голову, как молодой бычок, она с размаху ударила Миньку в живот, потом так же молниеносно бросилась на Трошку.

- Сарынь на кичку! - с удалью и отчаянием кричала она. нанося удары и отбиваясь от своих противников.

Белое платье ее металось от одного к другому, голубые банты прыгали на плечах...

Минька, держась за живот и охая, осыпал ее песком и камнями, Трошка, защищаясь левой рукой, правой наносил девочке крепкие удары кулаком, она увертывалась, отбегала в сторону и снова бросалась на своих обидчиков.

- Сарынь на кичку! - отчаянно и жалобно кричала она, Ленька прыгнул на сходни и в три прыжка выскочил на берег. Он узнал этот жалобный голос и звенящие в нем слезы. Это была та самая нищая девчонка, которую он видел на пристани. Непонятные слова, которые она выкрикивала, подстегивали Леньку как призыв на помощь, и, сбивая ноги о камни, он мчался по берегу, задыхаясь от злобы и возмущения

А девочка все еще не сдавалась... Оторванная от платья оборка волочилась за ней, голубые банты втоптались в песок, из разбитого носа капала кровь...

- Сарынь на кичку!

Ленька обрушился на ее врагов со страшной силой. Мускулы его, окрепшие в постоянной тяжелой работе, налились твердыми желваками. Одним ударом кулака он сбил Трошку, схватил за шиворот и отбросил Миньку. Не давая им подняться и нанося удары то одному, то другому, он повторял злобно и отчетливо, подкрепляя каждое слово увесистым тумаком:

- Не тронь, сволочь! Не тронь ее! Убью гадов! Минька тонко взвизгивал и хватал его за руки, Трошка истошно ревел, пряча от Ленькиных кулаков разбитое лицо. Динка, вне себя от изумления и восторга, торжествующе выкрикивала свои чудодейственные слова:

- Сарынь на кичку!

- Хватит, - вдруг сказал Ленька, останавливаясь и отирая со лба пот. - Вон отсюда, жулье проклятое! Чтоб ноги вашей не было больше тут! - заорал он на воющих мальчишек. - Живо уходи! Ну?!

Минька подхватил падающие штаны и бросился бежать;

Трошка, прихрамывая и держась за щеку, пошел за ним. Отойдя подальше, оба оглянулись и, подняв камни, швырнули их в Леньку. Камни, не долетев, упали на песок. Ленька усмехнулся.

- Ладно, ладно, бродяга! Попомнишь ты нас? - трусливо оглядываясь, грозили мальчишки.

- Побей их еще! - бойко предложила Динка.

- Хватит, - спокойно повторил Ленька. - Теперь не тронут. - И, поглядев на оторванную оборку и закапанное кровью платье девочки, озабоченно спросил: Чье платье-то на тебе?

Динка мгновенно вспомнила пристань, жалостливое выражение в глазах Леньки, копейку, которую он ей дал... и испытующе взглянула на него исподлобья:

- Мое платье...

- Знаю, что твое, а вот где взяла ты его? Украла? - Ленька посмотрел на нее строго и участливо. Серые глаза ва его бледном лице казались совсем черными.

Динка испуганно замотала головой.

- Не... Потихоньку я взяла... Я положу назад... - пробормотала она.

- "Назад"! - с горечью усмехнулся Ленька, присаживаясь на камень. - Ты гляди, оборвала ведь все, кровью попортила... Не миновать тебе палки, безнадежно закончил он, и снова в его глазах мелькнуло выражение глубокой жалости.

Динке вдруг непреодолимо захотелось удержать его сочувствие, сравнять их судьбы, быть такой же бездомной сиротой, как и он, Ленька. Она уже видела себя рваной и голодной девочкой, тайком надевшей нарядное платье барышни и поплатившейся за это короткое счастье жестокими побоями. Видение было настолько ясным, что Динка закрыла лицо руками и заплакала.

- Не реви, не реви! - испугался Ленька. - Еще хуже закапаешь. Пойдем, умойся... Ишь размазала кровищу-то!

Он взял Динку за руку, подвел ее к воде и, глядя, как она умывается, набирая пригоршнями воду, с досадой сказал:

- Не так! Ведь ты опять же на одёжу льешь! Опусти свою личность в воду и пошуруй ее там руками, а тогда вытаскивай.

- Э-э... ишь ты какой! - покрутила головой Динка. - Я окунаться боюсь!

- Ништо, - сказал Ленька. - Прячь руки назад! - Он осторожно наклонил Динкину голову, несколько раз окунул в воду ее лицо, обмывая его там своей ладонью. Ладонь у него была жесткая и шершавая.

- Корябаешься, - сказала Динка.

Но Ленька не обратил никакого внимания на ее слова:

- А ну, глянь на меня!

Динка подняла подбородок кверху. Из носа потекла тонкая струйка крови.

- Текет, - озабоченно сказал Ленька и зажал ей нос двумя пальцами. - Не бойся. Дыши ротом. Постой так маленько!

Динке не хотелось стоять с зажатым носом, но, полная уважения к своему старшему товарищу, она не спорила. Операция Леньки помогла.

- Я все это на себе испытал, - сказал он, снова усаживаясь на камень. - Я тертый птиц... - задумчиво добавил он.

- Птица, - поправила Динка.

- Почему птица? Птица - это она, а я - он. Чего не знаешь, молчи! обиделся Ленька.

- А как же говорят: летит птица... Откуда знают, что это она?

- Вот глупая! Раз говорят, то знают. К примеру, летит стая птиц... это про кого? Птица - она, птиц - он, тут и думать не над чем!

- Правда! Очень просто, оказывается, - соглашается Динка.

- Я много чего знаю. Одной энтой "Пещеры" сколь перечитал! Девятый выпуск вот дочитываю... - Он вынимает из кармана сложенную в трубочку тоненькую темно-красную книжицу с картинкой по обложке.

- "Пещера Лихтвейса", выпуск девятый, цена пять копеек", - с трудом читает вслух Динка и с интересом разглядывает картинку. На картинке мрачными, темными красками нарисована пещера, загроможденная камнями и ящиками. Из-за ящиков видны зверские лица присевших там людей, а у входа в пещеру стоит человек с поднятым вверх револьвером. - Что это, Лень? - с испугом спрашивает Динка.

- А вот, вишь, всё убийцы... Графиню одну затащили они... А вот этот самый Лихтвейс и приметил их. Да вот на этой странице как раз написано... - Ленька послюнявил палец и, перелистав смятые страницы, нашел в конце книжки относящиеся к картинке строчки. - "Стой! - крикнул громовым голосом Лихтвейс. - Руки вверх и ни с места! Ваша карта бита!" - громко и медленно прочитал Ленька.

- Ой, как страшно! - прошептала Динка. - И убил он их?

- Зачем - убил? Когда б убил, так не об чем и писать было! Он их все с первого выпуска ловит, а это еще только девятый. Может, под конец убьет, конечно, только этих выпусков еще много.

- Ну как же они спрячутся от него? - глядя на картинку, интересуется Динка.

- А вот тут есть, в самом конце... - Ленька снова берет книжку и читает последние строчки: - "Прогремел роковой выстрел, но пещера вдруг дрогнула, и в тот же миг пол под ногами Лихтвейса провалился вместе с убийцами..."

- Ой! - всплеснув руками, вскрикивает Динка. - Провалился?

- Не бойсь! Вылезет... Ему уже не первый раз эдак-то, - успокаивает ее Ленька, пряча книжку в карман. Динка задумчиво крутит головой:

- У нас книг много, но такой я не видела еще. Может, только на чердаке где-нибудь... Глаза у Леньки загораются.

- Коли есть, принеси... А тогда обратно положишь, ладно? - просит он.

Динка неуверенно кивает головой.

- Погоди... А как звать-то тебя? Макака, что ли? - спрашивает вдруг Ленька.

- Нет, меня зовут Динка, а Макакой меня дразнят. Макака - это обезьяна, а у меня вот... - Динка выпячивает вперед нижнюю губу и с огорчением говорит: Из-за нее меня и дразнят!

- Пустяк дело! - небрежно говорит Ленька, - Дать еще раза два но шее, так и губа понравится. А Макака - имя хорошее, куда лучше, чем энта Динка.

- Да ведь это обезьянье имя! - волнуется девочка.

- Ну, а обезьяна что? Она еще получше людей.

- Так ведь Макака - это для дразнения такое имя!

- Кто скажет со злостью, тому для дразнения! Да злой человек еще и не так назовет... Ты на это плюнь с высокого дерева. Макака - имя хорошее, ни у кого такого нету, а у тебя есть, - убежденно говорит Ленька.

Динка молчит. Может, и правда ей наплевать? Макака так Макака.

Ленька хмурит лоб и о чем-то думает, потом неожиданно спрашивает:

- А чего ж ты, Макака, затесалась сюда, на берег, в эдаком платье? Ты ж с шарманщиком ходишь!

Динка с обидой рассказывает про художника.

- Уехал, видно... Ну, может, приедет еще... - говорит Ленька и лукаво опрашивает: - А какими это ты словами ребят пугала? "Сарынь на кичку!" Выдумала тоже! - усмехается он.

- Нет, что ты! Я ничего не выдумала. Это же слова Стеньки Разина! Ты слыхал про Стеньку Разина?

- Про атамана? Ясно, слыхал! На Волге живу, да не слыхал! Что я, глухой, что ли?

- Ну вот! А когда Стенька нападал на врагов, то он всегда так кричал - для смелости просто, чтоб победить! - объясняет Динка.

- Да, есть такие слова: скажешь их про себя. и вроде сразу сила прибавится, - соглашается Ленька.

- И еще вот песня такая есть про утес! - волнуясь, говорит Динка. - Про утес Стеньки Разина!

- Не знаю такой. А ты знаешь?

Динка кивает головой и встает перед Ленькой с серьезным, торжественным лицом.

Есть на Волге утес,

Диким мохом оброс,

запевает она, сильно копируя дядю Леку.

Ленька слушает внимательно, но Динка не помнит слов и поет пятое через десятое, заканчивая обрывистой фразой:

И утес-великан

Все, что думал Степан,

Все тому смельчаку перескажет...

Она долго вытягивает последнее слово, ей кажется, что так полагается по мотиву. Но Леньке нетерпеливо машет рукой:

- Погоди выводить-то! С одного слова толку мало. Что же это за песня, с гулькин нос?

- Как - гулькин нос? - фыркает Динка. - Это я просто слова забыла!

- Жаль. Хорошая песня, ты бы выучила слова.

- Я выучу! Только знаешь что? Никто, никто не может сказать, где этот утес! - печально говорит Динка.

- Никто не может? - спрашивает Ленька, и глаза его светятся гордостью. - А я могу! Пойдем, покажу! - Он встает и меряет Динку долгим взглядом: - Только помни, Макака: скажешь кому - навечно останусь я на барже.

Глава двадцать шестая

УТЕС СТЕНЬКИ РАЗИНА

Ленька подходит к отвесной стене обрыва и, поплевав на ладони, быстро карабкается наверх, ловко перешагивая от одного корня к другому. Из-под ног его сыплются на голову Динки колючий песок и сухие комки глины, но она молча зажмуривается, стараясь не отстать от своего товарища. Оторванная оборка платья волочится за ней, цепляясь за корни и чахлые кусты.

Поднявшись наверх, Ленька присаживается на корточки и протягивает Динки руку:

- Ну, вылезай! Распустила павлиний хвост и ползешь - эдак и сковырнуться можно! Обвяжи его вокруг себя или за пояс заткни, - советует он.

Динка поспешно привязывает к поясу оборку. Она боится, что Ленька раздумает брать ее с собой, и, заглядывая ему в глаза, робко торопит:

- Пойдем, Лень?

Ленька молча встает и идет по краю обрыва. Чуть приметная тропка вьется между кустами; подмытая ливнями, она иногда обрывается, и вместо нее торчат из земли голые корни поваленных деревьев; иногда, отходя от края, тропка теряется в кустах колючего дерна с круглыми, как шарики, зелеными ягодами. Ленька раздвигает кусты, и, смыкаясь за его спиной, они больно хлещут Динку по лицу и по плечам, но она не жалуется и, крепко сжав губы, продирается за Ленькой, обрывая платье и царапая руки... Босые ноги ее исколоты, а тропка все бежит да бежит, то круто поднимаясь на гору, то падая вниз, а слева, освещенная ярким солнцем, блестит Волга, ослепляя глаза и с мягким шелестом накатывая на берег волны...

Динка спотыкается и на ходу вытаскивает из босых пяток колючки, но если нашелся человек, который может показать ей утес Стеньки Разина, то надо идти и молчать, хотя бы со всех сторон вонзались в нее колючки, думает усталая Динка.

А Ленька идет да идет, не оглядываясь и словно не замечая следующей за ним по пятам Динки.

Крутой обрывистый берег вдруг рассекается надвое, образуя между двумя половинами глубокую трещину. Ленька обходит опасное место и снова идет по краю обрыва. Берег поворачивается, пристань с баржами и пароходами уходит из глаз. Ленька останавливается, раздвигает кусты и оглядывается назад:

- Вот утес Стеньки Разина! Гляди!

Динка протискивается вперед и становится с ним рядом. Один только шаг отделяет их с Ленькой от глубокой пропасти. Земля в этом месте круто обрывается, и огромный, как остров, кусок обрыва стоит совсем отдельно, окруженный со всех сторон широкими провалами. В середине его - пожелтевший от - времени и поросший диким мхом утес. Рядом с ним лежит поваленное грозой дерево, голые ветки его простираются над берегом и тянутся к воде, словно черные, высохшие руки мертвеца. У Динки захватывает дух от любопытства и страха. Вцепившись в руку Леньки, она заглядывает в пропасть... Далеко-далеко виден каменистый берег, вода подходит почти к самому обрыву и, смывая с него желтую глину, с шумом отбегает назад...

- Вот это и есть утес Стеньки Разина, - тихо и убежденно говорит Ленька.

"...И стоит много лет, только мохом одет..." - припоминает очарованная Динка.

- Лень, Лень, а как же пройти туда, на этот камень? - спрашивает она с замиранием сердца.

Ленька усаживается на траву и задумчиво жует травинку.

- Я знаю как, только не скажу...

- Почему не скажешь? - шепотом спрашивает Динка.

- Потому не скажу, - медленно говорит Ленька, - что ты девчонка маленькая, сболтнешь кому-нибудь, похвалишься и выдашь это место.

- Не похвалюсь я, Лень! Не выдам я! - лихорадочно цепляясь за него, уверяет Динка. - Разве я сыщик какой-нибудь? Я не сыщик! Нет! - В голосе ее слышится обида и гнев. - Я не сыщик! - топая ногой, кричит она на Леньку.

- Хорош сыщик! - усмехается Ленька, забавляясь ее гневом. - Сыщик - это Нат Пипкертон, пять копеек за выпуск! А ты куда годишься с оборкой энтой?.. Ну, чего разобиделась?

Занозистая какая! Утес ей понадобился! Ну, прыгай головой вниз!

Динка тоскливо оглядывается на камень... Леньке становится жаль девочку.

- Ладно, - мрачно говорит он, - я поведу. Только слышь, Макака... Задумал я убечь от хозяина, а деться мне некуда, кроме этого места. Скажешь кому пропал я.

Динка отчаянно мотает головой.

- Ну, посиди тут.

Ленька раздвигает соседние кусты, расшвыривает кучу валежника, отодвигает в сторону тяжелые камни и вытаскивает из земли широкую крепкую доску. Подтащив ее к краю обрыва и перекинув через трещину, он долго пробует крепость доски ногой, потом смело шагает на середину и, схватившись за ветку сухого дерева, перепрыгивает на утес.

- Вот как я! - весело говорит он, глядя на оробевшую Динку. - Теперь можешь идти! Тут твоих три шага, не больше. Только вниз не гляди. Боишься?

- Боюсь, - сознается Динка.

- Ну, боишься, так посиди маленько; а обвыкнут у тебя глаза, тогда и перейдешь.

- Ладно, - соглашается Динка, усаживаясь на край доски. "Как же атаман переходил туда? Тоже по доске или просто прыгал? - думает она. - Наверное, просто разгонялся и прыгал - ноги у него большие, длинные. А у меня ноги маленькие и не очень длинные, мне не допрыгнуть, а надо по доске..."

Ленька дважды переходит на обрыв, потом обратно на утес - проверяет доску.

- Ну, обвыкли глаза? - спрашивает он.

- Нет еще, - вздыхает Динка. - Доска-то... она качается...

- Ну, а что ж такого? Это ведь не сходни. Ну, обвыкай еще, - соглашается Ленька и снова переходит на утес. Остановившись на самом краю его, он выжидательно смотрит на Динку и, вытянув почти до середины доски руку, ободряюще говорит: - Вот и рука моя. Шаг шагнешь и хватайся.

Динка крепко сжимает зубы и встает на доску, но взгляд ее падает вниз, и она снова усаживается на обрыв.

- Ну, что же ты? - разочарованно спрашивает Ленька, опуская руку.

- Вниз поглядела... - жалобно оправдывается Динка.

- Ну, вот какая! Я же сказал - не гляди! - с досадой говорит Ленька.

Динка снова встает на доску.

- Давай руку! - решительно говорит она. Ленька напряженно вытягивается вперед.

- Шагай - раз! Шагай - два! - считает он, подхватывая на середине доски Динкину руку и осторожно переводя ее на утес. - Вот и все!

- Все! - облегченно говорит Динка и громко смеется от радости.

- Ну, теперь не страшно! Обходи за мной камень, тут у меня скрытное жилье есть. Не жилье, а настоящая пещера Лихтвейса! - хвастливо говорит он.

Динка трогает поросший мхом и кое-где пожелтевший камень с дырочками на поверхности.

- Полезем на него! - просит она.

- Полезем! - соглашается Ленька. - Только с другой стороны, тут не влезть.

Они обходят камень и, карабкаясь по сухим веткам поваленного дерева, взбираются на самую верхушку.

- Здесь атаман Стенька Разин сидел? - шепотом спрашивает Динка, усаживаясь рядом с Ленькой на зеленый мох.

- А где же больше? Самое место ему тут! - говорит Ленька. - А посидевши, конечно, спать лег. И знаешь, где спал?

- Где?

- А в той пещере, что я сейчас говорил, - таинственно сообщает Ленька и стучит ногой по камню. - Вот под этим самым камнем..

- Под нами? Но ведь он не спал, он думал... - сомневается Динка.

- Когда думал, а когда и спал... - задумчиво отвечает Ленька.

Динка смотрит на Волгу, на бегущие по ней пароходы, на длинные плоты .

- "И утес-великан все, что думал Степан, все тому смельчаку перескажет..." - тихо говорит она и робко спрашивает: - Перескажет нам что-нибудь утес, Лень?

- Перескажет, - уверенно кивает головой Ленька. - Я и песни твоей еще не знал, а как приду, бывало, сюда, и чтой-то мне вроде кто нашептывает в уши: "Беги, Ленька, от хозяина али возьми камень и убей его! Не убьешь ты его, так он тебя убьет!"

- Убей ты! - хватая его за руку, просит Динка

- Убить человека не просто. Сроду никого не убивал я... Лучше убечь... Это я так, к слову сказал вроде сила у меня тут такая является!

- И у меня сила является, - шепчет Динка, сжимая свои кулачки. - Это нам с тобой от Стеньки Разина, да?

- Может, от него, а может, от чего другого. Нет тут над человеком кулака, и расправляет он себя, как орел крылья! - Ленька встает и, упершись рукой в бок, гордо оглядывается. - Вот убегу я и, как орел, буду жить тут! Сам себе хозяин!

- Беги, Лень! Я тебе хлеб приносить буду! И денежек принесу! - горячо обещает Динка.

Ленька снова усаживается рядом с ней:

- Откуда ты денег возьмешь? Своих у тебя нет, а красть я тебе никогда не посоветую. Слышь, Макака? Сроду не кради ничего! Я воров много видал - руки у них скрючены, а глаза ровно волчьи, так и бегают, так и бегают! Сохнут они от воровства, жулики-то.

- А почему сохнут? - со страхом спрашивает Динка.

- А потому, что все ж они люди, а ни рукам, ни глазам покою нет и воровской хлеб на пользу не идет, вот и сохнут... Совесть как возьмется за человека, так она его всего искорежит, - с глубокой убежденностью говорит Ленька. - А ты и вовсе девчонка маленькая, мелкая сошка, пропадешь совсем, если красть будешь! - строго добавляет он.

- Я не буду красть, Лень...

Динка хотела б сказать, что она возьмет у мамы и хлеб и денежки, что мама у нее добрая-предобрая, что она сама пожалеет его, Леньку, и, может быть, даже насовсем возьмет его к себе... Но, вспомнив с горьким сожалением, что она в глазах Леньки сирота, несчастная, брошенная девочка, что именно поэтому он пожалел ее и побил ее врагов, Динка замолкает. Она боится сознаться, что у нее есть мама... Ленька может подумать, что она вообще лгунья, и пожалеть, что показал ей утес.

- Я деньги заработаю, буду с шарманщиком ходить, петь буду, - тихо говорит она.

- Я и сам себя прокормлю, - бодрится Ленька: - Возьму удочку у Федьки, рыбу буду продавать...

- А кто это Федька?

- А тот паренек, белобрысый такой, что вместе с Митричем из воды нас вытаскивал.

Динка ежится и опускает голову.

"Эх ты, паскуда!" - вспоминает она и торопливо начинает объяснять Леньке, как все это вышло, почему подумала тогда, что он вместе с Минькой и Трошкой хотел ее утопить.

Но Ленька не слушает объяснений, он по-своему понимает ее поступок.

- Что ж, ты сирота, - вздыхая, говорит он. - У тебя и сердце сторожкое, и ненависть к людям... Я не сержусь, я понимаю...

- А у тебя разве ненависть ко всем людям? - спрашивает Динка.

- Нет, был один редкий человек, - тихо говорит Ленька. - Сказывал мне есть хорошие люди. Только сам я их не видел. А тех, что видал... - Глаза его темнеют, грудь тяжело дышит. - Вон гляди! - срывая с себя рубаху, говорит он. - Кто это, как не люди?

Динка видит темные рубцы и вдавленные белые шрамы на его спине. Между острыми торчащими лопатками - свежая набухшая полоса.

- Кто это, как не люди? Хозяин тоже считается человеком, - надевая снова рубаху и усаживаясь рядом с Динкой, говорит Ленька.

Динка молчит, но губы у нее трясутся.

- Ты что? - спрашивает Ленька.

- Я сейчас возьму камень и убью его... - бормочет Динка.

- Кого убьешь? - с живым интересом спрашивает Ленька.

- Хозяина твоего, - задыхаясь от злобы, шепчет Динка. Ленька широко раскрывает глаза и, опрокидываясь навзничь, громко хохочет.

- Ты что, в уме? - спрашивает он и снова хохочет. - С первым человеком смеюсь, - говорит он, успокоившись и ласково глядя в злые, колючие глаза девочки. - Чудная ты, Макака... Ну, что смотришь? Ладно тебе...

- Сбеги тогда! - строго говорит Динка.

- А вот как погрузимся, так и сбегу. Мне бы только не забояться в последнюю минуту... - вздыхает Ленька.

- Не забойся! Не буду водиться с тобой, если забоишься! - сердито кричит Динка.

- Ишь ты! - говорит Ленька, но в глазах его загорается решимость. - Так сбечь? - спрашивает он вдруг, глядя в лицо Динки потемневшими от волнения глазами. - Велишь сбечь?

- Сбечь! - ударяя кулаком по камню, коротко отвечает Динка.

- Ладно. Пусть вместе со мной провалится в Волгу этот утес, пусть убьет меня на этом камне гроза, если я не сбегу! - торжественно клянется Ленька. Вот поклялся, теперь уже не отступлю, - серьезно говорит он. - И самая лютая смерть мне не страшна!

Динка молча прижимается щекой к его плечу. Спутанные волосы ее лезут Леньке в глаза.

- Погоди, - говорит он, осторожно отодвигая девочку, - весь свет ты мне своей гривой закрыла. На-ко вот гребень, расчешись!

Динка берет у него обломок гребешка и, морщась, старается расчесать густые пружинистые кольца своих волос.

- Э, нет! - отбирая у нее свой обломок и пряча его в карман, говорит Ленька. - Я тебе железный гребень куплю!

- Купи! А разве бывают железные? - удивляется она.

- Ну как же! Я на базаре видел. Может, они, конечно, для лошадей, но и тебе в самый раз! - серьезно говорит Ленька.

- Конечно! Они же не ломаются! А когда купишь?

- Вот заработаю и куплю... Ну, пойдем пещеру смотреть! - вспоминает он.

- Где атаман спал? Пойдем.

Ленька показывает подружке глубокую яму под камнем:

- Тут ни дождь, ни гроза не достанут! А сидеть и двоим можно!

- Это ты вырыл, Лень? - спрашивает Динка.

- Нет, она тут и была. Я только камни повыкидал. - Она тут и была? Значит, верно, что Стенька Разин здесь спал?

- Может, и верно.

- Конечно... Чего же ему? Подумал, подумал да и заснул... Но в песне про это ничего не поется, - задумчиво говорит Динка, заглядывая в "пещеру".

Ленька извлекает откуда-то помятую жестяную кружку:

- Вот для воды я себе припас. А теперь начну сухари здесь копить!

- А когда хозяин твой приедет? - беспокоится Динка.

- Не знаю. Сказал: еду на неделю. Может, обманул? - хмурится Ленька. Надо мне идти!

- Ну, пойдем! Мне тоже некогда.

Назад Динка идет по доске спокойнее. Ленька протягивает ей руку.

- Ну, вот и обвыкли твои глаза! - хвалит он девочку, засыпая землей и валежником доску.

- Камни положи, - напоминает Динка.

- Непременно, а то видна будет.

- Опять по краю пойдем? - морщится Динка.

- Можно прямо наверх подняться, к дачам. Тут близко. А ты где живешь? спрашивает Ленька.

- Я... на дачах живу.

- Ну, так иди прямо. Там дорожка гладкая, без колючек.

Найдешь сама? - спрашивает Ленька.

Динка кивает головой и скрывается между деревьями. - Книжку поищи! доносится до нее голос Леньки. - Эй, слышь, Макака?

Глава двадцать седьмая

ДЕДУШКА НИКИЧ В СВОЕЙ РОЛИ

Проплутав немного между деревьям и, Динка вдруг попала на хорошо утоптанную тропинку и, поднявшись выше, уткнулась прямо в свой забор.

"Вот так штука! - удивились он", - Мы так далеко шли с Ленькой по обрыву, а здесь, оказывается, сбежать - и все!" Значит, к утесу гораздо ближе от их дачи, чем к пристани. Вот хорошо! Динка подошла к забору и хотели уже пырнуть в лазейку, как вдруг около палатки Никича раздался голос Алины:

- Дедушка Никич! А Динки так и нет!

"Я здесь!" - хотела крикнуть Динка, но, вспомнив о своем платье, решила пройти через калитку. Если Алина у Никича, то Мышка тоже, наверное, там, а может быть, и Катя. Надо снять платье и пробежать в сад - там около крокетной площадки стоит кадушка с водой. Если немного обрызгаться и свернуть платье, как полотенце, то все подумают, что она купалась. А потом можно будет незаметно положить этот узелок в самый дальний угол шкафа.

Сняв платье и сунув его под мышку, она помчалась вдоль забора в одной рубашонке и, завернув за угол, остолбенела от испуга и неожиданности. Прямо навстречу ей из калитки вышла Катя.

- Ой! - шлепаясь с размаху в траву, прошептала Динка. Но Катя не видела ее, она смотрела прямо перед собой и шла медленно, как будто не хотела идти, но все-таки шла. Лицо Кати поразило Динку: оно было такое белое, как будто с него сошел весь загар, не оставив ни кровинки даже на щеках, а зеленые глаза Кати казались такими светлыми и грустными, что Динке вспомнилась сказка о немой русалочке. Она, наверное, была такая же, как сейчас Катя. Вот так же солнце просвечивало насквозь ее кудри, и крупные кольца их сверкали, как темное золото. Лежа в траве, Динка в молчаливом изумлении провожала взглядом свою молоденькую тетку. Ах, если бы у Кати был рыбий хвост и если бы она внезапно онемела, то ничего не могло бы быть лучше! Динка сама водила бы Катю на берег, и они вдвоем ждали бы там ее принца. Но у Кати нет рыбьего хвоста, и, наверное, она еще не совсем онемела - во всяком случае, она всегда сумеет сказать Динке что-нибудь неприятное... И куда она идет? Не искать ли "подлую девчонку", это "убоище", которое опять убежало из дому, надев самое лучшее платье? Но нет, в руках у Кати запечатаннок письмо, она, наверное, хочет отправить его на пристани.

Не смея верить удаче, Динка долго смотрит вслед своей тетке, и, когда фигура Кати скрывается за деревьями, она в один миг влетает в калитку и мчится но дорожке к дому. На террасе никого нет, в комнатах тоже пусто.

Динка открывает дверцу шкафа, засовывает в самый дальний угол свой узелок и, найдя вчерашнее платье, поспешно облачается в него. Теперь все! Можно спокойно подумать о чем-нибудь другом... Почему, например, Алина у дедушки Никича? Она так редко ходит к нему в палатку... Может, рано утром у них побывал Костя и теперь Алина выполняет уже его "тайное и важное поручение"? Но при чем тут дедушка Никич? И где Мышка?

- Мышка! Мышка! - выбегая на террасу, кричит Динка.

- Ау! Иди сюда! - раздается голос Мышки.

Динка бежит на ее голос и видит обеих сестер у палатки Никича. Ого! Да они работают! Алина выпиливает что-то из фанеры, а Мышка стругает дощечку. А сам дедушка Никич ходит между ними и все что-то объясняет, указывает... Дедушку Никича совсем нельзя узнать. Он такой торжественный, в начищенных ботинках и в синей рубашке с галстучком. И лицо у него светлое, доброе, совсем как на пасху, когда он приходит христосоваться. Динка подбегает к сестрам и подозрительно обходит вокруг Алины... Гм... фанерка... пилочка...

- Становись на работу! Почему опоздала? - кричит дедушка Никич, и голос у него такой зычный, требовательный, что Динка невольно робеет.

- На какую работу? Куда опоздала? - спрашивает она.

- Опоздала ко мне на урок, - сильно окая, говорит дедушка Никич. - Сейчас сестер отпущу, а ты останешься!

- Да она, дедушка Никич, не знала. Нам Катя только после чая сказала, что мы будем с вами заниматься, - объясняет Алина.

- Ну, не знала, так на первый раз прощаю... А то вон они, часы-то. И звонок я себе завел!

Старик показывает детям будильник и блестящий школьный звонок.

- Вот как зазвоню, чтобы мигом собирались! Ну, говори, Динка, что тебе по душе? Скамеечку ли будешь мастерить или рамочку выпиливать себе? Одним словом, ставь перед собой цель, а поставишь цель - добивайся. Не так, чтоб какое дело начать, а потом бросить и другое начать. Этого я не позволю. Ну, выбирай, что будешь мастерить? Девочка вспоминает Леньку.

- Я сундучок такой, легонький, с ручкой, чтобы взять и идти с ним куда глаза глядят!

- Ишь ты! Сундучок с ручечкой! - усмехается дедушка Никич, разглаживая свою бородку. - Немалая задача! Ну, между прочим, я помогу, конечно. Гм... да... А какой же размером ты хочешь?

Динка разводит руками:

- Ну, просто, не маленький и не большой, вот как моя спина... Померяй по моей спине, дедушка Никич! Динка поворачивается и подставляет спину.

- Зачем тебе? - удивляется Мышка. - У тебя целый ящик есть для игрушек.

- Ну, пускай, пускай делает! Вещь должна быть по душе! - добродушно говорит дедушка Никич и ведет Динку отбирать дощечки. - Погоди, не ворочай зря. Чего копаешься без толку? Какой толщины тебе нужна доска? Говоришь, чтоб был легонький, ну и бери потоньше. А теперь давай сантиметром смеряем длину и ширину твоего сундучка...

Девочки работают охотно. Алина старательно выпиливает по рисунку; Мышка, розовая от непривычных усилий, стругает вторую дощечку. Она хочет сделать скамеечку маме для ног. Никич обещал покрасить ее в зеленый цвет с нарядным ободочком. Динка тоже старается вовсю, но, чувствуя себя более умелой, чем сестры, вдруг вмешивается в их работу.

- Не так, не так стругаешь! - кричит она Мышке. - Дай я!

Мышка пищит и изо всех сил тянет к себе дощечку.

- Дети! Дети! - строго покрикивает Алина, не поднимая головы от своей фанерки.

- Прекратить возню! Стань на свое место! Не указывай! Я сам укажу, что надо! - стучит по верстаку Никич.

Динка принимается за свое дело, но, взглянув на Алину, шепчет:

- Алина, ты бы взяла пилочку потоньше... Дать тебе?

- Дина, не мешай... - рассеянно откликается Алина. Динка успокаивается, но ненадолго.

- Смотри, дедушка Никич, так я делаю? - поминутно дергает она старика.

- Ты смотри не торопись! Испортишь мне материал, другого не дам! угрожает дедушка Никич. - Что ты рвешься, как щенок на привязи? Работать надо с толком, с терпением.

Конец урока дедушка Никич торжественно возвещает звонком.

- Складывайте работу, - довольно говорит он, - теперь до завтра!

Девочки складывают работу, каждая отдельно: Ннкич дли всех троих находит удобные местечки.

- Спасибо, дедушка Никич! - степенно говорит Алина.

- Спасибо... - тянется к старику Мышка и звонко чмокает его в морщинистую щеку.

- Спасибо, Никич! - шлепая ладошкой по ладони старика, дурачится Динка. Давай в окунька и рыбочку сыграем!

- Иди вон с Мышкой сыграй, а я тут маленько приготовлю кое-что к следующему уроку.

Лицо старика сияет. Ну вот, наконец уговорил он мамашеньку, и все пошло нормальным ходом. "Девочки ничего, послушные, задору, правда, в работе у них нет, от себя ничего не придумают, но старание есть. Обвыкнут помаленьку, смелей будут браться - может, и задор явится... А приедет Саша и скажет: "Я думал, белоручки у меня растут, ан нет! Видно, повернул их мой Никич на свою трудовую стезю..." - глядя вслед своим ученицам, радостно думает старик. Спасибо скажет Саша... скажет спасибо", - приговаривает он про себя, готовясь к завтрашнему уроку.

Глава двадцать восьмая

ХОРОШИЕ И ПЛОХИЕ КОНЦЫ КНИГ

Окончив занятия с Никичем, Динка наскоро позавтракала и пошла в комнату. Она вспомнила, что обещала Леньке поискать "Пещеру Лихтвейса".

"Надо посмотреть в той пачке, что привезла мама", - думает она.

Книжки, аккуратно сложенные, лежат на этажерке около пианино. В комнате никого нет.

Динка усаживается на полу около этажерки и кладет на колени несколько книжек.

- "Толстой, - читает она. - "Бог правду видит, да не скоро скажет". Интересно, про что это? Заглянуть или не заглянуть? Может, лучше не надо...

Динка смотрит на книжку боязливо и недоверчиво. Кто знает, какая это книга... Может, у нее плохой конец и все герои умирают или еще что-нибудь с ними случается. Тогда будешь долго ходить как потерянная и все будешь думать, думать, а помочь все равно ничем нельзя.

Динка осторожно листает страницы - первую... последнюю... "Наверное, с плохим концом, - думает она, - лучше не читать..."

У девочки много неприятностей из-за таких книг.

Один раз, когда она была еще маленькой, Марина принесла из библиотеки "Хижину дяди Тома" и читала ее детям. Все плакали. Динка тоже плакала. Сначала тихо, а потом, когда умерла Ева, она вскочила, затопала ногами и хотела разорвать книгу. Алина и Мышка изо всех сил пытались успокоить ее, мать гладила ее по голове и говорила, что всем жалко добрую девочку Еву и все плачут над ней, горе часто выражается слезами, но зачем же так злиться и рвать книгу? Чем виновата сама книга?

Динку с трудом уложили спать в тот вечер и по секрету от нее договорились завтра, во время чтения, отправить ее с Линой на прогулку. Но вышло иначе. Утром Динка забралась к матери в комнату, вытащила оттуда злополучную книгу и убежала с ней в дальний угол двора. Там она бросила книгу на землю и, топча ее ногами, в ярости кричала:

"Вот тебе! Вот тебе за Еву!"

Арсеньевы жили тогда в городе, и на дворе было много детей. Дочка дворника, Машутка, в ужасе бросилась в дом:

"Тетенька! Динка книжку бьет! Ужасти, как она ее треплет!"

Матери дома не было. Катя и Лина выбежали во двор. Книга с растерзанными страницами валялась на земле, а Динка, низко опустив голову, сидела с ней рядом. Вокруг, молчаливые и испуганные, стояли ребятишки со двора. Катя молча собрала разбросанные страницы и крепко взяла Динку за руку:

"Пойдем!"

Но Динка не шевельнулась. Тогда Лина, онемевшая от удивления, вдруг пришла в себя и разразилась громкими упреками:

"Да что же это ты содеяла здесь, страмница эдакая, а? Ведь книга-то не своя, а на время даденная! Это какие же деньги матери теперь платить за такую книжищу, а? Ох, ты ж бессовестное дитё! Нет, чтобы какую махонькую книжонку взять, дак она эдакую библию, прости господи, стащила!"

"Пойдем!" - сердито повторила тетка и дернула Динку за руку.

Маленькая детская рука беззащитно натянулась, но Динка не встала. Жалкая фигурка ее не выражала никаких желаний, не было в ней и сопротивления.

"Ах ты Мазепа, Мазепа..." - укоряла Лина.

Из кучки ребят выдвинулся слюнявый Егорка и, вынув изо рта пальцы, важно пояснил:

"Она тую книгу ногами топтала".

Машутка, подскочив сзади, дала ему крепкий подзатыльник;

"А ты молчи, черт!"

"Пойдем домой, Дина!" - уже мягче сказала Катя. Девочка подняла голову и посмотрела на нее пустыми, словно выцветшими глазами, потом повернула голову к Лине. Липа не вынесла ее взгляда:

"Крохотка ты моя! Ведь сама не своя стала! Иди ко мне, дитятко ты мое выхоженное!"

Лина схватила девочку на руки и, вытирая своим передником грязные щеки Динки, быстрыми шагами пошла с ней к дому.

"Да провались она пропадом, книга эта самая! Своими деньгами не поскуплюсь, а мытарить ребенка не дам! Бумага - она и есть бумага, а дитё напугать недолго, - бормотала она на ходу, чувствуя себя единственной защитницей Динки. Теплые руки девочки, доверчиво обнимавшие ее шею, усиливали это материнское чувство. - Таскают в дом всякую баламутку, а ребенок отвечай! - ворчала Лина и, прижимая к себе девочку, переходила на тихое воркованье. Глазочек ты мой синенький, былиночка моя! Да мы их всех с энтой книгой!.

Не бойся, не бойся! А Лина сейчас кисельку сладенького дасть! Хошь кисельку-то?"

"Не-ет", - капризно тянула Динка.

"А чего хошь? Изюмцу коль дам?"

"Я спать хочу. У меня голова болит..." - заплакала Динка.

Тетка шла сзади, вглядываясь в лежащую на плече Лины знакомую вихрастую голову Динки, и на душе у нее было тревожно. Она понимала, что поступок с книгой - это не обычный каприз и не баловство.

"Это такой характер, упрямый, настойчивый... Вот разозлилась на книгу и порвала ее! Ну что я могу сделать? Наказать? Но она и так наказана - ревет, и голова у нее болит", - думала Катя, испуганная и озадаченная поступком Динки.

"Уложи ее спать", - сказала она Лине, так и не решив, как надо поступить с провинившейся девочкой.

Динка охотно легла в постель и заснула крепким сном здорового ребенка. Но, по мере того как она спала, в Кате росло раздражение:

"Безобразие! Устроила такую пакость и спит как ни в чем не бывало!"

Сестру она встретила выговором:

"Не знаю, о чем ты думаешь, Марина, таская из библиотеки эти книги! Можно потерять голову с твоими ангелочками!

Вот, полюбуйся!" - Она бросила на стол разбухшую и растрепанную книгу.

Вечером, когда дети заснули, сестры допоздна обсуждали этот случай.

"Да, я, кажется, сделала большую глупость... Она еще слишком мала для такой грустной книги", - каялась мать.

"Но зачем же вообще читать такие книги, даже и старшим детям? Зачем это нужно, чтоб они сидели перед тобой и плакали? Почему не читать им сказки, какие-нибудь веселые стихи, наконец..." - волновалась младшая сестра.

"Подожди... Я читаю и сказки и стихи, - нетерпеливо прервала ее Марина. Но этого мало. Они должны знать, что в жизни бывает много горя и несправедливостей. И если они плачут, так что хорошие слезы. Значит, они понимают, жалеют, они будут бороться против этих несправедливостей Я же воспитываю их, Катя, на этих книгах!"

"Воспитываешь? - Катя насмешливо улыбнулась и подвинула к сестре растрепанную книгу. - Вот, пожалуйста, наглядный результат твоего воспитания!"

"Ну, это Динка... - улыбнулась Марина. - Она еще мала". "Мала? Ну, знаешь... Будь это мой ребенок, так я бы как взяла ремень да вздула ее один раз..."

Щеки Марины вспыхивают ярким румянцем. "Конечно, тебе, видно, кажется идеалом воспитания плетка нашей мачехи, - горько напоминает сестра, - а я вот даже кричать на ребенка не могу, я не могу и не хочу видеть испуганные лица, я не хочу, чтобы меня боялись! Они должны бояться не меня, а своих поступков, которые могут оттолкнуть меня от них... И зачем ты врешь. Катя, что ты будешь бить своего ребенка? Ты и пальцем не тронешь его, потому что тебе всю жизнь помнятся мачехины побои. Нет! Ты не будешь бить, но ты вырастишь его таким эгоистом, Катя..."

"Ну конечно, я выращу эгоистов, а ты замечательных людей! Ну, не будем спорить! Давай лучше подумаем о Дине... Что это за поступок, по-твоему? Озорство, шалость, просто желание побезобразничать?"

Катя выжидающе смотрит на сестру. Марина задумчиво качает головой:

"Нет, Катя, это не шалость. Это отчаяние! Динка еще не умеет владеть своими чувствами. Она не хочет примириться со смертью Евы! Она протестует, кричит, топает ногами, но Ева все-таки умирает! И Динка набрасывается на книгу. Она считает ее виновной в этом плохом конце..." - медленно, словно думая вслух, разбирает поступок Динки мать.

Но Катя не верит. Она считает сестру безнадежной фантазеркой.

"Ну предположим, - говорит она. - Но в этом "отчаянии" Динка порвала книгу. Так, может, все-таки надо наказать ее?"

"Да она сама себя накажет. Я объясню ей, что она не умеет слушать, кричит, рвет книги - значит, ее нельзя пускать на чтения. Вот и все! Она прекрасно поймет..."

"Значит, она на твоих чтениях больше не будет?" - настойчиво переспросила Катя.

"Пока не будет". "Как это "пока"?"

"Ну, пока не научится владеть собой", - спокойно пояснила старшая сестра.

"Ну, посмотрим! В общем, я думаю, это ненадолго, она найдет какой-нибудь выход..." - насмешливо улыбнулась Катя.

На другой день Марина объяснила Динке, почему она не должна больше приходить на чтения. Беседа была тихая, спокойная; растрепанная книга лежала тут же, и Динка помогала матери собирать и подклеивать страницы.

"А теперь иди, - сказала ей мать, когда страницы были подобраны. - Мы будем читать".

Динка ушла, но потом вернулась и стала около двери. Она не рвалась в комнату, не просила, не плакала. Но с тех пор как только Алина и Мышка усаживались около матери, Динка усаживалась за дверью и, приоткрыв щелочку, жадно ловила мамин голос.

Когда в комнате раздавался смех, она тоже тихонько смеялась, а когда Мышка начинала шмыгать носом, девочка отходила подальше. Потом снова возвращалась и, приоткрыв щелку, испытующе смотрела на лица. Иногда, забывшись, она просовывала в дверь свою лохматую голову и, стоя в таком неудобном положении, слушала.

"Мама, она мешает!" - недовольно говорила Алина. "Пустим ее", - просила Мышка. "Рано еще", - вздыхала мать.

Один раз мать читала очень грустную повесть о мальчике, которого отдали из приюта в деревню к очень злой женщине. Динка сидела на порожке и слушала. Она сидела тихо, размазывая на щеках слезы, и только в самых грустных местах повести молча ударяла себя кулачком в грудь.

"Пустим ее..." - как всегда, попросила Мышка.

"Попробуем... Диночка, ты уже научилась хорошо слушать?" - опросила мама.

"Научилась, - серьезно ответила Динка. - Но только мне лучше сидеть на порожке, потому что я иногда ухожу за дверь и что-нибудь меняю". "Как это?" удивилась мать.

"Ну, просто я сама все меняю... Плохие у меня сразу умирают, а хорошие ходят гулять и все самое вкусное едят, и я там с ними... мед-пиво пью, по усам течет", - задумчиво сказала Динка.

"Но ведь ты плакала сейчас, - напомнила мать. Она была совершенно озадачена тем "выходом", который нашла для себя Динка. - Почему же ты плакала?"

Динка вздохнула:

"Я не успела переменить, он уже умер".

Видимо, придуманные ею самой "хорошие концы" все же не удовлетворяли ее, она предпочитала, чтобы это сделал сам автор книги, и, если бывало, что все кончалось хорошо, она хватала у матери книжку и, прыгая с ней по комнате, кричала:

"Мед-пиво пьем! Мед-пиво пьем!"

С тех пор как только Динка во время чтения, поднималась и уходила за дверь, Мышка тихо говорила:

"Пошла уже... варить мед-пиво..."

Солнце золотило склоненную голову Динки. Вокруг нее на полу в беспорядке валялись книги.

"Пещера Лихтвейса... Пещера Лихтвейса..." - тихо повторяла про себя Динка. Ей очень хотелось принести Леньке эту книгу. Но "пещера" не попадалась. Взамен нее внимание девочки приковывали другие книги, с интересными названиями.

Но кто знает, какие это книги? Например, "Гуттаперчевый мальчик"?..

Динка долго держала в руках эту книжку, ощущая тянущее беспокойство за судьбу "гуттаперчевого мальчика", потом, отложив ее в сторону, снова занялась поисками "Пещеры Лихтвейса". Но в это время в комнату вошла Мышка.

- Что это ты роешься тут? - с испугом спросила она. - Разве можно класть книги на пол? И руки у тебя, верно, грязные...

Динка показала руки. Мышка придирчиво и обиженно ткнула пальцем в темное пятно на ее ладони:

- А вот, вот!..

- Это ничего! Это сухая грязь... Не толкайся... Это же просто пыль, пыль! - защищаясь, кричала Динка. - Отстань от меня, какая... Гогша!

Динка не могла простить сестре ее дружбу с Тогой и, сердясь на нее, называла ее "Гогшей".

Но, когда дело касалось книг. Мышка становилась яростной.

- Ну и пускай я буду Гогша! А ты уходи! Не трогай!

Разбросала все! Зачем сама полезла? Лучше мне сказала бы! - чуть не плача, кричала она.

- Ну, дай сама! - не желая с ней ссориться, согласилась Динка. - Мне нужно "Пещеру Лихгвейса", - с трудом выговорила она.

Мышка сразу насторожилась.

- Я не знаю такой книги, - с удивлением сказала она.

- Ну, тогда, может, она на чердаке есть, в папиных книгах? - спросила Динка.

- Нет... Я там все знаю. Там уже я только одного Фореля не читала да еще всякие инженерные книги, а то все... - в недоумении протянула Мышка и, сморщив лоб, переспросила: - Как называется? Какая пещера?

- "Пещера Лихтвейса", выпуск пять копеек, - пояснила по складам Динка.

- Выпуск пять копеек? Ой, подожди... Я один раз купила такую книжку. Это, может быть, Нат Пинкертон? - озабоченно спросила Мышка.

- Нет, я же тебе говорю: "Пещера Лихтвейса". Но если у тебя ее нет, так давай хоть Нат Пинкертона! - соглашается Динка и, чтоб вызвать сочувствие сестры, добавляет: - Это для одной сироты!

- Да у меня давно уже нет этой книжки, я ее сейчас же выбросила. Мама сказала, что такую гадость противно взять в руки!

- Да, мне тоже не очень понравилось. Там все какое-то ненастоящее... Но этот мальчик хочет все-таки почитать!

- Не надо! Я лучше дам ему другую книжку, настоящую. Я поищу что-нибудь хорошее, - пообещала Мышка.

Глава двадцать девятая

ОБЩАЯ ЛЮБИМИЦА

- Принимайте гостью-то! Два часа ребенок в калитку колотит, а они как глухие! - крикнула из сада Лина.

- Ой, Марьяшка! А я почитать хотела! - выбегая на террасу, с сожалением говорит Мышка.

- И у меня всякие дела... Мне тоже некогда! - перегоняя ее, кричит Динка. - Марьяшечка, не стучи, мы идем!

Но Марьяшка изо всех сил колотит сноси ложкой в калитку.

- Кисей будет? - привычно осведомляется она.

Круглая мордочка ее с красной пуговкой посередине, голубые веселые глазки и толстенькие, словно надутые, щечки вызывают в девочках неудержимую нежность.

- Марьяшенька, поцелуй меня!

- И меня, Марьяшенька, и меня! Марьяшка громко чмокает то одну, то другую и, размахивая своей ложкой, важно шествует к дому.

- Марьяшка, вон Лина! Крикни: "Лина, Лина! Дай Марьяшке молочка, булочки..." - нашептывает ей Динка.

- Ина! Ина! Мальяске мойока, були!.. - кричит Марьяшка.

- Сахарку! - подсказывает ей Динка.

- Сахайку! - кричит Марьяшка.

- Слышу, слышу! Иди уж, топай! С собой, что ли, ложка-то? Ох ты ж, гостья моя неописуемая! - растроганно откликается с террасы Лина, наливая в чашку молока.

Девочки начинают спорить.

- Иди, я сама ее покормлю, - говорит Мышка.

- Ишь какая, сама иди! Ты же читать хотела! Я покормлю, а ты уложи, прижимая к себе девочку, говорит Динка.

- Хитрая ты! Самое удовольствие кормить... - протестует Мышка.

- Ну, давай вместе. Неси одеяло на гамак! - командует Динка.

- Так она, может, поиграет еще.

Марьяшка шествует посредине и, поворачивая то к одной, то к другой свое веселое личико, что-то рассказывает непонятное и очень нужное, подкрепляя свои сообщения неожиданным звонким смехом.

- Ты будешь кормить, а я буду поить молочком, - примиряюще говорит Мышка.

Но Лина захватывает девочку своими большими теплыми руками, усаживает ее к себе на колени, обтирает мокрым полотенцем Марьяшкину ложку и, зачерпнув каши, шумно дует на нее. Марьяшка, широко открыв свой рот с мелкими белыми зубками и закинув головенку на грудь Лины, терпеливо ждет.

Девочки стоят по обеим сторонам и, налегая на стол, довольно улыбаются.

После завтрака начинается веселая игра.

- Ку-ку! - кричит Марьяшка, прячась за дверью.

- Ку-ку! - откликается из-под стола Мышка.

- Где они? Где они? - нарочно не замечая их, мечется по террасе Динка. Где моя Марьяшка?

Мышка быстро перебегает к Марьяшке и что-то шепчет ей на ухо.

- Нас нету! - пищит из-за двери тоненький голосок.

- Зайчики, зайчики! Где моя Марьяшка? - закрывая лицо руками, спрашивает Динка.

"Зайчики", взявшись под ручку, прыгают ей навстречу. Но в этот момент входит Катя. На бледном, хмуром лице ее появляется рассеянная улыбка.

- Не спит? - спрашивает она, указывая на Марьяшку, и, неотступно думая о чем-то своем, машинально добавляет: - Уложите ее в гамаке!

Девочки переплетают руки стульчиком и несут Марьяшку в сад. Уложив девочку в гамак, они тихо покачивают ее, надевая колыбельную:

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю...

Глаза Марьяшки медленно закрываются, на красные щеки ложится темный ободок пушистых ресниц.

- Tсc!.. - шепчет Динка, подняв палец. И обе девочки на цыпочках удаляются.

Глава тридцатая

ХОРОШЕЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ЛУЧШИМ

За обедом Марина несколько раз взглядывает на сестру:

- Почему ты такая бледная, Катя? У тебя не болит голова?

- У меня никогда ничего не болит, - улыбается Катя, но улыбка ее какая-то неживая, деланная.

- Катя весь день сегодня бледная, - замечает Алина.

- Катюшенька, почему ты такая? - в сотый раз спрашивает Мышка.

- Может, ты гладила и угорела? - пытается угадать старшая сестра.

- Да нет. Вот надо вам всем обращать внимание! Я просто не высыпалась последнее время.

- Вот это скорей всего, - подтверждает Марина и вдруг звонко, заразительно хохочет. - Я, знаешь, недавно заснула на службе. Хорошо, что наш курьер вошел и сильно хлопнул дверью. Я сразу проснулась и говорю: "Спасибо". А он: "Чего-с?" Ха-ха-ха!

Дети тоже начинают смеяться.

- Чего-с? Чего-с? - повторяет Динка, хохоча и балуясь.

- И главное, что я всегда раньше просила этого курьера, - вытирая выступившие or смеха слезы, говорит Марина, - чтобы он не хлопал так сильно дверью, а тут... вдруг: спасибо! Конечно, он ничего не понял и - чего-с? - под общий смех объясняет она.

Когда кто-нибудь хорошо рассказывает и все смеются, Динка приходит в неистовое возбуждение. Ей тоже хочется что-нибудь рассказать, или выкинуть какой-нибудь неожиданный фокус, или, на худой конец, хоть высунуть свой нетерпеливый язык и подразнить Мышку: "Мэ-мэ-мэ..."

Но сейчас ей обязательно хочется что-нибудь рассказать.

- А я... а я... - кричит она, вскакивая па стул. - А я один раз шла, шла по улице да как засну! Да как налечу на какую-то старушку, да как поддам ей головой в живот! Она только: ой-ой! И мы с ней в разные стороны так и раскатились! Ха-ха! Вот как смешно было! Вот так заснула я!

Но никто не смеется, а мама даже озабоченно спрашивает Катю:

- Когда это было? Какая старушка?

- Да никогда этого не было! Врет! И старушка тут ради красного словца. Что ты, не знаешь ее, что ли? - машет рукой Катя.

- Это она для смеха... - хихикает Мышка.

- Ну, надо прямо сказать, что тут смеха очень мало, - пожимает плечами мать.

- Уж какой тут смех! - фыркает Катя.

И все громко смеются. У Динки растерянно бегают глаза, щеки густо краспеют, она чувствует себя посрамленной и, стараясь скрыть это, смеется вместе со всеми.

- Ну, довольно, - говорит мать.

Но Мышка заглядывает Динке в лицо и хлопает а ладоши.

- А! Покраснела, покраснела! - кричит она.

- А тебе, Мышка, оказывается, недостаточно, что человек попал в неловкое положение, тебе надо еще подразнить его, да? - улыбаясь, говорит мать, но ой-ой-ой как боятся дети этой улыбки! - Ты радуешься, злорадствуешь, Мышка? Ты совсем как тот голубь в басне Крылова, помнишь?

Чижа захлопнула злодейка-западня,

Бедняга в ней и рвался и метался,

А голубь молодой над ним же издевался.

Мышка сильно теряется, белые волосы ее приляпают ко лбу, лицо делается маленьким и несчастным.

- Мама, мамочка, не говори так! - испуганно бормочет она и, закрыв лицо руками, выбегает из-за стола.

- Ну к чему это, Марина! - обрушивается на сестру Катя. - Что это за издевательство, на самом деле! Кому надо, тому не попадает! Ты просто пользуешься беззащитностью

Мышки, знаешь, что она хорошая, добрая девочка, и придираешься к ней, как ни к кому!

- Так вот, если она добрая и такая хорошая, то ей уж совсем не к лицу дразнить сестру, когда она видит, что та и так готова провалиться сквозь землю.

- "Провалиться сквозь землю"! - с возмущением кричит

Катя. - Никуда она не провалится, у нее хватит еще дури для трех таких старушек!

- Надо чувствовать состояние другого человека, а если у Мышки этой чуткости нет!.. - повышает голос мать.

- Не спорьте, не спорьте! - просит Алина. - Мышка плачет, мама!

- Она и должна плакать, потому что ей стыдно, - упрямо отвечает мать.

Катя в сердцах встает из-за стола:

- Ну, Марина, этого я тебе никогда не прощу! Ты мать и такое выделываешь!

- Так, может, я "такое выделываю", как ты выражаешься, именно потому, что я мать? - с невеселой усмешкой отвечает ей сестра.

Катя уходит. Динка исподлобья оглядывает опустевший. стол. Алина сидит потупившись, мама нервно стряхивает со стола крошки, Мышки нет. Мышка где-то тихонько плачет, она совсем не может выносить, когда мама на нее сердится. Динка чувствует себя виновницей всего, что произошло. "Чтоб он пропал, мой несчастный язык, - думает она. - чтоб он распух так, чтобы не повернулся больше во рту! Вот намажу его медом и выставлю пчелам - небось тогда уж не забормочет что попало!.. Лучше уж, правда, было рассказать про трех старушек. Пусть бы они сами между собой столкнулись. Одна немая, другая глухая, а третья слепая". Алина неодобрительно смотрит на младшую сестру.

- Всегда ты подымаешь целую бучу... - тихо говорит она Динке.

- Довольно, Алина! - останавливает ее мать и встает из-за стола.

Она идет к Мышке и приводит ее уже успокоенную. Катя тоже возвращается на свое место. За столом начинается обычный разговор. Приходит Лина и спрашивает, понравился ли ее новый суп с "крикадельками". А мать говорит, что она даже не заметила, что суп был с фрикадельками.

- Ну, милушка, тебе и вола положи на тарелку, так ты не заметишь, подозрительно оглядывая лица детей, отвечает Лина.

И понемногу все начинают улыбаться, на заплаканном лице Мышки тоже появляется прежняя улыбка, Катя перестает дуться, Алина шутит с мамой, а Динка сидит подавленная, низко опустив голову, словно ей на шею привязали большой камень и этот камень тянет ее книзу.

- Динка, - тихонько шепчет ей Мышка, - я тебе отдам свои ягоды из компота, хочешь?

Динка мотает головой, и нижняя губа ее набухает от подступающих к глазам слез. Мать незаметно взглядывает в сторону девочек, напряженно прислушиваясь к их разговору.

- Не сердись, - еще тише шепчет Мышка и, найдя под столом руку сестры, тихонько гладит ее.

"Не трогай. Мне это еще хуже", - хочет сказать ей Динка, но голос не слушается ее, и, вскочив из-за стола, она быстро убегает в комнату.

- А это еще что такое? - удивленно и холодно пожимает плечами Катя.

- А вот такое... чего ты не понимаешь, - тихо отвечает ей сестра.

- А ты понимаешь? - насмешливо спрашивает ее Катя.

- Я понимаю, - говорит та и ласково кивает Мышке. - Ешь сама свои ягоды, Мышка.

- Хорошее должно быть лучшим, - говорит она Кате, когда они остаются наедине. - А у Мышки все-таки не хватает чуткости.

Глава тридцать первая

Дни идут, а Костя не приезжает. Алина каждый вечер выходит к калитке и ждет. Динка знает, чего она ждет, и на всякий случай вертится тут же. Но вечером ей хочется побыть с мамой, и она скоро убегает. Алина тоже постоит, постоит и уходит. Она никого не спрашивает, когда приедет Костя, но вечером, ложась спать, долго и беспокойно ворочается в своей постели. То ей кажется, что Костя раздумал давать ей "тайное и важное поручение", что он считает ее, еще маленькой девочкой, не способной участвовать в делах взрослых, то она начинает беспокоиться, что с самим Костей что-то случилось - ведь он обещал приехать очень скоро. Днем, положив на колени книжку, Алина вдруг задумывается об отце. Где он, почему не пишет? Может, его уже арестовали и посадили и тюрьму...

Алине чудятся толстые железные решетки и за ними дорогое лицо... Алина встает и, опустив книжку, ходит по террасе, по дорожкам сада, стараясь успокоиться. Если бы она была старше, отец взял бы ее с собой, он не побоялся бы дать ей любое поручение, он хорошо знает свою дочку... Он рассказывал ей, что среди политических заключенных в тюрьме и на каторге много девушек... Алина возвращается домой и долго сидит у пианино, тихонько трогая клавиши. Она вспоминает мотив и слова романса, который поет дядя Олег: "Кто мне она?" Там есть такие слова, которые всегда волнуют Алину:

Чудится мне, что в тюрьме за решеткою,

В мягкой сырой полутьме,

Свесились донизу черные, длинные

Косы тяжелых волос...

О ком это? Может быть, о Софье Перовской? Алина трогает клавиши, и поющие звуки наполняют ее сердце глубокой грустью. Если бы Костя приехал и дал ей обещанное поручение, если бы ей удалось его выполнить, то она успокоилась бы, она бы написала отцу: "Папа, в одном большом общем деле есть и моя капелька". А может, она написала бы иначе, но так, чтобы никто не понял, кроме отца.

- "Чудится мне, что в тюрьме за решеткою..." - тихонько напевает Алина знакомый мотив.

И хочется ей, так хочется что-нибудь сделать настоящее, нужное! Ведь Костя сказал: "важное и тайное поручение". Но Костя не едет. Дни идут... Алина молчит и ждет...

А мать тревожно говорит Кате:

- Как мог Костя так опрометчиво обещать? Хоть бы посоветовался со мной... Посмотри, что с ней делается, - она же замучилась от этого напрасного ожидания!

Но Катя сразу прекращает всякий разговор, если он касается Кости. У Кати свои дела, свое наболевшее сердце, она тоже ждет, но она ждет иначе... Ей хочется бежать, когда хлопает калитка, скрыться, спрятать голову под подушку и ни с кем не разговаривать. А сестра, ничего не зная, уже несколько раз спрашивала, не забыла ли она ответить Виктору.

"Нет, не забыла", - коротко отвечала Катя и торопилась куда-нибудь уйти от вопросительного взгляда сестры. У каждого человека свои дела, но все-таки... Разве возможно укрыться от взгляда близкого человека?

"Катя, ты прямо сама не своя последние дни. Я начинаю очень беспокоиться. Скажи мне: может, ты поссорилась с Костей и потому он не едет?" - тревожно спрашивала старшая сестра.

"Да что за глупости! Вечно ты сама себе придумываешь всякие беспокойства! Я совсем не ссорилась с Костей..." - неизменно отвечала Катя.

Но старшая сестра не успокаивалась. Она написала Олегу:

"Приезжай. Я не могу понять, что творится с нашей Катюшкой..."

А у Лины тоже невесело на душе. Если Малайка не приезжает в воскресенье, то всю неделю у Лины валится из рук то тарелка, то стакан, то опять стакан, то опять тарелка... И хотя он "нехристь" и "бригая голова", но мало ли что может с ним случиться? По городу и лошади полощут копытами мостовую, и конка дребезжит. И лошади и конка не больно-то разбирают, кого давить, они и на Малайку наскочут, коль зазевается.

"Засиделись мы с Катей в девках, уж обеим за двадцать перевалило, вот и таем, как две свечечки", - шумно вздыхает Лина, разглядывая в "зеркило" свои толстые румяные щеки и могучие плечи.

У каждого человека свои дела... Мышка готовится к приходу Гоги. Она уже извлекла с чердака маминого "медицинского человека" и пересчитала ему все ребра, все печенки, селезенки и берцовые кости... Теперь уж не Гога, а она сама задаст ему вопрос, как устроен человек. Пусть только попробует не ответить! Тогда она скажет.

"Но ведь это еж необходимо знать каждому образованному субъекту... или типу. Нет, "типу", кажетсяя, нельзя сказать, и "субъекту" плохо... Джентльмену? Вот-вот! Я скажу: каждому образованному джентльмену!" - веселится Мышка, заранее торжествуя свою победу над всезнайкой Гогой.

Дедушка Никич тоже не унывает, дела у него идут на радость и удивление: ровно в десять, точно по звонку, все три учсницы спешат к нему на урок. И пожалуй, зря он их ругал: такие старательные девчонки!"И главное, Динка совсем перестала исчезать из дому рано утром; она чинно идет гулять часов в двенадцать пополудни, не раньше. Видно, поняла, осознала, прочувствовала все, что ей говорили взрослые, и исправилась. "Надо же когда-нибудь", - думает дедушка Никич.

Но у Динки свои дела... О них разговор особый.

А вот у матери, у Лининой милушки, не только свои дела - к ней, словно ручейки, сбегаются отголоски всех дел: и Кати, и Лины, и дедушки Никича, и Мышки, и Динки, и Алины. Они собираются в ее душе все вместе, но внимания к себе требует каждый порознь. Но ведь она - мать и хозяйка дома. А кроме того, она тот безотказный человек, в сердце которого всегда есть горячая готовность помочь своим товарищам. Недаром вечерами она о тем-то шепчется с Катей и, опаздывая после службы на свой обычный пароход, спокойно объясняет детям:

"Я сегодня задержалась с работой..." - и, встречая вопросительный взгляд сестры, незаметно кивает ей головой... Марина нужна не только дома.

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология