Свидетельства о возникновении "репортажа с петлей на шее"

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 10 из 10

  Рассказ Колинского

Юлиус Фучик долгое время не доверял мне, Я давно предлагал ему бумагу и

карандаш. Но он сначала, как видно, должен был хорошенько проверить меня.

Однажды он сказал: "Ну, Колинский, начнем-ка писать. Теперь только от вас

зависит, чтобы это никому не попало в руки. Вы знаете, что мне уже больше

ничего не грозит, а вам в случае чего обеспечена петля".

Я ответил: "Не бойтесь, об этом никто узнать не должен и не узнает".

Я приходил на дежурство и, улучив минутку, заносил ему в камеру бумагу

и карандаш. Каждый раз по нескольку листков. Он все это прятал в свой

соломенный тюфяк. После обхода каждого крыла - а их было три, переход от

"глазка" к "глазку" занимает минут двадцать - я останавливался у камеры 267,

в которой сидел Фучик, стучал в дверь и тихо говорил: "Можете продолжать!" И

он знал, что может писать дальше. Пока Фучик писал, я прохаживался возле

камеры и охранял его. Если меня снизу, из коридора, вызывали, я стучал в его

дверь два раза. Ему приходилось часто прерывать работу, прятать ее в тюфяк,

а потом доставать снова. Писать он мог только в дни моих дежурств.

Случалось, напишет странички две, и все. И стучит мне в дверь: не могу, нет

настроения.

Иногда - это бывало по воскресеньям, когда в тюрьме поспокойней, если

вообще про эту тюрьму так можно сказать, - он писал и по семь страниц. А

иногда постучит и просит отточить карандаш. А бывали дни, когда Фучик вовсе

не мог писать, грустил. Значит, он узнал о гибели кого-нибудь из друзей...

Перестав писать, Юлек стучал и отдавал мне исписанные листки и

карандаш. Его работу я прятал в самой тюрьме, в туалете, за трубой

резервуара с водой. У себя я никогда ничего не держал. Не держал и писем,

которые через меня посылали заключенные своим родным.

Вечером, когда уходил домой, я прятал исписанные листки за подкладку

портфеля, на тот случай, если портфель захотят осмотреть. Портфель я держал

уже открытым, а крышку придерживал рукой, так что никто ничего не  замечал.

Несколько раз Фучик отдавал исписанные страницы надзирателю Ярославу Горе.

Часть рукописи я некоторое время хранил у своей родственницы. Позже я

познакомился с Иржиной Заводской и стал передавать записки Фучика ей, а она

увозила их в Гумпольц к своим родителям...

Я разыскала и бывшего надзирателя Ярослава Гору, он прослужил в

гестаповской тюрьме на Панкраце всего-навсего десять месяцев - с февраля по

декабрь 1943 года. За то, что он помогал заключенным, его схватили и бросили

в концлагерь.

...Вот что рассказал Гора о возникновении "Репортажа с петлей на шее":

"С Колинским мы работали в тюрьме на Панкраце в одном коридоре и во

всем помогали друг другу. Но вскоре наша дружба показалась эсэсовцам

подозрительной. Кто-то из них донес о нас начальнику Соппе.

Это случилось в начале апреля 1943 года, Соппа увидел нас вместе. Он

вызвал к себе Колинского и начал по-немецки кричать на него, затем вызвал

меня и тоже по-немецки что-то кричал, но я его не понимал, так как языка не

знаю, я думал о своем, а о чем - это уж мое дело, этого и ему тоже не

понять...

Колинского перевели этажом выше - на второй этаж. Но нам это не

помешало.

Сразу же после инцидента с Соппой Колинский сказал мне, что Фучик,

камера которого была на первом этаже, что-то пишет, я должен давать ему в

камеру бумагу и карандаш и смотреть, чтобы кто-нибудь не застал его. Тогда,

в апреле 1943 года, я не знал еще, о чем идет речь, ведь многие заключенные

в панкрацской тюрьме хотели написать о себе, о своем деле, некоторые слагали

стихи... Но Фучик, сказал мне Колинский, дело другое - он не просто частное

лицо, а журналист и писатель. Мы с Колинским договорились, что исписанные

листки он спрячет и после освобождения кому-нибудь передаст. Фучик очень

обрадовался, когда я сказал ему об этом. "Карандаш" и "бумага", - говорил

он, - два волшебных слова! Об этом я мог только мечтать, и вот они стали

явью!"

А потом все пошло как по маслу. Я приносил ему карандаш, вернее,

огрызок карандаша, а иногда это был лишь кусочек грифеля. Писал он на

обрезках бумаги, попадавших в тюрьму откуда-то с бумажной фабрики.

Оставалось только соблюдать осторожность, чтобы кто-нибудь не застиг Фучика

за работой. Я дежурил теперь большей частью с немцем Ганауэром и быстро

сообразил, что перехитрить его не составит большошого труда, я всегда сумею

вовремя предупредить Фучика, если будет грозить опасность.

Фучик для маскировки стелил на стол простыню, будто это была скатерть.

Он сидел за столом спиной к дверям, простыня откинута, на голом столе листок

бумаги. Если бы в камеру неожиданно вошел эсэсовец, Фучик должен был быстро

прикрыть свою работу простыней.

Пока Фучик писал, старый Пешек чаще всего занимал наблюдательный пост у

дверей и внимательно прислушивался. Если я стукну ключом в дверь один раз,

значит, Фучик может писать. Два - должен перестать или "я ухожу",

"опасность", "идет эсэсовец". Каждый раз, когда Фучик исписывал один, самое

большее два листка, я незаметно забирал их - мы не могли рисковать, оставляя

их в камере, - и прятал в кладовке в конце коридора. Закончив работу, Фучик

возвращал мне карандаш, и нас, всех троих, охватывало чувство радости: на

сегодня все обошлось благополучно! Мы облегченно вздыхали. Когда у старого

Пешека на глазах блестели слезы, я знал - Юла читал ему написанное... А

потом мы высчитывали, когда снова будет мое дежурство и Юла снова сможет

писать...

Иногда я передавал странички Колинскому прямо в здании тюрьмы, но

большей частью, чтобы не привлекать внимания, выносил их через проходную и

утром отдавал на улице, если мы шли вместе, или в трамвае. Где их Колинский

прячет, я не знал, да и не хотел знать.

Невозможно описать, в каких опасных условиях писал Фучик. Однажды чуть

было не стряслась беда. Эсэсовец Ганауэр прибежал на первый этаж и бросился

к камере Фучика. Предупредить я не успел. Вижу: Ганауэр перед  камерой

остановился, быстро сунул ключ в дверь, распахнул, выругался по-немецки,

запер дверь и метнулся к соседней камере... Здесь находился новый

заключенный, и его надо было доставить на допрос.

Я побежал к двери, Ганауэр уже запирал камеру. Старый Пешек стоял у

дверей белый как полотно, за ним Юла - без кровинки в лице. Я тоже был,

наверное, хорош...

В мае 1943 года Фучика внезапно вызвали на допрос во дворец Печека и

там объявили, что его дело будет разбираться в  суде. Это означало, что

вскоре Юла покинет Панкрац и его повезут в Германию. Надо было торопиться с

работой, чтобы неожиданный отъезд не оставил ее неоконченной.

И действительно, в середине июня, числа точно не помню, пришел приказ о

немедленной "переброске" Фучика с утренним транспортом. Я был дежурным,

когда его послали в кладовую за вещами. Значит, через несколько часов он

уедет.

У меня навсегда осталась в памяти эта последняя ночь... Ни Юла, ни

Пешек не сомкнули глаз. В три часа ночи заключенных подняли: несколько минут

на сборы и прощанье...

Юла быстро встал, достал кусок хлеба на дорогу, а снизу уже слышался

крик: "Transport antreten!" {На выход! (нем.)}

Юлек и старый Пешек обнялись в последний раз... Дверь камеры была уже

открыта, я погасил свет, проскользнул внутрь и пожал его руку...

...Раздалась команда: быстро вниз по лестнице, стать лицом к стене,

ждать, когда выкрикнут твое имя и ответить: "Hier" {Здесь (нем.)}. А потом:

"Im Laufschrittmarsch!" {Бегом, марш! (нем.)}.

Я смотрел вниз...

Фучик навсегда покидал Панкрац".

9 июня 1943 года Юлек тайно дописывает на Панкраце свой "Репортаж".

10 июня ранним утром гестапо увозит Юлека через Дрезден в Бауцен. В

Дрезден транспорт прибыл в тот же день...

Вот что рассказывает об этом товарищ Мейнер из Пльзеня:

"В дрезденской пересыльной тюрьме нас было человек двадцать. 10 июня

около трех часов дня привели еще шестерых.

Среди них был один, отличавшийся от остальных, бритых, черной бородкой.

Этот заключенный с бородкой вошел, остановился посреди камеры, его

красивое лицо озарила улыбка, и громко спросил:

- Есть здесь чехи?

Я откликнулся.

- Ты откуда?

- Из Пльзеня.

- Я тоже из Пльзеня, но тебя не знаю, - сказал он мне.

- Я тоже тебя не знаю, - ответил я. Он представился:

- Меня зовут Юлиус Фучик.

Мы познакомились.

Разговаривая, Юлек сел и снял пальто. Он вез с собой кой-какую еду:

когда коридорные на Панкраце, рассказал он, узнали, что его отправляет, они

притащили ему все, что смогли достать. Продукты были рассованы по всем

карманам. Он вынимал их из карманов и делил между нами..."

В дрезденской тюрьме Юлек провел ночь, а ранним утром 11 июня был

перевезен в Бауцен. Запись в канцелярии гласит, что он прибыл туда в 8 часов

10 минут утра и записан в книге заключенных под номером 203/43.

Вот что писал о встрече с Юлеком в следственной тюрьме в Бауцене

товарищ Станда писателю Петру Илемницкому (13.VI.1945):

"...В тот день, когда Юлек приехал в Бауцен - ты можешь верить мне,

Петр, - на нас словно повеяло свежим ветром, к нам вернулась надежда,

возвратилась жизнь. Это чувствовал не я один, а все мы, кто долгое время

провел в одиночках. Теперь с нами человек, который подбодрит, вдохнет новую

силу, теперь с нами тот, кто так необходим...

Я живо помню, очень живо - такие дни не забываются, - как его привезли.

Я не был с ним знаком и видеть его никогда не видел. Товарищи говорили,

что он отпустил бороду.

В тот день его вывели вместе с нами на получасовую прогулку во двор. Он

вышел - гордый, прямой, улыбающийся.

Я вспоминаю, как в дверях он остановился, огляделся, улыбнулся и

помахал нам рукой. Повторяю, я не был с ним знаком, но сразу сказал себе:

это Юлиус Фучик.

А его глаза - они всегда смеялись, улыбались, они давали нам новую силу

к жизни. И он знал, что нужен нам.

...Я вспоминаю, как однажды на прогулке Юлек (стараясь быть

незамеченным надзирателем) вдруг взмахнул руками, потом бессильно опустил их

вниз и уронил голову на грудь. Напрасно я ломал голову: что он хочет

сказать?

Во время бритья я постарался стать возле его камеры. Стучу. Он

отвечает: "Орел пал" (советский город, который 5 августа 1943 года

освободила от гитлеровцев Советская Армия. - Г. Ф.). Вот что означали его

жесты!..

На мой вопрос, что его ждет, он спокойно ответил: "Петля".

Чем все для него кончилось, я не знаю, могу только предполагать.

Надеюсь, Петр, ты мне о нем напишешь. Я знаю, что это был за человек, и

горжусь тем, что разговаривал с ним. Вот и все о Юле. Думаю, ты поймешь

меня, почувствуешь сам, какое впечатление он произвел на меня. Могу только

добавить: жаль этого человека, человека чистого характера!"

19 августа 1943 года председатель сената нацистского суда Фрейслер

вынес решение начать процесс против Юлиуса Фучика 25 августа 1943 года, в 9

часов утра, и приказал Фучика, Клецана и Лиду Плаху "доставить немедленно

каждого в отдельности в Берлин".

24 августа Юлек был перевезен в тюрьму Моабит.

...Сохранившиеся документы свидетельствуют, что нацистский суд вынес

свой приговор 25 августа 1943 года в 12.05 минут. Процесс продолжался три

часа пять минут.

Сухая запись не дает представления о том, как вершился суд. К счастью,

остался живой свидетель: Лидушка Плаха.

Лида Плаха рассказывает в своих воспоминаниях о судебном

разбирательстве:

"...24 августа 1943 года меня привезли из Дрездена, а Юлу - из Бауцена

в Берлин на суд.

Наутро следующего дня нас привели в приемную, дали по куску хлеба и

повезли к зданию суда. Мы ехали долго, потом с большого двора нас загнали

через узкие двери в подвал и развели по камерам. Это были большие бетонные

коробки со стенами, испещренными последними  приветами людей, ожидающих

смерти, написанными на многих языках. Среди них - и на чешском. Мне хотелось

бы, чтобы память моя смогла сохранить их все, и сейчас, когда так хочется

обо всем забыть, припомнить их...

Приблизительно через час нас вывели из камер и построили. А вскоре по

центральной лестнице ввели в большой зал. Я очень живо помню его. На полах

ковры, окна расписаны портретами генералов, прямо перед нами - судейские

кресла, по одной стороне - скамьи подсудимых, по другой - офицеры. Нас

рассадили, возле каждого поставили вооружений караул.

...Первым вызывали Юлу. Сверили данные и задали первый вопрос: почему

он перешел на нелегальное положение, когда ему ничего не грозило...

Я помню, как в ответ на этот вопрос Юла усмехнулся и, в свою очередь,

спросил: "Почему многих из моих товарищей, арестованных а следующий же день

после оккупации, то есть в период, когда они еще не могли совершить ничего

предосудительного против рейха, уже нет в живых?"

Ответа не последовало.

Второй вопрос: "Почему ваша деятельность была направлена против

германской империи? Ведь история доказала, что Чехия и Моравия всегда были

частью великой Германии".

Юла провел рукой по бородке, как делал всегда, когда ему самому или

кому-либо другому удавалась хорошая шутка, и ответил: "Господа, вы ведь и

сами знаете, что это ложь, беспардонная ложь! Вы творите историю такой, как

она вам нужна!"

Долго стояла тишина, прежде чем они смогли переварить правду, брошенную

им в лицо...

Затем судья спросил, почему Юла стал коммунистом. И Юла заговорил. Он

говорил о Советском Союзе, о его силе, его несокрушимости, о неизбежном

поражении фашизма.

О фашизме и его зверствах. Юлек говорил и из обвиняемого превращался в

обвинителя. Теперь уже никто из них не мог усидеть на месте. Они орали, чтоб

он замолчал, но Юла продолжал: "Вы вынесете мне приговор. Я знаю! Это смерть

человеку! Мой приговор вам вынесен уже давно: "Смерть фашизму! Жизнь

человеку! Будущее - коммунизму!"

Лидушка вспоминает, что после оглашения приговора Юлеку надели

наручники и увели обратно в камеру тюрьмы Моабит. Отсюда 26 августа в 8

часов утра его переправили в Плетцензее.

  Рассказ Рудольфа Бедржиха

...8 августа 1945 года я встретилась с Рудольфом Бедржихом, тем самым

юношей, который сидел с Юлеком в одной камере в Плетцензее и был также

приговорен к смертной казни. Позже ему заменили казнь концлагерем.

Вот что он рассказал:

"...Я уже не мог даже отчаиваться, я совсем отупел, не думал ни о чем и

даже о родном доме, я ждал казни... Вот тогда и привели в мою камеру Юлека.

Он был так жизнерадостен, словно его не ждала близкая смерть... Все время

пел или что-нибудь рассказывал. Он говорил мне о деревушке, где вы жили, о

синичках, что поселились в вашем столе... Много и хорошо рассказывал о

Советском Союзе, доказывал, что он непобедим и что Красная Армия гонит

фашистов на запад. Он вдохнул в меня надежду на жизнь, и я тоже стал петь

вместе с ним. Целый день мы клеили конверты, а вечером после работы нам

надевали наручники. В камерах не выключали света и ночью, и лишь во время

бомбардировок тюрьма погружалась во тьму.

30 или 31 августа Юла мог написать домой письмо.

В ночь с 3 на 4 сентября тюрьма Плетцензее подверглась бомбардировке.

Крыло, где была наша камера, пострадало. Надзиратели выгнали всех

заключенных во двор. Среди заключенных раздавались вопли отчаяния. Юлек

начал объяснять положение на фронтах и убеждать их в непобедимости

Советского Союза, в том, что Красная Армия несомненно победит гитлеровскую

Германию. А мы - даже если мы погибнем, должны оставаться верными своим

убеждениям.

Нас, заключенных, продержали в тюремном закрытом дворе от полуночи до

четырех часов утра. Я все время был возле Юлы.

Нас с Юлой перевели в другую камеру - в камеру 144.. С 4 сентября нас

держали в трехкилограммовых наручниках уже не только ночью, но и днем. 7

сентября, когда солнце село, в тюремный коридор явились сразу человек десять

надзирателей, они принялись отпирать камеры и выводить заключенных в

коридор. Мы в своих камерах прислушивались, что там творится. Мы слышали,

как надзиратели приходят снова и снова, каждые полчаса... Около полуночи

пронесся слух о казнях. Кто-то в коридоре крикнул, что всех ведут на смерть.

Началась страшная паника. Некоторые плакали, теряли самообладание, громко

молились, а мы с Юлой пели. Мы были спокойны. Юла сказал мне: "Ты должен

утешаться мыслью: мы знаем, за что умираем, и наша смерть послужит добру".

Вдруг около пяти часов утра в нашу камеру вошли два надзирателя. Один

снял с рук Юлы наручники и приказал скинуть рубаху - единственное, что было

на нем. Юлек успел подбежать ко мне, пожал руку и сказал: "Передай привет

товарищам!"

Два года я, словно утопающий за соломинку, цеплялась за надежду, что

Юлек жив, что ему посчастливилось скрыться во время бомбардировки тюрьмы

Плетцензее и он, бледный, исхудавший, вдруг появится среди тысяч

возвращающихся, восставших из мертвых и давно оплакиваемых. Теперь надеяться

было уже не на что.

...Жизнь Юлека оборвалась.

Началась жизнь его "Репортажа с петлей на шее", ставшего его заветом.

Какой любовью, какими дружескими чувствами отозвалась на "Репортаж"

наша страна! С каким открытым сердцем приходят ко мне советские люди!

Сколько писем получаю я со всего света!

Это ответ Юлеку. Тысячи и миллионы людей, борясь с фашизмом и

несправедливостью, сами пережили и перечувствовали то, что описано в

"Репортаже", "Репортаж" и сейчас жив в сердцах миллионов борцов за свободу

народа!

Юлиус Фучик - брат Никоса Белоянниса и Патриса Лумумбы, Его слова

понятны героическим кубинским друзьям...

Ко мне приходят совсем молодые люди, родившиеся пятнадцать - двадцать

лет назад, они спрашивают: "Как это было, как такое могло случиться..."

Для них я постаралась описать те черные годы, которые словно луч света

озарил "Репортаж". Эти несколько лет длились дольше, чем вся моя жизнь, их

не стерло время, они никогда не изгладятся в моей памяти...

          Об одном прошу тех, кто переживет это время: не забудьте! Не

          забудьте ни добрых, ни злых. Терпеливо собирайте свидетельства

          о тех, кто пал за себя и за вас.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте