Quot;самаритянин". Quot;мельник". Коклар. Quot;оно". Сметонц. Начальник тюрьмы. Тюремный фельдшер. Quot;лодырь". Quot;колин". Quot;наш". Дядюшка Скоржепа. Глава VIII. Страница истории

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 6 из 10Следующая ⇒

"САМАРИТЯНИН"

Высокий толстяк, говорит тенорком. "СС-резервист" Рейсе, школьный

гторож из Кельна. Как все служители немецких школ, прошел курс первой помощи

и иногда заменяет тюремного фельдшера. Он был первым из надзирателей, с

которым я здесь познакомился. Это он втащил меня в камеру, положил на

матрац, осмотрел раны, приложил первые компрессы. Пожалуй, он действительно

помог сохранить мне жизнь. Что в этом сказалось: человечность или курсы

первой помощи? Не знаю. Но, в общем, в нем все-таки проявлялся отъявленный

нацист, когда он выбивал зубы заключенным евреям и заставлял их глотать

полную, с верхом, ложку соли или песку как универсальное средство от всех

болезней.

"МЕЛЬНИК"

Добродушный, болтливый парень, по имени Фабиан, возчик с Будеевицкой

пивоварни. Он входил в камеру с широкой улыбкой на лице, приносил

заключенным еду, никогда не дрался. Не верилось даже, что он часами

простаивает за дверью, подслушивая разговоры заключенных, и доносит по

начальству о самых ничтожных пустяках!

КОКЛАР

Тоже рабочий и тоже с Будеевицкой пивоварни. Здесь много немецких

рабочих из Судет. "Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель

отдельный пролетарий или даже весь пролетариат, - писал однажды Маркс. -

Дело в том, что такое пролетариат и что он, сообразно этому своему бытию,

исторически вынужден будет сделать". Эти судетские действительно ничего не

знают о задачах своего класса. Отторгнутые от него, противопоставленные ему,

они идейно повисли в воздухе и, вероятно, будут висеть и в буквальном смысле

слова.

Он пришел к нацизму, рассчитывая на более легкую жизнь. Дело оказалось

сложнее, чем он себе представлял. С той поры он утратил способность

смеяться. Он поставил ставку на нацизм. Оказалось, что он ставил на дохлую

лошадь. С той поры он утратил и самообладание. По ночам, расхаживая в мягких

туфлях по тюремным коридорам, он машинально оставлял на пыльных абажурах

следы своих грустных размышлений.

"Все пошло в нужник!" - поэтически писал он пальцем и подумывал о

самоубийстве.

   Днем от него достается и заключенным и сослуживцам, он орет визгливым,

срывающимся голосом, надеясь заглушить страх.

  РпССЛЕР

Тощий, долговязый, говорит грубым басом, один из немногих, способных

искренне рассмеяться. Он рабочий-текстильщик из Яблонца. Приходит в камеру и

спорит. Целыми часами.

- Как я до этого дошел? Я десять лет не работал по-человечески. А с

двадцатью кронами в неделю на всю семью - сам понимаешь- какая жизнь? А тут

приходят они и говорят: мы дадим тебе работу, иди к нам. "Я пошел. Работу

дали. Мне и всем другим. Сыты. Есть крыша над головой. Можно жить.

Социализм? Ну, положим, что не социализм. Я, конечно, представлял себе все

по-другому. Но так все-таки лучше, чем было... Что? Война? Я не хотел войны.

Я не хотел, чтоб другие умирали. Я сам хотел жить... Я им помогаю, хочу я

того или нет! Что же мне остается делать? Разве я здесь кого-нибудь обижаю?

Уйду я - придут другие, может быть, хуже меня. Этим я никому не помогу! Что

ж, кончится война, вернусь на фабрику... По-твоему, кто выиграет войну? Не

мы? Значит, вы? А что тогда будет с нами?.. Конец? Жаль! Я представлял себе

все иначе. - И он уходит из камеры, волоча свои длинные ноги.

Через полчаса он возвращается с вопросом: как же в самом деле выглядит

все в Советском Союзе?

"ОНО"

Однажды утром мы ждали внизу, в главном коридоре Панкраца, отправки на

допрос во дворец Печека. Нас ставили всегда лицом к стене, чтобы мы не

видели, что делается сзади. Вдруг раздался незнакомый мне голос:

- Ничего не хочу видеть, ничего не хочу слышать! Вы меня не знаете, вы

меня еще узнаете!

Я засмеялся. При здешней муштровке слова жалкого тупицы подпоручика

Дуба из "Швейка" действительно пришлись как нельзя более кстати. Но до сих

пор никто не решался произнести эту шутку во всеуслышание. Весьма ощутимый

толчок более опытного соседа предупредил меня, дав понять, что смеяться

нельзя, что это, по-видимому, сказано всерьез. Это была не острота. Отнюдь

нет.

Эти слова произнесло крошечное существо в эсэсовской форме, не имеющее,

очевидно, о Швейке никакого понятия. Оно цитировало подпоручика Дуба потому,

что было родственно ему по духу. Оно отзывалось на фамилию "Витан" и

когда-то служило на сверхсрочной службе фельдфебелем в чехословацкой армии.

Существо сказало правду. Мы его действительно основательно узнали и говорили

о нем не иначе, как в среднем роде: "оно". Говоря по совести, наша фантазия

истощилась в поисках меткой клички для этой смеси убожества, тупости,

чванства и жестокости, составляющих краеугольные камни панкрацского режима.

"Поросенку до хвоста", - говорит о таких мелких и чванливых карьеристах

чешская пословица: она бьет их по самому чувствительному месту. Сколько

нужно душевного ничтожества, чтобы терзаться из-за своего малого роста! А

Витан терзается и мстит за него всем, кто выше его физически или духовно, то

есть решительно всем. Он никого не бьет. Для этого он слишком труслив. Зато

он шпионит. Сколько заключенных поплатилось здоровьем из-за доносов Витана,

сколько поплатилось жизнью, - ведь далеко не безразлично, с какой

характеристикой тебя отправят из Панкраца в концентрационный лагерь... и

отправят ли вообще.

Он очень смешон. Когда он один в коридоре, то выступает торжественно и

важно и мнит себя весьма представительной особой. Но стоит ему кого-нибудь

встретить, как он чувствует потребность прибавить себе росту.

Спрашивая вас о чем-нибудь, он непременно садится на перила и в такой

неудобной позе способен просидеть целый час только потому, что так он выше

вас на целую голову. Надзирая за бритьем арестантов, он становится на

ступеньку или ходит по скамье и изрекает свое неизменное:

- Ничего не хочу видеть, ничего не хочу слышать! Вы меня не знаете...

Утром, во время прогулки, он расхаживает по газону, который возвышает

его хотя бы на десять сантиметров. В камеры он входит, пыжась, как особа

королевской крови, и сейчас же влезает на табурет, чтобы производить поверку

с верхнего яруса.

Он очень смешон, но, как всякий облеченный властью болван, от которого

зависит человеческая жизнь, к тому же очень опасен.

При всем своем тупоумии он обладает талантом делать из мухи слона. Не

зная ничего, кроме обязанностей сторожевого пса, он во всяком незначительном

отступлении от предписанного порядка видит нечто необычайно важное,

отвечающее значительности его миссии. Он выдумывает проступки и преступления

против установленной дисциплины, чтобы спокойно заснуть, сознавая, что и он

кое-что да значит.

А кто станет здесь проверять, сколько истины в его доносах?

СМЕТОНЦ

Мощное туловище, тупое лицо, бессмысленный взгляд - ожившая карикатура

Гросса на нацистских молодчиков. Он был доильщиком коров у границ Литвы, но,

как ни странно, эти прекрасные животные не оказали на него никакого

облагораживающего влияния. У начальства он слывет воплощением "немецких

добродетелей": он решителен, тверд, неподкупен (один из немногих не вымогает

еды у коридорных), но...

Какой-то немецкий ученый, уж не знаю, кто именно, некогда исследовал

интеллект животных путем подсчета "слов", которые они способны понимать. При

этом он, кажется, установил, что самым низким интеллектом обладает домашняя

кошка, которая может понимать только сто двадцать восемь слов. Ах, какой

гений кошка по сравнению со Сметонцем, от которого панкрацская тюрьма

слышала всего четыре слова:

- Pass bloss auf, Mench! {Я тебе покажу! (нем.)}

Ему приходилось два-три раза в неделю сдавать дежурство, всякий раз он

отчаянно пыхтел, и все-таки непременно дело кончалось скандалом. Однажды я

видел, как начальник тюрьмы распекал его за то, что закрыты окна. Гора мяса

с минуту смущенно переминалась на коротких ногах, тупо опущенная голова

опустилась еще ниже, губы судорожно искривились, тщетно силясь повторить то,

что слышали уши... и вдруг гора взревела, как сирена; во всех коридорах

поднялся переполох, никто ничего не мог понять, окна так и не открыли, а у

двух заключенных, случайно подвернувшихся под руку Сметонцу, потекла кровь

из носа. Выход был найден.

Такой, как всегда. Бить, бить при всяком случае, а если нужно, то и

убить, - это он понимал. Только это. Как-то раз он зашел в общую камеру и

ударил одного из заключенных; заключенный, больной человек, упал на пол в

судорогах; все остальные должны были приседать в такт его подергиваниям,

пока больной не затих, обессилев.

А Сметонц, уперев руки в бока, с идиотской улыбкой удовлетворенно

наблюдал и радовался: как удачно он разрешил сложную ситуацию.

Примитивное существо, запомнившее из всего, чему его учили, только

одно: можно бить!

И все же и в таком существе что-то надломилось. Произошло это

приблизительно с месяц назад. В тюремной канцелярии сидели вдвоем Сметонц и

К.; К. рассказывал о политическом положении. Долго, очень долго пришлось

говорить, пока Сметонц начал хоть немного разбираться в вопросе. Он встал,

отворил дверь канцелярии, внимательно осмотрел коридор; всюду тишина, ночь,

тюрьма спит. Притворил и тщательно запер за собой дверь, потом медленно

опустился на стул:

- Ты та-ак думаешь?

И он долго сидел, подперев голову руками. Непосильная тяжесть

навалилась на слабую душонку, заключенную в могучем теле. Он долго не менял

положения. Потом поднял голову и сказал уныло:

- Должно быть, та-ак. Нам не выиграть...

Уже месяц, как Панкрац не слышит воинственных окриков Сметонца. И новые

заключенные не знают, как тяжела его рука.

НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ

Невысокий, всегда элегантный - в штатском или в форме унтерштурмфюрера,

- благопристоен, самодоволен, любит собак, охоту и женщин. Это - одна

сторона, которая нас не касается.

Другая сторона (и таким его знает Панкрац) - грубый, жестокий,

невежественный, типичный нацистский выскочка, готовый принести в жертву кого

угодно, лишь бы уцелеть самому. Зовут его Соппа (если имя вообще имеет

какое-то значение), родом он из Польши. Говорят, что он учился кузнечному

делу, но это почтенное ремесло не оставило в нем следа. На службе у

гитлеровцев он уже давно и за свои услуги в качестве предвыборного агитатора

получил теперешний пост. Он цепляется за него всеми силами и, проявляя

полную бесчувственность, не щадит никого: ни заключенных, ни тюремщиков, ни

детей, ни стариков. Панкрацские нацисты не дружат между собой, но таких, как

Соппа, у которого ни с кем нет и тени дружеских отношений, здесь не найдется

ни одного. Единственный человек, которого он, видимо, ценит и с которым чаще

других разговаривает, - это тюремный фельдшер, полицейский фельдфебель

Вайснер. Но, кажется, Вайснер не платит ему взаимностью.

Сопп думает только о себе. Ради личных выгод он добился высокого тоста,

ради личных выгод он останется верен нацизму до последней минуты. Пожалуй,

он один не думает о каком-либо спасительном выходе. Он понимает, что выхода

нет. Падение нацизма означает и его падение, конец его благополучию, конец

его великолепной квартире и его элегантному виду (между прочим, он ничуть не

гнушается одеждой казненных чехов).

Это конец. Да, конец.

ТЮРЕМНЫЙ ФЕЛЬДШЕР

Полицейский фельдфебель Вайснер - марионетка, своеобразный человечек

для панкрацской среды. Иногда может показаться, что он не а своем месте, а

иной раз невозможно представить себе Панкрац, без его. Если Вайснера нет в

амбулатории, он семенит по коридорам нетвердыми шагами, разговаривает сам с

собой и непрерывно оглядывается по сторонам. Он бродит по тюрьме, как

случайный посетитель, желающий вынести отсюда как можно больше впечатлений.

Но он умеет так же быстро и неслышно вставить ключ в замочную скважину и

открыть дверь в камеру, как самый заправский тюремщик. У него есть суховатый

юмор, который позволяет ему говорить вещи, полные скрытого смысла, и притом

так, что на слове его не поймаешь. Он умеет подойти к людям, но к себе не

подпускает никого. Он не доносит, не жалуется, хотя многое замечает. Войдет

в камеру, полную дыма. Шумно потянет в себя носом:

- Гм! Куренье в камерах, - и причмокнет, - строго воспрещается.

Но начальству ничего не доложит. У него всегда несчастное, искаженное

гримасой лицо, как будто его мучит какое-то горе. Он явно не хочет иметь

ничего общего с нацистским режимом, которому служит и жертвам которого

ежедневно оказывает медицинскую помощь. Он не верит в этот режим и в его

долговечность, не верил никогда и раньше. Поэтому он не перевез в Прагу свою

семью из Вроцлава, хотя мало кто из имперских чиновников упустил бы случай

пожить всем домом за счет оккупированной страны. В то же время у него нет

ничего общего и с народом, который ведет борьбу против "нового порядка"; он

чужд и ему.

Он лечил меня старательно и добросовестно. Так он поступает почти

всегда и может воспротивиться отправке на допрос заключенного, слишком

обессилевшего от пыток. Возможно, это делается для успокоения совести. Но

иногда он не оказывает помощи там, где она совершенно необходима. Вероятно,

от страха.

Это тип обывателя, одинокого, раздираемого страхом перед настоящим и

перед будущим. Он ищет выхода. Это только жалкий мышонок в мышеловке, из

которой нет надежды выбраться.

"ЛОДЫРЬ"

Это не просто человечишка. Но и не совсем еще человек. Нечто среднее.

Он не понимает, что мог бы стать настоящим человеком.

Собственно говоря, таких здесь двое. Это простые, отзывчивые люди;

вначале потрясенные ужасами, среди которых они очутились, они как бы

онемели, потом им страстно захотелось выбраться отсюда. Но они не

самостоятельны и поэтому скорее инстинктивно, чем сознательно, ищут

поддержки и руководства тех, кто вывел бы их на правильный путь; они

помогают тебе, потому что ждут от тебя помощи. Было бы справедливо оказать

им эту помощь сейчас - и в будущем.

Эти двое - единственные из всех немцев, служащих в Панкраце, - побывали

также на фронте.

Ханауэр - портной из Зноймо, недавно вернулся с Восточного фронта,

нарочно отморозив себе обе ноги. "Война человеку ни к чему, - несколько

по-швейковски философствует он, - нечего мне там делать".

Хефер-веселый сапожник с фабрики Бати, проделал кампанию во Франции и

бросил военную службу, хотя ему обещали и повышение.

- Эх, Scheisee! {Дерьмо! (нем.)} - сказал он себе и отмахнулся рукой,

как, вероятно, ежедневно с тех пор отмахивается от всех неприятностей,

которых у него немало.

У обоих одинаковая судьба и одинаковые настроения, но Хефер смелее,

самостоятельнее и целеустремленнее. Почти во всех камерах его зовут "Флинк".

Во время его дежурства в камерах наступает отдых. Делай что вздумается.

Если он бранится, то щурит глаз, давая понять, что брань к нам не относится,

просто ему надо убедить в своей строгости сидящее внизу начальство. Впрочем,

он напрасно старается: он уже никого не проведет, и не проходит недели, чтоб

он не получал взысканий.

- Эх, Scheisee! - машет он рукой и продолжает свое. И вообще он скорей

легкомысленный молодой башмачник, чем тюремщик. Можешь поймать его на том,

что он весело, с азартом играет в камере в орлянку с заключенными. Иногда он

выводит заключенных в коридор и устраивает в камере "обыск". Обыск

затягивается. Если ты из любопытства заглянешь в дверь, то увидишь, что он

сидит за столом, подперев голову руками. Он спит, спит крепко и спокойно;

так ему легче всего спасаться от начальства, потому что заключенные стерегут

в коридоре и предупредят о грозящей опасности. А во время дежурства спать

поневоле захочется, если свободные от службы часы он посвящает девушке,

которую любит больше всего.

Поражение или победа нацизма?

- Эх, Scheisee! Да разве такой балаган устоит?

Он не причисляет себя к нацистам. Хотя бы поэтому он заслуживает

внимания. Больше того: он не хочет быть с ними. И он не с ними. Надо

передать записочку в другое отделение? "Флинк" это устроит. Надо сообщить

что-нибудь на волю? "Флинк" это сделает. Необходимо с кем-нибудь

переговорить с глазу на глаз, поддержать колеблющегося и спасти таким

образом от провала новых людей? "Флинк" отведет тебя к нему в камеру и

посторожит с озорным видом, радуясь удачной проделке. Его часто приходится

учить осторожности. Он не понимает окружающей его опасности. Не осознает

всего значения того, что делает. Это помогает ему делать многое. И в то же

время мешает его росту.

Он еще не человек. Но все-таки переход к человеку.

"КОЛИН"

Дело происходило однажды вечером, во время осадного положения.

Надзиратель в форме эсэсовца, впустивший меня в камеру, обыскал мои карманы

только для виду.

Потихоньку спросил:

- Как ваши дела?

- Не знаю. Сказали, что завтра расстреляют.

- Вас это испугало?

- Я к этому готов.

Привычным жестом он быстро ощупал полы моего пиджака.

- Возможно, что так и сделают. Может быть, не завтра, позже, может, и

вообще ничего не будет... Но в такие времена лучше быть готовым...

И опять замолчал.

- Может быть... Вы не хотите что-нибудь передать на волю? Или

что-нибудь написать? Пригодится. Не сейчас, разумеется, а в будущем: как вы

сюда попали, не предал ли вас кто-нибудь, как кто держался... Чтобы с вами

не погибло то, что вы знаете...

Хочу ли я написать? Он угадал мое самое пламенное желание.

Через минуту он принес бумагу и карандаш. Я тщательно их припрятал,

чтобы не нашли ни при каком обыске.

А после этого не притронулся к ним.

Это было слишком хорошо - я не мог довериться. Слишком хорошо: здесь, в

мертвом доме, через несколько недель после ареста встретить человека в

мундире не врага, от которого нечего ждать, кроме ругани и побоев, а

человека - друга, протягивающего тебе руку, чтобы ты не сгинул бесследно,

чтобы помочь тебе передать в будущее то, что ты видел, на миг воскресить

прошлое для тех, кто останется жить после тебя. И именно теперь! В коридорах

выкрикивали фамилии осужденных на смерть; пьяные от крови эсэсовцы свирепо

ругались; горло сжималось от ужаса у тех, кто не мог кричать. Именно теперь,

в такое время, подобная встреча была невероятной, она не могла быть правдой,

это, наверное, была только ловушка. Какой силой воли должен был обладать

человек, чтобы в такой момент по собственному побуждению подать тебе руку! И

каким мужеством!

Прошло около месяца. Осадное положение было снято, страшные минуты

превратились в воспоминания. Был опять вечер, опять я возвращался с допроса,

и опять тот же надзиратель стоял перед камерой.

- Кажется, выкарабкались. Надо полагать, - и он посмотрел на меня

испытующе, - все было в порядке?

Я понял вопрос. Он глубоко оскорбил меня. Но и убедил больше, чем

что-либо другое, в честности этого человека. Так мог спрашивать только тот,

кто имеет внутреннее право на это. С тех пор я стал доверять ему, это был

наш человек.

На первый взгляд - странная фигура. Он ходил по коридорам одинокий,

спокойный, замкнутый, осторожный, зоркий. Никто не слышал, как он ругается.

Никто не видел, чтобы он кого-нибудь бил.

- Послушайте, дайте мне затрещину при Сметонце, - просили его товарищи

из соседней камеры, - пусть он хоть раз увидит вас за работой.

Он отрицательно покачал головой:

- Не нужно.

Я никогда не слышал, чтобы он говорил по-немецки. По всему было видно,

что он не такой, как все. Хотя трудно было сказать - почему. Надзиратели

сами чувствовали это, но понять, в чем дело, не умели.

Он поспевает всюду, где нужно. Вносит успокоение там, где поднимается

паника, подбадривает там, где вешают голову, налаживает связь, если

оборванная нить грозит опасностью людям на воле. Он не разменивается на

мелочи. Он работает систематически, с большим размахом.

Такой он не только сейчас. Таким он был с самого начала. Он пошел на

службу к нацистам, имея перед собой ясную цель.

Адольф Колинский, надзиратель из Моравии, чех из старой чешской семьи,

выдал себя за немца, чтобы попасть в надзиратели чешской тюрьмы в Краловом

Градце, а потом в Панкраце. Немало, должно быть, возмущались его друзья и

знакомые. Но четыре года спустя во время рапорта начальник тюрьмы, немец,

размахивая перед его носом кулаками, с некоторым опозданием грозил:

- Я вышибу из вас чешский дух!

Он, впрочем, ошибался. Одновременно с чешским духом ему пришлось бы

вышибить из него и человека. Человека, который сознательно и добровольно

взялся за свое трудное дело, чтобы бороться и помогать в борьбе, и которого

непрерывная опасность лишь закалила.

"НАШ"

Если бы 11 февраля 1943 года утром к завтраку нам принесли какао вместо

обычной черной жижи неизвестного происхождения, мы удивились бы меньше, чем

мелькнувшему у двери нашей камеры мундиру чешского полицейского.

Он только промелькнул. Шагнули черные брюки в сапогах, рука в

темно-синем рукаве поднялась к замку и захлопнула дверь, - видение исчезло.

Оно было настолько мимолетно, что уже через четверть часа мы были готовы

этому не верить.

Чешский полицейский в Панкраце! Какие далеко идущие выводы можно было

из этого сделать!

И мы сделали их через два часа. Дверь снова открылась, внутрь камеры

просунулась чешская полицейская фуражка, и при виде нашего удивления на лице

ее обладателя обозначился растянутый до ушей рот.

   - Freistunge! {Отдых! (нем.)}

Теперь мы уже не могли сомневаться. Среди серо-зеленых эсэсовских

мундиров в коридорах появилось несколько темных пятен, которые резко

бросились нам в глаза: чешские полицейские.

Что это нам предвещает? Как они себя будут вести? Как бы они себя ни

вели, самый факт их появления говорил яснее всяких слов. Насколько же

непрочен режим, если в свой самый чувствительный орган - аппарат

уничтожения, являющийся  для них единственной опорой, - гитлеровцам

приходится допускать народ, который они хотят уничтожить! Какой страшный

недостаток в людях должны они испытывать, если вынуждены ослаблять даже свою

последнюю опору, чтобы найти несколько второстепенных исполнителей. Сколько

же времени они собираются еще продержаться? Разумеется, они будут специально

подбирать людей, возможно, что эти люди окажутся еще хуже гитлеровских

надзирателей, которые привыкли истязать и разложились от неверия в победу,

но самый факт появления чехов - это безошибочный признак конца.

Так мы рассуждали.

Но положение было куда серьезнее, чем мы предполагали в первые минуты.

Дело в том, что нацистский режим уже не мог выбирать, да и выбирать ему было

не из кого.

Одиннадцатого февраля мы впервые увидели чешские мундиры.

На следующий день мы начали знакомиться и с людьми.

Один из них пришел, окинул нас взглядом, потоптался в раздумье у

порога, потом - словно козленок, подпрыгнувший в припадке бурной энергии на

всех четырех ножках сразу, - внезапно вскочил в камеру и сказал:

- Ну, как поживаем, господа?

Мы, смеясь, ответили ему. Он тоже засмеялся, потом смущенно добавил:

- Вы не обижайтесь на нас. Поверьте, уж лучше бы нам шлепать и дальше

по мостовым, чем вас тут сторожить... Да что поделаешь... А может... может

быть, это и к лучшему...

Он обрадовался, когда услышал, что мы об этом думаем и как наша камера

относится к ним. Словом, мы стали друзьями с первой же минуты. Это был

Витек, простой добродушный парень. Именно он и промелькнул одиннадцатого

утром у дверей нашей камеры.

Второй, Тума, - тип настоящего старого чешского тюремщика. Грубоватый,

крикливый, но, в сущности, добрый малый, таких когда-то называли в тюрьмах

республики "дядька". Он не понимал своеобразия своего положения; наоборот,

он сразу стал вести себя как дома и, сопровождая все свои слова солеными

шуточками, не столько поддерживал порядок, сколько нарушал его: тут сунет в

камеру хлеб, там - сигареты, здесь примется балагурить (конечно, не касаясь

политики). Делал он это, нисколько не стесняясь: таково было его

представление об обязанностях надзирателя, и он этого не скрывал. После

первого выговора он стал осторожнее, но не переменился. По-прежнему остался

"дядькой". Я не решился бы попросить его о чем-нибудь серьезном. Но при нем

легко дышится.

Третий ходил по коридору насупившись, молчаливо, ни на кого не глядя.

На осторожные попытки познакомиться поближе он не реагировал.

- От этого большого толка не будет, - сказал папаша, понаблюдав за ним

с неделю. - Самый неподходящий из всех.

- Или самый хитрый, - предположил я больше из духа противоречия, потому

что споры по поводу мелочей оживляют жизнь в камере.

Недели через две мне показалось, что молчальник как-то особенно

подмигнул одним глазом. Я повторил в ответ это неосторожное движение,

имеющее в тюрьме тысячи значений. И опять без результата. Вероятно, я

ошибся.

А через месяц все стало ясно. Это было неожиданно, как выход бабочки из

куколки. Невзрачная, неподвижная куколка лопнула, и появилось живое

существо. То была не бабочка, это был человек.

- Ставишь памятники, - говорит папаша по поводу некоторых моих

характеристик.

Да, я не хочу, чтобы были забыты товарищи, которые погибли, честно и

мужественно сражаясь на воле или в тюрьме. И не хочу также, чтобы позабыли

тех из оставшихся в живых, кто столь же честно и мужественно помогал нам в

самые тяжелые часы. Я хочу, чтобы из тьмы панкрацских коридоров вышли на

свет такие фигуры, как Колинский или этот чешский надзиратель. Не ради

прославления их, но как пример другим. Обязанность быть человеком не

кончится вместе с теперешней войной, и для выполнения этой обязанности

потребуется героическое сердце, пока все люди не станут людьми.

В сущности, обыкновенная история, которая произошла с полицейским

Ярославом Горой. Но это история настоящего человека.

Радницко. Захолустный уголок Чехословакии. Красивый, грустный и бедный

край. Отец - рабочий стекольного завода. Тяжелая жизнь. Изнурительная

работа, когда она есть, и нужда, когда наступает безработица, прочно

прижившаяся в этих местах. Такая жизнь или поставит на колени, или поднимет

человека, породив в сердце жажду лучшего мира, веру в него и готовность за

него бороться. Отец выбрал второе. Он стал коммунистом.

Юный Ярда участвует с колонной велосипедистов в майской демонстрации, и

красная ленточка переплетает спицы колес его велосипеда. Он не забывает о

ней. Сам того не зная, он хранит ее в душе, работая учеником, токарем в

мастерской, потом на заводе Шкоды.

Кризис, безработица, армия, поиски работы, полицейская служба. Не знаю,

что в это время происходило в его душе, хранившей красную ленточку. Может

быть, она была свернута, сложена, может быть, полузабыта, но не потеряна. В

один прекрасный день его назначили на службу в Панкрац. Он пришел сюда не

добровольно, как Колинский, с заранее поставленной целью. Но он понял свою

задачу, как только в первый раз заглянул в камеру. Ленточка развернулась.

Он разведывает поле боя. Оценивает свои силы. Лицо его хмурится, он

упорно размышляет, с чего и как лучше начать. Он не профессиональный

политик. Он простой сын народа. Но в памяти опыт его отца. У него здоровое

нутро, в нем все более возрастает решимость. И он решается. Из невзрачной

куколки выходит человек.

У этого человека прекрасная, чистая душа: он чуток, скромен и вместе с

тем смел. Он способен пойти на все, что от него потребуется. Требуется и

малое и большое. И он делает и малое и большое. Работает без позы, не

торопясь, обдуманно, не трусит. Он даже не представляет себе, что может быть

иначе. В нем говорит категорический императив. Так должно быть - так что же

об этом разговаривать?

И это, собственно, все. Это вся история человека, в заслугу которому

уже сейчас можно поставить спасение нескольких человеческих жизней. Люди

живы и работают на воле потому, что один человек в Панкраце выполнил свой

долг. Он не знает их, они не знают его, как не знают Колинского. Мне

хотелось бы, чтобы об обоих узнали, хотя бы с опозданием. Они быстро нашли

здесь друг друга. И это увеличило их возможности.

Запомни их как пример. Как образец людей, у которых голова на месте. И

самое главное - сердце.

ДЯДЮШКА СКОРЖЕПА

Если вы случайно увидите всех троих вместе, перед вами будет живое

воплощение побратимства: надзиратель Колинский - серо-зеленый эсэсовский

мундир, Гора - темный мундир чешской полиции, дядюшка Скоржепа - светлая,

хотя и невеселая форма тюремного коридорного. Увидеть их всех вместе можно

очень, очень редко. Именно потому, что они единомышленники.

По тюремной инструкции, к уборке в коридорах и к раздаче пищи

разрешается допускать "лишь особо благонадежных и дисциплинированных

заключенных, которые должны быть тщательно изолированы от остальных". Это

буква закона. Мертворожденный параграф. Таких коридорных нет и никогда не

было. И в особенности в застенках гестапо. Наоборот, коридорные здесь - это

разведка коллектива заключенных, высылаемая из камер, чтобы быть ближе к

вольному миру, чтобы коллектив мог жить и общаться между собой. Сколько

коридорных поплатилось здесь жизнью из-за неудачно выполненного поручения

или перехваченной записки! Но закон коллектива заключенных неумолимо

требует, чтобы те, кто займет их место, продолжали эту опасную работу.

Возьмешься ли ты за нее смело или будешь трусить - все равно тебе от нее не

отвертеться. Трусость может только напортить, а то и все погубить, как во

всякой подпольной работе.

А подпольная работа здесь опасна вдвойне: она ведется под самым носом у

тех, кто стремится раздавить подполье, на глазах у надзирателей, в тех

местах, которые определяются ими, в секунды, которые зависят от них, в

условиях, которые создают они. Здесь недостаточно того, чему вы научились на

воле. А спрашивается с тебя не меньше.

Есть мастера подпольной работы на воле. И такие же мастера есть среди

коридорных. Дядюшка Скоржепа - истинный мастер своего дела.

Он скромен, непритязателен, на первый взгляд неловок, но изворотлив,

как уж. Надзиратели не нахвалятся им: "День-деньской за работой, надежнее

человека не найти, думает только о своих обязанностях, его не совратить на

какие-нибудь запретные дела; коридорные, берите с него пример!"

Да, берите с него пример, коридорные! Он действительно образцовый

коридорный в том смысле, как это понимаем мы, заключенные. Это самый

надежный и самый ловкий разведчик тюремного коллектива.

Он знает обитателей всех камер и тотчас же узнает все, что нужно, о

каждом новичке: почему тот оказался здесь, кто его соучастники, как он

держится и как держатся они. Он изучает "случаи" и старается разобраться в

них. Все это важно знать, чтобы дать совет или исправно выполнить поручение.

Он знает врагов. Он тщательно прощупывает каждого надзирателя, выясняет

его привычки, его слабые и сильные стороны, знает, чем каждый особенно

опасен, как его лучше использовать, усыпить внимание, провести. Многие

характеристики, которые я здесь даю, почерпнуты мной из рассказов дядюшки

Скоржепы. Он знает всех надзирателей и может подробно обрисовать каждого из

них. Это очень важно, если он хочет беспрепятственно ходить по коридорам и

уверенно вести работу.

И прежде всего он помнит свой долг. Это коммунист, который знает, что

нет такого места, где бы он посмел не быть членом партии, сложить руки и

прекратить свою деятельность. Я даже сказал бы, что именно здесь, в условиях

величайшей опасности и жесточайшего террора, он нашел свое настоящее место.

Здесь он вырос.

Он гибок. Каждый день и каждый час рождаются новые ситуации, требующие

для своего разрешения иных приемов. Он находит их немедленно. В его

распоряжении секунды. Он стучит в дверь камеры, выслушивает заранее

подготовленное поручение и передает его кратко и точно на другом конце

коридора, раньше чем новая смена дежурных успеет подняться на второй этаж.

Он осторожен и находчив. Сотни записок прошли через его руки, и ни одной не

перехватили, даже подозрений на его счет не возникло.

Он знает, у кого что болит, где требуется поддержка, где необходимы

точные сведения о положении на воле, где его подлинно отеческий взгляд

придаст силы человеку, в котором растет отчаяние, где лишний ломоть хлеба

или ложка супа помогут перенести тягчайший переход к "тюремному голоду". Он

все это знает благодаря своей чуткости и громадному опыту, знает и

действует.

Это сильный, бесстрашный боец. Настоящий человек. Таков дядюшка

Скоржепа.

Мне хотелось бы, чтобы тот, кто прочтет когда-нибудь эти строки, увидел

в нарисованном портрете не только дядюшку Скоржепу, но и замечательный тип

"хаусарбайтера", то есть "служителя из заключенных", сумевшего превратить

работу, на которую его поставили угнетатели, в работу для угнетенных.

Дядюшка Скоржепа - единственный в своем роде, но были и другие "служители",

непохожие друг на друга, но не менее замечательные. Были и в Панкраце и во

дворце Печека. Я хотел набросать их портреты, но, к сожалению, у меня

осталось лишь несколько часов - слишком мало даже для "песни, в которой

быстро поется о том, что в жизни свершается медленно".

Вот хотя бы несколько примеров, несколько имен из тех, кто справедливо

заслуживает, чтобы их не забыли.

Доктор Милош Недвед - прекрасный, благородный товарищ, который за свою

ежедневную помощь заключенным поплатился жизнью в Освенциме,

Арношт Лоренц, у которого казнили жену за то, что он отказался выдать

товарищей, и который через год сам пошел на казнь, чтобы спасти других

"хаусарбайтеров" из "Четырехсотки" и весь ее коллектив.

Никогда не унывающий, вечно шутливый Вашек; молчаливая, самоотверженная

Анка Викова, казненная в дни осадного положения; энергичный... {В рукописи

имя не проставлено.}; всегда веселый, ловкий, изобретательный "библиотекарь"

Шпрингл; застенчивый юноша Билек...

Только примеры, только примеры. Люди покрупнее и помельче. Но всегда

люди, а не людишки.

9 июня 1943 года.

За дверью перед моей камерой висит пояс. Мой пояс. Значит, меня

отправляют. Ночью меня повезут в "империю" судить... и так далее. От ломтя

моей жизни время жадно откусывает последние куски. Четыреста одиннадцать

дней в Панкраце промелькнули непостижимо быстро. Сколько еще дней осталось?

Где я их проведу? И как?

Едва ли у меня еще будет возможность писать. Пишу свое последнее

показание. Страницу истории, последним живым свидетелем которой я,

по-видимому, являюсь.

В феврале 1941 года весь состав Центрального Комитета Коммунистической

партии Чехословакии вместе с заместителями, намеченными на случай провала,

был арестован. Как могло случиться, что на партию обрушился такой страшный

удар, пока еще точно не установлено. Об этом, должно быть, в свое время

расскажут пражские гестаповцы, когда предстанут перед судом. Я напрасно

пытался, как и "хаусарбайтер" из дворца Печека, добраться до сути дела. Не

обошлось, конечно, без провокации, но сыграла свою роль также и

неосторожность. Два года успешной работы в подполье несколько усыпили

бдительность товарищей. Подпольная организация росла вширь, в работу все

время вовлекались новые люди, в том числе и те, которых партия должна была

бы использовать по другому назначению. Аппарат разрастался и становился

таким громоздким, что трудно было его контролировать. Удар по партийному

центру был, видно, давно подготовлен и обрушился в тот момент, когда уже

было задумано нападение немцев на Советский Союз.

Я не представлял себе сначала масштабов провала. Я ждал обычного

появления нашего связного и не дождался. Но через месяц стало ясно, что

случилось нечто очень серьезное и я не имею права только ждать. Я начал сам

нащупывать связь; другие делали то же самое.

Прежде всего я установил связь с Гонзой Выскочилом, который руководил

работой в Средней Чехии. Он был человек с инициативой и подготовил кое-какой

материал для издания "Руде право", - нельзя было, чтобы партия оставалась

без центрального органа. Я написал передовицу, но мы решили, что весь

материал (который был мне неизвестен) выйдет как "Майский лист", а не как

номер "Руде право", так как другая группа товарищей уже выпустила газету,

хотя и очень примитивного вида.

Наступили месяцы партизанских методов работы. Хотя партию и постиг

сокрушительный удар, уничтожить ее он не мог. Сотни новых товарищей

принимались за выполнение неоконченных заданий, на место погибших

руководителей самоотверженно становились другие и не допускали, чтобы

организация распалась или стала пассивной. Но центрального руководства все

еще не было, а в партизанских методах таилась та опасность, что в самый

важный момент- в момент ожидаемого нападения на Советский Союз - у нас могло

не оказаться единства действий.

В доходивших до меня номерах "Руде право", издававшейся тоже

партизанскими методами, я чувствовал опытную политическую руку. Из нашего

"Майского листка", оказавшегося, к сожалению, не слишком удачным, другие

товарищи, в свою очередь, увидели, что существует еще кто-то, на кого можно

рассчитывать. И мы стали искать друг друга.

Это были поиски в дремучем лесу. Мы шли на голос, а он отзывался уже с

другой стороны. Тяжелая потеря научила партию быть более осторожной и

бдительной, и два человека из центрального аппарата, которые хотели

установить между собой связь, должны были пробираться сквозь чащу

многочисленных проверочных и опознавательных преград, которые ставили и они

сами и те, кто должен был их связать. Это было тем сложнее, что я не знал,

кто находится на "той стороне", а он не знал, кто я.

Наконец мы нашли общего знакомого. Это был чудесный товарищ, доктор

Милош Недвед, который и стал нашим первым связным. Но и это произошло почти

случайно. В середине июня 1941 года я заболел и послал за ним Лиду. Он

немедленно явился на квартиру к Баксам - и тут-то мы и договорились. Ему как

раз было поручено искать этого "другого", и он не подозревал, что "другой" -

это я. Как и все товарищи с "той стороны", он был уверен, что я арестован и

что, скорее всего, меня уже нет в живых.

22 июня 1941 года Гитлер напал на Советский Союз. В тот же вечер мы с

Гонзой Выскочилом выпустили листовку, разъяснявшую значение этой войны для

нас, чехов. 30 июня произошла моя первая встреча с тем, кого я так долго

искал. Он пришел в назначенное мною место, уже зная, с кем он увидится. А я

все еще не знал. Стояла летняя ночь, в открытое окно вливался аромат

цветущих акаций - самая подходящая пора для любовных свиданий. Мы завесили

окно, зажгли свет и обнялись. Это был Гонза Зйка.

Оказалось, что в феврале арестовали не весь Центральный Комитет. Один

из членов комитета, Зика, уцелел. Я давно был знаком с ним и давно его

любил. Но по-настоящему я узнал его только теперь, когда мы стали работать

вместе. Круглолицый, всегда улыбающийся, с виду похожий на доброго дядюшку,

но в то же время твердый, самоотверженный, решительный, не признающий

компромиссов в партийной работе. Он не знал и не хотел знать для себя

ничего, кроме партийных обязанностей. Он отрекся от всего, чтобы выполнять

их. Он любил людей и, в свою очередь, пользовался их любовью, но никогда не

приобретал ее ценой беспринципной снисходительности.

Мы договорились в две минуты. А через несколько дней я знал и третьего

члена нового руководства, который связался с Зикой еще в мае. Это был Гонза

Черный, рослый, красивый парень, на редкость хороший товарищ. Он сражался в

Испании и вернулся оттуда с простреленным легким уже во время войны через

нацистскую Германию; в нем осталось кое-что от солдата, кроме того, он

обладал богатым опытом подпольной работы и был талантливым, инициативным

человеком.

Месяцы напряженной борьбы крепко спаяли нас. Мы дополняли друг друга

как характерами, так и своими способностями. Зика - организатор, деловитый и

педантически точный, которому нельзя было пустить пыль в глаза; он тщательно

проверял всякое сообщение, добираясь до сути дела, всесторонне рассматривал

каждое предложение и деликатно, но настойчиво следил за выполнением любого

нашего решения. Черный, руководивший саботажем и подготовкой к вооруженной

борьбе, мыслил как военный человек; он был чужд всякой мелочности, отличался

большим размахом, неукротимостью и находчивостью; ему всегда везло при

поисках новых форм работы и новых людей. И я - агитпропщик, журналист,

полагающийся на свой нюх, немного фантазер с долей критицизма - для

равновесия.

Разделение функций было, впрочем, скорее разделением ответственности,

чем работы. Каждому из нас приходилось вмешиваться во все и действовать

самостоятельно всюду, где это могло понадобиться. Работать было нелегко.

Рана, нанесенная партии в феврале, была еще свежа и так и не зажила до

конца. Все связи оборвались, некоторые организации провалились полностью, а

к тем, что сохранились, не было путей. Целые организации, целые заводы, а

иногда и целые области месяцами были оторваны от центра. Пока налаживалась

связь, нам оставалось только надеяться, что хоть центральный орган попадет

им в руки и заменит руководство. Не было явок - пользоваться старыми мы не

могли, опасаясь, что за ними еще наблюдают; денег на первых порах не было,

трудно было добывать продовольствие, многое приходилось начинать с самого

начала... И все это - в те дни, когда партия уже не могла ограничиваться

одной подготовительной работой, в дни нападения на Советский Союз, когда она

должна была прямо вступить в бой, организовать внутренний фронт против

оккупантов, вести "малую войну" в их тылу не только своими силами, но и

силами всего народа. В подготовительные 1939-1941 годы партия ушла в

глубокое подполье, она была законспирирована не только от немецкой полиции,

но и от масс. Теперь, истекающая кровью, она должна была довести до

совершенства конспирацию от оккупантов и одновременно покончить с

конспирацией от народа, наладить связь с беспартийными, обратиться ко всему

народу, вступать в союз с каждым, кто готов воевать за свободу, и

решительным примером вести на борьбу и тех, кто еще колеблется.

В начале сентября 1941 года мы могли впервые сказать, что добились

первых успехов. И хотя мы не восстановили разгромленную организацию (до

этого было далеко), во всяком случае опять существовало прочно

организованное ядро, которое могло хотя бы частично выполнять серьезные

задания. Возрождение партийной деятельности сразу сказалось. Рос саботаж,

росло число забастовок на заводах. В конце сентября Берлин выпустил на нас

Гейдриха.

Первое осадное положение не сломило возрастающего активного

сопротивления, но ослабило его и нанесло партии новые удары. Именно тогда

были разгромлены пражская партийная организация и организация молодежи,

погибли также некоторые товарищи, очень ценные для партии: Ян Кречи,

Штанцль, Мйлош Красный и многие другие.

Но после каждого из таких ударов становилось еще очевиднее, как

несокрушима партия. Падал боец, и, если его не мог заменить один, на его

место становились двое, трое. В новый, 1942 год мы вступали уже с крепко

построенной организацией; правда, она еще не охватывала всех участков работы

и далеко не достигла масштабов февраля 1941 года, но была уже способна

выполнить задачи в решающих битвах. В работе участвовали все, но главная

заслуга принадлежала Гонзе Зике.

О том, как действовала наша печать, могут, наверное, рассказать

материалы, сохраненные товарищами в тайных архивах, на чердаках и в

подвалах, и мне нет надобности об этом говорить.

Наши газеты получили широкое распространение, их жадно читали не только

члены партии, но и беспартийные; они выходили большими тиражами и печатались

в ряде самостоятельных, тщательно обособленных друг от друга нелегальных

типографий - на гектографах и стеклографах и на настоящих типографских

станках. Выпускались они регулярно и быстро, как и требовали обстоятельства.

Например, с приказом по армии верховного главнокомандующего от 23 февраля

1942 года первые читатели могли познакомиться уже вечером 24 февраля.

Отлично работали наши печатники, группа врачей и особенно группа

"Фукс-Лоренц", которая выпускала, кроме того, свой собственный

информационный бюллетень, под названием "Мир против Гитлера". Все остальное

я делал сам, стараясь беречь людей. На случай моего провала был подготовлен

заместитель. Он продолжал мою работу, когда я был арестован, и работает до

сих пор.

Мы создали самый несложный аппарат, заботясь о том, чтобы всякое

задание требовало как можно меньше людей. Мы отказались от длинной цепи

связных, которая, как это показал февраль 1941 года, не только не

предохраняла партийный аппарат, но, наоборот, ставила его под угрозу. Было,

правда, больше риска для каждого из нас в отдельности, но для партии в целом

это было гораздо безопаснее. Такой провал, как в феврале, больше не мог

повториться.

И поэтому, когда я был арестован, Центральный Комитет, пополненный

одним новым членом, мог спокойно продолжать свою работу. Ибо даже мой

ближайший сотрудник не имел ни малейшего представления о составе

Центрального Комитета.

Гонзу Зику арестовали 27 мая 1942 года ночью. Это опять-таки был

несчастный случай. После покушения на Гейдриха весь аппарат оккупантов был

поставлен на ноги и производил облавы по всей Праге. Гестаповцы явились на

квартиру в Стршешовицах, где как раз скрывался тогда Зика. Документы у него

были в порядке, и он, очевидно, не привлек бы к себе внимания. Но он не

хотел подвергать опасности приютившую его семью и попытался выпрыгнуть из

окна третьего этажа. Он разбился, и в тюремную больницу его привезли со

смертельным повреждением позвоночника. Гестаповцы не знали, кто попал в их

руки. Только через восемнадцать дней его опознали по фотографии и умирающего

привезли во дворец Печека на допрос. Так мы встретились с ним в последний

раз. Меня привели на очную ставку. Мы подали друг другу руки, он улыбнулся

мне своей широкой, доброй улыбкой и сказал:

- Здравствуй, Юля!

Это было все, что от него услышали. После этого он не сказал ни слова.

После нескольких ударов по лицу он потерял сознание. А через несколько часов

скончался.

Я узнал о его аресте уже 29 мая. Наша разведка работала хорошо. С ее

помощью я частично согласовал с ним свои дальнейшие шаги. А затем наш план

был одобрен также и Гонзой Черным. Это было последнее постановление нашего

Центрального Комитета.

Гонзу Черного арестовали летом 1942 года. Тут уже не было никакой

случайности, провал произошел из-за преступного малодушия Яна Покорного,

поддерживавшего связь с Черным. Покорный вел себя не так, как следовало

руководящему партийному работнику. Через несколько часов допроса - конечно,

достаточно жестокого, но чего иного он мог ожидать? - через несколько часов

допроса он струсил и выдал квартиру, где встречался с Гонзой Черным. Отсюда

след повел к самому Гонзе, и через несколько дней он попал в лапы гестапо.

Нам устроили очную ставку немедленно, как только его привезли

- Ты знаешь его?

- Нет, не знаю

Оба мы отвечали одинаково. Затем он отказался вообще отвечать. Его

старое ранение избавило его от долгих страданий. Он быстро потерял сознание.

Прежде чем дело дошло до второго допроса, он был уже обо всем точно

осведомлен и действовал дальше в соответствии с нашим решением.

От него ничего не узнали. Его долго держали в тюрьме, долго ждали, что

чьи-нибудь новые показания заставят его говорить. И не дождались

Тюрьма не изменила его. Веселый, мужественный, он открывал отдаленные

перспективы жизни другим, зная, что у него толь перспектива - смерть.

Из Панкраца его неожиданно увезли в конце апреля 1943 года. Куда -

неизвестно. Такое внезапное исчезновение имеет в себе что-то зловещее.

Можно, конечно, ошибаться. Но я не думаю, чтобы нам суждено было снова

встретиться.

Мы всегда считались с угрозой смерти. Мы знали: если мы попадем в руки

гестапо, живыми нам не уйти. В соответствии с этим мы действовали и здесь.

И моя пьеса подходит к концу. Конец я не дописал. Его я не знаю. Это

уже не пьеса. Это жизнь.

А в жизни нет зрителей.

Занавес поднимается.

Люди, я любил вас! Будьте бдительны!

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры