Из писем, написанных в гестаповских тюрьмах в Бауцене и в Берлине и прошедших через нацистскую цензуру

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 8 из 10Следующая ⇒

                                                      Бауцен 14.6.1943

Милая мама, отец, Либа, Вера и вообще все!

Как видите, я переменил местожительство и очутился в тюрьме для

подследственных в Бауцене. По дороге с вокзала я заметил, что это тихий,

чистый и приятный городок; такова же и его тюрьма (если тюрьмы вообще могут

быть приятными для заключенных). Только тишины здесь, пожалуй, слишком много

после оживленного дворца Печека; почти каждый заключенный - в одиночке. Но в

работе время проходит вполне приятно, а кроме того - как вы видите из

прилагаемой официальной памятки, - мне разрешено читать некоторые

периодические издания, так что на скуку жаловаться не могу. Кстати говоря,

скуку каждый создает себе сам. Есть люди, которые скучают и там, где другим

живется отлично. А мне жизнь кажется интересной всюду, даже за решеткой;

всюду можно чему-нибудь научиться, всюду найдешь что-нибудь полезное для

будущего (если, разумеется, оно у тебя есть).

Напишите мне поскорей, что у вас нового. Руководствуйтесь прилагаемой

официальной памяткой; не посылайте посылок, в крайнем случае пришлите денег.

Адрес указан наверху вместе с моим именем. А сейчас от души приветствую всех

вас, целую, обнимаю и надеюсь на встречу.

Ваш Юля.

                                                      Бауцен 11.7.1943

Мои милые!

Как стремительно летит время! Кажется, прошло всего несколько дней с

тех пор, как я впервые написал вам отсюда, а на столе у меня снова перо и

чернила... Месяц прошел! Целый месяц! Вы, наверное, думаете, что  в тюрьме

время тянется медленно. Так нет же, нет. Быть может, именно потому, что

здесь человек считает часы, ему особенно ясно, как коротки они, как короток

день, неделя и вся жизнь.

Я один в камере, но не ощущаю одиночества. У меня здесь несколько

добрых друзей; книги, станок, на котором я делаю пуговицы, пузатый глиняный

кувшин с водой, к которому можно обратиться с шутливым словом (он напоминает

приятеля, предпочитающего вино, а не воду), а, кроме того, в углу моей

камеры живет паучок. Вы не поверите, как чудесно можно беседовать с этими

товарищами, вспоминать о прошлом и петь им песни. А как по-разному

разговаривает станок в зависимости от моего настроения... Мы отлично

понимаем друг друга! Когда я подчас забываю его протереть, он сердится и

ворчит, пока я не исправлю своей оплошности.

Есть у меня и еще друзья, не в камере, а во дворике, куда мы каждый

день выходим на прогулку. Двор невелик и отделен стеной от большого сада с

прекрасными старыми деревьями. Во дворике есть газон, а на нем такое

множество всякой травы и цветов, какого я еще не видывал на таком маленьком

кусочке земли. Он похож то на лужайку в долине, то на лесную полянку, на нем

появляются то анютины глазки, то маргаритки, прелестные, как девушки, то

синие колокольчики и ромашки и даже папоротник - отрада, да и только! С ними

тоже о многом можно поговорить. Так день, неделя, и, глядь, уже опять прошел

месяц.

Да, прошел, а от вас не было вестей. Если бы несколько дней назад я не

расписался в получении десяти марок от Либы, я даже не был бы уверен, что вы

получили мое письмо и знаете, где я. Ни одного письма от вас я пока не

получил. Возможно, они затерялись. Напишите же мне, напишите. Писать можно

раз в месяц. Как у вас дела, как живете, что с Густиной?

Целую и обнимаю всех вас, до свиданья,

Ваш Юля

                                                      Бауцен, 8.8.1943

Мои милые!

Собственно, следовало бы написать "мои милыя", потому что все вы с кем

я переписываюсь, - женского пола (похоже на меня, не правда ли?). Итак, мои

милыя, я живу по-прежнему, время бежит, а я, как вы мне пожелали, "сохраняю

душевное спокойствие". Да и почему бы мне не сохранять его? Два ваших письма

я получил и все время радуюсь им. Вы даже не можете себе представить, как

много ищешь и находишь в них. Даже то, чего вы там не написали. Вам хочется,

чтобы мои письма были длиннее. У меня тоже на сердце много такого, что я

хотел бы сказать вам, но лист бумаги от этого не становится больше. Поэтому

можете радоваться хотя бы тому, что мой почерк, который вы нередко ругали,

так мелок. Половина сегодняшнего письма - для Густины.  Отрежьте его и

пошлите ей. Но, конечно, и сами прочтите, оно написано и для вас. Дети,

когда будете писать Густине, сообщите ей мой адрес, пусть попросит

разрешения написать мне.

Вы, кажется, думаете, что человек, которого ждет смертный приговор все

время думает об этом и терзается. Это не так. С такой возможностью я

считался с самого начала. Вера, мне кажется, знает это. Но, по-моему, вы

никогда не видели, чтобы я падал духом. Я вообще не думаю обо всем этом.

Смерть всегда тяжела только для живых, для тех, кто остается. Так что мне

следовало бы пожелать вам быть сильными и стойкими. Обнимаю и целую всех

вас, до свиданья.

Ваш Юля.

                                                      Бауцен, 8.8.1943

Моя милая Густина!

Я получил разрешение написать тебе несколько строк и спешу тотчас же

сделать это. Либа писала мне, что ты уже в другом месте. Знаешь ли ты, моя

милая, что мы недалеко друг от друга? Если бы ты утром вышла из Терезина и

пошла на север, а я из Бауцена - на юг, к вечеру мы могли бы встретиться.

То-то кинулись бы друг к другу, не правда ли? В общем, мы путешествуем по

местам, связанным с прошлым моей семьи: ты в Терезине, где дядя был так

прославлен, а меня перевезут в Берлин, где он умер. Не думаю, однако, что

все Фучики должны умирать в Берлине,

Либа тебе, наверное, уже писала, как я живу, о том, что я один в камере

и делаю пуговицы. В углу камеры, около пола, живет паучок, а за моим окном

устроилась парочка синиц, близко, совсем близко, так что я даже слышу писк

птенцов. Теперь они уже вывелись, а сколько было с ними забот! Я при этом

вспоминал, как ты переводила мне щебетанье птиц на человеческий язык. Моя

дорогая, часами я говорю с тобой и жду и мечтаю о том времени, когда мы

сможем беседовать не в письмах. О многом мы тогда поговорим! Моя милая,

маленькая, будь сильной и стойкой. Горячо обнимаю и целую тебя. До свиданья.

Твой Юля

                                    Берлин. Плетцензее 31 августа 1943

Мои милые!

Как вам, наверное, известно, я уже в другом месте. 23 августа я ждал в

Бауцене письма от вас, а вместо него дождался вызова в Берлин. 24.8 я уже

ехал туда через Герлиц и Котбусс, утром 25.8 был суд, и к полудню все уже

было готово. Кончилось, как я ожидал. Теперь я вместе с одним товарищем сижу

в камере на Плетцензее. Мы клеим бумажные кульки, поем и ждем своей очереди.

Остается несколько недель, но иногда это затягивается на несколько месяцев.

Надежды опадают тихо и мягко, как увядшая листва. Людям с лирической душой

при виде спадающей листвы иногда становится тоскливо. Но дереву не больно.

Все это так естественно, так просто. Зима готовит для себя и человека, и

дерево. Верьте мне: то, что произошло, ничуть не лишило меня радости, она

живет во мне и ежедневно проявляется каким-нибудь мотивом из Бетховена.

Человек не становится меньше оттого, что ему отрубят голову. Я горячо желаю,

чтобы после того, как все будет кончено, вы вспоминали обо мне не с грустью,

а радостно, так, как я всегда жил. За каждым когда-нибудь закроется дверь.

Подумайте, как быть с отцом: следует ли вообще говорить или дать понять ему

об этом? Лучше было бы ничем не тревожить его старости. Решите это сами, вы

теперь ближе к нему и к маме.

Напишите мне, пожалуйста, что с Густимой, и передайте ей мой самый

нежный привет. Пусть всегда будет твердой и стойкой и пусть не останется

наедине со своей великой любовью, которую я всегда чувствую. В ней еще так

много молодости и чувств, и она не должна остаться вдовой. Я всегда хотел,

чтобы она была счастлива, хочу, чтобы она была счастлива и без меня. Она

скажет, что это невозможно. Но это возможно. Каждый человек заменим.

Незаменимых нет, ни в труде, ни в чувствах. Все это вы не передавайте ей

сейчас. Подождите, пока она вернется, если она вернется.

Вы, наверное, хотите знать (уж я вас знаю!), как мне сейчас живется.

Очень хорошо живется. У меня есть работа, и к тому же в камере я не один,

так что время идет быстро... даже слишком быстро, как говорит мой товарищ.

А теперь, мои милые, горячо обнимаю и целую вас всех и - хотя сейчас

это уже звучит немного странно - до свиданья.

Ваш Юля

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте