Заглавная страница Избранные статьи Случайная статья Познавательные статьи Новые добавления Обратная связь FAQ Написать работу КАТЕГОРИИ:  Археология Биология Генетика География Информатика История Логика Маркетинг Математика Менеджмент Механика Педагогика Религия Социология Технологии Физика Философия Финансы Химия ЭкологияТОП 10 на сайте Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрацииТехника нижней прямой подачи мяча. Франко-прусская война (причины и последствия) Организация работы процедурного кабинета Смысловое и механическое запоминание, их место и роль в усвоении знаний Коммуникативные барьеры и пути их преодоления Обработка изделий медицинского назначения многократного применения Образцы текста публицистического стиля Четыре типа изменения баланса Задачи с ответами для Всероссийской олимпиады по праву 
Мы поможем в написании ваших работ! ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
Влияние общества на человека
Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации Практические работы по географии для 6 класса Организация работы процедурного кабинета Изменения в неживой природе осенью Уборка процедурного кабинета Сольфеджио. Все правила по сольфеджио Балочные системы. Определение реакций опор и моментов защемления |
Из записной книжки 1920 года[334])Поиск на нашем сайте Фрагменты
«Угнетение и рабство так явны и так резки, что следует удивляться, как дворянство и народ могли им подчиниться, обладая еще некоторыми средствами избежать их, или от них освободиться… Это безнадежное состояние вещей внутри государства заставляет народ большей частью желать вторжения какой-либо иностранной державы, которое, по его мнению, одно только может его избавить от тяжкого ига такого тиранического насилия». Откуда это? Из свежего «меморандума» наших дальневосточных «националистов» токийскому правительству? Или же из доклада очередного «очевидца», прибывшего из красной России? Или из новой речи генерала Гофмана, воодушевленного великими интервентскими дерзновениями и дающего им благородное обоснование?.. — Нет, это пишет в конце шестнадцатого века английский посланец Флетчер о России Ивана Грозного, «отца нынешнего государя» (Флетчер, «О государстве русском», русский перевод 1905 г., с. 40, 41). Вот оно как выходит: народ, изнывавший от гнета и только и мечтавший об интервенции, как раз в эти десятилетия ужасов «тиранического правления» взял да и создал великую державу московскую, увенчав труды Калиты… И — странное дело — в бесконечных легендах воспел тирана, от коего столь жаждал освободиться хотя бы через вторжение любой иностранной державы…. Эх, басурманская наблюдательность, басурманская психология, — уж эти лондонские снобы с их «трезвым взглядом на вещи»… Да еще плюс боярская информация (Курбский, другие)… Присягнули же Владиславу через несколько лет… Иоанн Грозный, Петр Великий, наши дни — тут глубокая, интимная преемственность. Удивительно, что об этом еще мало пишут. Неисчерпаемые возможности психологических и исторических параллелей. «Три этапа». Богатейший и эффективнейший материал для целой диссертации… И уж, конечно, двести лет тому назад те же Нарышкины и Шереметевы возмущались «ассамблеям» и оплакивали кафтан и бороду. И называли Антихристом коронованного революционера. Я уже не говорю о «Всешутейшем Соборе», о замученном царевиче Алексее (тоже — Алексее) — неизбежных, но особенно отталкивающих крайностях перелома… А триста пятьдесят лет тому назад те же Вяземские и Оболенские роптали против новой формы русского великодержавия, воплощенной в Грозном. И судорожно хватались за «земщину», за «Земский Собор», как теперь за «незыблемость собственности» и «Учредительное Собрание»… Впрочем, и у Шереметевых, и у Вяземских были свои «перелеты» («тогдашние Чичерины»): — петровский «Шереметев благородный» и иоаннов опричник Вяземский. Но, быть может, правильнее сравнивать наши дни не с эпохой Грозного и Петра, а с аракчеевщиной и биронщиной? Ни в коем случае. Такая аналогия была бы совершенно поверхностна, внешня. Бирон и Аракчеев проводили бироновщину и аракчеевщину с целями часто охранительными. Они не несли с собой новой идеи, «нового мира», осуществлявшегося «революционными» методами. Тоже и наша эпоха. «Народ» ненавидел опричнину Грозного и администрацию Петра не меньше, чем нынешние красные охранки. Он не понимал смысла ломки. А потом уже по плодам понял, что она была необходима, и оправдал совершенную революцию. Оправдает и теперь, несмотря на все ужасы и преступления революционной власти. Что же касается чисто внешних, бытовых черточек сходства с аракчеевщиной, то, конечно, найти таковые очень нетрудно. Вот, например, как описывает военные поселения в своих мемуарах Вигель: «Бедные поселенцы осуждены были на вечную каторгу… От всего, несчастные, должны были отказаться: все было на немецкий, на прусский манер, все было счетом, все на вес и на меру. Измученный полевой работой военный поселянин должен был вытягиваться на фронт и маршировать; возвратясь домой, он не мог находить успокоения: его заставляли мыть и чистить избу свою и мести улицу. Он должен был объявлять о каждом яйце, которое принесет его курица. Что говорю я. Женщины не смели родить дома: чувствуя приближение родов, они должны были являться в штаб». Помню, какой эффект произвела на аудиторию эта цитата, когда я привел ее на лекции по курсу истории русской политической мысли в пермском университете (осенний семестр 18 года)!..
Известный московский философ В.Ф. Эрн в ответ на упреки в излишнем пристрастии к славянофильству издал брошюру под заглавием «Время славянофильствует» (1916). Так и теперь, вглядываясь в эпоху, кажется, можно было бы написать недурную брошюру под заглавием: «Время большевиствует». И любопытно, между прочим, что ее не так трудно было бы по существу согласовать с упомянутой брошюрой Эрна. Со временем это парадокс превратится в трюизм: в большевизме, как целостном жизненном явлении, очень много «славянофильских» мотивов.
Доходящие сюда французские журналы и газеты свидетельствуют о чрезвычайной скудости идей новейшей французской «реакции». Это ни в какой мере и ни в каком смысле не стиль Бональда или Мэстра, — это розовенькая водица переживших себя «бессмертных принципов 89 года». Я с огромным интересом и вниманием следил за канонизацией Орлеанской Девы в соответствующей литературе. Но признаков подлинной «католической реакции» большого масштаба все же не мог найти, — по крайней мере, поскольку способен был судить отсюда. Политику Франции делают и государственный облик ее представляют все те же люди третьей республики, демократы и радикалы, для которых последний закон мудрости — по-прежнему «свобода, равенство и братство» французской революции. В своей преданности этим идеям прекрасная Франция словно не замечает, как они мало-помалу переставали быть революционными и превращались в ветхую чешую змеи, спадающую ныне с плеч человечества. Когда размышляешь о применении этих принципов к России, — почему-то упорно вспоминается утверждение Константина Леонтьева: — Никакое польское восстание и никакая пугачевщина не могут повредить России так, как могла бы ей повредить очень мирная, очень законная демократическая конституция («Византизм и славянство»).
Это прямо поразительно, до чего наша контрреволюция не выдвинула ни одного деятеля в национальные вожди. Все ее крупные фигуры органически чуждались власти, не любили, боялись ее. Власть для них была непременно только тяжелым долгом, «крестом» и «бременем»: «вот доведем до Москвы, и слава Богу»… И это не слова, а сущая правда, вопреки трафаретным обвинениям противной стороны. Ни Алексеев, ни Колчак, ни Деникин не имел эроса власти. Все они, несмотря на их личное мужество и прочие моральные качества, были дряблыми вождями дряблых. Это не случайно, конечно. Революция же сумела идею власти облечь в плоть и кровь, соединив ее с темпераментом власти.
«Слуги реакции — люди не слов, а дела» (Лассаль). — Не лучшее ли это свидетельство, что у нас отнюдь не было настоящей реакции?..
Диктатор — любовник власти, в то время как наследственный монарх (или выбранный президент) — ее законный супруг.
Якобинцы нашей революции, несомненно, уже затмили собою французских якобинцев, обнаружив значительно большую политическую одаренность, изворотливость, жизнеспособность, даже более широкий размах. Зато французские жирондисты несравненно выше и ярче наших…
Глубоко верное определение революции: «То, что мы называем революцией, есть видимое воплощение невидимой работы ума, на помощь которой пришли темпераменты, удобный случай и согласие более или менее компактной массы» (Н.Котляревский. «Канун освобождения»). Русская революция есть одновременно апофеоз и Немезида истории русской интеллигенции. Помню, в Перми все время, свободное от мешочничества и лекций, я проводил за изучением русской истории и истории русской политической мысли. Это был единственный способ избавиться от убийственных переживаний современника, увидеть смысл в окружающей бессмыслице. А Горький называет нашу историю «бездарной»!! Впрочем, пусть… Отрицал же Толстой мировую культуру. Это — тоже наша русская черта.
Российское Учредительное собрание (…5 января 1918 г.) было большей пощечиной идее демократизма, нежели даже весь большевизм. Сумерки старой, классической демократии… Этого еще не понимают, а между тем это так. Нужно осознать это, выявить… Сумерки — в мировом масштабе. Кто следит за новейшей эволюцией государства на Западе («кризис современного правосознания»), тому это легче усвоить. Идет новая аристократия под мантией нового демократизма. В частности, русская революция — не демократическая (Керенский, учредит. собрание), а аристократическая по преимуществу («триста тысяч коммунистов», — на самом деле, еще меньше). «Аристократия черной кости»?.. Пожалуй. Но это — относительно. Аристократия воли. «Воленция» вместо «интеллигенции», по чьему-то удачному замечанию. И любопытно, что идеология русской революции — преодоление «формального демократизма»… Берегитесь, «либерально-эгалитарные принципы 89 года»! Как торжествовал бы К.Леонтьев, доживи он до наших дней. Он бы сумел разглядеть сквозь оболочку.
Помню, проф. В. М. Х[335]. в Москве, занимавшийся за последнее время социологией и открывший «типическую кривую» для всех революций и индивидуальные кривые для каждой из них, — уверенно заявлял весной 18 года: 1) переезд большевистского правительства из Петербурга в Москву есть 9 термидора русской революции, после которого его кривая начинает неизбежно спадать и 2) русская революция, сообразно ее природе, не будет знать кровавого террора и ограничится лишь кошельковым. Любопытно, сохранил ли теперь этот профессор свою светлую веру в возможность социологических предсказаний (помню споры свои с ним на этот счет)?.. Впрочем, писали, что он уже умер…
«Скажем Европе, — восклицал с трибуны высокого собрания Иснар, — что десять тысяч французов, вооруженных мечом, пером, рассудком и красноречием, в состоянии, если их раздражат, изменить поверхность земного шара и привести в трепет всех тиранов на их глиняных ногах». «Везде, где только существует трон, — добавлял Геро-де-Сешель, — у нас имеется личный враг». А говорят, что французская революция была только национальной, чуждалась «мировых (или, тогда, европейских) устремлений»… Великое недоразумение! Французский патриотизм, как ныне русский, разгорелся уже в процессе самой революции, как результат революционных войн… Аналогия несомненна — вплоть до знаменитого тезиса Бриссо: «владычества народов не могут связать трактаты тиранов»… Помнится, об этом была прекрасная статья И.С.В. в московском журнале «Накануне» (весна 1918). А теперешние французы обижаются, когда сравнивают большевиков с революционерами 93 г… Какая узость!
Помню, сидел как-то в казенной пермской столовке. Кругом за столиками — красноармейцы, комиссары, чрезвычаевцы (из «батальона губчека»)… Украдкой всматривался, запоминая… Вспомнились невольно парижские музеи революции. «Тип якобинца» отошел в историю, ярко запечатленный, отлившийся в чеканные формы. Так и здесь. «Тип большевика», — несомненно, столь же отлился уже. Что-то общее было в них всех. В массе. Выражение лиц, стиль одежды, манера держаться… Жуткий, страшный тип. Но — чувствуется сила, своеобразие, главное воля. «Программа двадцатого века», — как «89» и «93» были программой девятнадцатого. …Потом тоже будут показывать в музеях восковыми фигурами.
Бунт славянофилов против Петра основан на великом недоразумении. Петр не убил (и не хотел, и не мог убить) русского духа, а лишь создал более совершенные, приспособленные внешние формы его проявления. Хомяков понимал это лучше своей школы, называя петровский переворот «страшной, но благодетельной грозой». Русская культура не погасла, а расцвела с «петербургским периодом». Само славянофильство есть его продукт. …Только бы Россия была мощна, велика, страшна врагам. Остальное приложится.
Мы (в большинстве) завидуем нашим потомкам. — Потомки наши будут завидовать нам. Каждый час нашей эпохи будет жеваться до исступления. Великая Россия творится в великих потрясениях. Антитеза Столыпина «снята». Кому нужна Великая Россия, тот должен принять и великие потрясения. Чем скорее будут они приняты, тем они скорее кончатся.
«Революция имеет два измерения: длину и ширину; но не имеет третьего — глубины» (В.Розанов). Это потому, что революция — вся в движении, вся в действии. «Некогда как следует подумать». Она бьет ключом дерзновения, ее практика — ее теория. Ее принципы — боевые лозунги, она, как Ницше, «философствует молотом». Она интересна и своеобразно привлекательна лишь своим бурным процессом, но осуществись в точности до конца ее канонизированные стремления — ее «плоскостное» очертание выявилось бы во всей своей очевидности. Вот как, по свидетельству г. И.Минского, определяет состояние нынешней России недавно приехавший оттуда известный поэт, конечно, противник большевизма: «Дело в том, что Россия — вся Россия целиком — тронулась с места и куда-то помчалась. И куда бы она ни мчалась — в бездну ли, или к новой жизни, — сила полета и опьянение полетом остаются те же»… Вихрь полета, столь пророчески почувствованный Гоголем в «птице-тройке»… Однако придет время и этот размах будет углубляться. Раскроются подпочвенные токи. Остановится чудная тройка; спустятся сумерки, и вылетит, шумя крыльями, сова Минервы. Пробьет час торжества третьего измерения — «глубины». Завершится великий период. Круг революции замкнется… реакцией… Творческой реакцией духа. Кстати, о. г. Минском. Теперь вот он в Париже пламенно обличает «кошмары большевистской мистерии», «оголенный материализм разгулявшихся рабочих и крестьянских аппетитов», и всем, волнуясь, задает «неизменный вопрос: долго ли продержатся большевики?» А между тем как сейчас вспоминаю не менее пламенные его строки 1905 года. Помню, гимназистом шестого класса читал их в «Новой Жизни» рядом с фельетоном Горького об интеллигенции. Читал, не скрою, с чувством отвращения и неприязни (даже и тогда не был революционером и социалистом):
Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Наша сила, наша воля, наша власть. В бой последний, как на праздник, собирайтесь, — Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть. Мир возникнет из развалин, из пожарищ, Кровью нашей искупленный, новый мир. Кто рабочий, к нам за стол — сюда, товарищ! Кто хозяин, — с места прочь! Оставь наш пир! …Братья-други! Счастьем жизни опьяняйтесь! Наше все, чем до сих пор владеет враг. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Солнце в небе, солнце красное — наш стяг!
Чего бы, кажется, пенять на судьбу! Мечты сбылись. «Пришел настоящий день», выглянуло красное солнце. И, однако, — испугались, ужаснулись, открещиваются: «долго ли продержатся?» Всеми ногами опрометью бегут вместе с «хозяевами» от желанного «пира». Да, бухали в колокол, не посмотрев в святцы. «Накликали — и под печку». …И еще почему-то доселе считается хорошим тоном ругать Гершензона за его знаменитую фразу в «Вехах» об интеллигенции, народе и власти. Помните: «каковы мы есть (предреволюционная интеллигенция, У.), нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться его мы должны пуще всех казней власти, и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной»… Свершилось.
Мережковский очень метко уподобляет большевиков марсианам из «Борьбы миров» Уэльса. В самом деле, это словно существа с другой планеты. С особыми чувствами, особым восприятием жизни. Особенно это разительно на фоне чеховской России, после всех этих тихих, мягких, хрупких людей, полутонов, полутеней… И после упадочного мещанства двадцатого века, предвоенных героев Саши Черного, дикарей высшей культуры…
Человек современный, низкорослый, слабосильный, Мелкий собственник, законник, лицемерный семьянин. Весь трусливый, весь двуличный, косодушный, щепетильный, Вся душа его, душонка — точно из морщин.
(Бальмонт)[336]
И вот железные чудища, с чугунными сердцами, машинными душами, с канатами нервов: «у меня в душе ни одного седого волоса» (Маяковский). Куда же против них дяде Ване или трем сестрам?.. Куда уж нашим «военным» фронтам против них, против их страшных рефлекторов, жгущих конденсированной энергией! Разрушат культуру упадка, напоят землю новой волей — и, миссию свою исполнив, погибнут от микробов своей духовной опустошенности…
Ренан о социалистах: «После каждого неудачного опыта они начинают снова: «не добились решения — добьемся!» Им в голову не приходит, что решения не существует. И в этом их сила». Да, конечно. Но в этом же и их слабость.
Александр Блок, Андрей Белый, Лев Шестов и другие руководители «Вольфилы» поставили в порядок дня обсуждение проблемы «кризиса современной европейской культуры». Блок прочел доклад «Крушение гуманизма», Белый — «Кризис культуры», Иванов-Разумник — «Эллин и Скиф», «Скиф в Европе» и т. д. По-видимому, эта проблема сама собою выдвигается на первый план. Русская революция, некоторыми своими чертами («надоедливая Марксова борода») являющаяся последним продуктом западной культуры, по внутреннему и наиболее интимному существу своему есть величайший бунт против нее. Этот бунт в плоскости официальной идеологии нынешней Москвы выражается в лозунгах — «долой парламентаризм!», «долой формальную демократию!», «долой политическое реформаторство!» Но конечный, предельный пафос всех этих лозунгов, скрытый от официального штампа, есть, несомненно, протест (пусть опасный по существу и уродливый по форме) против того, что славянофилы называли «внешней правдой», «рационализмом западной культуры». И вот, по-видимому, мистики наши и стремятся ныне вскрыть подлинный «нерв» движения, его «нутро», его подлинную основу. Это и есть начало истинного «углубления» революции, это уже расправляет свои крылья сова Минервы… Впрочем, увы, «ввиду общих типографских условий» все эти доклады не могли быть напечатаны, и мы знаем лишь их заглавия.
Кн. В.Ф. Одоевский о России и Европе: «Пусть много недостатков иноземцы находят в русском народе: но им нельзя не согласиться, что есть нечто великое даже в его недостатках… Мы приняли в себя европейское просвещение, переработали его сообразно своему духу, — обрусевшая Европа должна снова, как новая стихия, оживить старую, одряхлевшую Европу… Запад ожидает еще Петра, который бы привел к нему стихии славянские» (цит. по диссертации Сакулина: «Одоевский», т. I, с. 592, 594). Эти слова относятся к тридцатым годам прошлого века, т. е. когда еще не было славянофильства как сложившейся доктрины. Эти идеи «носились в воздухе». Но, что особенно любопытно, это то, что в разных вариациях и одеяниях они упрямо и подчас неожиданно выплывают чуть ли не во всех течениях русской общественной мысли последнего столетия — в западнических и материалистских, пожалуй, даже не менее, чем в славянофильских и религиозно-мистических. «Национальная болезнь»? Достоевский в «Бесах» так объясняет ее природу: «Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Чем сильнее народ, тем особливее его Бог… Народ — это тело Божие. Всякий народ до тех пор и народ, пока имеет своего Бога, особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим Богом победит и изгонит из мира всех остальных богов… Если великий народ не верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же обращается в этнографический материал, а не великий народ»… Это — бред Шатова в его беседе во Ставрогиным.
(Из записной книжки 1926–1927 годов)[337]
Что может быть ныне менее благодарного, нежели открытая защита оппортунизма, как системы политического действия? Что может быть теперь менее «оппортунистично»? «Справа» кричат о приспособленчестве к большевикам. «Слева» — о приспособлении к буржуазии. Быть в наши дни настоящим оппортунистом-практиком — это значит потрясать кулаками и без устали греметь: «долой оппортунизм!» Все «Ужи» — теперь обязательно в «Соколах». Углубленный, критический оппортунизм можно иначе назвать конкретным идеализмом. (После напечатания статьи «Оппортунизм»)
Выходит, что с некоторым правом могу применить к себе известную фразу Монтэня: «для Гибеллинов я Гвельф, для Гвельфов Гибеллин»[338]. Трудно втиснуться без остатка в ревнивые военно-полевые каноны враждующих стран современности. (После прочтения бухаринского «Цезаризма»)
К вопросу о психологии фанатизма: «Свободное поле энтузиазму фанатиков открывают почти всегда самые спорные и наименее верные идеи. Вы найдете сто фанатиков для решения богословского или метафизического вопроса и не найдете ни одного для решения геометрической задачи» (Ломброзо). Карлейль называл французский Конвент «синедрионом педантов», занимавшихся «теорией неправильных глаголов». И еще черта: «По-видимому, во все времена имел силу общий психологический закон, по которому нельзя быть апостолом чего-либо, не ощущая настойчивой потребности кого-либо умертвить или что-либо разрушить» (Лебон). Психология фанатизма должна быть противопоставлена философии оппортунизма. Ее преимущество уже в том, что немыслимо быть фанатиком этой философии… Однако и фанатический порыв должен быть расчетом взят на учет, как факт и фактор:
Тот, кто верой обладает В невозможнейшие вещи, Невозможнейшие вещи Совершить и сам способен.
(Гейне)[339]
Или иначе, по-немецки: — Ein Mann, der nicht manchmal das Unmogliche wagt, wird das Mogliche nicht erreichen[340]. Сложен и дивен Божий мир!..
Интересно бы когда-нибудь проследить историческую и социальную роль зависти, одного из самых могучих и действенных человеческих чувств. С одной стороны, она — несомненнейший фактор прогресса (соревнование, конкуренция, стремление возвысить себя). С другой, — орудие распада, разрушения, деградации (злоба, ревность, стремление снизить других). Конечно, есть интимная связь между страстью зависти и пафосом равенства. Шатобриан даже утверждал, что великих революционеров произвело на свет не что иное, как оскорбленное самолюбие, т. е. та же зависть. На самых низших ступенях человеческой иерархии зависти нет. Раб не чувствует унизительности своего положения и не завидует господину: «рабы, влачащие оковы, высоких песен не поют». Чем выше, тем зависть острее; она растет в меру развития способности сравнения. Острейшая, неизбывнейшая зависть — на вершинах: Сальери и Моцарт. Нужно ли бороться с завистью? — Еще бы! Что может быть отвратительнее ее? Нужно изобличать ее пустоту и неправду, нужно ее побеждать апологией добра и деятельной любви. Но пока она не исчезла (в процессе истории она не исчезает, а, напротив, растет), следует учиться пользоваться ею для благих целей. Она подобна ядам. Не будь ядов, не было бы и лекарств.
Нет ничего хуже на свете, нежели плоскодонный оптимизм. Именно он-то и рождает всевозможных доктринеров и фанатиков, тем более ожесточающихся, чем суровее противостоит их рассудочным выкладкам жизнь. В конце концов такие оптимисты — глубоко неинтересные люди. Пессимисты глубже и ярче их приблизительно настолько, насколько «Ад» Данте глубже и ярче «Рая»… «Где великий человек открывает свои мысли, там Голгофа», — говорит Гейне. «Сердце мудрых — в доме плача, а сердце глупых — в доме веселия» — сказал Екклезиаст. Необходимо исчерпывающе и всесторонне прочувствовать и продумать провозглашенную совершеннейшими религиями истину, что «мир во зле лежит». И только тогда, — по иному, по новому, — можно преодолеть пессимизм, сохраняя его как ступень к высшему знанию и не отказываясь от него в отношении к миру, лежащему во зле. «В горе счастья ищи» — учил старец Зосима Алешу Карамазова.
«Прекрасное выше, чем доброе: прекрасное заключает в себе доброе» (Гете). Этот афоризм можно противопоставить упрекам в «аморально-эстетическом» подходе к историческим и политическим проблемам (Цуриков по моему адресу на евразийском диспуте в Праге). Теперь часто говорят о «сверхэтике», о «гиперэтике». Гете и Ницше предуказали новую таблицу ценностей, ориентированную на красоте («гармонии»), как высшем и плодотворнейшем принципе. Наш Вл. Соловьев отводил «теургии» главу угла положительного миросозерцания. Достоевский утверждал, что именно Красота спасет мир. Нельзя противополагать этику эстетике: эстетические категории не отвергают, а «снимают», «отменяют» этические, претворяя их в себе. Они проникают глубже, и часто то, что «иррационально» для морального сознания, может быть освоено, уяснено эстетическим. Впрочем, в настоящее время сама нравственная философия преодолевает рационалистический морализм «правил поведения», которыми полонил ее Кант… Политика, история, государство — предметы познания, не поддающиеся отвлеченному этическому подходу, не исчерпывающиеся им. В частности, «великие люди» почти сплошь представляются «злодеями» бедному и выхолощенному анализу абстрактной «совести». Вспомните отношение Толстого к Наполеону. Толстой вообще очень характерен как представитель последовательно «этической» трактовки истории и культуры. И не случайно его «трактовка» есть сплошное «отрицание» и той, и другой. Худо, когда государственный деятель, подобно Керенскому, занимается больше «спасением души», нежели государства: он не спасет ни государства, ни души.
Аристотель называл политику «наиболее могущественной и архитектонической наукою». Часто и не без основания в политике видят «грязное ремесло». Но в то же время она, пожалуй, возвышеннейшая функция человека и человеческого общества. Один современный автор усматривает в ней «практическую социологию»: «чтобы политик мог с успехом заниматься своим делом, он должен быть и ученым, и художником, ибо политика и морально, и материально является наиболее высоким занятием: она одновременно и наука, и искусство» (Бенеш, «Речи и статьи»). Политика причастна таинственным глубинам человеческой души. Воля к власти, воля к подчинению и поклонению, тайна свободы и авторитета, логика истории, законы массовой психики, феноменология прекрасного, диалектика нравственности, поле битвы добра и зла — в море всех этих величайших вопросов непрерывно погружен политик. И не мыслью, не рассуждением только, а всеми стихиями своего существа. Эмоции философа, ученого, художника: какое душевное и духовное богатство! Но кругом — опасности, соблазны, «прелести». В этой вечно боевой и вместе с тем неверной, переменчивой атмосфере философу легко сбиться на софиста, ученому — превратиться в несносного забияку научного полусвета, художнику — выродиться в спортсмена, азартного игрока или ремесленника. И как естественно часты такие превращения!..
Саллюстий приводит демократически гордую фразу Мария, как известно, не принадлежавшего к родовой аристократии: — Мои раны на груди — вот мой герб, мой дворянский титул! Современная наша партийная аристократия, старая большевистская гвардия в аналогичных случаях заявляет: — Рубцы от каторжных цепей, мозоли от сибирских дорог, эмблемы подполья и тюрем — вот наш герб, наш почетный титул! Что-то скажут ужо-тко красные хозяйственнички и крепкие частнички — чумазая аристократия будущего? Разве вот что: — Наш славный герб — «огни, воды и медные трубы». И девиз на гербе — из незабвенного Козьмы: — Козыряй!
Хлопоты, суетня вокруг литературы: «не упустить руля». И везде, как мальчики кровавые, мерещатся «стабилизационные настроения». Любовь, гуманность — они. Смерть — они. Все, что «сверхклассово» — они. Мотивы природы, молитвы, тоски, вечности — они, они, они. И т. д. до бесконечности. Нарочитое снижение и тем, и мотивов искусства. Обязательное превращение сердца в барабан. Вместо «вечных», себе довлеющих проблем — служебные, боевые, узко временные: «на посту». Искажение пропорций и смешение перспектив. Что за свирепая ревнивица — эта Революция!.. Нельзя же сводить тему «жизни» к теме «общества». И жизнь мечется, стоит за себя. «Начало философии — удивление» (Платон). «Смерть — вдохновительница философии» (Шопенгауэр). «Любовь есть эффект бытия» (Фихте). «Бог есть любовь» (Священное Писание). А природа? «Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что!» (Достоевский). — Может ли человек отвлечься от всех этих мотивов, стержней своего существа?.. И естественно, что каждый сколько-нибудь крупный писатель вольно или невольно «прорывается» в них. И его спешно ловят за фалды, и негодуют, и кричат о «стабилизационных настроениях», о том, что «пролетарская наседка высиживает реакционного утенка» (Лелевич). И смех, и грех. Но даже если оставить «вечные» темы и «касание мирам иным», справедливо ли ополчаться на «попутчиков» и бить в набат о «правой опасности в литературном движении»? Помню, не так как давно один из очень известных современных русских беллетристов-попутчиков говорил мне по этому поводу: «Требуют от нас пролетарски-революционных вещей. Но для этого же нужно переродить быт. Нет же у нас коммунистического быта. Нигде нет. Вот почему и не выходит… А вовсе не потому, что мы — вне революции!» Сама революция — вне такой «революционности». И немудрено, что когда литература не отражает революцию, а гонится за «революционностью» — выходит фальшиво, искусственно, надуманно. «Целевая», батальная литература нынешнего коммунизма, — в сущности, не литература и не культура. Троцкий прав: «когда звенит оружие, тогда музы молчат», и лабораторным путем культурные ценности не создаются. Спасибо хоть на том, что теперь эти «ультралевые» притязания в их обнаженном виде, по-видимому, все же не слишком влиятельны. Не они владеют литературной политикой партии. Не в их руках — руководящие журналы. Их охотно обличают в «комчванстве» литературные критики партии. Но «левая опасность» все же, несомненно, показательна по многим причинам. Между прочим, своим идеологическим «жупелом» ей угодно избрать — меня: очевидно, с легкой руки Зиновьева и оппозиции XIV съезда. «Устрялов» — гидра «стабилизационных настроения»… (Под впечатлением альманаха левых напостовцев «Удар», 1927).
Общеизвестна характеристика основного порока новой русской истории у В.О. Ключевского. Отмечая ряд изъянов русской действительности, он пишет: «Все эти неправильности имели один общий источник: неестественное отношение внешней политики государства к внутреннему росту народа: народные силы в своем развитии отставали от задач, становившихся перед государством вследствие его ускоренного внешнего роста, духовная работа народа не поспевала за материальной деятельностью государства. Государство пухло, а народ хирел». И еще: «Напряжение народной деятельности глушило в народе его силы, на расширявшемся завоеваниями поприще увеличивался размах власти, но уменьшалась подъемная сила народного духа. Внешние успехи новой России напоминают полет птицы, которую вихрь несет не с меру силы ее крыльев» («Курс русской истории», ч. III). Революция не уничтожила пока этого опасного порока. Скорее, напротив, обострила и углубила его. Задачи нашей внешней политики стали еще более грандиозны, а их внутренние предпосылки — еще более скромны и хилы. Опять то же несоответствие между ресурсами «народа» и полетом «государства». Видно, от исторической судьбы не уйдешь. Всегда характерная для России напряженная устремленность к огромным, всемирно-историческим свершениям и целям есть, неоспоримо, знак величия и народа ее, и государства. Но все же основная ныне и очередная ее задача — преодоление порока, отмеченного Ключевским. Хочется верить, что великая социальная перегруппировка, данная в революции, облегчит выполнение этой задачи: народ возмужал, возросла его непосредственная активность. Путь оздоровления — в развитии «подъемной силы народного духа» до уровня большого государственного стиля. Нужно народу подняться до государства, — иначе государству придется свертываться до реальных возможностей народа. Вероятнее всего, неизбежны параллельно оба эти процесса, причем и в том, и в другом руководящая роль выпадает, конечно, на долю государства, его целесознающей, направляющей и ответственной деятельности.
Внешняя политика Советской России руководствуется необъятными «интересами человечества». Ее экономическая политика преследует также большую идейную цель — осуществление социализма, и этой цели, как чему-то самодовлеющему и священному, принципиально подчиняются непосредственные интересы национального хозяйства. Отсюда явствует, что, поскольку государственная власть принуждается умерить свой размах, дабы согласовать его с внутренним ростом народа, — двойной путь указуется ей: — Локализация отечества и секуляризация хозяйства.
Бухарин величает меня «Пиндаром великороссийского фашизма» и объявляет национал-большевизм «теорией, стратегией, тактикой российского фашистского цезаризма» («Цезаризм», с. 24 и 44). Прав ли он? Нет, неправ. «Русский фашизм» прочно законтрактован Марковым Вторым, пражской «школой фашизма», эмигрантскими офицерами-врангелевцами, великим князем Николаем Николаевичем. Пускай они и будут «русскими фашистами»… на чужеземной земле. Зачем нам фашизм, раз у нас есть… большевизм? Видно, суженого конем не объедешь. Тут не случай, тут — судьба. И не дано менять, как перчатки, историей суженный пут. «Per aspera ad astra» — говаривали в былое время любители «поговорить красиво». Конечно, русский большевизм и итальянский фашизм — явления родственные, знамения некоей новой эпохи. Они ненавидят друг друга «ненавистью братьев». И тот, и другой — вестники «цезаризма», звучащего где-то далеко, туманной «музыкой будущего». В этой музыке — мотивы и фашизма, и большевизма: она объемлет их в себе, «примиряет» их (не в лозунгах «мирного обновления», а в категориях диалектики). Как это произойдет реально — сейчас невозможно предвидеть. Но «предчувствовать», что этот музыкальный синтез должен произойти, — уже позволительно. Впрочем, «поверим алгеброй гармонию». Синдикальное, «корпоративное» государство, конечно, родственно советскому, хотя его духовными родителями являются Бергсон и Сорель, а не Гегель и Маркс. Но недаром его творец — бывший социалист, прошедший партийную школу. По его собственным словам, «социализм это такая вещь, которая входит в самую кровь». В деле ниспровержения формальной демократии, одержимой аневризмом, Москва «указала дорогу» Риму. «В России и Италии, — писал тот же Муссолини в 1923 году, — доказано, что можно править помимо и против либеральной идеологии. Коммунизм и фашизм пребывают вне либерализма». Этатизация, огосударствление — вот основная тенденция и того, и другого. Ллойд-Джорж назвал Ленина «первым фашистом». Но, пожалуй, еще с большим правом можно было бы назвать Муссолини «первым ленинцем». Это — враги, которых помесь определит грядущее. Такие «симфонии» возможны: сам род человеческий возник, по преданию, из пепла титанов, поглотивших Диониса, — вот почему титаническая воля смешана в человечестве с дионисовым началом… Неверно, далее, что большевизм опирается исключительно на рабочих, а фашизм — исключительно на буржуазию. Большевизм принужден опираться не только не рабочих, но и на мелкобуржуазных крестьян. Фашизм принужден опираться не только на буржуазию, но и на рабочих. При различии тактико-политических предпосылок, социальных акцентов, субъективных устремлений и там, и здесь — элементы модернизированного «сотрудничества классов». Зачем закрывать схемой глаза и факты? Безрассудно быть в наши дни сторонником фашизма для России, «будить уснувшие бури». Предоставим Италии итальянский путь, — будем для себя отстаивать свой далеко не случайный и достаточно своеобразный. Нужно идти вперед, но по своей дороге. Нет, Бухарин совсем напрасно попрекает меня фашизмом. Отказываюсь от этого ярлыка. Большевизм, несомненно, более грандиозное, захватывающее, «ударное» явление, чем фашизм. Во-первых, потому что удельный вес России несравним с удельным весом Италии, и, во-вторых, потому что «интернационалистский национализм» советов бьет в самое сердце веку (национальные движения, «самоопределение народов»), в то время как старомодная великодержавность фашизма своими методами уже заметно отстает от него. Правда, фашизм трезвее и плодотворнее в области национально-экономической; но опять-таки нужно и здесь оценивать явления в их динамике, в их целокупности. «Национализация Октября» протекает своими, русскими путями. На русской почве «фашизм» был бы ныне карикатурой, дурной реакцией, немощью. Каждому свое.
Из письма друга, спеца-экономиста: «Современность, которая, по мнению правящих лидеров, протекает под знаком ленинизма, на мой взгляд, так же напоминает последний, как висящие у нас в музеях маски Ленина — его живое лицо. Черты как будто те же, те же лозунги, приемы и надежды. Но исчезла самая характерная особенность ленинского духа — его динамичность. Нэп в его слишком застывших формах начинает давить на возрастающие хозяйственные силы страны, как тугая повязка, которую забыли снять с зажившей раны». Так ли это? Если так, то формула «неонэп», очевидно, имеет достаточно оснований быть выдвинутой и защищаемой. Но все-таки не следует еще разочаровываться насчет «динамичности» и поддаваться психологически естественной «нетерпеливости» современников. Медленно зреют русские груши. Медлительна историческая походка нашей матушки-Руси… (После статьи «Кризис ВКП»)
Если угодно, «смена вех» была «белым Брестом». Или, пожалуй, еще лучше — «белым нэпом». Наличие встречного «советского нэпа» обеспечило довольно прочное сосуществование обеих моментов в нынешней русской жизни. И там, и здесь — была «тактика». Но для политики «тактика» есть нечто содержательное, существенное, «принципиальное». «Эволюция тактики» в известном смысле есть неизбежно «преображение всего облика». Нельзя при этом отрицать, что «белые» элементы, как формально побежденные, подверглись эволюции в большей степени, нежели красные.
…А наши «непримиримые» все еще не вышли из своего «периода военного коммунизма»!..
Верхи белой эмиграции, «неукротимые в своей непримиримости», до сих пор словно не понимают, не чувствуют основного в советской действительности: «перемены личного состава» в государстве. Они судят обо всем невольно старыми масштабами. Конечно, оставшиеся «внутренние эмигранты» дают им обывательский материал, утверждающий их в их ошибках. «Новые люди» чувствуют жизнь в корне иначе; и это — главное. Я вовсе не говорю, что новые люди — «окоммунизованы «в официальном смысле. Отнюдь нет. Думается, старая коммунистическая гвардия тоже не может не видеть в них, в некотором отношении, «иноприродной» стихии. Он сделаны совсем из иного, не дореволюционного теста, иная у них «социальная судьба». А ведь будущее — за ними.
Das alte sturzt, es andert sich die Zeit. Und neues Leben steigt aus den Ruinen…[341]
Эмигрантам кажется, что приезжие из СССР выглядят «рабами». Но это и есть плод перерожденной психологии у «старшего поколения». Младшее не носит «зрака раба», но и его уху мало говорит эмигрантский «голос свободы», и его сердце закрыто для многих ценностей недавнего прошлого. «Люди устали от свободы — пишет на другом берегу один из людей нового времени. — Для взволнованной и суровой молодежи, вступающей в жизнь на утренних сумерках новой истории, есть другие слова, вызывающие обаяние гораздо более величественное. Эти слова: порядок, иерархия, дисциплина».
С недавнего времени «объединенная» группа упрямых эмигрантов — Мельгунов, Карташев, Рысс, Бурцев и другие — издает «для СССР» активно противосоветский журнал «Борьба за Россию». Там пишутся очень пламенные, подчас весьма литературные статьи. Но я уверен, что они глубоко чужды, далеки, недейственны для восприятия тех «новых людей», которым они предназначены, — новых людей, которые созрели в революцию (до 30 лет в настоящее время). Их сознание требует каких-то иных категорий и подходов. Их не прошибешь, а только раздражишь нашей старой интеллигентской моралью, нашими протестами, нашей слезой. Я это очень остро чувствовал во время своих двух поездок в Россию (в Москву и во Владивосток). Красочную автобиографическую характеристику этого поколения «переходников» находим у советского поэта Сельвинского:
Мы, когда монархии (помните?) бабахали, Только-только подрастали среди всяких «но», И нервы наши без жиров и без сахара Лущились сухоткой, обнажаясь, как нож. Мы не знали отечества, как у Чарской в книжках — Маленькие лобики морщили в чело И шли по школам в заплатанных штанишках, Хромая от рубцов перештопанных чулок. Так, по училищам, наливаясь желчью, С траурными тенями в каждом ребре, Плотно перло племя наших полчищ Глухими голосами, будто волчий брех…
Напрасно эмиграция пытается монополизировать Пушкина: живи сейчас Пушкин, он был бы не с нею. Немыслимо даже представить себе Пушкина эмигрантом. Он был слишком гармоничен, чтобы не включить в себя революции, и слишком национален, чтобы отказаться от отечества. Не стал бы он — солнечный «фактопоклонник», лебедь Аполлона — злиться с бегунами и хныкать на судьбу за родным рубежом. Вспоминается его письмо Чаадаеву в 1836 году: — …Я далеко не всем восторгаюсь, что вижу вокруг себя. Как писатель, я раздражен, как человек с предрассудками, я оскорблен, но клянусь Вам честью, что ни за что на свете я не захотел бы переменить отечество, ни иметь другой истории, как историю наших предков, — такую, как нам Бог ее послал.
Шульгин, перейдя границу, все искал «печать страдания» на русских лицах, — и не нашел. Потом он убедился, что Россия вопреки его ожиданию жива и набирается сил: «я ожидал увидеть вымирающий русский народ, а увидел несомненное его воскресение». В некоторых местах его книги («Три столицы») чувствуются даже намеки на зарождающееся понимание основного: наличие нового человеческого материала, новой жизни, новой психологии. Но только намеки: ибо, впадая в размышления, он сейчас же, роковым образом, усаживается снова на своих привычных «коньков». И не видишь связи между его наблюдениями и его надеждами…
«Толстой был гениален, но не умен. А при всякой гениальности ум все-таки «не мешает»«(В.В. Розанов «Опавшие листья»). Вспомнилось это по-розановски дерзкое, но в каком-то смысле и проникновенное замечание — за чтением «публицистических» вещей Бунина. Вот уж о ком действительно можно сказать: талантлив, но не умен. И если гений способен заставить забыть об уме, «не удостаивая быть умным», — то талант для этого уже недостаточен. В морально-философской «публицистике» Толстого первым делом ощущаешь все же присутствие его гения. В публицистике Бунина — только отсутствие ума.
«Всякая власть объективно лучше, чем большевики». Что за безответственная, легкомысленная формула! Ну, а власть, воскрешающая удельно-вечевой период русской истории?.. Отпадение Украины, Кавказа, Сибири, обрывки большевизма там и здесь, кой-где реставрация «Февраля», самолюбование черновщины, жесты керенщины, кой-где «правая стенка» Маркова, офицерские шомпола, помещичьи реестры, пытки страхом и прочими вещами, «миллиард эмигрантов», радостное оживление иностранцев — и прочая, и прочая, и прочая… Лучше? Веселее? «Но этого не может быть. Этого не будет». Это уже другой вопрос. Конечно, не будет, поскольку и не будет новой революции. Но, значит, не «всякая власть объективно лучше»? Значит, может быть и хуже? «Но это лишь на короткое переходное время, а потом все образуется». Опять: что за детская резвость, что за мотыльковая легкость мысли? Все равно, что пресловутые «две недели» большевизма… Почему, как, чем и кем образуется? Почему, наоборот, не развалится окончательно? «Есть пути, которые кажутся человеку прямыми; но конец их — путь к смерти» — писал некогда мудрый царь Соломон (Притчи, 14). Никак не могут излечиться от старой страсти к «великим потрясениям», к «прямым путям» политической хирургии! И кричат о борьбе вслепую, возводят борьбу в фетиш. Какая безотрадная, удручающая картина!.. И неужели 20 год ничему не научил! Перефразируя старые слова, можно сказать: «Контрреволюцию делали плохо. Но не в этом суть дела. Она не в том, как делали контрреволюцию, а в том, что ее вообще делали». Это не только вывод из прошлого, но и урок для будущего.
Сейчас, мне кажется, меньше всего годны акафисты «героической воле» (нынешний лейтмотив писаний П.Б. Струве). Пользуясь известным противоположением старых «Вех», можно сказать, что «подвижничество» теперь нужнее и умнее «героизма». Кутлер был «подвижником». Шумливые «герои» эмиграции — порождение не «Вех», а разоблаченной ими старой интеллигенции. Отсюда — и душная атмосфера в зарубежных убежищах. Нетерпимость, узость, какая-то дешевая, подпольная подозрительность, сектанство, демагогия. В этом отношении поучительно читать того же Струве: до чего неприятно-претенциозен, груб, самодоволен стал зачастую даже самый стиль его политических статей! Поразительно и грустно наблюдать, как этот человек с его огромной культурностью, умом, исключительным литературным чутьем и прежде столь благородно-недогматическим складом мышления, сам того не замечая, становится порою просто безвкусен в своей эмигрантской публицистике!..
П.Н. Милюков гораздо выдержанней, степеннее, академичней, холоднее. Он никогда не заменит ругательствами доказательства. Он часто неподражаем в своих мастерских анализах прошлого, нередко убедителен в своей критике настоящего. Но в отношении будущего, когда нужна «интуиция», он был всегда менее удачен и удачлив. Бесспорно, на фоне преобладающих эмигрантских настроений он выделяется авторитетным и достойным контрастом. Но и его основная ориентация — стародемократическая, радикальная — порочна и недейственна в корне. Она не звучит в русской атмосфере. И это даже не «пропавшая грамота», ибо в России ее, в сущности, никогда и не теряли. Это — душа, обреченная остаться нерожденной…
Прислушайтесь к шумящей сейчас в Парижах и Прагах эмигрантской травле «евразийцев». Точь-в-точь по стопам старой интеллигенции: «политический модернизм». Судят по этикетке: «непримиримость или соглашательство?». И когда не получают односложного ответа на этот простой, мелкотравчатый, кавалерийский вопрос, — открывают пальбу из всех орудий: «переливчатые идеи!», «универсальный магазин!», «ни Богу свечка, ни черту кочерга!»… Евразийство, насколько можно судить издали, — наиболее живое, идейно свежее течение эмиграции. Оно многое чувствует, многое улавливает в современности. Оно как-то прикосновенно к ее «ритму». Но и оно, однако, окунаясь в политику, не избегло общеэмигрантской доли, когда вдруг вздумало мечтать о роли «идейного штаба» для формирующегося «правящего слоя» СССР (ср. евразийский катехизис «Евразийство»). Не могут люди не словесно, а подлинно и до конца осмыслить, что «смена» со всеми своими «штабами» формируется «там», созревает непосредственно в революции, вскармливается и вспаивается революцией. И на ней — прямой отсвет революционного пожара и, следовательно, революционных идей. Нельзя ободрять себя примером дореволюционной эмиграции, из женевских мансард перекочевавшей разом в Кремль: ибо новой великой революции не может быть и не будет.
Будет много мимикрии. Будет много оппортунизма. Будет много тайных помесей, примесей, амальгам. Будет непременно не только революционная фраза, но и революционная природа. Лишь в ограниченном, условном смысле «смена отцов» может стать «сменою вех». Будет идеология, преемственно вытекающая из «ленинизма», пропитанная им, гордая им. Целый большой период переваренной революции.
Однако и переваренная революция вовне, перед лицом мира, будет еще долгое время реально и активно революционна. Французская революция вовне не завершилась до 1814 года, т. е. гремела четверть века. А опыт показал, что русские сроки еще протяженнее. Да и размах русской революции шире, круче, субъективно дерзновеннее французского:
Мир расколот на две половины: Они и мы. Мы юны, скудны, — но В века скользим с могуществом лавины И шар земной сплотить нам суждено!
(В.Брюсов)[342]
Итак, да здравствует русская революция!
РОССИЯ (У ОКНА ВАГОНА)[343]
Посвящается моей матери Юлии Петровне Устряловой
Этим летом я пробыл полтора месяца в России, главным образом, в Москве. По возвращении в Харбин мне хотелось привести в порядок впечатления, изложить их в более или менее обстоятельном очерке. Отсутствие времени не позволило осуществить это намерение. Но на обратном восьмидневном пути, сидя у окна вагона, я все же успел в беглой, полудневниковой форме зафиксировать кое-что из наблюдений, настроений и мыслей, вызванных прикосновением к России. Прекрасно сознавая всю отрывочность, эпизодичность, недостаточность этих записей, я согласился их опубликовать в ответ на просьбу друзей «поделиться московскими впечатлениями». Читатель имеет дело именно с «впечатлениями», импрессионистскими набросками, «сырым материалом», успевшим подвергнуться лишь легкой стилистической обработке, да и то не везде. Запись велась по дням, и я не вижу надобности изменять расположение материала при ее опубликовании.
2 августа 1925 года.
Участок Вятка — Пермь. Удобно ехать, мягко, мало трясет, даже писать можно без усилий: международный вагон. Вполне чисто, даже комфортабельно. «Довоенная норма» в этой области, кажется, налицо. Хорошо ехать, ехать… Теплый вечер, окно открыто, льется воздух русских полей, мелькают снопы сжатой ржи — батюшка Урожай! — елки, церковки, избы, речки. После Маньчжурии особенно отраден вид сельских церковок, полевых монастырей, — русский, тютчевский пейзаж… Ехал бы, кажется, так всегда, всю жизнь: мы — странники на земле. Вот бы научиться этому мудрому бесстрастию странника; впрочем, разве и впрямь не учит ему нынешняя наша жизнь?.. В этом же вагоне — наркомздрав Семашко: до какого-то из сибирских курортов. Типичный интеллигент с холодными голубыми глазами, с обликом разумным и степенным: странно, что он был в 1917 году пресловутым «прапорщиком Семашко»! Tout passe, tout change (Все течет, все меняется — фр.)… В купе со мною, — доктор-француз: в Читу — исследовать в Забайкальи и в Монголии бубонную чуму и еще какую-то болезнь. Беседую с ним на разные темы. Симпатичный по-своему, корректный, культурный человек. Европеец. Уполномоченный от Лиги Наций. Парижанин, с соответствующей психологией. …Однако, надо бы прибрать к рукам взлохмаченные впечатления, довести до разума все, «что глаза мои видели». Многого не посмотрел в Москве, что мог бы и должен был бы посмотреть. Но труднее всего было усвоить суетливую психологию туриста-провинциала, спешащего видеть, торопящегося набрать побольше внешних впечатлений. Сразу Москва ощутилась, как нечто настолько родное, настолько свое, что туристский темп жизни неизбежно воспринялся бы, как что-то оскорбительное, нелепое, искусственное. Жил, как жилось, не приневоливая себя, но в то же время жадно вдыхая каждый атом московского воздуха, вживаясь в каждый элемент московского быта. Прекрасна по-прежнему Москва, и гораздо больше прежнего интересна. Последнее особенно чувствуется на расстоянии, когда осмысливаешь непосредственные впечатления. Ключом бьет интенсивная, бурная жизнь, широк и своеобразен ее размах, вся она насыщена соками большой истории. Нужно только ощутить перспективу и, не игнорируя частностей, помнить о великом целом. И радость, и гордость берет тогда за Россию. Это — главное. Труднее разобраться в обстановке конкретно. Основное впечатление современной русской действительности — впечатление ее исключительной сложности. Всякое категорическое определение ее по существу имеет все шансы оказаться односторонним и, следовательно, неверным, ложным. Тем самым приходится признать чрезвычайно шаткими и все «прогнозы», с нею связанные. Определение всегда есть ограничение, а Россия по-прежнему предстоит сознанию «страною неограниченных возможностей». Свершаются очень большие события, слагается своеобразная, реально — новая жизнь. Но, конечно, нередко и в этой новизне старина слышится. Иногда кажется, что создается, действительно, нечто неслыханное, небывалое, — «новый мир»: это чувство особенно обостряется после беседы с кем-либо из «новых людей», главным образом, с хозяйственниками из партийных. Но присмотришься кругом, — и, вдруг, начинает мерещиться, что этот новый мир — целиком из старого материала, что plus ca change — plus ca reste la meme chose[344]… Но и это, конечно, неверно: истина где-то посредине, в синтезе, и там, и здесь. Исторический смерч органически возник в атмосфере старой России, но он же и убил эту атмосферу, заменив ее новой. Если так, то он, в известной мере, неизбежно двулик. Революции всегда продукт истории; но, вместе с тем, о них справедливо утверждают, что они творят историю. Во всяком случае, в Москве очень свежа интуиция значительности совершающегося процесса. Что-то коренное, огромное происходит, по заданиям дерзновенным и самонадеянным, но, вместе с тем, таящим в себе какой-то глубокий смысл, какую-то своеобразную оправданность. Жизнь, традиция, инерция времени, быта, привычек врывается в эти задания, переплетается с ними, уступает им, преображает их. Но все же нельзя без больших оговорок прилагать наши старые мерки и масштабы к нынешней русской жизни; — быть может, тут мне следует внести кое-какие дополнения к моим привычным тезисам. Вернее, нужно будет усилить некоторые акценты, уловить и отразить в публицистике некоторые оттенки, мною доселе оставлявшиеся в тени. Перемена все-таки очень глубока, — более глубока, чем это казалось сначала, чем это подчас кажется издали. Революция очень существенна, очень радикальна и по объему, и по содержанию. Сказать, что она по-своему воссоздает российскую державу, — не значит ли это сказать слишком мало? Что означает — по-своему? В этом теперь главный вопрос. Все это очень трудно, все это очень сложно. Уравнение со многими еще неизвестными. И чем ближе всматриваешься, тем дальше ясные ответы. Побывав в России, кажется, меньше ее знаешь, чем созерцая ее со стороны. «Очень сложно, очень сложно», — недаром так ответил мне с характерным жестом профессор N на мой вопрос, к нему обращенный, при свидании после семилетней разлуки. Умный, чуткий, глубокий человек. С «канонами», с «догматами», с «точками зрения» ничего не поймешь в нынешней России. Быть-может, ими ею можно править, но познать ее ими — никогда… Для достижения сложной, убегающей от плоскостного разума действительности нужны адекватные орудия познания. Всякое утверждение нужно проверять критически, вернее, диалектически. Ибо современная Россия есть нечто от Гераклита Эфесского. Живой огонь и общее течение: «все течет» в ней. Что было истиною вчера, сегодня — ложь. Что было вчера полезно, сегодня — вредно. Что было плохо вчера, хорошо сегодня. — Как вы смотрите на сменовеховство? — спросил при мне мой приятель некоего коммуниста, одного из заметных партийных литераторов. Тот нашел ответ мгновенно: — На это надо смотреть диалектически. Сначала оно было хорошо, а теперь плохо! Он, по-своему, должно-быть, прав, но тем характернее его ответ. «Все течет». Но, и помимо эволюции во времени, — диалектика применима ко всякому утверждению. Все медали имеют обратные стороны. О каждом процессе можно (и должно) высказать сразу несколько суждений. И раз так, то сколько же их следует высказать о таких предметах, как «большевизм», «советская власть» и т. п!.. Вся жизнь в России теперь насквозь диалектична. Пошатнулись самые критерии, масштабы оценок. Сами они стали относительными. Абсолютное ушло куда-то вглубь. Мы узнали, что сплошь и рядом принимали условности за безусловное и случайности за субстанцию. Мы слишком часто «абсолютизировали относительное», смешивали грани. В периоды долгой устойчивости костенеют способности суждения, детали, мелочи, орнаменты приобретают значение чуть ли не «вечных ценностей». Теперь почва уплыла из-под ног, плывет стремительно, вот как сейчас бегут поля и леса мимо окна вагона… Нет привычных костылей, нет удобного карманного компаса, приходится ориентироваться «по звездам». Комнатным людям с непривычки это трудно. Комнатные люди не отстают от своих маленьких компасиков, игнорируя бушующую «магнитную бурю». И беспомощно блуждают: такие жалкие, жалкие… Да, медаль о двух сторонах… Взять хоть самый тезис о гераклитовом огне. Но разве нельзя, вместе с тем, сказать о русской жизни, что есть в ней много от болота? В аспекте быта? Да и вообще… Разные планы, разные плоскости. И нужно все их учитывать, иначе получится однобоко, неверно, неумно… Но… нельзя, ведь, объять необъятное… …В голову, завершая раздумье, стучится четверостишие Вл. Соловьева из «Песни офитов», -
Пойте про ярые грозы. В ярой грозе мы покой обретаем. Белую лилию с розой,
Да, конечно: — Сложно, очень сложно!
3-го августа.
Пермь — Свердловск. Красиво. Суровый хвойный пейзаж, особенно строгий на фоне серого облачного дня. Едем быстро, летят мимо домики, станции… Свердловск (12 ч. дня). Тот же знакомый прекрасный вокзал, широкая лестница, просторная зала. Помню ее всю облепленную спящими чехами, нашими сибиряками: ехал в Омск из Перми, только что взятой пепеляевской армией… Теперь чисто, чинно. Над дверью вокзала большой красный плакат, видимо, только что водруженный: Ein herzliches Gruss dem Deutschen Proletarien vo uralischen Eisenbahnarbeitern[345]. Записал буква в букву. Неграмотно, но зато от чистого сердца. У плаката зеваки, бесплодно силящиеся его расшифровать. Какой-то осанистый товарищ менторски разъясняет, что «это им насчет Амстердама». Подробностей, к сожалению, не расслышал. Завтра из Перми приезжает немецкая рабочая делегация, и идет подготовка к встрече. Повсюду ее фетируют, и она очарована радушной страною советов. И в самом деле — что может быть лучше ее?! Как бы то ни было, ведется большая игра, и ради ее приза, пожалуй, стоит рискнуть. …Однако, нужно торопиться записать московские впечатления. Пока еще Россией полны и сердце, и глаза, и голова… Помню, как по мере приближения Москвы, она преображалась в сознании, в душе. На чужбине, в эмиграции, издалека — она ощущалась огромным символом России, захватывала исторической величественностью, светилась в ореоле горя и славы. О ней мечталось, словно о Риме Третьем, и любовь к ней окутывалась атмосферой своеобразного романтизма. Сказывался «пафос дистанции»… Но вот она все ближе и ближе. Ее облик начинает уже восприниматься конкретнее, облекается в плоть и кровь. Она постепенно переходит в иной план сознания. Годы разлуки с нею, годы эмиграции представляются уже чем-то случайным, не реальным, эфемерным. Слава Богу, они — в прошлом. Москва близко. Она — перед глазами. Да, сердце не ошиблось, когда в 20-м году сказало внятно, повелительно: — Россия, Россия quand-même!.. (несмотря ни на что — фр.). …Загородные дачи. Дачные поезда. Служилый люд течет на службу… Покупаю вишен на четвертак… Мелькают знакомые платформы… Оживает минувшее… Вот-вот на небесном фоне загорится и золотая шапка Храма Христа. Уже иначе ощущается Москва. Лицом быта, милого, неизменно ароматного обращается она к душе. Знакомые улицы, церкви, площади, знакомые дома. Куда ни глянь — кусочки дорогих воспоминаний юности, студенческой поры. О, эти кривые переулочки Арбата! Или веселый шум Театральной площади! Или закат у памятника Гоголя, -
На Воздвиженке у дома Морозовой Повстречалась мне моя мечта, Догорал закат улыбкою розовой…
И теперь часами, днями, бесцельно слонялся по улицам, вдыхая Москву. Чуть постарела, пожалуй. Чувствуется след героических, страшных лет. Там и здесь осунулись, посерели, полиняли здания. Особенно бедны церкви, как видно, за все это время не знавшие и поверхностного обновления. Нередко на штукатурке рассыпаны грязно-черные пятна, — четкая работа пуль. На фасаде университета вместо старого motto (девиз — фр.) «Свет Христов просвещает всех», читаем новое, ограничительное, ущербное: «Наука — трудящимся». Но и вокруг новой надписи — впадины пулевых попаданий: их не успели стереть. Есть памятники, поставленные революцией. Но их немного, и они не очень примечательны. В конце Тверского бульвара, у Никитских ворот, вместо большого гагаринского дома, разгромленного октябрьскими снарядами, разбит нарядный садик и стоит памятник Тимирязеву. У Наркоминдела запечатлен Воровский. Вместо Скобелева, насупротив Московского Совета, расположилась знакомая по Западу, благородная, бравая женщина — Свобода. Шумят улицы, вечно полные оживленной толпой. Интенсивность уличного движения поражает сразу нового человека в Москве. Она, по-моему, превышает дореволюционную. И невольно напрашивается сравнение с 18 годом. Я уезжал из Москвы в дни жестокого разгара революции, после покушения на Ленина. На улицах витал ужас массовых казней. Террор был возведен в систему. Надвигался голод, в стране царил хаос, среди революционеров — энтузиазм. На город ложились смертные тени. Страшен бывал он особенно по ночам, тоскливым, жутким, пустынным. Но и днем — невесело. Москва замирала, холодела. От этих дней (и последующих: 19 и 20 годы) теперь остались лишь отдаленные воспоминания. Город выздоровел и радуется своему здоровью. К вечеру Кузнецкий даже наряден. Текучи и пестры щебечущие ленты публики. Бодро выглядывают отлично снаряженные витрины магазинов, в большинстве государственных и кооперативных. Чисто. На каждому шагу по улицам расставлены урны для окурков, огрызков, спичечных коробок. Воздействуют штрафами, также увещаниями:
Если хочешь быть культурным, Мусор и окурки бросай в урны!..
Не всякому привычно быть культурным. Самому мне дважды пришлось поплатиться по рублю: по старой памяти, вскакивал на ходу в трамвай. Платил не без своеобразного удовольствия. Кое-когда обходится и без штрафа, судя по окуркам. Особенно подальше от центра. Но, в общем, все-таки, бесспорно: чистота и порядок. Много пивных, по вечерам отменно шумных. И там, однако, тоже просят честью:
Товарищ, запомни правила три: Не плюй, не сори, не кури.
Чуть не над каждым домом — радиоантенна. Увлечение радио универсально: и в Москве, и в провинции. Слушают новости, концерты. Говорят, много радио-зайцев. Соответствующие чины на них жестоко охотятся. Шустро и широко раскинул свои щупальцы Моссельпром:
Нигде кроме, Как в Моссельпроме!
Не хочет отстать и Ларек:
Купить в Ларьке — Сохранить в кошельке!
Посильно поспешают во славу командных высот и прочие кооперативы:
Не давай купцам наживы: Покупай в кооперативе!..
Бросается в глаза обилие книжных лавок и книг; говорят, не случайно: книга ходко «идет в массы». Бойко и живо в Охотном ряду. С отрадою осматриваешь давно невиданные вещи: землянику, крупные черные вишни, большие белые сливы, потом белугу, янтарную осетрину. Все это пропитано своим органическим вкусом, — не то, что на Дальнем Востоке, где цветы без запаха и люди без родины… На Пречистенке в один из первых дней завидел обыкновенную репу у зеленщика, свежую, прямо с огорода, — и не стерпел: тут же, на улице, принялся чистить и жевать. Соскучишься и по репе в далекой Маньчжурии!.. «Плоть воскресла!» — припомнился животный, от нутра исшедший возглас Тана на заре нэпа. Плоть у Москвы, как у некоей лермонтовской героини, право же, не менее духовна, чем душа… Теплом веет там отовсюду, родным теплом домашнего очага. Хороши уютные летние вечера у старого Пушкина, когда кругом гудящая толпа, мальчишки продают левкои и розы, загораются красные огоньки и голубые искры трамваев, и напротив — привычный, милый силуэт Страстного монастыря… Хороши ранние летние рассветы, когда тихо на улицах и бульварах, бледны лица утреннею бледностью, редки извозчики и прохожие, словно выточены недвижные листья деревьев Пречистенского бульвара, веет бодрящей прохладою, и светлеет, встречая первый первые солнечные лучи, купол золотого Храма… Хороши и деловые московские дни: и в них — дыхание домашнего очага… А окрестности?.. Вечером, когда длинные тени и золотая земля, воистину неизреченна симфония запахов — в ней и мед, и полынь, и свежесть ручья, и листья, и смолистые иглы. Вот и деревня — вкрапливаются в симфонию нотки дыма и черного хлеба. Русь Тургенева, Чехова, обреченная навсегда, — ты еще догораешь в догорающих людях Тургенева, Чехова. И все же: люди уходят, а вот эти запахи, неизреченные, как символ, — русские запахи пребывают, пребудут, только иначе воспринимаемые, осмысливаемые, изображаемые…
4-го августа.
Подходим к Омску. Жара. Равнина, залитая солнцем. Церкви. Трубы. Сижу за своим окном… …Омск, как на ладони… Прошлое… Географические точки — рубцы на душе. Минувшее мелькает в сознании, подобно вот этим телеграфным столбам, вот этим лентам красных вагонов… Куломзино. Иртыш… Помню длинные вечера, запах плотов, там и сям непременный «Шарабан»… Белая мечта, белый сумбур… Усилия… Бессилие… Домик у Иртыша… Мимо, мимо!.. Вокзал. Вот с этого перрона провожал в Париж Ключникова. Он тогда бредил Версалем, а я — Москвой… Теперь вот встретились в Москве — по-новому, но в то же время по-старому, верные себе, пусть каждый по-своему:
Не тронуты в душе все лучшие надежды И не иссякло в ней русло творящих сил…[346]
…Дальше едем, Омск позади. Степь. Бледно-голубое небо. Раскаленный воздух… Пишу Лежневу отзыв о его «России» в связи с трехлетним ее юбилеем. Хочет напечатать коллекцию откликов в 6-м номере. В отзыве ценю журнал за «глубоко интеллигентный (не интеллигентский)» облик, за идеологическую самостоятельность. В ней его смысл. Больше всего ему нужно ее блюсти. И дальше — уже «вообще», — «Революционная диктатура отнюдь не должна непременно осуществляться в идеологически спертом воздухе. Русская революция есть огромнейший исторический факт, — она будет оформляться в различных планах и различными категориями. На исходе восьмого года диктатуры явственно ощущается вся многогранность и сложность ее исторических истоков и ее объективного смысла. Пора вскрывать эту многогранность, уяснять этот смысл. Политическая монолитность революционной власти должна по условиям времени сохраниться, — но приходит пора, когда она может являться результатом широкой идеологической гармонии, а не бедного мотивами, нарочитого унисона. Революция — мощный ритм, а не кургузый такт». Увидит или не увидит свет эта скромная сентенция? Конечно, на севере цветы блеклы, но это все-таки цветы. Милый, милый север, — и таким лучше ты всяких тропиков, и скромные цветы твои дороже сердцу всех заморских пальм и олеандров и уж тем более всех этих орхидей дряхлеющего, распадающегося духа. …Ну, я теперь назад, к Москве. Пока, как живая, стоит в глазах. Сегодня — о мавзолее. О том, самом, о коем сказано кем-то из нынешних одослагателей, -
Пусть каждый шаг и каждый взгляд Равняется на мавзолей.
Несмотря на подобные оды, непременно хотел побывать там: мавзолей — скиния революционной Мекки. Побывал, и впечатление глубоко проникло в душу. Большая очередь. Хвост загибает на Ильинку. Но движется вперед быстро и почти безостановочно. Тихий говор… Сзади меня какие-то учительницы из провинции, впереди — молодой красноармеец. Вот с таким же, как у этого, выражением лица, помню, смотрел на гробницу Императора в Доме Инвалидов рядом со мною такой же юный французский солдат…. Движемся. Сначала, предъявив какое-либо удостоверение, нужно получить билетик, затем перейти площадь и стать в черед уже у самого мавзолея. Иду. Вечереет… Деревянный, весь прямоугольный, мавзолей и по внешности производит впечатление какой-то приятной простоты. Вокруг него, за оградою, цветы: только розы, штамбовые розы. Надпись: ЛЕНИН. Вообще, чувствуется вкус, выдержанный, строгий стиль. Ни крикливости, ни плакатности. Никаких сентенций, лозунгов, изречений. Извне — прекрасные розы и четкие контуры прямых углов, внутри — черное дерево и красная материя, оформляемые тоже прямоугольниками. Часовые. Строго, истово, благородно. Какое разительное и эстетически отрадное отличие от привычных «ленинских уголков», миллионами рябящих в глазах… Общая обстановка «настраивает». Пока ждешь, продвигаясь в очереди, — слушаешь бой спасских часов, так глубоко западающий в душу, смотришь на кремлевские стены, на Лобное место, на неизъяснимо чарующий храм Василия Блаженного… — и невольно охватывает возвышенное, сосредоточенно серьезное чувство. Мелькают мысли об исторической значительности нашей эпохи, о связи настоящего с прошлым, о том, что не случайна вот эта бесконечная змея странников, и что никакие силы в мире не вычеркнут из русской истории этого мавзолея. Он — внешний знак русской идеи, не только русской эмпирии… Вступаем внутрь. Прохладно. Тихо. Электрический свет. На лицах — волнение, понятное, естественное… В сознании — взволнованное ожидание: «сейчас увижу; не видел живого — взгляну на мертвого». Льва Толстого тоже видел только в гробу: на похоронах в Ясной Поляне. Вот и гробница. Лежит под стеклом, виден со всех сторон, в одном из стекол лицо отражается, в отражении своеобразно оживляясь. Лежит во френче. Лицо мертвое, восковое, знакомое по стольким фотографиям. Несколько лишь неожиданен явственно рыжеватый цвет усов. Руки маленькие, и весь миниатюрный. Характерный лысый череп. «Отсюда, мертвый, он правит Россией еще жестче и державнее, чем правил живой», — вспомнились слова какого-то иностранца. В этих словах — и правда, и ложь: теперь правит его имя, а не он сам… Проходим медленно, не останавливаясь. Все глаза, все взгляды прикованы к одной точке… Выходим… Площадь… Мальчишки пристают с жетонами, медальонами: на память. Совсем как с иконками у святых мест. C'est l'usage (таков обычай — фр.)… С восьми часов начинают пускать паломников, в течение часа-полутора (по будням только иногородние), и непрерывная, широкая волна — сотни, тысячи — ежевечерне льется: взглянуть на ставший прахом дух великой эпопеи… У Спасской башни и Василия Блаженного, на старую Красную Площадь меж кремлевской стеною и памятником Пожарскому и Минину, выплеснула Революция свою душу, свою гордость, свою эмблему: гробницу Ленина. И подлинное место ей — среди великих наших национальных исторических эмблем.
5-го августа.
Когда едешь по Сибири, глаз поражает обилие ребят на станциях, телят и жеребят на пастбищах. «Растет новое поколение». Растет новая Россия. Какой-то стихийный, органический рост. Слышишь его, воспринимаешь всеми пятью, кажется, чувствами. «Прет словно из-под земли». Здоровая сердцевина у нации. Пусть, бедно, пусть еще плохо, пусть часто глупо, — есть в основе какое-то большое, многообещающее здоровье. Целительная сила природы вернее всяких суррогатов цивилизации. Уходят годы испытаний. Организм самотеком наливается жизненными соками. Одним из несомненных «рефлексов» этого стихийного процесса является советское законодательство в области семейного права, глубоко проникнутое заботой о детях. Теория осмысливает при этом необходимость надежной «коммунистической смены». Но невольно в голову закрадывается еретическая мысль, что и тут, как всегда, Ее Величество Жизнь играет с теорией царственную, божественную игру:
Grau, teuer Freund, ist alle Teorie Und grun des Lebens goldner Baum…[347]
Как бы то ни было, повышенное внимание к детям бросается в глаза на каждом шагу в нынешней русской действительности: оно вошло в быт. С детьми пропускают на трамвай через переднюю площадку. Бережно, как никогда прежде, относится к малышам уличная толпа, население трамваев, железных дорог, «жилплощадей». Это — голос нутра. Но здесь опять пытливый вопрос: какова же нынче молодежь в России? В каких условиях зреет? Куда растет? Мне приходилось, как «спецу» по этой части, довольно внимательно приглядываться к советской школе. Я убеждаюсь, что поскольку она перестраивается в заранее обдуманном, «плановом» порядке, — она переживает еще период исканий, нащупываний, опытов. В этом отношении, Наркомпрос несколько отстает от других Наркоматов, что естественно вытекает из его природы: в области просвещения плоды зреют медленнее, чем где бы то ни было. Эра опытов в деле военном не могла длиться более полугода: настоятельнейшая государственная необходимость положила ей прочный предел. В области народного хозяйства аналогичный предел наступил позднее, через два с половиной года, и был по существу менее резок: революционная катастрофа медленнее вошла, но зато постепеннее и выходила, сделав свое дело, из экономики страны. Что же касается народного просвещения, то здесь времена и сроки еще более растянуты, а кривая процесса еще менее крута и пикообразна. Планы и сложные директивы Государственного ученого совета (Гус) весьма пестро усваиваются и весьма многообразно преломляются в рядовой русской школе. Учительство, варящееся в котле перманентных «переподготовок», все же далеко не поспевает, как следует, переваривать обильные периодические порции руководящих указаний сверху. Современная русская школа является своего рода амальгамой, претворяющей в себе многие тенденции и разнохарактерные предположения. Это особенно относится к вопросам методическим, но, конечно, не может не отражаться и на существе, ибо в известном смысле всегда «метод создает, или, по крайней мере, обусловливает предмет». Однако же, не тут действенный центр тяжести проблемы. Пусть еще длятся отважные искания, пусть еще не поспело время подлинной «нормализации» в сфере политики народного просвещения. Но уже и сейчас, вглядываясь в жизнь, можно сделать кое-какие выводы. Страну, несомненно, охватывает потребность в знаниях. Тяга к образованию есть теперь явление столь же органическое и стихийное, как рост деторождений. Должно-быть, новая Россия рождается в духе, как и во плоти. И хотя современная русская школа, бедная и несовершенная, не в состоянии утолить этого массового духовного голода, — самая его наличность достаточно характерна, ручается сама за себя. Раз такова потребность, — она оправдает себя, найдет способы добиться своего. То же и высшая школа. Приходилось беседовать со многими профессорами. Не только московскими, но и провинциальными: в Москве я жил в общежитии Цекубу и сталкивался с ученым людом разных концов России. Расспрашивал тщательно о нынешней молодежи, об отличии ее от прежней, об ее качествах, ее «стиле». Пришлось (хотя, правда, поверхностно) и лично ее видеть. Общее впечатление, во всяком случае, создалось. Да, «новые люди». У них даже и внешность другая: пролетарская. Они пришли в высшую школу с недостаточным запасом знаний, с недостаточным культурным и образовательным «фундаментом». Это главная их беда. Одни из них проходили среднюю школу в трудные годы всесторонней разрухи, другие вовсе ее не проходили и явились в вуз с каких-либо «ускоренных», скоротечных «курсов». Это мучительно отражается на их занятиях. Многие профессора с душевной болью отзываются о трудностях, с которыми, работая, борется эта молодежь. Ничего не поделаешь: такова судьба пионеров новой интеллигенции, суровая, как судьба всех пионеров. Выправится средняя школа, — выправится и высшая. Наше старое студенчество в общей его массе не умело так жадно тянуться к учению, как нынешнее. У нас, поколения декаданса и предгрозовья, было в крови слишком мало энтузиазма и слишком много скепсиса, чтобы верить в знание без оглядки и упиваться им безраздельно. Мы относились к истинам, нам преподававшимся, спокойнее, как к чему-то обыкновенному, будничному, лежащему в порядке вещей. Недаром и стих народного поэта насчет «сеяния разумного, доброго, вечного» мы не умели произносить иначе, как с полубрезгливой иронией. Мы ценили университет, любили его, но ведь он никогда не был для нас запретным плодом. Он был для нас чем-то вроде наследственного имущества. Не то теперешняя университетская молодежь. В ней есть какой-то праздничный пафос знания, преклонение перед знанием. Она верует в силу науки, в непреложность научных истин со всею свежестью девственной натуры. Подобно тому, как человек, впервые пришедший на пышный пир, предается веселью тем непосредственнее и самозабвеннее, чем новее для него соответствующие впечатления, — так и социально новая молодежь исполнена священного благоговения перед пиршеством строгой науки. Вместе с тем, всем существом своим она ощущает, что «в знании — сила». Для нее «учеба» — категорический императив. «Грызть гранит науки молодыми зубами» — это не только долг: это и наслаждение, и потребность, это «зов природы», это боевое знамя, это подвиг. Но самый образ — «гранит» и «зубы» — не случаен: легко ли грызть гранит зубами, хотя-б и «молодыми»? По всей стране разливается сознание необходимости просвещения. Вплоть до последнего захолустья, последней деревушки. Массы поняли реально, на опыте, что темнота и впрямь большой порок. Жизнь заставила их это понять. Тут одна из огромных и бесспорных «заслуг» революции, невольная, как большинство ее заслуг. Говорят много о всеобщем обучении. Нельзя сомневаться, что оно будет осуществлено, и сравнительно скоро. Трудно провести реформы в атмосфере массового несочувствия или массовой пассивности. Но когда реформа назрела, когда к ней тянутся снизу и стремятся сверху, — ее воплощение предрешено и успех обеспечен. Уже и сейчас государственную школу дополняют миллионы самостоятельных индивидуальных усилий. Нередки случаи, когда деревня по своей инициативе приглашает из города интеллигентного человека учить ребят; впрочем, это явление наблюдалось чаще в предшествующие годы, когда внешние условия парализовали работу народной школы. Теперь эти условия постепенно изживаются. Конечно, и поныне очень еще бьет нищета, и часто подчеркнуто мрачны доклады Наркомпроса. Но только Фомы неверные способны на этом основании отрицать наличие благих симптомов и отрадных перспектив. Если население тянется к школе, то и новая школа, с своей стороны, ставит себе задачею ближе подойти к запросам, интересам, потребностям населения. Школа «американизируется», реформируется, отражая на себе изменения жизненных условий. «Связь школы с жизнью», — лозунг современной русской педагогической мысли. Лозунг этот уместен и плодотворен. На путях его осуществления первое время встречаются шероховатости. Но в конечном счете он сделает свое дело. За границею часто говорили и говорят о всесторонней «развращенности» детей и юношества в России. Сама советская пресса в этом отношении дает благодарный материал: достаточно вспомнить хотя бы так нашумевшую повсюду смидовичевскую статью «о любви» среди партийной молодежи. Конечно, есть о чем тревожиться и есть над чем поработать. Дурного и печального много. Переходное время сказывается. Старые скрепы разрушены. Новые еще только создаются. Но все же, как видно, — создаются. И это главное. Элементы развала идут на убыль и в психике, как в экономике. Недаром «формальные навыки» (в специальном смысле слова) — в порядке дня современной школьной жизни. Но можно сказать, что формальные навыки — вообще в порядке дня. Дисциплинированность, выдержка, жизненный такт, уважение к себе и другим, — словом, элементарные условия здоровой социальной жизни — заметно усваиваются новой нашей молодежью. И в то же время она активна, инициативна, самостоятельна. Приходилось подчас прямо любоваться ею, посещая школы (напр., колонию школы имени Радищева под Москвою). Новый тип русского человека. Новая интеллигенция. Пусть в ее облике есть некоторые чуждые нам черты, — даже и взгрустнув втихомолку сердцем, поймем разумом их необходимость. Поймем, что проблема «отцов и детей» в такие переломные дни, как нынешние, объективно не может не обостриться. Наиболее чувствительным из нас предоставим утешаться, что зато внуки удовлетворят не только разум наш, но и сердце… Нет, неправда, что советская школа уродует, калечит детей. Не следует переоценивать значения отдельных увлечений, наивностей, даже курьезов. Что же касается основной тенденции, то, конечно, нельзя не констатировать значительного укрепления связи между государством и школой. Самодержавию и не снилось осуществленное теперь огосударствление школы. Думается, в значительной мере своей оно сохранится надолго. Не нужно чересчур удручаться безвкусицей всех этих «стенгазет» и «красных уголков», памятуя их служебный, прагматический смысл. Еще менее следует опасаться за «русскую культуру», недостаточно культивируемую современным государством: русская культура все равно свое возьмет и уже берет. Необходимо лишь и русскую культуру воспринимать и осознавать «диалектически». Она не «магазин сделанных вещей», которые можно разбить палкой, а процесс непрерывного творчества и непрестанной самокритики. Новая жизнь порождает новых людей. Новая школа хочет быть и фактически является школой революции. Новое поколение растет в атмосфере нового, революционного, вернее, пореволюционного быта. Революция для него прежде всего быт, культ революции — государственный культ и вместе с тем культ государственности. Революция стала государством. «Советский патриотизм» — узаконенный политическими авторитетами термин. Теперешняя молодежь изучает революцию в государственных школах, а не готовит ее в подполье и не мечтает о ней в душных женевских кофейнях. Ясно, что тем самым по облику своему она радикально отличается не только от молодежи дореволюционной эпохи, но и от старшего поколения революционеров. Она предана революции, но по иному: она не страдала за нее, а осчастливлена ею; не творила ее, а воспринимает готовой; не переживала с энтузиазмом революционных битв, а празднует с энтузиазмом по календарю революционные праздники; и, главное, имеет государство со всей его тяжеловесной мощью не против себя, а за собою. Она революционна ex officio и государственна par excellence. Рабоче-крестьянская молодежь советской России выйдет из государственной школы советской интеллигенцией. Советская интеллигенция исторически и психологически будет, конечно, детищем пореволюционного быта, пореволюционной России.
(День. Время обеда).
Вагон-ресторан. Держит какой-то кавказский человек. Дороговато. Но зато честь-честью, все на месте: «по-старому». Семашко вчера, удовлетворенный, написал в книге похвальный отзыв, к великому удовольствию хозяина. Кланялся, благодарил. Вечером вчера же, под пианино, какой-то длинный немец с какой-то нарядной харбинской дамой долго танцевали фокстрот. «Быт». Скучно. Обедают там, однако, лишь пассажиры, которые с достатком: «кусается». Пролетариат питается по станциям, у будок с «торговлей съестными припасами». («И этот царь политического строя выброшен на улицу!» — Жорэс в 1893 году). Как и в прежнее время, — помню колчаковский анабазис, — будки полны сытной, добротной сибирской снедью. Те же гуси, поросята, молоко. И те же бабы, и тот же пейзаж:
А ты все та же: лес, да поле, Да плат узорный до бровей…[348]
Та и не та. Что та, ощущаешь всем существом, везде, повсюду, каждый миг. Во всем. Вот в этом парне на платформе, в покосившемся станционном домике, в крепком словце, в песне, в телеге и кляче… Ну, а что не та? Трудная тема, большая, спорная. Куда уж браться за нее — да еще из окна вагона!.. Но этот мягкий, голубой вагон, покачиваясь, располагает к размышлениям… О чем?.. Все о том же, конечно… Мысли о России… Образы России… Больше вопросы, нащупывания… Поменьше выводов: не они ли нас уже «вывели» раз на край света, завели в тупики изгнанничества, безысходности, паралича?.. Итак, о новых людях в России. Народилась ли здесь новая порода людей? Новая порода, способная стать ферментом нового общества, создать новые социальные связи? Конечно, меньше всего такой вопрос разрешается случайными личными впечатлениями, мимолетными наблюдениями улицы: «уши и глаза — плохие свидетели», — учил еще темный Гераклит. Но отсюда однако же отнюдь не вытекает, что не следует слушать и смотреть. Уже по населению московских автомобилей видишь всю разительность перемены правящего слоя. Я ожидал, что за семь лет верхушка революции внешне преобразится не менее, чем внутренно. Сознаюсь, что ошибся в ожидании: стиль советских автомобилей, в общем, тот же, что в 18 году. За эти годы произошел, скорее, обратный процесс по части костюма и, вообще, внешнего облика. Не новые люди обзавелись обычной европеизированной осанкой, а, напротив, старая наша интеллигенция ее утеряла. «Кэпка» стала положительно вездесущей. Служилое сословие смешалось, «увязалось» с рабочим классом. Вот на моторе член правления Госбанка, проф. А. А. Мануилов, бывший ректор московского университета. Постарел, поседел, но с непривычки обращает особое внимание костюм: коричневая рубашка и неизменная кэпка. Вот проф. С. А. Котляревский, тоже на автомобиле, с группою кавказских людей (он юрисконсульт какого-то кавказского представительства): в грубой холщовой рубахе и вовсе без шапки. Сначала немножко странно бывало встречать старых своих знакомых в новом, «орабоченном» наряде. Но, конечно, скоро привык. Диктатура кэпки настолько универсальна, что даже самого скоро как-то потянуло ей подчиниться. Конечно, это пустяки, внешность. Но и она характерна. Диктатура рабочего класса. Рабочий — правит. Он — «царь политического строя»!.. Революция выработала уже и свой психологический облик. В его основе лежит то, что мы называем «полуинтеллигентом». Понатершийся рабочий, «третий элемент», провинциальный читатель блаженной памяти битнеровского «Вестника Знания». Эстетически мало радующий тип. Человек «из категории ссылаемых», согласно циничному определению одного из моих университетских коллег. Но с новой психологией, новыми навыками. Обломали сивку крутые горки. Вместо прежней «оппозиции» — безграничная преданность существующему строю. Вместо прежней пустопорожней самонадеянности — ясное сознание трудности задач и ограниченности сил. Больше трезвости: такова практика власти. Словом, по Шатобриану: «ils s'humanisent, ces messieurs!»[349] Ну, конечно, не всегда и везде: подчас так и брызнет старой полуинтеллигентщиной. Но мало-помалу она все-таки становится анахронизмом. Не нужно нетерпения: необходимо, по крайней мере, поколение, чтобы полуинтеллигенция стала, наконец, «полной» интеллигенцией. В этих людях нет глубокой культуры; зато есть свежесть воли. Их нервы крепки. Нет у них широкой теоретической подготовки; зато есть практическая сметка. Нет прекраснодушия; вместо него — здоровая суровость примитива. Нет нашей старой расхлябанности; ее съела дисциплина, проникшая в плоть и кровь. Нет гамлетизма; есть вера в свой путь и упрямая решимость идти по нему. Эти люди прочно пронизаны узким, но точным кругом идей — импульсов, и, как завороженные, как обреченные неким высшим роком, делают дело, исторически им сужденное:
Собою бездны озаряя, Они не видят ничего, Они творят, не постигая Предназначенья своего.[350]
Но кроме них, кроме своих официальных, придворных когорт, революция формирует и более широкие свои кадры. Поток революции жестоко взбороздил русскую землю, взрыл глубоко лежавшие, исконно безмолвствовавшие человеческие слои. Новые люди, несомненно, появились. Они теперь испытываются, просеиваются, происходит естественный отбор. От них зачастую веет свежестью, и ощущается в них органическая сила. Недаром все чаще говорят о «самодеятельности крестьянства». Россия стала народней. Ее облик выглядывает сейчас проще, элементарнее. Ушла с поверхности жизни старая интеллигенция с ее интересами и потребностями, с научными и религиозно-философскими обществами, толстыми журналами, «Русскими Ведомостями». Новые времена — новые песни. Не скрою, в этой новой атмосфере и сам я подчас начинал себя чувствовать словно чуждым, далеким, слишком старомодным человеком. Тоже «человеком заката». Словно за бортом жизни, за бортом истории… И в сознании, своеобразно преломляясь, звучало тогда тютчевское:
Как грустно полусонной тенью С изнеможением в кости Навстречу солнцу и движенью За новым племенем брести!..[351]
И думалось, — что же, будем, подобно Лаврецкому, приветствовать «племя молодое, незнакомое». Пусть ищет свое солнце, как мы искали (и ищем?) свое. Роптать не станем никогда. Да и нечего роптать: разве не все пути ведут в Рим и разве солнце, в конце-концов, не едино?.. Как бы то ни было, революция, несомненно, обзавелась социальным кислородом. У нее есть свои верные батальоны, на которые она может положиться при всяких обстоятельствах и в любом отношении. За границею часто говорят о «казенных демонстрациях», о «подстроенных народных протестах» на улицах Москвы. Я убедился, что власть имеет возможность в любой нужный момент организовать весьма внушительную манифестацию, которая будет вместе с тем вполне «искренной». Рабочие московского района в своей подавляющей массе настолько сжились с революцией и вжились в нее, что преданы ей за совесть, а не за страх. Они — аутентическая аудитория революции. Они выйдут на демонстрацию с искренним чувством и будут «протестовать» и «торжествовать», когда это нужно, от горячего, чистого сердца. Революционное воспитание и тренировка диктатуры сделали свое дело. Масса чувствует себя правящей и тогда, когда она управляема. Это ли не здравая диалектика власти? Это ли не логика революции? Конечно, рабочие — одно, а советские чиновники — другое. У этих психология сложнее. Бывает, когда и служилое сословие Москвы выходит на улицу для восторгов или протестов. Тогда их стиль естественно меняется. Но, повторяю, в распоряжении правительства всегда имеются достаточные и верные кадры для демонстрации подлинных проявлений народного гнева и народной любви. Пусть капризен народный гнев и зыбка народная любовь, — все же это фактор… Аппарат власти налажен. Непосредственное окружение ему благоприятно. Разумеется, ему не изменить ни больших законов экономики, ни законов истории. Ему приходится быть гибким. И именно практичность, трезвость новых людей позволяет им успешно учиться у верховной наставницы и общей нашей правительницы — всемудрой и всемогущей Жизни. Иллюзии гибнут — Идея пребывает…
(Вечер). 6-го августа.
Тайга. Проезжаем тайгу у Нижнеудинска. В открытое окно смотрит хмурый лес: сосны, лиственницы, березы. Моросит легкий дождичек. Хорошо. Благодать… Стога сена только что собранного… Две лошаденки у костра… Косари… Белый ковер ромашек… Розовые цветы, нарядные… Быстро мелькают деревья… Сибирь. Вчера, поздно вечером, когда поезд почему-то задержался на станции, вышел в поле. Светил молодой месяц, было тепло, пахло землей, зеленью, полынью, за станцией пели песню — настоящую деревенскую песню… Этот вязкий, горький запах полыни — точно горькие думы земли… В них не меньше прелести и, пожалуй, больше подлинности, чем в ее салонных комплиментах — розах, резеде, гелиотропах… Ведь у нее, старой, есть чему задуматься, есть чего пожалеть… И так хочется вдыхать этот густой, шершавый аромат — словно разгадываешь в нем «печаль полей», приобщаешься к ней, — и в этом запахе, и в этой тянущейся песне глубже постигаешь и себя, и землю, и русскую судьбу… Едем быстро, плывет бесконечный лес. Нет ему, кажется, конца-краю… Азия. Возмущается сосед-француз: — У вас столько земли, и какая земля! Займитесь же ею! А вы вместо этого все мечтаете о том, как бы осчастливить других… Или — je demande mille pardons — пускаетесь в авантюры, хватаясь за Корею, как царь, или за Монголию, как нынешнее ваше правительство. Ho-la-la!.. Что ему сказать, -
Умом России не понять.
Он этого не поймет. Он приятен, умен, интеллигентен. Чисто моется, гладко бреется. Пахнет от него одеколоном и мылом. Это очень хорошо, и нам до этого еще далеко. Но… где-ж понять ему, что ему России не понять?
Не поймет и не заметит Гордый взор иноплеменный…[352]
Вот сейчас сидит напротив и читает по-французски Оссендовского «Боги, люди, звери». Захватил с собою из Парижа, дабы лучше проникнуться русской экзотикой. Беседуем. Я больше слушаю, любезно расспрашиваю, помалкиваю. — Нет, серьезно, если вы не хотите потерять последних симпатий во Франции, обуздайте Третий Интернационал. Я это говорю всем моим русским друзьям. Я это от всей души сказал и a monsieur le ministre (Семашке). Кстати, какой он достойный человек, brave homme! Et il aime sa patrie[353]. Я убедился в Москве, как много он сделал для своей родины. И снова, возвращаясь к Франции: — Вы не можете себе представить, как смешен этот Дорио с мароккскими своими выступлениями. Конечно, у нас свобода, пусть себе выбалтывается… Но все же ca nous embete enfin[354]… А у вас — такие пространства, такие богатства!.. Он много и резонно говорит о Дорио, о том, как вся нация против него и против Кашена, как их не боятся, как над ними смеются, как хороша жизнь во Франции, как легко преодолимы финансовые затруднения, — а за всеми этими храбрыми словами чувствуется непрерывно какая-то глухая, глубокая тревога, душевная дрожь, и кажется, что в глазах его вот-вот промелькнет стихийный, смертный ужас. Вспоминается почему-то блоковское, -
И старый мир, как пес паршивый, Стоит за ним, поджавши хвост…[355]
И в его взглядах на плывущие целины, на тайгу в ее дикой красе, на просторы — чудится («иль это только снится мне?») бессильная, безнадежная, жадная зависть умирающего старика к юной жизни, к молодости, сильной уже одним тем, что перед нею — будущее. Конечно, я не делюсь с ним этими мыслями — снами…. — Прекрасная страна. Вам хватит тут работы на сотни лет!.. Хватит. И это главное. Нет исчерпанности. Нет, правда, «святых камней», но зато есть святой огонь. Россия вся — в порыве к будущему, вся im Werden. Этого не может, думаю, не чувствовать всякий, кто побывает в ней. Но, быть может, именно потому, что она «устремлена в будущее» и «грядущего взыскует», — так много изъянов, так мало устойчивого равновесия в ее настоящем. Она «смотрит вдаль», любит «дальнее», — и «ближнее» страдает, ближнее в беспокойстве. Пронизанной «Логосом», словно ей еще чужд «здравый смысл»:
…Но тебе сыздетства были любы — По лесам глубоких скитов срубы. По степям кочевья без дорог, Вольные раздолья да вериги, Самозванцы, воры да расстриги, Соловьиный посвист да острог.[356]
Вспоминается Достоевский: — Нужно быть, действительно, великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла. И еще: — Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам одним его разрешить без немцев и без труда. Труд будет. Труд идет уже. Приходит, как мы видели, и трезвость, т.-е. тот же «здравый смысл». Все дело в том, чтобы «устоять» против него, даже и усвоив, претворив его в себя. А вот понадобятся ли немцы, пока неясно. Шпенглер уже пытается разрешить русское «недоразумение». Но неожиданно решает его в том смысле, что оно само разрешит себя, без немцев, безо всякой Европы. Опять «диалектика»: труд — и «недоразумение», здравый смысл — и «Логос», вериги — и расстриги, немцы — и Шпенглер. Лучше всего, впрочем, этой русской диалектике учиться не у Гегеля, а у Достоевского, Тютчева, отчасти Соловьева, Леонтьева…
Сильна ты нездешней мерой, Нездешней страстью чиста, Неутоленной верой Твои запеклись уста.[357]
Этот тихий гимн, похожий на молитву, навевают в открытое окно деревья, сибирская глушь, московские воспоминания, русский воздух. …Попробуй, объясни это моему уважаемому спутнику. Пожмет плечами, ну, снисходительно и вежливо улыбнется. Умный, воспитанный человек. Однако, ведь и он чувствует, что перед ним — «юный мир», который разумом он считает низшим, но который подсознательно ощущается им, как нечто темное, могучее, жуткое, азиатское… и вместе с тем неотвратимо идущее на смену многому, что так дорого его душе… И нам тоже дорого… Но… В самом деле:
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет В тяжелых, нежных наших лапах?..[358]
(День. Разгуливается).
Ну, а теперь о людях «нашего круга» в Москве. Разыскал многих, наговорился вдоволь. Конечно, легче всего было вникнуть в настроения именно интеллигенции, спецовских кругов, также «попутчиков». Среди этих последних, естественно, интересовался сменовеховцами. Хотелось ближе узнать западный сменовехизм, с которым моя литературная деятельность была связана, особенно вначале, рядом нитей: меня ведь тоже называют сменовеховцем. Как и опасался, впечатление весьма плачевное. Познакомился непосредственно и очень обстоятельно с историей течения, его внутренними пружинами и внешними проявлениями, его эволюцией, похожей на вырождение. Печальная, нескладная картина. Несомненно, вначале перспективы сменовехизма были достаточно благоприятны и почва для него достаточно благодарна. Пражский сборник всерьез всколыхнул эмиграцию, довольно шумно отозвался и в России. С ним считались, он имел успех. Он обретал уже широкий базис. Но руководящая группа так поспешно и несолидно «соскользнула влево», так безотрадно утратила самостоятельный облик, что скоро дотла растеряла всякое влияние в интеллигентских кругах и всякое внимание со стороны самой советской власти. «Лидеры» не оказались на уровне «возможностей»; они, очевидно, осуществятся помимо своих неудачливых идеологов. Сменовеховцы, превратясь в наканунцев, стали коммуноидами: этот выразительный термин я слышал в Москве и от спецов, и от коммунистов. И те, и другие произносили его с несколько презрительной иронией. Конечно, я этим отнюдь не хочу сказать, что отдельные представители западного сменовехизма персонально утратили право на уважение. Совсем нет. Я говорю о движении в его целом. Вместе с тем, я убежден, что объективно исторически и коммуноиды тоже имеют свой смысл, своей мимикрией приносят пользу. «Страсти индивидуумов» удачно используются логикой истории. Каждому свое. В процессе обмирщения коммунизма — как же обойтись без коммуноидов?.. Но довольно о них: dixi et animum levavi (сказал и тем облегчил душу — лат.). Среди других попутчиков успел прикоснуться к среде литераторов-беллетристов. Если угодно, тоже некоторым образом коммуноиды. Только у них это выходит как-то проще, естественнее, безобиднее. Ведь они же не политики, не идеологи. «Сочувствуют революции», занимаются «целевой» литературой, фиксируют момент. Сейчас, по причине деревенской ориентации, особый спрос на деревенские темы. Пишут, потрафляют смычке… Дети рафинированного декаданса, уже раз настраивавшие свои лиры на рабочий лад, теперь они их перестраивают на мужичий. Но и это, в общем, не вредит; напротив, разнообразят технику, расширяют кругозор, приближаются к быту. Пригодится. Одновременно пишут кое-что и «для души». Хорошо работает и литературная молодежь. По-прежнему стиль — богемный. Одни флиртуют с революцией, другие и впрямь в нее влюблены кипучей юношеской любовью, третьи норовят вступить с ней в брак по расчету. Влюбленные дуются на нэп, ревнуют к нему революцию и жеманно повторяют за Асеевым:
Как я стану твоим поэтом, Коммунизма племя, Если крашено рыжим цветом, А не красным, время?!..
Шумят и плодятся мелкие распри маленьких литературных школок. По большей части, оспаривают друг у друга право на революционность, на новаторство, на «антимещанство». В этой насыщенной атмосфере формируются и зреют некоторые бесспорные таланты. Созреют — и сбросят «школьничество», как детскую рубашку. Кое-кто из них уже и сбрасывает ее: взять хотя бы Есенина… Словом, жизнь кипит. Нельзя отрицать, что кризис жизни дал литературе мощный импульс. Долго она будет переваривать переворот. Ясно при этом, что реально, объективно осознать революцию удастся не революционной, я пореволюционной литературе… Вероятно, она уже зарождается, вынашивается теперь в подсознательных интуициях попутчиков, да и не только попутчиков. Теперь об «интеллигенции просто». Она много забыла и многому научилась. Она стала «служилой», спецовской по преимуществу. Служит за совесть, «лояльно» — «сотрудничество» уже давно перестало быть проблемой. Но, служа, отнюдь не умирает духовно. Она интенсивно живет, размышляет, наблюдает, проделывает большую работу мысли. Только эта работа не воплощается в журналы, газеты, мало объективируется вовне: — Но зато в сердцах пишутся томы! Невольно вспоминаются тридцатые и сороковые годы прошлого века. Как и тогда, общественное сознание ушло в маленькие домашние кружки, где за чаем ведутся долгие беседы о сегодняшнем дне, о завтрашнем, о будущем России, о русской культуре, о Европе, американизме и т. д. И за этими беседами услышишь и вдумчивые анализы, и полеты изящной фантазии, и философию пережитого, и зачатки каких-то грядущих идеологий. Духовный облик интеллигенции стал гораздо содержательнее, глубже, интереснее. На поверхности — официальные каноны и догматы революции. Диктатура этих догматов и канонов. Так нужно. К ним привыкли, их не оспаривают, и в служебные часы они автоматически приемлются к руководству. Но, разумеется, они не могут загасить исканий, устранить сомнений, пресечь рефлексию. Однообразие утомляет. Повсюду, даже и в нетренированных мозгах, подчас рождается потребность обойти догмат, «своим глупым разумом пожить». Сами каноны для своего вящего торжества временами жаждут критики: не отсюда ли и периодические диспуты советских златоустов с опытно-показательными «идеалистами», священниками, буржуями?.. Вне служебных часов, вечерком, за чаем, когда нет принудительных норм мысли и предуказанных форм слова — так хорошо, плодотворно беседуется. Проверяешь себя, многое уясняется, многое передумывается, раскрывается, углубляется. Так и живут «двойною жизнью». Старая интеллигенция переродилась: «интеллигентщина» в ней приказала долго жить. По иному воспринимает она окружающее. Совсем иной стиль. Только раз или два в беседах пахнуло на меня былым радикализмом, благочестием «Русских Ведомостей». Но это уже нечто ископаемое даже и среди откровенных, подспудных «зачайных» собеседований… Не без юмора вспоминают об Иване Александровиче Ильине, до самой своей высылки не покидавшем позы обличителя и пророка: — Нельзя же вечно обличать. Нельзя же вечно произносить Rede an die russische Nation. Под конец он стал всем несносен, несмотря на свои таланты и достоинства. Все от него устали. И, грешным делом, облегченно вздохнули, сердечно распрощавшись с ним на вокзале: после его отъезда куда легче и проще стало… Это признание одного из очень известных московских интеллигентов — прекрасный психологический документ. Догмат «непримиримости» в русских условиях стал фальшивым и бессмысленным уже в 21 году. Его можно было спасать лишь своеобразным моральным гипнозом, психическим насилием. И он прочно перекочевал за границу, где нетрудно разгуливать на пустейших обличительских ходулях и хранить белоснежными ризы андерсеновского короля. Конечно, насчет «гражданских свобод» и посейчас в России дело обстоит более чем скромно. Но ведь на то — сложные исторические причины. Их не изжить напыщенной проповедью. Это понимает квалифицированная интеллигенция, умудренная опытом протекших лет. Не будем замалчивать факта: она переносит нынешний режим не без душевных страданий. Особенно ей трудно без свободы слова, без свободы научного исследования. Можно и должно сочувствовать этим страданиям. Но нужно согласиться: они осмысленны и… в известной мере заслужены. Они посланы для вразумления и исправления. У Макса Штирнера есть один циничный, но меткий афоризм: — Предоставьте овцам свободу слова: все равно, они будут только блеять. Слишком долго наша интеллигенция исповедовала и проповедовала «оппозицию, как мировоззрение», чтобы не пришла Немезида. Видно, слишком уж односторонне и однообразно пользовалась она своей относительной свободой, раз история подшутила над ней такую неслыханно злую шутку. «Довольно-де блеять о высшей политике». Пусть, мол, теперь статистики вместо того, чтобы свободно обличать язвы существующего строя, прилежнее займутся подсчетом цифр для Госплана. Тут у них полная свобода слова устного и печатного. Это цинично? — Пожалуй. Это должно быть и будет изжито? — Разумеется. Но не будем прикрашивать уроков жизни, чтобы не заслужить от нее еще более обидных предметных уроков. Разве не поучительно видеть ныне какого-либо знакомого забияку из «политической оппозиции» за кропотливой и мирной работой в госучреждении, кооперации, банке? Его уже почти и не узнать: стал куда деловитей, обстоятельней, толковее. И, главное, скромнее. Необходимо коренным образом переломить старорежимную интеллигентскую психологию с ее «политическим монодеизмом» («Вехи»). Дело большое, для него требуется время. И сильные средства. Конечно, некоторые индивидуальные жизни коверкаются в этом суровом и сложном процессе, - — Я могу быть хорошим приват-доцентом, а меня заставляют быть плохим делопроизводителем! — с горькой иронией говорил мне один из умных и милых моих друзей по университету. Он прав. Но кто же виноват, что нас с ним угораздило не вовремя уродиться русскими приват-доцентами права!.. Мир не увидит пары или двух пар лишних диссертаций о Бенжамене Констане, Спинозе, или праве veto в западных конституциях, но зато узрел одного посредственного делопроизводителя госучреждения в Москве и одного посредственного «работника на транспорте» в Маньчжурии. Потерял ли он что-либо от того?.. Для нас двоих быть может это и потеря, но все же не будем чересчур насиловать перспективу. Всякое время имеет свою логику. Попробуем понять ее и смириться перед ее смыслом. Тем более что, готовясь к несостоявшимся диссертациям, мы успели-таки в умных книгах вычитать один неплохой философский девиз: — Amor fati (Любвь к судьбе — лат.)…
7-го августа.
Иркутск. Сейчас трогаемся дальше. Сижу у окна один, — француз остался в Иркутске. Сердечно простились. Вокзал. Сколько воспоминаний!.. Уличный бой… «На посту» до последней минуты — с погасшей верой, ясным сознанием обреченности… Падение, бесславное, чадное, безнадежное. Нелегальное положение… Бегство… Вот тут же ехал в спасительном «бесте» — дабы в безопасности, в эмиграции свободно крикнуть о «примирении»:
Божий Бич — приветствую тебя!..[359]
Едем. Вид на город. Красив, есть что-то от Москвы даже. Собор: темный с малиновым отливом. Ангара. Низко стелется рваная вата облаков… …Город позади. Островки, покрытые зеленью и многоточиями желтеньких цветов. Стальная прозрачная вода; видны мхи и камни дна… Группка солдат с пулеметом. Бравая выправка. Еще… Маневры что ли? Долой милитаризм, — да здравствует «военизация»!..
Это есть наш последний И решительный бой…
Впереди — темный силуэт горы, разрезанный светлым, белесоватым облачком. Туман над водой. Поселок. Водокачка, станция: Михалево (9 ч. 15 м. утра). Дальше. Суровый, угрюмый даже пейзаж. Все серо, пасмурно. Сера река, сер туманный воздух, серы облака, зелень и та подернута серою пеленою. Низко ползут облака, сливаясь вон там с кусками туманов… Запах свежего сена… Сторожка… Лес, лес… Змеей извивается поезд… Фабричная труба с дымком, рядом церковка маленькая ютится… Рукава, островки… Дождь… Словно дымовая завеса… Белая, молочная мгла, — Ангара во мгле, «Россия во мгле»… На фоне хвойной горы два яруса туманов… Ширь… Вода, вода. Конец Ангары. Байкал. Останавливаемся. Станция (10 ч. 20 м.). Разумеется, купил хариуса копченого. Все, как прежде. Продают весело, покупают тоже. Кажется, весь поезд — у окон. Трудно сегодня будет отвлечься от окна… Байкал. Прекрасен. Прекрасен и такой, серый, свинцовый. Направо, впрочем, на небе голубые клочки… Там и тут — огромные, сероватые чайки. Вдали не видать линии горизонта — вода сливается с небом. Тихо на воде, гладь. Славное море, священный Байкал… Помню, ехал здесь с Таскиным в конце ноября 19 года из омского Иркутска в семеновскую Читу. Тогда были дни зенита ее величия. Обняв Восходящее Солнце, с улыбкой снисходительного презрения смотрела она на бьющийся в предсмертной агонии Иркутск, на поезд «Буки» (поезд Колчака), заброшенный в снежных сибирских пространствах: «сами мол, виноваты»… …Тоннель. Зажглось электричество. Дым. Закрываю окно… Опять вышли на свет… Итак, о Таскине: он-то первый и сказал мне песню о Байкале. Любопытный, занятный человек, с хитрецой; член Гос. Думы, кадет. Тогда был левой рукою Семенова (правою не без основания считался ген. Афанасьев). Ехал с ним в его вагоне. Беседовали дорогою. Все, помню, ругал он омское правительство, умиравшее тогда в иркутском отеле «Модерн». Пепеляев вызывал его из атаманской Читы «для контакта» и даже предлагал ему какой-то из второсортных министерских портфелей. Ну, и поизносились же они все там к этому времени! — Я им, видите ли понадобился для затычки! Ну, нет, спасибо, не на таковского напали. Я ему, Виктору, прямо сказал, — как бежать-то будешь, уж так и быть, милости прошу, комнатка найдется (они на «ты» еще с времен Думы, когда оба, сибирские депутаты, вместе жили). Тоже, подумаешь, ми-ни-и-стры!.. Бегают по Модерну из комнаты в комнату, флиртуют с эсерами, и воображают, что это и есть государственное дело! Нет, у нас в Чите не то. Совсем не то… Верил в свою Читу, в атамана, в броневики, а пуще всего, конечно, в японцев: «не беспокойтесь, в Чите большевиков не будет»… Трудно сказать, кто был наивнее и смешнее — комнатные ли министры Модерна, или их критик, шустрый губернатор семеновского Забайкалья. Все хороши, все одинаковы!.. …Какой длинный тоннель! Напоминает дорогу по северо-западному берегу Италии: тоннели — и яркая голубизна солнечной бирюзы… Разгуливается. Наверху голубеет, но над водою туман. Туман в оправе гор. …Молочная пелена закрыла все озеро: словно халат из тумана. Виден лишь берег у поезда, камешки, одетые в зеленую тину, и пахнет водою. Небо на земле, небо в воде… …Смотришь и думаешь, и бегут, как пейзажи, мысли, и летают сны. O, rus! О, Русь!.. Да, когда спросят в Харбине о впечатлениях Москвы и России, — что сказать? Единственно напомнить:
Умом России не понять, Аршином общим не измерить, У ней особенная стать…
Как поразительно ново и свежо звучит этот старый стих в отношении к нынешней России, насквозь пронизанной иррациональной стихией, одержимой некими демонами, витающими между добром и злом. Порыв, elan vital в бергсоновском смысле. Чудо. Страна словно сразу сорвалась с исторической оси и обретает новое равновесие в каком-то новом историческом плане. Отсюда — творческий тонус жизни, и впереди великая неизвестность, «великая судьба, или великое падение». Ведь сломаны старые мерки и, пока новые еще устанавливаются, — звучит критический тезис диалектики Гераклита: Путь вверх и путь вниз — одно. Лишь потом, когда завершится процесс переплавки старого в новое, можно будет произвести точный отбор «добра» и «зла» в этом процессе. Но теперь добро и зло так тесно в нем перемешаны, что, кажется, каждое его звено соткано из их своеобразного сплава. И мы можем больше чувствовать, предощущать, нежели знать, — где добро и где зло. Отсюда и безумие, коего много теперь повсюду на Руси. Есть много безумия, есть много и просто бессмыслицы: эти понятия надо различать. Верится («можно только верить»), что это — вещее безумие, «мудрость перед Господом». Хочется себя одернуть: друг Аркадий, не говори красиво. Но, читатель, проезжай по Байкалу: я уверен, ты тоже «заговоришь красиво». Виноват Байкал, а не я и не ты. Виновата Россия. Прислушайтесь к ней — и здесь, и в Москве. Но только глубже ухо, ухо к земле!.. Слюдянка (2 ч. дня). …Синеет Байкал, синеют горы. У берегов вода зеленая — от зеленого дна. Рассеялся туман…
— и ясно видит око, Как труден горный путь и как еще далеко, Далеко все, что грезилося мне…[360]
Ничего… «Конкретный идеализм»… Трудно — да. Всем трудно… Но вот туман-то все-таки рассеялся!.. …Солнце, голубое небо, синий, похожий на море Байкал. Свежий воздух, полный воды и зелени. Как тут не «рявкнуть осанны», даже если и труден горный путь!.. Все прекрасное трудно… …Одно ясно: из интернационалистской революции Россия выйдет национально выросшей, страной крепчайшего национального самосознания. Октябрь с каждым годом национализируется; нужно будет публицистически это выразить формулой: «национализация Октября». Она происходит независимо от того, в какие экономические формы выльется хозяйство страны; независимо также и от того, в какой степени разовьется наш федерализм. Отрадны теперешние успехи государственной промышленности. Быть может, и удастся задержаться на гибридных, государственно-капиталистических позициях. Если удастся, тем самым будет обеспечен прекрасный фермент государственного централизма, великий национализирующий стимул. Равным образом, мощная, индивидуализированная государственность, конечно, вполне мыслима и в правовой рамке федерации (сводящейся, главным образом, к так называемой «культурной автономии»). А нынешняя обособленность Советского Союза от остального мира есть, несомненно, в свою очередь, исключительной силы национализирующий фактор. До времени он чрезвычайно ценен, его действие будет глубоко плодотворно. Как это уже явственно чувствуется в теперешней Москве, в беседах со спецами, с партийными хозяйственниками!.. Вместе с тем, чем интернационалистичнее тенденции советского правительства, тем они специфически национальнее и тем обособленнее положение Союза в мире. «Федора-странница — всему миру печальница»: но это характеризует лишь ее самоё, выделяя ее среди остальных. Поймем же себя! Будем же собой!..
(3 часа. Отрываюсь от бумаги).
…Уже скоро семь часов, а Байкал все еще перед глазами, тихий, величественный, в голубоватой дымке. Проехали Мысовую. Ясное вечернее солнце, сверкающей дорогой отражающееся в воде. Горы противоположного берега — в мягкой, лиловатой вуали. Тихо. Удачно, что пришлось увидеть Байкал и в облаках пасмурным, и в ясный, солнечный вечер. Последние дни в России. Жалко расставаться с нею, и еще, и еще раз всем существом ощущается пустота жизни без нее и вне ее. Лучше от всего отречься — от свободы, от «политики», от науки, — но только не порывать с родною землей, которую не унесешь с собой на подошве башмака… Да, это так, это для меня психологически аксиома, иным я быть не могу и не буду. Есть такие аксиомы души, которые «даны» до всяких этических оценок:
Да, и такой, моя Россия, Ты всех краев дороже мне!..
8-го августа.
Яблоновый хребет. Сегодня среди дня уже Чита, пересадка. Надо торопиться. Многое бы хотелось еще записать. Приближаясь к Москве, признаюсь, я испытывал волнение: как-то встречусь с «оставшейся» интеллигенцией, с друзьями, коллегами, знакомыми, пережившими эти годы в столь иных, отличных условиях? Поймем ли друг друга? Отрадно признаться: никакой «пропасти» между ними и собой я совершенно не почувствовал. Те же вопросы, те же печали, те же пути мысли, те же, в сущности, варианты решений. Легко было с первых слов установить взаимопонимание: мы говорили, даже подчас и споря, на общем языке. Впрочем, это отчасти понятно: разве сам я не советский спец и разве Харбин не входит вот уже скоро год в зону прямого советского влияния? И в то же время должен отметить другую черту: глубочайшую отчужденность настроений интеллигентско-спецовских московских кругов от собственно эмигрантских течений всех сортов — «монархических», «демократических», «социалистических». В Москве понимают, что положение гораздо более своеобразно и сложно, чем оно обычно изображается зарубежными газетами. Меньше всего панацея — в «антибольшевизме». Насчет «панацеи» вообще слабо. Всякого рода этикетки, схемы, рецепты настолько примелькались за революцию, что мало-мальски наблюдательные люди прочно приучились не ставить их положительно ни в грош. Признаюсь, меня даже несколько удивило постоянно подчеркивавшееся в разговорах отмежевывание от эмиграции, а нередко и явное раздражение против нее. Совсем не по-советски настроенные интеллигенты — и те считают обязательным отгородиться от «вашей эмиграции, которая, кроме глупостей, ничего не делает и не говорит». Бывали случаи, что некоторые слишком уж огульные характеристики мне самому приходилось пытаться смягчить. Но нельзя отрицать: эмигрантская пресса сделала все от нее зависящее, чтобы оттолкнуть от себя население современной России без различия классов, положений и направлений. В беседах часто затрагивали «текущий момент». Все единодушно констатируют хозяйственный подъем. Страна оправляется. «Выкарабкиваемся из беды» — это преобладающее настроение, господствующая уверенность. Разумеется, никому в голову не приходит печалиться по поводу экономического возрождения или пытаться его тормозить. Поэтому, между прочим, единодушно осуждается позиция П. Н. Милюкова в вопросе о признании Советской России и отношениях ее с иностранными государствами. За все время пребывания в России мне довелось встретиться всего лишь с одним закоренелым пессимистом (обывательские причитания не в счет) насчет нашего будущего. Известный, опытный литератор, он воплощал свои мысли в ударные, эффектные формы. Он красочно каркал о ждущих Россию ужасах. — Помяните мое слово, — восклицал он, — мы стоим у второго раздела России (первый был в Бресте). Война на носу. Мы проиграем ее и потеряем Украину, еще несколько кусочков по западной границе, может быть, кстати и Ленинград, последнюю форточку в Европу… Но этим дело не кончится. Пройдет еще несколько лет, мы не уймемся по части мирового пожара, — и будет третий раздел России, когда от нас отнимут Кавказ, Туркестан, когда отложится Сибирь, — и вот когда мы дойдем до границ Калиты, тогда-то, наконец, и догадаемся, что такое наша великая революция!.. Ему возражали со всех сторон, вскрывали эфемерность его кассандровых прорицаний. Указывали на общеизвестные европейские затруднения, на усиление Советского Союза, ссылались на историю и эволюцию советской дипломатии, на ее «козыри», на исторические примеры и т. д. Но даже и отступая, он отстреливался по-парфянски: — Не спорю, идет большая игра. Да, в Кремле не дураки, но ведь и Чемберлэн не дурак. Да, у нас три туза, но у них-то ведь четыре короля! Нет, их шапками не закидаешь!.. К чему приведет столкновение России с Европой и каковы его подлинные основы? — Этой проблемой обозначался более глубокий, далеко за грани «текущего момента» уходящий водораздел между спорящими за вечерними чашками чаю. Недаром вспомнились сороковые годы. Приглядевшись, я убежден, что основной идейный водораздел современного интеллигентского сознания по-прежнему может быть выражен в категориях «славянофильства» и «западничества». Да, и теперь еще живы споры, описанные в «Былом и думах». Модернизованные, обросшие тысячами новых аргументов, усложнившиеся, утончившиеся, — но в существе, пожалуй, все те же. Как это у Герцена? — «У нас была одна любовь, но не одинаковая, и мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно». Конечно, многое теперь стало другим. «Славянофилы» не станут ныне отрицать Петра, государство, право теми словами, которые звучали в кружке Хомякова и Аксаковых. «Западники», в свою очередь, утратили многое от прежнего пафоса, от романтизма «аннибаловых клятв» и упоения первыми вокзалами. Но что-то основное, главное, определяющее — осталось, сохранилось и у тех, и у других доселе. «Закат Запада» — вот оселок, рубеж, «дом паромщика». У одних — интуиция «русского периода европейской истории». У других — уверенность в жизнеспособности, прочности старой, доброй, великой Европы. «Славянофилы» наших дней совсем не пекутся о славянстве, но особенно настаивают на своеобразии исторических путей и национальной миссии России, во многом являющейся наследницей европейского мира. «Западники» же, напротив, по-прежнему призывают русских учиться у Европы, и теперь доказавшей неизменное свое превосходство перед нами. — Помилуйте! — каркала наша неистовая Кассандра. — Отбросив фразеологию, скажите, кто реально пока в выигрыше: мы или Европа?.. Наше золото — у них. Наши земли — у них. Наши ценности, включая сюда и вывернутые шубы, — все ушло туда. Мы говорили, они делали. Мы уже года два тщетно целимся в «довоенную норму», — а они шагают себе семимильными сапожищами по «чудесам техники». А мы тут еще чего-то пищим о конце Запада!.. Другие «западники» защищали ту же точку зрения менее экспансивно, более академично. Они доказывали, что ни материально, ни духовно Европа отнюдь не истощается. «Болезнь Европы» — наше воображение или наше самоутешение. Шпенглер — истерический рефлекс германской военной катастрофы, не более. Демократия переживает кризис, но это кризис форм ее, а не существа. Страшные раны войны постепенно заживают. Жив европейский здравый смысл. Живо общеевропейское культурное сознание. Жива европейская культура. По-прежнему мы отстали от Европы. Нам нужно брать с нее пример, а не отворачиваться от нее и тем более не трактовать ее свысока. «Найти себя» мы сможем лишь приобщившись к Европе, лишь осознав себя европейцами. Россия может сказать «свое слово», но для этого ей вовсе не надо ополчаться на Запад, — ей нужно опереться на него, ей нужно исходить из европейской культуры. «Славянофилы» воспринимают всю нашу эпоху под несоизмеримо иным углом зрения. Они подчеркивают ее глубочайшую «катастрофичность». Они убеждены, что война была не эпизодом, а рубежом, завершением какой-то большой полосы европейской истории. За относительным внешним благополучием современной европейской жизни они вскрывают духовную опустошенность, исчерпанность, бессилие преодолеть старыми средствами растущие неуклонно тенденции разрушения и распада. И в русской революции они приветствуют явственный сигнал некоей радикально, принципиально новой эры в истории человечества. Культурные традиции «славянофилов» известны. Но попадаются и некоторые индивидуальные симпатии. Один особенно упоен Достоевским, другой исходит от Вл. Соловьева, третий увлекается «евразийскими» перспективами, четвертый опирается на Н. Ф. Федорова. Оригинальное учение последнего, насколько я успел заметить, довольно часто упоминается в задушевных разговорах. В свете этого учения, современная эпоха представляется началом некоего универсального перерождения и возрождения человеческого рода. В ряде утверждений «славянофильски» настроенных своих собеседников я встречал много родственного своим собственным думам и переживаниям. Только формулы москвичей сплошь и рядом звучали резче, фанатичнее. Оно и понятно: ведь их авторы заряжены мыслью, не получающей внешнего разряда. Нередко слышишь беседы и на темы религиозные. Москва, по моим впечатлениям, живет довольно оживленной религиозной жизнью. Насколько она глубока и самодовлеюща, судить не берусь: отзывы на этот счет очень разнообразны и субъективны. Имея государство против себя, нынешняя церковь, разумеется, очень мало похожа на прежнюю. Впрочем, среди священников, как известно, тоже появились коммуноиды: обновленцы, «живоцерковники». В отношениях с активно атеистической властью, судя по общим отзывам, они не сумели соблюсти меры, не ограничились надлежащей лояльностью, а торопливо впали в сугубое коленопреклонение, отдающее фальшью и лицемерием. Они не пользуются авторитетом ни в каких сферах, хотя церковное управление в их руках. Внутри их самих, кажется, идет расслоение. Пишу с чужих слов, ибо лично встретиться ни с одним из представителей обновленческой церкви мне так и не довелось. Зайдя днем в обновленческий Храм Спасителя (20 коп. за вход), узнал из слов почтенной, пожилой привратницы в черном платочке, что службы не собирают молящихся, несмотря на то, что «мы такие же православные, мы обновленцы, а совсем не живая церковь, мы и догматы признаем, и никакой разницы»… Подчас приспособление приводит к любопытным компромиссам: так, на одной из московских улиц процветает «кооперативная церковь Красный Звон». Знакомый литератор, религиозный человек, говорил мне, что очень любит эту церковь. Вероятно, не всегда и не всякое приспособление одиозно. Верующие — духовенство и миряне — в огромном большинстве, оставаясь собою, вполне лояльны по отношению к государству. Таковы были и заветы патриарха, ими безгранично чтимого. Они часто повторяют евангельский текст «кесарево кесарю, а Божие Богу». Этим они выгодно отличаются и от «красных» священников, и от заграничных политиканов в рясах. Мне несколько раз приходило в голову, что некоторая ревизия церковной политики советской власти могла бы принести государству и самой власти много реальной пользы. Пережитки плакатного, вульгарного «антирелигиозного» натиска (ср. «Безбожник»), конечно, ничуть не укрепляют атеизма, никого не убеждают и лишь искусственно отталкивают от правительства известные слои населения, оскорбляя религиозное чувство одних и раздражая элементарное культурное сознание других. Власть уже отказалась от «комсомольских рождеств» и других, им подобных, методов хирургии духа, поняв, что они приводят к обратным результатам. Еще несколько разумных шагов в том направлении были бы очень нелишни и принесли бы, думается, благотворные плоды. Это ныне одна из злоб интеллигентского дня. Ну, а в большом историческом и культурно-философском масштабе нужно и тут постичь высший смысл нашего страшного кризиса. Для русского духовного и культурно-национального сознания он — творческое испытание огнем. Часто слышал в Москве о большом развитии в деревнях сектантства. В некоторых районах укрепляется старообрядчество. А в интеллигентских кружках там и сям загораются болотные огоньки рафинированной мистики. Говорят об антропософах, теософах, разных формах сомнительного оккультизма. Но все это текуче, гибко, скрытно… Все это за семью замками и печатями… И тонко, очень тонко, и часто рвется… И вновь течет, и вновь огоньки… Однако, пора кончать. Скоро Чита. Уже появились характерные сопки, покрытые лесом и плешинами… Завтра рано утром граница. «Путешествие из Москвы в Харбин» — на исходе.
9-го августа.
КВжд. Можно сказать, «дома». В окнах знакомая равнина, монгольская степь, — скоро, должно быть, Хайлар. Отдельное купе, проводник в коричневой нарядной форме почтительно именует: «господин начальник». Какая перемена! Один провинциальный адвокат рассказывал мне, горько жалуясь на судьбу, что оговорка «господа судьи» стоила ему громкого скандала и недвусмысленного предупреждения. Нет господ в свободной советской стране… Давно нет и «начальников»… А тут все по иному. Почувствовал это сразу же, с первого шага. В Маньчжурии на вокзале произошло характерное qui pro quo (путаница, неразбериха — лат). Китайская таможня. Раскрываем багаж. Китаец, быстро двигаясь, обращает внимание только на книги. Отбирает все и откладывает тут же на прилавок. Непосредственно за ним следует другой чиновник, франтоватый, даже хлыщеватый молодой человек, русский, очевидно, из белых офицеров. Его дело конфисковывать крамольные книги. Вижу, служит службу за совесть. Подходит. Начинает перебирать книги. Гляжу, отбирает одну за другой. Беда. Отнимает даже «Версальский договор» в переводе Ключникова, перевод западных конституций Дурденевского, книжку С. А. Котляревского. Еще, еще. Большевистская пропаганда. — Помилуйте, за что же Версаль? Если это и пропаганда, то отнюдь не большевистская! — Ну, это же большевицкий перевод. У большевиков нет книг без пропаганды. Мало ли что написано «Версаль»: а перевод еврейско-большевицкий. В сущности, все книги должны быть конфискованы. На мой недоумевающий взгляд — стереотипное: — Можете жаловаться. И не без яда: — Только поскорее. А то через три дня их сожгут. На этом беседа закончилась. Было обидно, и в душе с особой интенсивностью горел заносчивый советский патриотизм. Эта встреча «заграницы» сразу заставляла спокойнее относиться ко всем изъянам русской жизни и цепче ухватываться за родину, как она есть. Впрочем, инцидент, благодаря случайному вмешательству некоего доброго влияния, вопреки ожиданию, завершился благополучно, и книги через некоторое время окольным путем вернулись ко мне… …Подъезжаем к станции. Направо — знакомый темный лесок, так странно выступающий в степи: монгольская священная роща. Хайлар.
(День).
Итак, итоги? — Жаль, что езды всего восемь дней: многого не успел досказать. А вот уже и итоги… Что же, в общем, и ожидал увидеть Россию такою, какой увидел. Напрасно кое-кто из друзей попрекал меня в письмах «оторванностью» от нее. Оторванности не было, — говорю это совершенно искренно: мне не так трудно было бы признаться в обратном. Оторванности не было. Побывав в Москве, я, признаться, не вижу оснований в чем-либо существенном, в основном менять свои оценки последних пяти лет. Так же, как я, думают очень многие в России, но, конечно, там никто не говорит всего того, что за границей выпало сказать на мою долю. Некоторые дружески советовали в интересах дела замолчать и мне. Это, кажется, самый серьезный совет и наиболее серьезное возражение по моему адресу… Далее. Русскими впечатлениями полностью оправдывается самый безрадостный взгляд на нашу политическую эмиграцию. Она целиком — от кирилловцев до меньшевиков — по ту сторону жизненных реальностей. И не только их самих, но даже и их понимания. Она не унесла родины на подошве сапогов. Не проходит безнаказанно дышащее гордынею «nunquam revertar…» (никогда не вернусь — лат.). Из этого не следует, однако, что в России вовсе нет «внутренней эмиграции». Она есть… но тоже по ту сторону понимания жизненных реальностей. И совсем по ту сторону жизненной значимости. Внутренний эмигрант водится теперь лишь среди обиженных, разоренных революцией людей, среди «недорезанных буржуев», если воспользоваться этим грубым и бессердечным, но характерным для жестокой нашей эпохи термином. Среди же служилой интеллигенции, не говоря уже о «новой буржуазии» и крестьянстве, он радикально перевелся. «Бывшие люди». Жалкое, грустное впечатление производят они, несчастные тени прошлого. А ведь среди них — столько хороших, благородных душ, нежных сердец, столько прекрасного воспитания, теперь никуда не нужного, столько впечатлений «другого мира»… Там еще надеются, верят, что все это не всерьез, там еще мечтают: ведь мечтать так сладко!.. — Чем же нам жить, если не надеждой?.. — с горечью говорил мне один из этих тихих призраков в ответ на мои разочаровывающие замечания. Когда посмотришь на жизнь этих разбитых жизнью, все потерявших стариков, — действительно поймешь их, — такие они жалкие, жалкие… Они цепляются за любые соломинки, ловят пустейшие слухи, застенчиво жуют малейший намек на надежду. Очередная убогая иллюзия нынешнего лета — вера в англичан, в Чемберлэна. Чемберлэн — любимец, герой, jeune premier этого потонувшего мира. Собираются старушки и старички, пьют чай с хлебцем и сахарком — и начинается поэма, симфония мечтаний и самоутешений, сладенькая, как сахарок, и вываренная, как вчерашний чаек, завариваемый из экономии вновь и сегодня… Не скрою, мне очень больно это писать, и никогда не брошу я камня в этот бедный призрачный мирок, доживающий дни свои. Но нельзя же не видеть его подлинного облика, нельзя же не учитывать его удельного веса. …Так в чем же, так где же, однако, — действительные жизненные реальности? Где же реальный центр? Конечно, он в новой, из революции выходящей России. Нужно это понять, осознать и осмыслить. Своеобразие советской диктатуры в том, что она коренится в планомерной и мастерской организации городских масс. Сложной системой госорганов, парторганов и профорганов окутываются, берутся в оборот достаточно широкие слои населения. Куда не достигает один рычаг, достигнет другой. Хуже в деревне: но если деревнею не командуют, то ее несравненно больше, чем прежде, слушают. А она органически разбужена революционным громом. «Народ», бесспорно, стал гораздо активнее, чем был до революции. Вместе с тем, власть, несмотря на свой централистский и милитаристский характер, как-то приблизилась к массам. И сами пороки ее — неизбежный результат, непосредственное отражение недостатков нашего народа. Словно изживается историческая пропасть между народом и властью. Изживается, правда, ценою временного регресса, временного понижения культурного уровня власти, — но, право же, это сходная цена: ею оплачивается оздоровление государственного организма, излечение его от длительной, хронической хвори, сведшей в могилу петербургский период нашей истории, так много обещавший и — не будем отрицать — так много осуществивший. Теперь весь народ как бы шагает в уровень с властью, влияя на нее, но и подчиняясь ее руководству. Много нитей связывают нынешнюю власть с массами. Связи эти реальны, не только декоративны. Именно тем, что они реальны, обусловлена трансформация облика революции за протекшие годы. Россия теперь движется вперед всею своей громадой. Ее поступь подчас неуклюжа, но зато, нужно думать, верна. В ней чувствуется здоровье, надежная сила, растущее самосознание. Таково неотразимое общее впечатление современной русской действительности. Это можно констатировать, даже и чувствуя в себе частицу «Лаврецкого», даже и понимая и ценя все хорошее, все привлекательное, что было в потонувшем навсегда старом русском мире. Нечто подобное наблюдалось, по-видимому, и во Франции к завершению революционного периода. Даже Тэн должен был это признать. «В 1794, - читаем у него, — наше внутреннее серьезное чувство заключалось в одной идее: быть полезным родине… Когда в нации дух так силен, она спасена, каковы бы ни были безумия и преступления ее правителей: своим мужеством она искупает их пороки, своими подвигами прикрывает их преступления». Тэн при этом странным образом упускает из виду, что «безумия и преступления» людей революции исторически сами явились одним из основных факторов того «внутреннего серьезного чувства», о котором он столь метко говорит… Так и в России теперь. Страну охватывает дух восстановления, ренессанса. Страна работает. Страна преисполнена глубокого и серьезного патриотизма, закаленного испытаниями и осознанного предметно в реальности общего дела. Это основное впечатление. Оно окрашивает собою все пролетевшие так скоро недели радостного свидания с Москвой и Россией. (Ночь. Завтра утром — Харбин).
Крушение в тайге[361]
На пути в Москву нынешним летом довелось мне пережить крушение сибирского экспресса. Мелькнула Смерть лицом к лицу своими бледными глазами. Не знаем, ведь, ни дня, ни часа… Это случилось ночью, за полночь. Ехали глухою тайгой, недалеко от станции Тайга, той самой, откуда ответвляется ветка к Томску. Поезд несся быстро, полным ходом. Смотрела в окно темная и сырая лесная ночь. Звезды спрятались за облака, моросил свежий дождик. Пахло листьями и сырою корой деревьев. Только что лег спать, придя к себе в купе из вагона педагогов, спутников по экскурсии. Засиделись там этот вечер. Пили чаек, закусывали, не спеша, надежной сибирской снедью, добытой у баб на станционных лотках. Беседовали, декламировали на память стихи, особенно, помню, сатиры Саши Черного:
Пришел к мадонне филолог, Фаддей Семенович Смяткин, Рассказ мой будет недолог…[362]
Вспоминали, конечно, былые годы… Вот опять в России и все кругом — свое… И впереди — Москва, дом, близкие… Так пробежал вечер, уютно и незаметно… Вагоны погрузились в ночную тишину. Разделся, лег на свой диван, готовился заснуть. Но что-то не спалось… Разве не естественно?.. Теснились образы России, Москвы, Сибири… Мерцал лирический туман:
Все, изменяясь, изменило, Везде могильные кресты, Но будят душу с прежней силой Заветы творческой мечты…[363]
Вдруг — резкий перерыв в размеренном ритме колес. Сильнейший толчок; но первое ощущение — слуховое: что-то загудело внизу. Показалось, что вагон, на что-то с размаху наткнувшись, устремляется вниз. Вскочил сразу, инстинктивно. Электрическая лампа ослепительно вспыхнула, больно отуманив глаза, и тут же погасла. Тьма. Вагон покачнулся в одну сторону, в другую. Казалось, вот-вот свалится в какую-то пропасть. Все это произошло мгновенно. В сознании все же успел отчетливо промелькнуть образ катастрофы, ужаса, смерти. И тут же поспешно — трагически покорное: «будь, что будет». Эти годы выработали своего рода amor fati в душе. Несколько раз качнувшись, вагон остановился; ярко, как искра, в сознании мелькнуло: «спасен». Какая напряженность непосредственных переживаний, какая их гамма на протяжении десятка секунд!.. По коридору пробежал нервно проводник и открыл одно из окон. Тут же ворвались к нам откуда-то крики ужаса, отчаяния, боли, стоны, мольбы о помощи. — Крушение. Паровоз под откосом. Быстро оделся. Крики усиливались, сгущалась жуть. Пришел в движение и наш вагон, оставшийся невредимым; в темноте засветились огоньки зажигающихся свечек. Мой спутник по купе, читинский комсомолец, возился у себя наверху; милый был малый. Вышел в коридор. Забавная немка из соседнего купе топталась бесцельно у окна, и на ее старомодном, неуклюжем, провинциальном лице царили суета и тревога. Выглянул в окно. Впереди, под откосом, лежала черная масса свалившегося паровоза и вагонов. Паровоз лежал на правом боку и еще шипел: странным и никчемным был этот посмертный признак жизни. Вагоны сгрудились, деформировались. Оттуда и неслись ужасные вопли. Вагон с нашими учителями-экскурсантами, шедший непосредственно перед моим, стоял на рельсах и, очевидно, остался цел. Но дальше начиналась жуткая каша… Вышел на площадку — узнать о спутниках, спутницах. Встретился с одною из них, выходящей на соседнюю площадку из своего вагона. — Ничего, слава богу, все целы. Но там… — там что делается! Спустились по лестничке на землю. Было темно, сыро, повсюду виднелись лужи, продолжал моросить дождик. Сиверко… Путь пролегал среди густой тайги, подходившей к насыпи близко с обоих сторон. В ночном сумраке лес казался мрачным и черным. Там и сям качались огни ручных фонариков, кругом суетились люди, переносили раненых, кустарно перевязывали раны. У всех лица серьезные, испуганные, озабоченные; в самом воздухе веет несчастьем… В душе — смесь различных переживаний. Теснятся чувства, мысли, впечатления… Впечатления горя и страданий человеческих, мысли о хрупкости жизни, чувства… — спутанные чувства жалости к другим и невольной радости за себя: «невредим». Почему-то за это последнее, невольное, но явственное ощущение немного совестно, и хочется его подавить… Взобравшись на телеграфный столб, кто-то из поездной прислуги разговаривал со ст. Тайга, вызывая вспомогательный поезд. Там, по-видимому, плохо понимали, он повторял, кричал, и гулко по сырому воздуху разносились звуки его голоса: — Крушение с № 1 в 12 верстах от Тайги. Есть убитые и раненые. Паровоз под откосом. Два жестких вагона разбиты. Нужна скорая помощь!.. Тяжкое впечатление производили разбитые два вагона III кл. (по теперешнему, просто «жесткие»). Один врезался в другой, оба разрушены, или, как говорится, «превращены в щепы». Один свалился под откос, другой, наполовину смятый сзади, передним своим концом как-то нелепо взгромоздился кверху, натолкнувшись на почтовый вагон, и стоял почти перпендикулярно рельсам, неуклюжий, сломанный, беспомощный. В одном из его купе, при тусклом свете свечки, среди обломков виднелась фигура проф. Шевякова, как видно, чудесным образом невредимого. Ходили окровавленные люди, какой-то мужчина на траве рыдал у трупа ребенка. Внизу, прямо в болоте, лежала и громко стонала какая-то пожилая женщина с раздробленными, должно быть, ногами и разбитыми ребрами. Далеко еще не все были извлечены из-под обломков, и оттуда неслись тоже стоны и крики о спасении. Заживо похороненные. Особенно трудно было освободить машиниста, прочно придавленного какими-то тяжелыми частями паровоза, обваренного кипятком и тщетно молившего о помощи. — Товарищи! — взывал он протяжным, охрипающим, полным ужаса и страдания голосом. — Милые товарищи!.. Скорее!.. Сил моих нет!.. Спаси-и-те! Сдавило… давит… о-о-й!.. Влажный воздух разносил крик, рассасывая его по тайге. У паровоза хлопотали, но до прибытия вспомогательного поезда сделать ничего было нельзя. Вагоны, оставшиеся целыми, заполнялись ранеными. В моем купе лежала какая-то стонущая женщина с помятыми боками, руками и грудью. В одно из соседних отделений привели двух прелестных белокурых детей. Они быстро заснули. Как сейчас помню их лица, кудрявые локоны и жалостливый шепот вокруг них: «сиротки»… Мать и отец их только что погибли, раздавленные развалинами. Вот жизнерадостная забайкальская учительница, с мужским почему-то именем «Степа». Еще сегодня долго беседовала с кем-то из нас. Ехала, полная планов, предвкушений «отдохнуть». Сейчас лежит с раздробленными ногами и стонет беспомощно: «ноги, ноги, куда же я теперь безногая, о-ой!»… Вот одну из очень тяжело раненых несут на носилках. Она страшно кричит от боли при каждом толчке. Молодой парень, — может быть, сын, — идет рядом, поддерживает носилки, смотрит растерянными глазами и скороговоркой утешает, беспрерывно бессмысленно повторяя: — Ерунда, ну, что ты, ну, зачем ты, ерунда, ну, ерунда!.. У паровоза — группки любознательных: почему крушение? Общее впечатление — сознательный умысел. Охота за экспрессами: уже не первый раз… Зачем и кому это нужно? Люди из ГПУ с револьверами в руках на всякий случай сторожат: что, как грабеж, нападение? Но в лесу тихо, дремлют деревья в предрассветном летнем сумраке, только разносится шум раздавленного муравейника, нашего бедного экспресса… Пришел вспомогательный поезд, помощь наладилась. Рассветало. Кто-то уже, нацелившись кодаком, снимал место катастрофы. Особенно эффектно было запечатлеть, как паровоз, падая, вырвал рельс, погнул его, точно проволоку, и какой вид имел на этом месте путь. Утром нас, уцелевших, отвели обратно на Анжерскую, откуда к ночи экспресс возобновил свое путешествие. Несколько десятков телеграмм полетели во все концы. Крушение обошлось людьми в 10 убитых и 30 раненых. Потом некоторые из раненых умерли. Через месяц, возвращаясь обратно из Москвы, я узнал, что крушение, действительно, было работой какой-то преступной шайки. Однако, оно оказалось последним: всю шайку вскоре изловили. Многие пассажиры долго еще нервничали. Не могу этого сказать про себя: последние годы приучили воспринимать человеческое горе, как нечто, лежащее в порядке вещей. Больше того: они довольно прочно научили смотреть и на собственную жизнь, как на отрадный, но уже словно сверхсметный, сверхмерный дар, и каждый новый год принимать уже не как должное, а как чью-то своеобразную милость. Чего же обижаться, когда оскудеет милостивая рука? Хорошо написал покойный Есенин:
В этой жизни умирать не ново, Да и жить, конечно, не новей…[364]
[1] Агурский М. Идеология национал-большевизма. — Париж, 1980. — С. I, 204.
[2] Прочувственный устряловский некролог Трубецкому см.: Устрялов Н.В. Былое — революция 1917 г. — М., 2000.
[3] Цит. по: Голлербах Е. К незримому граду. — СПб., 2000. — С. 158.
[4] Там же. — С. 407.
[5] Устрялов Н.В. Указ. соч. — С.136, 138.
[6] Агурский М. Указ. соч. — С. 67.
[7] Рачинская Е.Н. Калейдоскоп жизни. — Париж, 1990. — С. 178–179.
[8] Максимов В.Е. Заглянуть в бездну. — М., 1991. — С.106.
[9] Агурский М. Указ. соч. — С. III.
[10] Агурский М. Указ. соч. — С. 95.
[11] Устрялов Н.В. Указ. соч. — С. 44.
[12] Агурский М. Указ. соч. — С. 72.
[13] Цит. по: Быстрянцева Л.А. Н.В. Устрялов. // КЛИО, 1998, № 3 (6). — С. 225.
[14] См. интересный разбор этой темы у Достоевского в статье дьякона Александра Шумского «Родной человек» // Десятина, 2001, № 11.
[15] Источник, 1998, № 5–6. — С. 64.
[16] Устрялов Н.В. Указ соч. — С. 30.
[17] Там же. — С. 73.
[18] Утверждения, 1932, № 3. — С.127–128.
[19] Устрялов Н.В. Указ соч. — С. 133.
[20] Эволюция восприятия Устряловым большевизма в его публицистике 1917–1918 гг. тщательно проанализирована М. Агурским в интересной статье «У истоков национал-большевизма» // Минувшее. Вып. 4. — М., 1991.
[21] Устрялов Н.В. Указ соч. — С. 180.
[22] Звенья. Вып. 2. — М.-СПб., 1992. — С. 372, 360.
[23] Волошин М.А. Стихотворения. Статьи. Воспоминания современников. — М., 1991. — С. 326, 327.
[24] Шульгин В.В. Дни. 1920. — М., 1990. — С. 527, 529.
[25] Ж. де Местр. Рассуждения о Франции. — М., 1997. — С. 31, 34.
[26] Литературная учеба. — 1996. — Кн. 3. — С. 146.
[27] Минувшее. Вып. 23. — СПб., 1998. — С. 335, 336,339.
[28] Агурский М. Идеология национал-большевизма. — С.92.
[29] Подробнее об этом см.: Политическая история русской эмиграции. — М., 1999. — С.255–258, 301; Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. — М., 1993. — С. 775–776.
[30] Хранить вечно. (Спец. приложение к «Независимой газете»), № 2 (10), 1 декабря 2000, С.7 (15).
[31] Этой проблеме посвящено специальное исследование Т. Кондратьевой «Большевики-якобинцы и призрак термидора». — М., 1993.
[32] Зайцев А. Об Устрялове, неонэпе и жертвах устряловщины. — М., 1928. — С. 34, 38.
[33] Троцкий Л.Д. Сталинская школа фальсификации. // Вопросы истории, 1989, № 12. — С. 91, 93.
[34] Сталин И.В. Собр. соч. — Т. 7. — С. 342.
[35] Сборник статей «В борьбе за Россию» вышел осенью 1920 г. в Харбине (издательство «Окно»), 2-е изд. было осуществлено в США (Orange: «Antiquary») в 1987 г. Текст печатается по 1-му изд. Из откликов на книгу следует отметить: положительные — передовая статья в «Правде» «Патриотика» (1921, 15 марта), рецензия В.Б. Станкевича и А.С. Ященко в берлинской «Русской книге» 1921, № 3, 5); резко отрицательный — М.В. Вишняка в «Современных записках» (1921, № 3), где автору книги инкриминировались «неверие в народ», «готовность преклониться перед любой властью», «реакционно-патриотический эрос», «вера в диктатуру» и т. д.
[36] Т. е. первого правительства А. В. Колчака.
[37] В политической жизни я принимал участие в качестве председателя «восточного отдела центрального комитета» партии народной свободы, редактора газеты «Русское Дело» и одного из руководителей Русского Бюро Печати.
[38] В апреле 1920 г. польская армия оккупировала Украину, что явилось началом советско-польской войны 1920 г.
[39] Интервью, помещенное в «Вестнике Маньчжурии» 1 февраля 1920 г. — через несколько дней по приезде моем из Иркутска.
[40] «Новости Жизни», 24 февраля 1920 г.
[41] Из поэмы Пушкина «Полтава».
[42] «Коль славен наш Господь в Сионе» — гимн Д.С. Бортнянского на стихи М.М. Хераскова (между 1790–1801), в 1856–1917 гг. его мелодию исполняли куранты Московского Кремля, в нотных изданиях сопровождался пометой: «национальный русский гимн», попытка придать ему статус государственного гимна при Временном правительстве не увенчалась успехом.
[43] Видимо. имеется в виду Д. Ллойд-Джордж.
[44] «Новости Жизни», 18 марта 1920 г.
[45] Т е. Версальский мирный договор (1919), подведший итоги Первой мировой войны.
[46] 9 термидора (27 июля 1794 г.) произошел переворот, низвергнувший якобинскую диктатуру М. Робеспьера. 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) Наполеон Бонапарт разогнал Директорию и объявил себя «первым консулом» Франции.
[47] Устрялов вспоминал позднее: «После “Интервенции” решительный разрыв направо. Шум, ропот, негодование <…> «общественный скандал» (Устрялов Н.В. «Былое — революция 1917 г.». — М., 2000. — С. 237).
[48] «Новости Жизни», 20 апреля 1920 г.
[49] 4—6 апреля 1920 г. японские войска высадились во Владивостоке и оккупировали другие центры Приморского края.
[50] Кобленц — город в Германии, центр французской аристократической эмиграции во время Великой французской революции; «скоропадчина» — режим гетмана Украины П.П. Скоропадского, державшийся на немецких штыках.
[51] «Новости Жизни», 4 мая 1920 г.
[52] Из стихотворения Козьмы Пруткова «Немецкая баллада».
[53] Мотивы этого внезапного перелома прекрасно изложены в мемуарах Бисмарка.
[54] Т.е. автономии Ирландии.
[55] Каносса — замок в Италии, около которого император Священной Римской империи Генрих IV в 1077 г. вымаливал прощение у папы римского Григория VII. В переносном значении: унизительная, покаянная капитуляция.
[56] Имеется в виду разгон Колчаком 19 ноября 1918 г. Уфимской директории (к тому времени перебравшейся в Омск) — «Временного Всероссийского правительства», состоявшего из представителей разных партий, но с преобладанием эсеров.
[57] Центр Белого движения на юге России.
[58] Из стихотворения А. А. Блока «Грешить бесстыдно, непробудно…».
[59] «Новости Жизни», 18 мая 1920 г.
[60] Из стихотворения «Клеветникам России».
[61] Статья «Польша и Россия» в сборнике статей «Россия сегодняшнего и завтрашнего дня». Кстати отмечу, что тут же П.Н. Милюков в одной из своих прошлогодних английских статей по тому же вопросу с проницательностью историка констатировал уже тогда зарождавшийся в русской красной армии здоровый инстинкт единства и собирания России, указывая вместе с тем, что чрезмерные окраинные империализмы лишь питают и разжигают собой этот инстинкт.
[62] Из стихотворения «Клеветникам России».
[63] «Новости Жизни», 17 июня 1920 г.
[64] Воззвание (30 мая 1920 г.) призывало русских офицеров, в связи с польской угрозой, вступать в Красную армию.
[65] После конфликта с А.Ф. Керенским в августе — сентябре 1917 г. («корниловский мятеж») Л.Г. Корнилов и его ближайшие соратники были арестованы и заключены в тюрьму города Быхова.
[66] Из поэмы Пушкина «Медный всадник».
[67] Газета, издававшаяся в эмиграции В.Л. Бурцевым.
[68] Ср. по этому поводу весьма поучительную прошлогоднюю переписку В.А. Маклакова с екатеринодарским Национальным Центром. Современный «раскол» в стане русских патриотов есть не что иное, как продолжение, обострение и углубление этого спора.
[69] Вальми поселок в Бельгии, место первой большой победы революционной французской армии над войсками монархической Европы (20 сентября 1792 г.); Аркольский мост (17 ноября 1796 г.) и Маренго (14 июня 1800 г.) — места побед Наполеона над австрийцами в Италии.
[70] «Новости Жизни», 27 июля 1920 г.
[71] Имеется в виду Дальневосточная республика (ДВР), создания в 1920 г. и игравшая роль буфера между РСФСР и Японией, называясь «независимой» и «демократической», она реально вела просоветскую политику. В 1922 г. ДВР вошла в состав РСФСР.
[72] От итальянского слова «ирредента», так называют движения за воссоединение разъединенных частей народа или государства.
[73] Аллюзия на одноименное стихотворение М.Ю. Лермонтова
[74] «Новости Жизни», 13 августа 1920 года. Эта статья лишена конкретно-политического характера и не имеет прямого отношения к чисто тактическим вопросам, обсуждаемым в настоящем сборнике. Достаточно сказать, что оба ее тезиса я поддерживал вполне и в прошлом году, принимая в то же время активное участие в «беспощадной» борьбе с воплощением революции — большевизмом. Однако я считаю все же целесообразным включить ее в сборник, ибо оспариваемые ею точки зрения нередко выдвигаются ныне в качестве аргументов в пользу продолжения гражданской войны.
[75] Из стихотворения Пушкина «Наполеон».
[76] В поэме Г. Гейне «Атта Тролль» заколдованный в мопса поэт рассказывает: Гетеанец я невинный, Представитель швабской школы. Нравственность — вот наша муза!<…> В ней одно богатство наше! (Пер. В. Левина)
[77] Намек на известные строки В.С. Печерина: Как сладостно отчизну ненавидеть И жадно ждать ее уничтоженья, И в разрушении отчизны видеть Всемирного денницу возрожденья!
[78] «Набат» — радикально-революционный журнал, издававшийся в Женеве в 1875–1881 гг. П.Н. Ткачевым.
[79] Устрялов старался в своей публицистике обходить «еврейский вопрос» стороной. В письме С.В. Дмитриевскому от 17 февраля 1933 г. он писал: «Не скрою, мне антисемитизм был всегда чужд (в общественной работе и в миросозерцании) <…>» (Исторический архив, 2000, № 3, с. 85). Немаловажно отметить в этой связи, что издатели и члены редакций дальневосточных газет, где печатался Устрялов («Новости жизни», «Утро»), в большинстве своем были евреями. Есть непроверенные сведения, что родня самого мыслителя по матери (Ерохины) происходила из выкрестов.
[80] «Новости Жизни», 22 августа 1920 года.
[81] «Свет. Газета общественная и политическая. Орган независимой мысли» (Харбин).
[82] Например, подобные утверждения содержатся в статье «К вопросу о русском империализме» // «Проблемы Великой России», 1916, № 15.
[83] «Новости Жизни», 15 сентября 1920 года.
[84] Из баллады А.К. Толстого «Михайло Репнин».
[85] Комуч — Комитет членов Учредительного собрания, организованный в 1918 г. в Самаре эсерами.
[86] В апреле 1919 г. французские войска эвакуировались из Одессы, бросив белых на произвол судьбы; в Иркутске в январе 1920 г. иностранными союзниками был предан Колчак и фактически выдан ими большевикам.
[87] На пути в Дамаск гонителю христианства Савлу явился Христос, после чего тот сделался христианским апостолом Павлом (Деяния, 9).
[88] «Новости Жизни», 25 сентября 1920 года.
[89] Из стихотворения А. Белого «Отчаянье».
[90] Тара — река в Восточной Сибири.
[91] «Новости Жизни», 12 октября 1920 года.
[92] Памятник Александру III.
[93] Французское радио недавно сообщило, что правительство ген. Врангеля официально признало права Румынии на Бессарабию, взамен чего румынские войска будут двинуты против большевиков.
[94] «Вестник Маньчжурии», 7 марта 1920 года. Не могу не дополнить свои послеомские политические размышления воспоминанием о трагической душе Омска, навсегда отлетевшей от нас.
[95] 1-е изд.: Харбин, 1925; 2-е изд.: Харбин, 1927. Тексты печатаются по 2-му изд. с исключением статей, не вошедших в него: «Памяти В.Д. Набокова», «Генерал Пепеляев», «За три года»; оставлена не вошедшая во 2-е изд. статья «Россия на Дальнем Востоке»; естественно исключены статьи из книги «В борьбе за Россию», добавленные автором во 2-е изд. Отклики: Зиновьев Г.Е. «Философия эпохи» // Правда, 1925, 1 сент.; Бухарин НМ. Цезаризм под маской революции // Правда, 1925, 13–15 нояб.; Мирский Б. Новый манифест сменовеховства. / / Последние новости, 1925, 25 авг.: «Демократия, сама идея и форма народовластия, — вот злейший идейный враг Устрялова, вот что привело его к большевикам <…>». Ср. с более поздней и сочувственной оценкой «национал-революционера» Я.М. Меньшикова (сына известного публициста М.О. Меньшикова от первого, гражданского брака, подпись Я. М.): в книге «была сгущена вся противоречивая безысходность нашей драмы; эту книгу живое национальное сознание эмиграции — поскольку оно имелось… — не могло не пережить вдумчиво и скорбно… В сущности, сегодня в зарубежной печати только пережевывается ряд забытых или даже утаенных устряловских мыслей. Некоторые из них вошли уже в разрешенный цензурой символ эмигрантской веры» («Утверждения», 1931, № 2. — С. 110).
[96] Книги имеют свою судьбу (лат.).
[97] Из стихотворения Г.Р. Державина «Памятник».
[98] От названия берлинской газеты «Накануне», печатного органа сменовеховства.
[99] «Новости Жизни» 17 марта 1921 года. Эта статья написана под непосредственным впечатлением известий о кронштадтском восстании.
[100] 7 февраля 1920 г. был расстрелян большевиками Колчак и члены его Иркутского правительства.
[101] «Новости Жизни», 6 апреля 1921 года. Эта статья представляет собой отклик на первые вести о «новой экономической политике» Ленина.
[102] Т. е. члены партии народных социалистов.
[103] «Новости Жизни», 15 мая 1921 года.
[104] Из поэмы Пушкина «Медный всадник».
[105] Имеются в виду статьи Д.Д. Муретова «Этюды о национализме» («РМ», 1916, № I) и «Борьба за Эрос» (там же, М 4); П.Б. Струве «Блюдение себя» (там же, № 1), «По поводу спора кн. Е.Н. Трубецкого и Д.Д. Муретова (там же, № 6) и «Национальный эрос и идея государства» (там же, 1917, № 1). Спор шел с Е.Н. Трубецким, отстаивавшим моралистический подход к патриотизму. Сам Устрялов откликнулся на эту полемику статьей «К вопросу о сущности “национализма”» («Проблемы Великой России», 1916, № 18), в которой поддержал не своего учителя Трубецкого, Муретова и Струве. Все эти материалы и статьи Трубецкого переизданы М.А. Колеровым в сборнике «Национализм. Полемика 1909–1917» (М., 2000).
[106] «Новости Жизни», 22 мая 1921 года.
[107] Кадетская эмигрантская газета (1920–1931), издатель — И.В. Гессен.
[108] «Новости Жизни», в июне 1921 года. Перепечатано в сборнике «Смена Вех» (Прага).
[109] Верховный законодательный и исполнительный орган Франции в период Великой революции (1792–1795).
[110] Примечание ко второму изданию. Бухарин («Царизм под маской революции», издание газеты «Правда», с. 25–27) напоминает мне, что путь термидора отнюдь не был «идиллией». Я не отрицаю этого трюизма: до идиллий ли в революционные времена? Основная мысль настоящей статьи в том, что термидор не был новой всенародной революцией (т. е. контрреволюцией), что и социально, и политически он был «имманентен» революции, как некоему целостному процессу, и, наконец, что он был органической стадией, «вторым днем революции», спасшейся через него от своих утопических «излишеств». Мне представляется весьма сомнительной аргументация г. Бухарина относительно «русского термидора»: «здесь (т. е. в русской революции. — Н. У.), — пишет он, — налицо строгое соответствие между объективно-историческим «смыслом» революции и основной классовой ее пружиной: пролетарская революция-пролетариат-пролетарская диктатура». Пусть основным «субъективно-классовым фактором» нашей революции явился рабочий класс (хотя исторически и это достаточно спорно), — но откуда берет г. Бухарин, что объективное ее содержание — пролетарская диктатура и социализм? Тут налицо характерное petitio principii. А между тем именно в этом-то и ядро вопроса. Но допустим, что и здесь г. Бухарин прав. Однако и тогда правомерность аналогии с Францией еще не снимается. Объективно-историческим смыслом французской революции была победа третьего сословия и демократического государства. Но этот ее «смысл», окрасивший собой целое столетие европейской жизни, не спас же революционную Францию от термидора. Социализм по Марксу и Ленину — «запрос» большевистской революции у истории, подобно тому, как демократия марки Руссо была аналогичным запросом революции якобинской. Теперь, после XIV съезда и XV конференции компартии, «путь термидора» стал, как известно, злободневной внутрипартийной проблемой. Это — факт, вне зависимости от того, кто имеет больше шансов оказаться правым: коммунист Залуцкий, считающий вождями русского термидора Сталина и… г. Бухарина, или коммунист Ларин, объявивший таковыми Зиновьева и Троцкого.
[111] «Новости Жизни», 18 сентября 1921 года. Парижский журнал «Смена вех», № 3 (12 ноября 1921 года). Статья Струве о национал-большевизме были затем воспроизведены в журнале «Русская мысль» (София, 1921, кн. V–VII) под заглавием «Историко-политические заметки о современности».
[112] Рижским миром (1921) были подведены итоги советско-польской войны, за Польшей остались Западная Украина и Западная Белоруссия.
[113] «Новости Жизни», 5 октября 1921 года.
[114] Ежедневная газета под редакцией П.Н. Милюкова (Париж, 1920–1940).
[115] Ежедневная газета под редакцией М.А. Суворина (1921 — нач 1930-х).
[116] В 1921 г. в немецком городе Бад-Рейхенгалль состоялся монархический Съезд хозяйственного восстановления, призвавший к восстановлению монархии в России.
[117] «Воля России. Журнал политики и культуры. Под ред. В.И. Лебедева, М.Л. Слонима и В.В. Сухомлина». Выходил в Праге в 1921–1932 гг.
[118] «Новости Жизни», 20 октября 1921 г., журнал «Смена Вех» № 11. Эта статья, ныне совершенно утратившая характер актуальности, в дни ее появления трактовала наиболее «боевую» тогда проблему и повлекла за собой много шума в эмигрантской прессе.
[119] Уважение было взаимным, в упомянутой статье Д.С. Пасманов называет Устрялова «честным и идейным противником, глубоко преданным России, не продающим свою душу и не склонным к демагогии <…>» («Общее дело», 1921, 6 июля).
[120] Лермонтов, «Смерть Поэта».
[121] «Новости Жизни», 7 ноября 1921 года.
[122] Из поэмы В.В. Маяковского «150 000 000».
[123] «Новости Жизни», ноябрь 1921 года.
[124] Примечание ко второму изданию. В первом издании эта фраза редактирована так: «Всемирная история идет к социализму, как своему очередному фазису». Под влиянием критических замечаний г. Бухарина («Цезаризм», ст. 6), я считаю целесообразным формулировать мою мысль более точно.
[125] «Новости Жизни», 20 ноября 1921 г., перепечатана в № 13 «Смены Вех». Эта статья вызвала известную реплику Ленина на XI съезде (см. статью «Логика революции» в настоящем сборнике).
[126] «Новости Жизни», 27 ноября 1921 года. «Смена Вех», № 16, 11 февраля 1922 года.
[127] «Правительствам, — учил Маккиавелли, — приходится иметь дело с изгнанниками других государств. Обещания этих изгнанников не заслуживают никакого внимания!» (Рассуждения о первой декаде Тита Ливия, кн. II).
[128] Во время битвы иудеев с амореями по молитве Иисуса Навина остановились Луна и Солнце, дабы иудеи могли беспрепятственно истребить как можно больше врагов (Иисус Навин, 10, 12–13).
[129] Реминисценция из «Бориса Годунова» Пушкина.
[130] «Новости Жизни», 7 января 1922 года.
[131] Аксаков К.С. Полн. собр. соч. (2-е изд.). Т.1. — М., 1889. — С. 592. Афоризм, помешенный в разделе «Разные отдельные заметки».
[132] «Новости Жизни», 12 февраля 1922 года.
[133] Примечание ко второму изданию. Бухарину эта мысль представляется невероятной ересью. Ссылаясь на Ленина, он пытается доказать, что донэповский «интегральный коммунизм» был не «идейным ликом революции», а, напротив, его «отрицанием» и «срывом», продиктованными обстоятельствами гражданской войны («Цезаризм», с. 21–23). Разумеется, было бы нетрудно простыми цитатами из коммунистических речей и писаний того периода доказать несостоятельность этого утверждения г. Бухарина. Цека проводил тогда коммунизм, конечно, не менее искренно и еще более упрямо, чем теперь проводит политику «последовательно социалистического типа». Сам Ленин, как видно из приводимой Бухариным цитаты, принужден был признать, что военные задачи лишь отчасти могли служить извинением тогдашней ошибки.
[134] «Новости Жизни», 5 марта 1922 года.
[135] «Новости Жизни», 26 марта 1922 года.
[136] Передовая, руководящая статья № 1 альманаха «Русская Жизнь» (Харбин, 20 мая 1922 г.).
[137] Блок, «Двенадцать».
[138] Альманах «Русская Жизнь», выпуск второй (июль 1922 г.).
[139] Альманах «Русская Жизнь», выпуск третий, октябрь 1922 года. Эта статья была помещена рядом с анализируемой ей статьей Е.Е. Яшнова. (огонь очищает — лат.)
[140] В плане «вещественном», оттого и произошла революция, что огромные «вещественные ценности», бывшие достоянием русского государства, не обращались своевременно «на выкуп всех помещичьих земель», на осуществление всеобщего обучения и на постройку многих тысяч верст железных дорог». Материальные ценности имелись налицо, но дух нации был болен, и богатства не шли впрок.
[141] «Новости Жизни», 11 октября 1922 года.
[142] См. статью «Старорежимным радикалам», перепечатанную в настоящем сборнике.
[143] Примечание ко второму изданию. Цитируя эту фразу, г. Зиновьев («Философия эпохи», изд. «Московский рабочий», 1925, с. 11) уличает меня в «простом национал-демократизме»: «Перед нами, пишет он, — обычный национал-демократ, политический тип, достаточно известный в передовых капиталистических странах». Я думаю, что достаточно прочитать статью «Кризис демократии» в настоящем сборнике, чтобы окончательно убедиться в ошибочности приведенного утверждения г. Зиновьева, явствующей, в сущности, и из настоящей статьи.
[144] «Новости Жизни», 7 ноября (25 октября) 1922 года.
[145] «Новости Жизни», 10 декабря 1922 года. «Россия» (Москва), № 9.
[146] Из недавнего воззвания Дальревкома.
[147] Из стихотворения «Грядущие гунны».
[148] Устрялов ошибается, это строки из поэмы А.К. Толстого «Иоанн Дамаскин». Ошибка объясняется тем, что у К.С. Аксакова есть стихотворение «Свободное слово», близкое по духу приведенной цитате.
[149] Из стихотворения «О дряни».
[150] Блок, «Двенадцать».
[151] «Новости Жизни», 1 апреля 1923 года.
[152] Аллюзия на лермонтовское стихотворение «Спор».
[153] Примечание ко второму изданию. Должен признаться, что удачнее было бы сказать не «крестьянское» просто, а крестьянско-рабочее. Но тут уже подстерегает г. Бухарин: «Г-н Устрялов впадает, как полагается, в самую обыкновенную, весьма распространенную ошибку: он смешивает вопросы о более или менее тесном сотрудничестве (иногда «блоке», «союзе» и т. д.) классов в обществе с вопросом об их сотрудничестве («блоке», «союзе» и т. д.) во власти, т. е. с вопросом о разделе власти. Диктатура пролетариата есть единодержавие пролетариата как класса. Но она, эта диктатура, может быть в наитеснейшем блоке или союзе с крестьянством или его определенными слоями» («Цезаризм», с. 31). Боюсь, что мой суровый критик взводит на меня напраслину. Не так уж мудрено постичь подчеркиваемое г. Бухариным различие. Но в нем ли дело? Если единодержавно пролетарская власть, опираясь на «сотрудничество классов в обществе», будет принуждена всерьез вести крестьянскую политику стиля «обогащайтесь» — каков объективный облик такой власти? Разве «единодержавно-дворянская власть», опираясь на аналогичное «сотрудничество» не переходила у нас в годы Витте и Столыпина к «буржуазной» политике? Выходит, таким образом, что центр тяжести вопроса не в отвлеченно-формальном «разделе власти», а в конкретном содержании ее политики, диктуемой социальным составом «общества», удельным весом и давлением входящих в него элементов.
[154] «Новости Жизни», 10 июля 1923 г.
[155] Неточная цитата из «мистерии» «Сродство мировых сил».
[156] «Новости Жизни», 7 октября 1923 года.
[157] Недавно на харбинском вокзале советского посла Карахена торжественно встречал от имени Кит. Вост. ж. д. ген. Афанасьев, доселе не расставшийся с полной генеральской формой и бессменный член всех эмигрантских обществ «Спасения России».
[158] По газетным сообщениям, на днях в Мукдене полпред Карахан, в знак дружбы народов, поднес осыпанную бриллиантами саблю маршалу Чжан Цзо-лину.
[159] Примечание ко второму изданию. Бухарин «попросту недоумевает» («Цезаризм», с. 34), как мог я без примечания перепечатать в 1925 году эту фразу. Однако и в 1927-м я перепечатываю его… хотя и с примечанием, но вероятно, не с таким, какое вполне рассеяло бы «недоумение» г. Бухарина. Радуясь успехам госпромышленности и самым искренним образом желая ее процветания, не могу отказаться от сомнений на тему ее будущего. До сих пор (начало 1927 г.) она остается по существу убыточной. Она содержится за счет и без того «остриженного» населения («высокие цены»), а также продолжающихся скрытых дотаций. Она не в силах избавить страну от затяжного товарного голода. Она треплет в лихорадке червонец, что опять-таки тягостно отражается на народных массах, учитывая их сбережения и отнимая охоту к накоплению. Под «оранжерейными продуктами» я разумел не только госпромышленность, но и кооперацию. Эта еще в большей степени оправдывает доселе осторожное к ней отношение. Возможно даже, что только коренной реформой политики распределения советскому государству удалось бы оправдать основы нынешней его политики производства. Зиновьев («Философия эпохи», с. 24) приглашает меня снять «сменовеховские очки» и усвоить основной тезис: «Подъем крупной промышленности (электрификация) плюс кооперация — сим победиши». Могу уверить г. Зиновьева, что я смотрю и на ту, и на другую без всяких «очков». И именно потому-то и не могу заставить себя поверить в розовое их настоящее и будущее, хотя и очень хотел бы в них верить. Конечно, многое останется от нынешнего огромного экономического опыта. Чем больше от него останется, тем более будет чувствовать себя удовлетворенной наша национальная гордость. Но разве не ясно, что чисто объективные данные решительно предостерегают от излишней восторженности на этот счет? Впрочем, нужно ли доказывать это г. Зиновьеву за последнее время немало сломавшему копий в борьбе против «идеализации нэпа» и заслужившему даже суровое соборное осуждение за свое неверие в радужные перспективы советской экономики?!
[160] «Русская Жизнь», выпуск четвертый, октябрь 1923.
[161] Эту сложную проблему я в свое время старался правильно осветить в статьях «Национальная проблема у первых славянофилов», «Русская Мысль», 1916, кн. 10, и «К вопросу о сущности национализма», моск. журнал «Проблемы Великой России», 1916.
[162] См. прим. 77.
[163] Кстати: несмотря на этот кантианский термин, я, вопреки утверждению И.Г. Лежнева, отнюдь не могу себя причислить к неокантианцам. Мой «философский идеализм» имеет другие, более «русские» корни.
[164] Неточная цитата из стихотворения «Мы сошлись с тобой недаром…».
[165] «Новости Жизни», июль 1924 г.
[166] Примечание ко второму изданию. Цитируя эту фразу, г. Бухарин («Цезаризм», с. 19) объявляет ее «лицемерием», «заигрыванием» и проч. Записв автора статьи в «идеологи новой буржуазии, он считает, что ему — уже, так сказать, по положению — «к лицу» радоваться лишь успехам нэпманов да кулаков, а по поводу удач госпромышленности полагается только плакать и огорчаться. Какая унылая схематичность и ограниченность! Какое удручающее непонимание самой сущности государственно-патриотической точки зрения!
[167] Из трагедии А.К. Толстого «Царь Федор Иоаннович», Годунов намекает Клешнину на свое желание уничтожить царевича.
[168] «Новости Жизни», 7 ноября 1924 года.
[169] Из стихотворения Ф.И. Тютчева «Когда дряхлеющие силы…».
[170] Примечание ко второму изданию. Это место выразительно процитировано Зиновьевым в его заключительной речи на 14 партийном съезде.
[171] Примечание ко второму изданию. Эта последняя фраза, введенная во второе издание, имеет в виду соответствующее возражение г. Бухарина («Цезаризм», с. 40). Ср. по этому поводу также конец третьей главы статьи «Национализация Октября».
[172] «Новости Жизни», 7 декабря 1924 года.
[173] «Новости Жизни», 4 января 1925 года.
[174] Примечание ко второму изданию. Эта истина нашла авторитетное подтверждение на VII расширенном пленуме ИККИ в декабре 1926 года в заключительной речи Сталина, трижды объявившего пишущего эти строки «представителем буржуазных специалистов в нашей стране».
[175] «Вестник Маньчжурии», № 1–2, Харбин, 1925, февраль.
[176] Залив и населенный пункт на юге Приморского края.
[177] «Новости Жизни», 19 апреля 1925 года.
[178] Из стихотворения Ф.И. Тютчева «Как океан объемлет шар земной…».
[179] «Новости Жизни», 7 января 1927 года.
[180] Все преходящее есть только образ. Гёте. (нем.).
[181] («Умеренность — резон политический» — фр.). В этом отношении у Гамбетты были непосредственные предшественники. «Политика Дантона, — пишет, например, Олар, — была именно тем, что называют в настоящее время оппортунизмом, если принять это слово в его хорошем значении. Дантон был продолжателем Мирабо, так же как Гамбетта был продолжателем Дантона» («Политическая история французской революции», русск. перевод, изд. Скирмунт, с. 470).
[182] Нижецитируемые слова приписываются галльскому вождю Бренну, в 387 до Р.Х. захватившему Рим.
[183] «Вестник Маньчжурии», март 1925 года.
[184] Из стихотворения Тютчева «Пророчество».
[185] «Новости Жизни», 5 июня 1925 года. Ср. отзывы на эту статью: Зиновьев, «Ленинизм», Ленинград, 1925, с. 215–218, Бухарин, «Цезаризм», с. 35–36.
[186] Лк. 2, 29.
[187] Месяц революционного календаря во Франции (вт. пол. августа — пер. пол. сентября).
[188] «Новости Жизни», 7 ноября 1925 года.
[189] Из стихотворения В.Я. Брюсова «Ленин».
[190] «Новости Жизни», 22 января 1926 года.
[191] Из стихотворения Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…».
[192] «Новости Жизни», 21 февраля 1926 года.
[193] Стихотворение из цикла «Возвращение на родину»: Худеет царь Висвамитра, Утратил сон и покой. Он хочет корову Васишты Добыть постом и войной. О, мудрый царь Висмавитра, Какой же ты бык тупой! Ну что ты из-за коровы Постишься и рвешься в бой! (Пер. В. Левина)
[194] «Новости Жизни», 19 октября 1926 года. Эта статья была опубликована в газете одновременно с московской радиограммой о «покаянной декларации» оппозиционных лидеров.
[195] Из стихотворения Тютчева «Наполеон».
[196] Риволи — селение в северной Италии, где 13–15 января 1797 г. Наполеон наголову разбил австрийцев; «маленький остров» — остров Св. Елены, место последней ссылки и смерти Наполеона.
[197] Из стихотворения Тютчева «Наполеон».
[198] Из поэмы Блока «Возмездие».
[199] Из стихотворения П. Беранже «Безумцы» (пер. B.C. Курочкина).
[200] Из стихотворения А.К. Толстого «Слеза горит в твоем ревнивом взоре…».
[201] Не совсем точная цитата из поэмы «150 000 000».
[202] Любопытно отметить, что П.Н. Милюков до сих пор не хочет сознаться, что уверенность в патриотической спасительности революции была ошибочной, а стало быть была ошибочной и тактика, на ней построенная. См. по этому поводу главу «Война и революция» в т. I его «Истории второй русской революции».
[203] «Происхождение современной Франции», т. IV. Для усиления красочности и удовольствия современников могу привести еще одну цитату из Тэна (т. III): «Таковы те политические элементы, которые, начиная с последних месяцев 1792 года, управляют Парижем, а через Париж и всей Францией: пять тысяч зверей или негодяев и две тысячи падших женщин, которых хорошая полиция свободно могла бы выгнать, если б нужно было очистить столицу». Тэн при этом почему-то умалчивает, что для усмирения этих «политических элементов», готовых пасовать перед «хорошей полицией», оказалось мало вооруженных усилий всей Европы.
[204] Имеется в виду следующее «скандальное» место из статьи Гершензона «Творческое самосознание», вошедшей в сборник «Вехи»: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной». // Вехи. Из глубины. — М., 1991. — С. 90.
[205] Этот сборник «Исход к Востоку» (София, 1921) должен быть признан одним из интереснейших документов современной русской мысли, оплодотворенной великой революцией. (Первый программный сборник евразийцев).
[206] Не совсем точная цитата из стихотворения А.С. Хомякова «России».
[207] Имеется в виду статья Устрялова «Фрагменты (О разуме права и праве истории)», опубликованная в журнале «Смена вех» I (1921. № 1; современная републикация: «Хранить вечно» (Спец. приложение к «НГ», № 2 (10), 1 дек. 2000), основные положения этой работы отражены в вошедшей в настоящее издание статье «О разуме права и праве истории».
[208] Не все на одно лицо, однако ж, в конечном счете есть свойства, сродные всем (лат.).
[209] Имеется в виду статья Устрялова «Фрагменты (О разуме права и праве истории)», опубликованная в журнале «Смена вех» I (1921. № 1; современная републикация: «Хранить вечно» (Спец. приложение к «НГ», № 2 (10), 1 дек. 2000), основные положения этой работы отражены в вошедшей в настоящее издание статье «О разуме права и праве истории».
[210] «…Es kann daher die Sehnsucht nach einer Objektivitat entstehen, in welcher der Mensch sich lieber zum Kneehte und zur vollendeten Abhangigkeit erniedrigt, um nur der Qual der Leerheit und der Negativitat ze entgehen» («Grundlinien der Philosophie des Rechts», Zusatz zu § 141). (Тогда может появиться стремление к объективности, при котором человек скорее снизойдет до рабства и полной зависимости, чтобы только избегнуть пустоты и негативности. «Основы философии права», дополнение к 141 — нем.).
[211] Движение вперед и назад, приливы и отливы (итал.).
[212] «Новости Жизни», 29 января 1924 года.
[213] Имеется в виду великий князь Кирилл Владимирович, живший в Ницце и в 1924 г. незаконно принявший императорский титул.
[214] Примечание ко второму изданию. Любопытно, что именно это «вульгарное понимание» нашей идеологии счел за благо отстаивать г. Б.Мирский (прив. — доц. Миркин-Гецвич), один из публицистов парижских «Последних Новостей». Кстати сказать, — мне просто грустно было читать его статью, посвященную настоящей книге («Новый манифест сменовеховства», «Посл. Нов.», 23 августа 1925 г.): во всем «национал-большевизме» он так-таки и не узрел ничего, кроме «пожатия кровавой руки Дзержинского»!..
[215] Все существующее гибели достойно (нем.).
[216] Примечание ко второму изданию. Бухарин («Цезаризм», с. 6–7) уличает меня в противоречии, даже в «игре в прятки»: как можно одновременно признавать будущее и за социализмом, и за цезаризмом? Ответ ясен, и его предвидит сам г. Бухарин: «социализм» явственно тоскует по политической форме цезаризма, а цезаризм 20 или 21 века неизбежно усвоит ряд элементов социалистической программы; и уже во сяком случае, он не будет по старому «буржуазным». В пределах исторического предвидения — не эфемерное «бесклассовое и безгосударственное общество», а широкий расцвет этатизма. Разумеется, это положение требует подробных обоснований, которые здесь не могут быть даны.
[217] О связи теории права с философией находим ценные замечания у Б.Н. Чичерина: «Нельзя разумным образом установить права и обязанности лиц, не зная, что такое право, где его источник и какие из него вытекают требования. Это начало тесно связано с самою человеческою личностью, а потому необходимо исследовать природу человека, ее свойства и назначение. Все это — вопросы философские, которые поэтому не могут быть решены без глубокого и основательного изучения философии» («Философия права», Москва, 1900, с. 2). И в другом месте: «Без философии важнейшие вопросы политической науки должны оставаться неразрешенными. Пока мысль вращается в практической области, она может еще пробавляться одними фактическими данными, хотя и тут на каждом шагу наталкиваешься на иного рода задачи. Но как скоро мы хотим вникнуть в самую глубину предмета, понять лежащие в основании его начала, так опытный путь оказывается недостаточным. Тут возникают перед нами вопросы о свободе, праве, о нравственных требованиях, о существе и целях государства, вопросы, на которые одна философия может дать ответ» («История политических учений», часть IV, Москва, 1877, с. 5). Е.Н. Трубецкой ту же мысль формулировал обыкновенно в следующих словах своей вступительной лекции по энциклопедии права в Московском университете. — Как юристы вы должны осмыслить право, но чтобы осмыслить право, нужно осмыслить жизнь.
[218] («Нужда не повинуется приказу» — нем.). Только тогда, когда закончена силовая переоценка ценностей, на историческую сцену возвращается право, чтобы регистрировать совершенные перемены и благотворно «регулировать прогресс»… до следующей капитальной переоценки.
[219] Ср. на этот счет характерное замечание Бисмарка: «Положение ultra posse nemo obligatur (за рамками права никто не несет обязательств — лат.) не может быть отменено никаким договором; точно так же нельзя установить договором ту меру серьезности и усилий, с которой договор будет исполнен, как только собственный интерес исполняющего перестает соответствовать писанному тексту и его прежнему толкованию» («Gedanken und Errinerungen», II, s. 249). Ср. также мнение Маккиавелли: «Благоразумный государь может и должен держать свое слово лишь до тех пор, покуда он может это делать без вреда для себя и покуда обстоятельства, при которых он принял на себя обстоятельства, еще остаются в силе» («Князь», гл. XVIII).
[220] Тютчев, «О чем ты воешь, ветр ночной?»
[221] Лермонтов, «Парус».
[222] Тютчев, «Цицерон».
[223] Журнал «Окно» (Харбин), № 1, Ноябрь 1920 года.
[224] Пушкин, «Осень».
[225] Из стихотворения Вл. Соловьева «Панмонголизм».
[226] Из «дифирамба» Вяч. Иванова «Огненосцы».
[227] Соловьев, «Панмонголизм».
[228] Не совсем точная цитата из стихотворения Соловьева «Мы сошлись с тобой недаром…».
[229] Если провидение стирает, то, несомненно, чтобы записать (фр.).
[230] Вяч. Иванов «Огненосцы».
[231] Эта проблема подробно освещена кн. Е.Н. Трубецким в его «Миросозерцании Владимира Соловьева», т. 2. Сам кн. Трубецкой очень близок к позиции «Трех разговоров».
[232] «Considerations sur la France», Lyon, 1834, p.p. 434, 435. Поскольку душа человеческая утратила свою энергию из-за инертности, недоверия и прочих гангренозных пороков, как неизбежных эксцессов цивилизации, она может снова закалить себя только в крови… Кровь — удобрение для растения, которое именуется гением (фр.).
[233] Журнал «Окно», декабрь 1920 года, Харбин. Эта статья, написанная и напечатанная в период максимального размаха революции, явственно отражает собой настроения того периода. Однако данную в ней оценку творчества Маяковского я считаю, в общем, верной и теперь, в годы заметного оскудения его поэтической индивидуальности.
[234] Из поэмы «Облако в штанах».
[235] «Облако в штанах».
[236] «Облако в штанах».
[237] Из стихотворения «А все-таки».
[238] «Облако в штанах».
[239] «Облако в штанах».
[240] «Облако в штанах».
[241] Из «поэтохроники» «Революция».
[242] Из стихотворения «Левый марш».
[243] Из стихотворения «Гимн здоровью».
[244] «Гимн здоровью», у Маяковского «Онания»
[245] Оставим небеса ангелам и воробьям (нем.). Из поэмы Г. Гейне «Германия. Зимняя сказка».
[246] «Облако в штанах».
[247] В поэме У. Уитмена «Песня о себе» есть близкие по смыслу строки: «Запах моих подмышек ароматнее всякой молитвы». (Пер. К.И. Чуковского.)
[248] Из стихотворения Вл. Соловьева Das «ewig-weilbliche».
[249] Из книги Ф. Ницше «Так говорил Заратустра».
[250] Из поэмы Маяковского «Человек».
[251] Из стихотворения «Вот так я сделался собакой».
[252] «Человек».
[253] «Облако в штанах».
[254] «Облако в штанах».
[255] «Человек».
[256] Из стихотворения «Ко всему».
[257] Из поэмы «Флейта-позвоночник».
[258] Из поэмы «Флейта-позвоночник».
[259] «Человек».
[260] Аарон в Ветхом Завете — первый в череде первосвященников, родоначальник священнической касты. Когда по приказу Моисея в скинии (шатер-храм) на ночь были оставлены посохи старейшин 12 колен Израилевых, наутро посох Аарона, старейшины колена Левия, чудесно расцвел (Числа, 17).
[261] «Новости Жизни», 20 апреля 1921 года.
[262] Имеется в виду статья «Царство Антихриста: Большевики. Европа и Россия». Впервые: «Общее дело», 1921, 26–29 янв.; совр. републикация: Мережковский Д.С. Царство Антихриста. — СПб., 2001.
[263] См.: Трубецкой Е.Н. Миросозерцание Вл. С. Соловьева. — Т. 1–2. — М., 1995.
[264] Из статьи «Россия и революция».
[265] Ср. любопытную фразу Чехова в одном из его писем к А.С. Суворину (1894 г.): «Расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и воздержании от мяса».
[266] «Новости Жизни», 8 апреля 1923 года (Светлое Воскресенье).
[267] Точное название книги: Сакулин П.Н. «Из истории русского идеализма. Князь В.Ф. Одоевский. Мыслитель. Писатель». — Т. 1. — Ч. 1–2. — М., 1913.
[268] Здесь и ниже цитаты из стихотворения «Ты долго ль будешь за туманом…».
[269] Из речи, произнесенной 20 ноября 1920 года на торжественном заседании харбинских юридических курсов в память Л.Н. Толстого. «Новости Жизни», 21 ноября 1920 г.
[270] «Новости Жизни», 27 декабря 1925 года.
[271] Журнал «Смена Вех», № 18, 25 февраля 1922 года.
[272] Т. IV, с. 126. Цитирую по последнему изданию наследников автора под редакцией М.К. Лемке (Петроград, 1915–1917).
[273] Не оживить сегодня в душе своей ненужных воспоминаний и бесполезных споров (нем.).
[274] Речь на публичном вечере харбинского Литер. Кружка, посвященном памяти Ал. Блока 28 октября 1922 года. Напечатано в журнале «Сунгарийские Вечера» (Харбин, 1923 г.), № 1.
[275] Из стихотворения «Любовь — одна» (1896).
[276] Из стихотворения «В ночи, когда уснет тревога…».
[277] Из стихотворения «О, весна без конца и без краю…».
[278] Из стихотворения «Россия».
[279] Из того же стихотворения.
[280] Из стихотворения «Осенняя воля».
[281] Из стихотворения «Русь».
[282] Из стихотворения «Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?».
[283] Из стихотворения «Новая Америка».
[284] Из того же стихотворения.
[285] Из того же стихотворения.
[286] Из стихотворения «Грешить бесстыдно, непробудно…»
[287] Из стихотворения «Коршун».
[288] Из стихотворении «Еще прекрасно серое небо…».
[289] Из стихотворения «Голос из хора».
[290] Из стихотворения «Да, так целит мне вдохновенье…».
[291] Из стихотворения «Земное сердце стынет вновь…».
[292] Из стихотворения «Под шум и звон однообразный…».
[293] Из стихотворения «Я не предал белое знамя…».
[294] Из поэмы «Двенадцать».
[295] «Двенадцать».
[296] Из стихотворения «Скифы».
[297] «Двенадцать».
[298] Из стихотворения Вяч. Иванова «Месть мечная».
[299] «Новости Жизни», 1 августа 1924 г.
[300] Из стихотворения Тютчева «Накануне годовщины 4 августа 1864 г.».
[301] Журнал «Россия» (Москва), № 3, 1924 г.
[302] Из стихотворения Блока «Скифы».
[303] Имеется в виду роман И.Г. Эренбурга «Необычные похождения Хулио Хуренито и его учеников…» (1922).
[304] Из статьи «Владимир Соловьев и наши дни».
[305] Название цикла литературно-философских этюдов А. Белого, опубликованного в 1916–1918 гг., непонятно, почему Устрялов дает дату 1923 г.
[306] «Кризис мировоззрения»… «Новое обозрение» (нем.).
[307] «Власть беззакония — чудовищная слабость» (Гердер) — (нем.).
[308] Из стихотворения Тютчева «Последняя любовь».
[309] Имеется в виду книга Р.Ю. Виппера «Круговорот истории» (М. — Берлин, 1923).
[310] «Новости Жизни», 15 февраля 1925 года.
[311] Неточная цитата из письма Пушкина П.Я. Чаадаеву от 19 окт. 1836 г.
[312] «Медный всадник».
[313] «Медный всадник».
[314] «Полтава».
[315] Из стихотворения Брюсова «Три кумира».
[316] Из стихотворения Брюсова «Три кумира».
[317] «Полтава».
[318] Блок, «Скифы».
[319] Эта статья была написана по приглашению Объединения Славянских Обществ в Загребе для «Всеславянского сборника» в память тысячелетия Хорватского Королевства. Одновременно предположено ее появление отдельной брошюрой на французском языке. Настоящая редакция несколько отличается от Загребской. Статья написана, главным образом, для иностранцев, автор в ней имел в виду иностранную аудиторию. Это необходимо учитывать ее русским читателям.
[320] Лк. 14, 24.
[321] См. Leon Duguit, «Souverainete et liberte», lecons faites a l'universite Columbia (New-York), Paris, 1922, pp. 14–65. (Леон Дюги «Суверенитет и свобода», лекции, прочитанные в Колумбийском университете.)
[322] «Герои и героическое в истории», беседа III.
[323] Цит. сочин., с. 30–32; ср. Leon Duguit, «Traite de droit constitutionel». т. II, Paris, 1923, с. 4–18. (Леон Дюги «Договор о конституционном праве».) «Нация — образование историческое».
[324] Пуалю — французский солдат 1-й мировой войны.
[325] Цит. соч., с. 38.
[326] Цит. соч., с. 39–42.
[327] Сражения франко-прусской войны 1870–1871 гг., где французы потерпели сокрушительные поражения.
[328] Перечислены места французских военных побед: при Бувине (1215) над англичанами и немцами, при Кастильоне (1453) над англичанами — завершающее сражение Столетней войны, при Вальми (1792) над пруссаками, на Марне (1914) в ходе 1-й мировой войны над немцами.
[329] Из стихотворения «Родина».
[330] Из стихотворения Пушкина «Наполеон».
[331] «Memoires d'outre tombe», livre I, p. 5. «Аристократия пережила три фазиса кряду: фазис превосходства, фазис привилегий, фазис тщеславия. Выйдя из первого, она дегенерировала во второй и застряла в последнем» (фр.). «Замогильные записки» (фр.).
[332] Имеется в виду книга (сборник статей) Вл. Соловьева «Национальный вопрос в России» (вып. I — 2, СПб., 1888 — 1891).
[333] «Есть у великой судьбы начало, есть у великой судьбы конец» (Корнель, фр.).
[334] «Новости Жизни», 28 ноября 1920 года, 1 января 1921 года, 8 марта 1921 года.
[335] Имеется в виду В.М. Хвостов.
[336] Из стихотворения «Человечки».
[337] Появляется в печати впервые.
[338] Гвельфы и гибеллины — названия враждующих политических партий в средневековой Италии (гвельфы — сторонники папы римского, гибеллины — сторонники германского императора).
[339] Из поэмы «Бимини».
[340] Человек, не рискнувший хоть раз на невозможное, не достигнет возможного (нем.).
[341] Былое рушится, меняется эпоха, И жизнь новая встает из-под руин… (нем.).
[342] Из стихотворения «Магистраль».
[343] Печатается по тексту отдельной брошюры: Харбин, 1926.
[344] Чем больше он меняется, тем больше остается самим собой… (фр.).
[345] Сердечный привет немецким пролетариям от уральских железнодорожников (нем.).
[346] Из стихотворения Вл. Соловьева «На том же месте».
[347] Любая теория, дружище, сера, Зелено златое дерево жизни (нем.).
[348] Из стихотворения Блока «Россия».
[349] «Никак становится цивилизованнее эти господа!» (фр.).
[350] Из стихотворения М.А. Волошина «Демоны глухонемые».
[351] Из стихотворения Тютчева «Как птичка, с раннею зарею!…».
[352] Из стихотворения Тютчева «Эти бедные селенья…».
[353] Отважный человек! И любит свою родину (фр.).
[354] Скучно нам, что ни говори… (фр.).
[355] Блок, «Двенадцать».
[356] Из стихотворения Волошина «Святая Русь».
[357] Из стихотворения Волошина «Россия».
[358] Блок, «Скифы».
[359] Из стихотворения Волошина «Северовосток».
[360] Из стихотворения Вл. Соловьева «В тумане утреннем неверными шагами…».
[361] «Новости жизни» 29 февраля 1926 года.
[362] Из стихотворения «Городская сказка».
[363] Из стихотворения Вл. Соловьева «Ответ на “Плач Ярославны”».
[364] Из стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья».
|
||
|
|
Последнее изменение этой страницы: 2024-07-06; просмотров: 45; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы! infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 216.73.217.21 (0.063 с.) |
