Заглавная страница Избранные статьи Случайная статья Познавательные статьи Новые добавления Обратная связь FAQ Написать работу КАТЕГОРИИ:  Археология Биология Генетика География Информатика История Логика Маркетинг Математика Менеджмент Механика Педагогика Религия Социология Технологии Физика Философия Финансы Химия ЭкологияТОП 10 на сайте Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрацииТехника нижней прямой подачи мяча. Франко-прусская война (причины и последствия) Организация работы процедурного кабинета Смысловое и механическое запоминание, их место и роль в усвоении знаний Коммуникативные барьеры и пути их преодоления Обработка изделий медицинского назначения многократного применения Образцы текста публицистического стиля Четыре типа изменения баланса Задачи с ответами для Всероссийской олимпиады по праву 
Мы поможем в написании ваших работ! ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
Влияние общества на человека
Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации Практические работы по географии для 6 класса Организация работы процедурного кабинета Изменения в неживой природе осенью Уборка процедурного кабинета Сольфеджио. Все правила по сольфеджио Балочные системы. Определение реакций опор и моментов защемления |
Проблема "я " и гениальностьПоиск на нашем сайте ГЛАВА III МУЖСКОЕ И ЖЕНСКОЕ СОЗНАНИЕ Прежде чем приступить к рассмотрению основного различия психическойжизни полов, поскольку содержание ее представляют явления внешнего ивнутреннего мира, необходимо предпринять известные психологические изысканияи установить некоторые понятия. В виду того что взгляды и принципыгосподствующей психологии развились без всякого отношения к нашейспециальной теме, то нужно было бы удивляться, если бы ее теории можно былобы применить без дальнейших рассуждений к нашей области. К тому же в нашевремя не существует одной психологии, есть много психологий. Присоединение ккакой-нибудь определенной школе для исследования, только на основании еенаучных положений, всей избранной нами темы, было бы в большей степенипроизволом, чем принятый мною метод, который, присоединяясь ко всемсовременным результатам, стремится обосновать явления, поскольку этонеобходимо, вполне самостоятельно. Стремление к объединенному рассмотрению всей душевной жизни, сведениеее к одному определенному основному процессу проявилось в эмпирическойпсихологии прежде всего в отношении, принятом отдельными исследователями,между ощущениями, и чувствами. Гербарт выводил чувства из представлений.Горвич, напротив, предполагал, что ощущения развиваются из чувств.Современные выдающиеся психологи указали на полную безнадежность такихпопыток. А все же в основе их лежит истина. Чтобы найти ее, не следует упускать одного, по-видимому, вполне ясногоотличия, совершенно обойденного каким-то странным образом современнойпсихологией. Первое явление какого-нибудь ощущения, мысли, чувства следуетотличать от их повторений, при которых можно уже проследить процессзапоминания. Для целого ряда проблем это различие имеет, как кажется, важноезначение, хотя оно и не соблюдается современной психологией. Всякому отчетливому, ясному, пластическому ощущению точно так же, каккаждой резко разграниченной мысли, прежде чем она впервые будет выражена всловах, предшествует, правда, чрезвычайно короткая стадия неясности. Точнотак же всякой еще необычной ассоциации предшествует более или менее краткиймомент времени, когда намечается только неопределенное чувство, направленноек предмету ассоциации, общее предчувствие ассоциации, ощущениепринадлежности ее к чему то другому. Родственные явления, наверное, особеннозанимали Лейбница. Они-то и дали возможность (хуже или лучше описанные) ксоставлению упомянутых теорий Герберта и Горвица. Так как в качестве основных форм чувствований рассматривают обычно лишьудовольствие и неудовольствие, а вместе с Вундтом еще освобождение инапряжение, успокоение и возбуждение, то деление психических феноменов наощущения и чувства для явлений, предшествующих стадии ясности, как это будетвскоре подробно указано, слишком узко, а потому и неприменимо для ихописания. Поэтому я хочу для резкого разграничения воспользоваться здесь,насколько можно самой общей классификацией. Это классификация Авенариуса на"элементы" и "характеры" ("характер "здесь не имеет ничего общего с объектомхарактерологии). Распространению своих теорий Авенариус помешал не одной только, какизвестно, совершенно новой терминологией (она содержит в себе многопреимуществ, а для известных явлений, впервые им замеченных и названных, онаедва ли заменима), больше всего препятствует принятию некоторых его выводов,его несчастное стремление вывести психологию из физиологической системымозга, тогда как сам он постиг ее только на основании психологическихфакторов внутреннего опыта (посредством чисто внешнего присоединения общихбиологических положений о равновесии между питанием и работой). Втораяпсихологическая часть его "критики чистого опыта" послужила ему самомубазисом для постройки гипотез первой физиологической части. В изложении этовзаимоотношение обеих частей перевернулось, и первая часть напоминаетчитателю скорее описание путешествия по Атлантиде. В виду этой трудности, явкратце поясню сейчас смысл указанного деления Авенариуса, оказавшегосякрайне пригодным для моих целей. "Элементом" Авенариус называет то, что в школьной психологии называется"ощущением" (как при "восприятии", так и при "воспроизведении"(репродукции), у Шопенгауэра оно называется "представлением", а у англичанили "impression", или "idea", а в обыденной жизни оно называется: "вещью,предметом", причем совершенно безразлично, (у Авенариуса) происходит ли приэтом внешнее раздражение органов чувства, или нет, что весьма важно и ново.При этом, как для его, так и для наших целей, представляется совершеннопосторонним вопрос, где собственно нужно остановиться в так называемоманализе: наблюдать ли, как "ощущение", или только как один лист, отдельныйстебель, или же (на чем особенно останавливаются) только краску, величину,твердость, запах, температуру считать действительно "простыми". Ведь можнобыло бы на этом пути пойти еще дальше и говорить, что зелень листапредставляет уже комплекс, результат его качества, интенсивности, яркости,насыщенности и протяжения, и что только эти последние нужно считатьэлементами. Нечто подобное происходит и с атомами: уже раньше они должныбыли уступить место "амерам", а теперь "электронам". Итак, если "зеленый","голубой", "холодный", "теплый" "твердый", "мягкий" "сладкий", "кислый"являются элементами, то характером по Авенариусу будет всякого рода"окраска", "тон чувствования", с которым эти элементы выступают. И не только"приятный", "прекрасный", "благодетельный" и их противоположности призналАвенариус психологически принадлежащими сюда же, но и такие понятия, как"странный", "надежный", "жуткий", "постоянный","иной" "верный", "известный","действительный","сомнительный" и т. д. и т. д. Все, что я, например,предполагал, во что верю, знаю, составляет элемент, а то что я толькопредполагал, но не верю, не знаю психологически (не логически) -является"характером", в котором заключен "элемент". Но в душевной жизни есть стадия, в которой такое общее делениепсихических феноменов не только не правильно, но и преждевременно. Именно,все "элементы" являются в начале, как бы на расплывчатом фоне, как "rudisindigestaque moles", тогда как в то же самое время характеристика(приблизительно, стало быть, чувственная окраска) обхватывает все целое. Этоподобно процессу, являющемуся перед нами, когда мы приближаемся издали ккакому-нибудь предмету, кусту или куче дров: первоначальное впечатление, тотпервый момент, когда мы еще не можем различить, какой это в сущностипредмет, момент первой неясности и неуверенности. Вот это то именно я ипрощу ясно представить себе для понимания дальнейшего изложения. В это мгновение "элементы" и "характер" абсолютно неразличимы(неотделимы они постоянно, на основании вполне правильно защищаемогоПетцольдом видоизменения исследований Авенариуса). В густой толпе людей язамечаю, например, лицо, черты которого тотчас же исчезают у меня, благодарянепрестанно двигающимся массам народа. У меня нет ни малейшего представленияо том, как выглядит это лицо. Я был бы не в состоянии описать его или датьхотя его незначительные признаки. И все-таки оно привело меня в сильноевозбуждение: я спрашиваю с боязливым, жадным беспокойством, где я видел это лицораньше? Если человек увидит "на мгновенье" женскую голову, и она произведет нанего сильное чувственное впечатление, то очень часто он не может объяснитьсебе, что собственно он видел. Бывает даже, что он не в состоянии точноприпомнить цвета ее волос. Необходимым условием всегда является то, чтобысетчатая оболочка, выражаясь вполне фотографически, была достаточно короткоевремя, не дольше известной части секунды, экспонирована. Когда приближаются издали к какому-нибудь предмету, то различаютпервоначально лишь очень неясные очертания, при чем испытывают достаточносильные ощущения, которые стушевываются по мере того, как приближаются кпредмету и лучше воспринимают подробности. (Нужно заметить, что здесь неидет речь о "чувствах ожидания"). Пусть вспомнят, например, о первомвпечатлении, полученном от вытянутой из швов человеческой клиновидной кости,или впечатлении от некоторых рисунков и картин, наблюдаемых на полметраближе или дальше правильного расстояния. Я вспоминаю впечатление,произведенное на меня пассажами из одного бетховенского сочинения для рояля,состоявшими из 1/32-х, и вспоминаю впечатление от страниц ученогоисследования, заполненных всецело тройными интегралами, пока я еще не зналнот и понятия не имел об интегрировании. Это и есть то, что просмотрелиАвенариус и Петцольд: всякое выявление элементов сопровождается известнымобособлением характеристики (чувственной окраски). Некоторые твердо установленные экспериментальной психологией фактыможно сопоставить с этими выводами самонаблюдения. Пусть попробуют в темнойкомнате моментально подействовать цветным световым раздражением на привыкшийк темноте глаз, и наблюдатель получит просто впечатление света, не будучи всостоянии ближе определить цветового качества. Получится впечатление"чего-то", не имеющее более точного определения, "впечатление света вообще".Точное указание цветового качества нелегко сделать и при большейпродолжительности раздражения (конечно, до известной величины). Точно также всякому научному открытию, технологическому изобретению илихудожественному созданию, предшествует родственная стадия темноты, подобнотой, откуда Заратустра вызывает свое учение о вечном возвращении(Wiederkimft). "Встань бездонная мысль из глубины моей! Я твой петух, твойпредрассветный туман, заспавшийся червь: встань, встань! мой голос должентебя разбудить! "Весь этот процесс в своем поступательном движении, отполной запутанности до сияющей ясности, подобен ряду воспринимаемых намипассивно картин, когда с какой-нибудь пластической группы или рельефаснимают одно за другим обвивавшие его влажные покрывала. При открытиипамятника зритель переживает нечто подобное. Точно также, если я вспоминаю,например, услышанную однажды мелодию, процесс этот в точности повторяется,хотя часто настолько быстро, что его трудно уловить, Каждой новой мыслипредшествует такая, как я ее называю, стадия "предмыслия", когда выплывают ирассыпаются геометрические фигуры, кажущиеся фантазмы и туманные образы,когда появляются "колеблющиеся формы", окутанные мраком картины, таинственноманящие маски.Начало и конец всего этого хода мыслей, которые я кратконазываю процессом "просветления", относятся между собой так как двавпечатления, полученные очень близоруким субъектом от находящегося вдалипредмета, одно - в очках, другое - без очков. И как в жизни отдельного индивидуума (который, может быть, умретпрежде, чем закончит весь процесс), точно так же и в истории исследований"предчувствия" всегда предшествуют ясному познанию. Это тот же процесспросветления, распределенный на целые поколения. Пусть вспомнят, например, обесчисленных предвосхищениях у греков и в более новое время теории Ламарка иДарвина, за которые "предвозвестники" их чрезмерно восхваляются, опредшественниках Роберта Манера и Гельмгольца, о тех случаях, когда Гете иЛеонардо да Винчи, правда, может быть, разносторонние люди, предвосхитилипозднейший прогресс науки и т. д., и т. д. О таких именно предварительныхстадиях идет обычно речь, когда открывают, что та или иная мысль не нова,что ее можно найти у того или другого мыслителя, поэта и пр. Подобный жепроцесс развития наблюдается так же при всех художественных стилях вживописи и музыке: от неуверенного прикосновения, осторожных колебаний дополной победы. Умственный прогресс человечества в науке основывается такжена лучшем и лучшем описании и познании одних и тех же явлений. Это процесспросветления, распространенный на всю человеческую историю. То что мызамечаем нового, то в сравнении с этим процессом мало достойно внимания. Сколько степеней выяснения и дифференцированности пройдет содержаниеизвестного представления, вплоть до полной и отчетливой, не задернутойникаким туманом мысли, может наблюдать всякий, кто старается усвоить новыйтрудный предмет, например, теорию эллиптических функций. Как много степенейпонимания нужно пройти (особенно в математике и механике), пока все непредстанет в полном порядке, в совершенной системе, ненарушенной и стройнойгармонии частей к целому! Эти степени соответствуют отдельным этапам на путипросветления. Процесс просветления может протекать также и в обратном порядке: отполной ясности до полной неопределенности. Это обратное движение - ничтоиное, как процесс забывания. Обычно он растягивается на довольнозначительное время, и лишь случайно можно заметить отдельные точки на егопути. Даже прекрасно сооруженные улицы тотчас разрушаются, если не заботятсяо их "восстановлении", и подобно тому, как из юношеского "предмыслия"развивается интенсивная блещущая "мысль", так и от нее происходит переход кстарческому "послемыслию"; как брошенная лесная дорога зарастает справа ислева травой и кустарником, так стирается день за днем и ясный отпечатокмысли о каком-нибудь явлении, уже не служащим для нас предметом мышления.Один из моих друзей открыл отсюда и обосновал самонаблюдением следующеепрактическое правило: кто хочет что-нибудь изучить, будь то музыкальный отрывок или отдел из истории философии тотне должен посвящать себя усвоению этой работы без перерывов. Ему нужно будетповторять отдельные части данного материала по несколько раз. Вопрос в том,как велики должны быть перерывы для более целесообразного усвоения?Выяснилось - и это должно иметь общее значение, что повторение следуетвозобновить, когда не окончательно еще иссяк интерес к работе, когданаполовину владеют еще своим сознательным мышлением. А когда предмет ужедостаточно исчез из памяти, так что он не интересует нас, не возбуждает нилюбопытства, ни любознательности, тогда результаты первого усвоениястираются, и вторичное изучение их не усиливает: здесь приходится сделатьвновь значительную долю работы просветления. Весьма возможно, что в смысле учения Зигмунда Экснера о"проникновении", вполне соответствущему весьма популярному взгляду осовершенно параллельном этому процессу просветления, следует принять, чтонервные сосуды должны быть чувствительны в своих фибрах, если дело коснетсяраздражения посредством аффекта (безразлично от того, будет ли последнийсуществовать долю или часто повторяться). Весьма понятно и то, что в случаезаболевания результат этого "проникновения" будет совершенно обратным. Наэтом-то основании морфологические элементы строения, происшедшие благодарявышесказанному, атрофируются в отдельных клетках из-за недостаточного ихприменения. Авенариус в своей теории принимает для объяснения всех этихродственных явлений различия между "отделкой" и "расчленением" в процессахмозга (в независимых уклонениях от системы С). Той же теорией объясняютсяочень просто и дословно свойства влияния зависимого (психического) рядаявлений на независимый (физический), т.е. его способность влиять на вопроспсихофизического сопоставления. Поэтому и выражения "отделанный" и"расчлененный" употребляются для описания степени разницы отдельныхпсихических данных, в которых они и употребляются для этой цели. Необходимопроследить процесс "просветления" во всем его течении для того, чтобыизучить объем и внутреннее содержание нового понятия. Однако дляпоследующего важна лишь первоначальная стадия, исходный пункт"просветления". В том внутреннем содержании, через которое проходит процесспросветления, т.е., так сказать, в первый момент его проявления, еще неощущается разница, по Авенариусу "элемента" от "характера". Однако всякий, принимающий подобное деление для всех явленийразвивающейся психики, обязательно должен ввести новое название длявыражения внутреннего содержаний той стадии, где такая двойственность еще неразличается. И вот мы, не считаясь со всеми требованиями, выходящими израмок этой работы, предлагаем здесь слово "генида" для выражения физическихданных в первобытно-детском состоянии (от греч. слова hen, так каквосприятие и чувство не позволяют ощутить в себе двойственности, в виде двуханалитических моментов абстракции). Необходимо рассматривать абсолютную гениду в качестве ограничивающегопонятия. Конечно, при этом невозможно точно и быстро решить, сколько разнастоящие психические переживания достигают в взрослом человеке степенииндифферентности. Впрочем, теория сама по себе и не касается этого. Вообщеможно назвать именем "гениды" то весьма различное у различных людей, чтопроисходит при разговоре. Конечно, тут имеется в виду нечто совершенноопределенное. Например, если кто-нибудь замечает что-либо и это "что-либо"испарилось так, что его невозможно восстановить. Однако позднее нечто изутраченного может быть восстановлено на основании ассоциации идей. И вот изэтого возобновленного, как оказывается, можно узнать, что представляла изутраченного то, чего раньше никак не удавалось уловить. Очевидно мы тогдаполучим понятие, имеющее то же самое содержание, но только в другой форме,на другой стадии развития. Подобное прояснение не только производится втечение всей индивидуальной жизни по этому направлению, но и должно бытьсызнова испытано для каждого внутреннего содержания. Предполагаю, что кто-либо вдруг потребует более точного описания того,что я собственно понимаю под словом генида. Как выглядит такая генида? Этобыло бы полнейшим абсурдом. В самом понятии гениды заключается представлениео том, что она представляет собой туманную единицу, которую невозможноописать точнее. Однако, если при этом несомненно, что позднее следует полноеотождествление гениды с самым расчлененным внутренним содержанием, то стольже несомненно, что сама генида еще не вполне совпадает с ним, чем-то от нееотличается, - меньшей степенью сознания, недостатком рельефности и главнымобразом отсутствием "фиксационной точки" в "зрительном поле". Невозможно также рассматривать и описывать отдельные гениды можнотолько лишь знать об их существовании. Остается принять принципиально, что вгениде существуют такие же мысли и жизнь, как в элементах и характерах:каждая генида при этом представляет из себя индивидуум и совершенно различнаодна от другой. По данным, которые будут приведены позднее, можно заключить, чтопереживания раннего детства (это можно принять для первых 14 месяцев жизникаждого человека) - суть гениды, если не принимать таковые в их абсолютномзначении. По крайней мере психические события раннего детства никогда неотходят далеко от стадии гениды; у взрослых же развитие внутренней жизни ужепереросло эту ступень. От сюда видно, что в состоянии гениды проходит формасознательной жизни низших организмов и, может быть, очень многих растений иживотных. У взрослого человека происходит уже дальнейшее развитие из гениды,благодаря вполне отчетливому, пластическому впечатлению, и том случае, еслионо представляет для него никогда недостижимый идеал. У абсолютной генидыязык еще не сформирован, ибо расчленение речи вытекает из расчленения мысли,но и на самой высокой из доступных человеку ступеней интеллекта остаетсямного неясного, а потому и невыразимого. Вообще вся теория гениды помогает сгладить борьбу между впечатлением ичувством в их споре о старшинстве и сделать попытку поставить на местопонятий "элемент" и "характер", выхваченных из теории просветления, описаниесамого содержания этой теории, опираясь при этом на тот основной фактнаблюдения, что только с выделением "элементов" последние становятсяотличными от "характеров". Теперь понятно, почему человек ночью более, чем днем, склонен к"настроениям" и "сентиментальностям" - ибо ночью все вещи лишены тех резкихочертаний, какие они имеют днем. В каком же направлении нужно вести все это исследование с психологиейполов? Повторяем, что мы тут находим разницу между М и Ж в отношенииразличных стадий просветления, так как, откровенно говоря, наше пространноесочинение и клонится к подобной цели. Но в чем же заключается эта разница? Нужно ответить на это следующим образом: мужчина обладает одинаковым сженщиной психическим содержанием, но только в более расчлененной форме. Там,где женщина более или менее мыслит генидами, она имеет ясные, отчетливыепредставления, к которым присоединяются ясно выраженные и всегда отдельныеот , вещей чувства. У Ж мысли и чувства бывают одинаковы. У М они раз-личны. Когда у Ж переживания находятся еще в состоянии гениды, то y М давноуже наступило просветление. (Конечно, тут нельзя думать ни об абсолютныхгенидах у женщины, ни об абсолютном просветлении у мужчины), Вот почемуженщина сентиментальна, и вот почему ее можно только тронуть, но непотрясти. Лучшая отделка психических данных у мужчины соответствует также большейстрогости в его строении тела и в чертах его лица. Совершенно обратно этому,малая отделка психических данных у женщины соответствует нежности,округленности и неясности в женской фигуре и физиономии. Говоря далее, сэтим представлением вполне согласуются выводы из измерения различныхстепеней чувствительности полов, которые, вопреки ходячему мнению, показали,что чувствительность мужчины тоньше, даже если брать при этом средние числа.Эта разница выкупает еще в более обширных размерах при точном наблюдении надтипами. Единственным тут исключением является чувство осязания. Осязательнаячувствительность женщины вообще тоньше, чем у мужчин греч. слова hen, таккак восприятие и чувство не позволяют ощутить в себе двойственности, в видедвух аналитических моментов абстракции). Необходимо рассматривать абсолютную гениду в качестве ограничивающегопонятия. Конечно, при этом невозможно точно и быстро решить, сколько разнастоящие психические переживания достигают в взрослом человеке степенииндифферентности. Впрочем, теория сама по себе и не касается этого. Вообщеможно назвать именем "гениды" то весьма различное у различных людей, чтопроисходит при разговоре. Конечно, тут имеется в виду нечто совершенноопределенное. Например, если кто-нибудь замечает что-либо и это "что-либо"испарилось так, что его невозможно восстановить. Однако позднее нечто изутраченного может быть восстановлено на основании ассоциации идей. И вот изэтого возобновленного, как оказывается, можно узнать, что представляла изутраченного то, чего раньше никак не удавалось уловить. Очевидно мы тогдаполучим понятие, имеющее то же самое содержание, но только в другой форме,на другой стадии развития. Подобное прояснение не только производится втечение всей индивидуальной жизни по этому направлению, но и должно бытьсызнова испытано для каждого внутреннего содержания. Предполагаю, что кто-либо вдруг потребует более точного описания того,что я собственно понимаю под словом генида. Как выглядит такая генида? Этобыло бы полнейшим абсурдом. В самом понятии гениды заключается представлениео том, что она представляет собой туманную единицу, которую невозможноописать точнее. Однако, если при этом несомненно, что позднее следует полноеотождествление гениды с самым расчлененным внутренним содержанием, то стольже несомненно, что сама генида еще не вполне совпадает с ним, чем-то от нееотличается, - меньшей степенью сознания, недостатком рельефности и главнымобразом отсутствием "фиксационной точки" в "зрительном поле". Невозможно также рассматривать и описывать отдельные гениды можнотолько лишь знать об их существовании. Остается принять принципиально, что вгениде существуют такие же мысли и жизнь, как в элементах и характерах:каждая генида при этом представляет из себя индивидуум и совершенно различнаодна от другой. По данным, которые будут приведены позднее, можно заключить, чтопереживания раннего детства (это можно принять для первых 14 месяцев жизникаждого человека) - суть гениды, если не принимать таковые в их абсолютномзначении. По крайней мере психические события раннего детства никогда неотходят далеко от стадии гениды; у взрослых же развитие внутренней жизни ужепереросло эту ступень. От сюда видно, что в состоянии гениды проходит формасознательной жизни низших организмов и, может быть, очень многих растений иживотных. У взрослого человека происходит уже дальнейшее развитие из гениды,благодаря вполне отчетливому, пластическому впечатлению, и том случае, еслионо представляет для него никогда недостижимый идеал. У абсолютной генидыязык еще не сформирован, ибо расчленение речи вытекает из расчленения мысли,но и на самой высокой из доступных человеку ступеней интеллекта остаетсямного неясного, а потому и невыразимого. Вообще вся теория гениды помогает сгладить борьбу между впечатлением ичувством в их споре о старшинстве и сделать попытку поставить на местопонятий "элемент" и "характер", выхваченных из теории просветления, описаниесамого содержания этой теории, опираясь при этом на тот основной фактнаблюдения, что только с выделением "элементов" последние становятсяотличными от "характеров". Теперь понятно, почему человек ночью более, чем днем, склонен к"настроениям" и "сентиментальностям" - ибо ночью все вещи лишены тех резкихочертаний, какие они имеют днем. В каком же направлении нужно вести все это исследование с психологиейполов? Повторяем, что мы тут находим разницу между М и Ж в отношенииразличных стадий просветления, так как, откровенно говоря, наше пространноесочинение и клонится к подобной цели. Но в чем же заключается эта разница? Нужно ответить на это следующим образом: Мужчина обладает одинаковым с женщиной психическим содержанием, нотолько в более расчлененной форме. Там, где женщина более или менее мыслитгенидами, она имеет ясные, отчетливые представления, к которымприсоединяются ясно выраженные и всегда отдельные от ,вещей чувства. У Жмысли и чувства бывают одинаковы. У М они различны. Когда у Ж переживаниянаходятся еще в состоянии гениды, то y М давно уже наступило просветление.(Конечно, тут нельзя думать ни об абсолютных генидах у женщины, ни обабсолютном просветлении у мужчины), Вот почему женщина сентиментальна, и вотпочему ее можно только тронуть, но не потрясти. Лучшая отделка психических данных у мужчины соответствует также большейстрогости в его строении тела и в чертах его лица. Совершенно обратно этому,малая отделка психических данных у женщины соответствует нежности,округленности и неясности в женской фигуре и физиономии. Говоря далее, сэтим представлением вполне согласуются выводы из измерения различныхстепеней чувствительности полов, которые, вопреки ходячему мнению, показали,что чувствительность мужчины тоньше, даже если брать при этом средние числа.Эта разница выкупает еще в более обширных размерах при точном наблюдении надтипами. Единственным тут исключением является чувство осязания. Осязательнаячувствительность женщины вообще тоньше, чем у мужчины. Факт этот довольноинтересен, и требует точного изложения, которое я сделаю несколько позднее.Здесь же лишь я замечу, что болевые ощущения мужчины несравненно выше, чем уженщины. Подобный факт имеет известное значение для физического изысканиянад "болевым ощущением" и его отличием от "кожного". Слабая чувствительность должна, конечно, способствовать пребываниювнутренней жизни в состоянии стадии гениды. Конечно, при этом нельзярассматривать ничтожную степень ее прояснения за непременное следствие такойстадии. Тем не менее она находится с ним в очень вероятной связи. Точнымдоказательством меньшей отделки представлений у женщин является большаярешительность в суждении у мужчин. Конечно, такой факт невозможно вывести изодной только недостаточной отчетливости женского мышления (возможно, что тутимеется и один общий, более глубокий корень). Для нас несомненно лишь то,что пока мы пребываем еще вблизи стадии гениды, мы точно знаем только то,каких свойств нет у данного предмета. Это мы узнаем гораздо раньше, чембываем в состоянии определить, какими свойствами он обладает на деле. То,что Мах называет "инстинктивным опытом", основывается, вероятно, на том, чтоизвестные состояния сознания даются нам в форме гениды. Чем мы ближе к такойстадии, тем более мы лишь кружимся вокруг предмета, постоянно поправляемсяпри каждой попытке его описать и постоянно лишь повторяем: нет, не то слово!Конечно, этим-то и обусловливается нерешительность в суждении. Последнеетолько тогда приобретает определенность и прочность, когда процесспросветления уже окончен. Уже самое суждение само по себе предполагаетизвестное удаление от стадии гениды. И это бывает даже тогда, когда имвысказывается только нечто аналитическое, не увеличивающее духовногосодержания известного субъекта. В том факте, что Ж всегда ожидает от М прояснения своих темныхпредставлений, истолкования генид везде, где нужно высказать новое суждение,а не повторять старое, давно готовое в виде простой сентенции, находитсядоказательство правильности взгляда, что генида есть свойство Ж, адифференцированное внутреннее содержание - свойство М. В этом и заключаетсяосновная противоположность полов. Выступающая в речи мужчины расчлененностьего мысли там, где у женщины нет ясного сознания, обыкновенно ожидается,желается ею, как третичный половой признак и действует на нее именно в такомсмысле. На этом основании многие девушки говорят, что они охотно бы вышлизамуж за такого мужчину (или по крайней мере могли бы полюбить такого),который был бы умнее их. Если же мужчина просто соглашается с их словами ине умеет высказывать их в лучшем виде, то такой факт им не нравится и дажеих отталкивает в половом отношении. Совершенно ясно, что женщина ощущает вкачестве признака мужественности тот факт, что мужчина сильнее ее и вдуховном отношении. Ж привлекает к себе лишь тот мужчина, мышление котороговыше ее собственного. Этим она, сама того не сознавая, подает решающий голоспротив теории равноправия полов. М живет сознательно, Ж бессознательно. Мы имеем теперь полное правоговорить так по поводу крайних типов. Ж получает свое сознание от М. Половойфункцией типичного мужчины по отношению к типичной женщине, в качестве егоидеального дополнения, является работа превращения бессознательного всознательное. Теперь мы подошли к проблеме дарования. В настоящее время весьтеоретический спор о женщинах почти везде сводится к вопросу о том, ктоимеет более духовных качеств: мужчины или женщины. Обыкновенная постановкавопроса не считается с типами. Тут же была изложена теория типов, и она неможет остаться без влияния на требуемый ответ. Нам теперь остаетсяразъяснить, в чем состоит связь между поставленным вопросом и этой теорией.ГЛАВА IV ДАРОВАНИЕ И ГЕНИАЛЬНОСТЬ Приступая к изложению этой главы, я считаю не лишним предпослатьнесколько предварительных замечаний. Делаю я это во избежание всякихнедоразумений, которые могут возникнуть, благодаря самому разноречивомупониманию сущности гениальности со стороны различных писателей. В ряду этих замечаний первое место должно быть отведено вопросу осоотношении между гением и талантом и о полнейшем разграничении этих двухпонятий. Широкая публика этого различия не признает. Для нее гений являетсятолько высокой или высшей степенью таланта. Подчас под гением понимают лицо,совмещающее в себе целый ряд всевозможных талантов. В крайнем случаедопускают существование между ними промежуточных ступеней. Подобноепредставление совершенно превратно. Действительно, мы различаемразнообразные степени гениальности, тем не менее эти степени ничего общего сталантом не имеют. Человек может с первого дня своего рождения обладатьярким, сильным талантом, так, например, математическим. Этот человек всостоянии без малейшем труда усвоить самые сложные разделы этой науки. Нодля этого ему совершенно не нужно обладать гениальностью, которая вполнеидентична оригинальности, индивидуальности. Она же - условиеизобретательности. И наоборот, существуют высокогениальные люди, которые необладают никаким значительным талантом. Примеры: Новалис, Жан Поль. Итак,гений совершенно не является какой-либо степенью таланта. Оба понятия - двенесоизмеримые, совершенно различные категории, между которыми лежит целыймир. Талант - наследственное, подчас родовое имущество (семья Бахов), генийже не переходит по наследству. Это имущество не родовое, а индивидуальное(Иоганн Себастьян). Посредственность, легко поддающаяся ослеплению, а посредственностьженщины в особенности, совершенно не отличает блестящего ума от умагениального. Женщины не понимают гениальности, хотя на первый взгляд моглобы показаться иначе, на самом деле ее половое тщеславие вполнеудовлетворяется всякой экстравагантностью, которая выделяет мужчину средиокружающих его людей. Драматург для них то же, что артист, между художникоми виртуозом они не делают никакого различия. Блестящий и гениальный ум, поих мнению, два совершенно тождественных понятия: Ницше для них - тип гения!Однако все, что только жонглирует причудами ума, всякое изящество духа неимеет даже отдаленного сходства с истинным духовным величием. Великие людиcерьезно ставят проблему своего "я" и вдумчиво относятся к окружающим ихвещам. Но они делают это не с целью казаться одаренными в наиболееподходящий момент, а с целью быть таковыми во любое время. Люди. которыетолько сверкают своим умом, лишены духовного благочестия. Это все лица,которые далеки от искреннего и серьезного интереса к окружающему, так каквопрос о сущности бытия не в состоянии ими овладеть, лица, у которыхпобуждение к творчеству вяло и мимолетно. Все силы их сосредоточены на том,чтобы мысль их искрилась и сверкала, как блестяще отшлифованный алмаз, ноони совершенно не стремятся к тому, чтобы она что-нибудь освещала! Этовполне понятно, так как они всегда думают только о том, что "скажут" другие- соображение, которое далеко не всегда заслуживает уважения. Есть люди,которые в состоянии жениться на женщине, лишенной для них всякойпривлекательности, исключительно лишь потому, что она нравится другим. Иподобные же "браки" люди очень часто заключают и со своими мыслями. Я говорюздесь об одном авторе, который отличается злобной, грубой, оскорбительнойманерой писать: ему кажется, что он рычит, как лев, на самом деле он тольколает. К сожалению, кажется, что и Фридрих Ницше в своих последнихпроизведениях особенно отчетливо выделяет именно то, что, по его мнению,сильно должно было бы задеть и шокировать людей (насколько он во всемостальном стоял неизмеримо выше упомянутого уже писателя?). И он наиболеетщеславен именно там, где проявляет столь сильное невнимание и пренебрежениек человеческому роду. Это тщеславие зеркала, которое с настойчивым упорствомтребует признания: "смотри, как хорошо, как беспощадно я отражаю!" Вмолодости, когда человек чувствует свою полнейшую неустойчивость, каждыйстарается укрепить свое "я" тем, что набрасывается на других, но лишь однанеобходимость заставляет великих людей быть страстно-агрессивными. Это неони являются подобием молодой лисы, ищущей драки во что бы то ни стало, илимолодой девицы, которой нравится новый туалет только потому, что он всостоянии возбудить зависть среди ее подруг. Гений! Гениальность! Каких только чувств не вызывает у большинствалюдей этот феномен! Беспокойство, ненависть, зависть, недоброжелательство,жажда унизить! Сколько непонимания - и вместе с тем сколько подражания! "Какон харкает и как он плюет". Отрешимся от всего псевдогениального с тем, чтобы перейти кистинно-гениальному и к высшим проявлениям его. И в самом деле: с чего бы ниначиналось наше исследование, неисчерпаемое богатство и глубина содержанияэтой темы представляет исследователю полнейший произвол в выборе исходнойточки. Рассмотрение отдельных качеств, принимаемых нами за признакгениальности, обрекает наше исследование на непреодолимые трудности: все этикачества до того тесно связаны между собой, что изучение каждого из них вотдельности не дает и не может дать нам общего представления. При подобномспособе изучения этого вопроса нам грозит двоякое зло: с одной стороны мырискуем преждевременно выдвинуть конечные результаты нашего исследования сдругой - изолированное изучение каждого признака в отдельности можетзаслонить от нас целое. Все высказанные соображения о сущности гениальности носят илибиологически - клинический характер или характер метафизический. В первомслучае люди с забавной самоуверенностью утверждают, что незначительныепознания в этой области дают нам вполне надежный ключ для объяснения самыхсложных психологических проблем, во втором случае метафизика с высоты своеговеличия взирает на гениальность с тем, чтобы включить ее в свою систему.Если же эти пути не ведут к достижению всех целен этого исследования, тообъяснения этого прискорбного явления следует искать в природе этих путей. Постараемся вникнуть в то, насколько великий поэт глубже и прочнеевселяется в души людей, чем человек среднего уровня. Следует только подуматьо том необычайном количестве характеров, которые создал Шекспир или Эврипид,о бесконечном разнообразии типов, нарисованных в романах Золя. Генрих фонКлейст создал два совершенно противоположных типа: сначала Пентезилею, азатем - Кетхен фон Гейльбронн. Фантазия Микельанджело воплотила образы Ледыи дельфийской Сибиллы. Иммануил Кант и Иосиф Шеллинг произнесли самоевдумчивое и правдивое слово об искусстве, а вместе с тем только оченьнемногие люди уступают им в области изобразительного творчества. Необходимо прежде всего понять человека для того, чтобы познать иизобразить его. Для того же, чтобы понять человека, нужно иметь какое-либосходство с ним. Необходимо быть таким же, как и он. Только тогда можно изобразить иоценить поступки людей, когда все психологические предпосылки, вызвавшие тотили иной образ действий, известны нам из собственных переживаний. Понятьчеловека - значит носить его в себе. Надо уподобиться тому духовному миру,который хочешь постигнуть. Поэтому плут великолепно понимает только плута,простодушный - простодушного, но он никогда не в состоянии понять плута.Позер видит объяснение поступков людей только в позе и вернее поймет другогопозера, чем наивный человек, существование которого кажется в свою очередьпозеру неправдоподобным. Словом, понять человека - значит быть этимчеловеком. Из всего сказанного нужно было бы вывести заключение, что каждыйчеловек лучше всего понимает самого себя. Но это ошибочно. Ни один человекне в состоянии самого себя понять. Для этого субъект познания долженодновременно фигурировать в качестве объекта, иными словами, человек долженбыл бы выйти из рамок своего собственного духовного мира. Это так женевозможно, как невозможно объяснить универсальность. Для объясненияуниверсальности следует найти точку, лежащую вне пределов ее, а этопротиворечит понятию универсальность. Если бы кому-нибудь выпало на долюпостичь себя, тот мог бы понять всю вселенную. Дальнейшее изложение покажет,что в этих словах кроется глубокий смысл, что это - не одна толькопараллель. В этой стадии нашего изложения следует считать доказанным, что понятьсвою глубочайшую, истинную природу человек не в состоянии. Это бесспорныйфакт: мы можем быть поняты только другим, но никогда себя постичь не можем.Этот другой несомненно должен обладать некоторыми чертами сходства с нами,хотя во всех других отношениях может далеко отличаться от нас. Эти чертысходства являются предметом его исследования, и в результате он в состояниибудет познать, отразить, понять себя в нас или нас в себе. Понять человеказначит - быть этим человеком и вместе с тем быть самим собою. Но, как видно было из приведенных примеров, гений объемлет в своемпонимании гораздо большее количество людей, чем средний человек. Гете будтобы сказал о себе, что нет того порока и преступления, к которому он не питалбы некоторой склонности и которого он не мог бы вполне понять в какой-нибудьмомент своей жизни. Гениальный человек сложнее, богаче. Он - личностьмногогранная. Чем больше людей человек вмещает в своем понимании, тем онгениальнее, и следует прибавить, что тем отчетливее, интенсивнее отражены внем эти люди. Слабое, лишенное яркости отражение духовного мира окружающихлюдей не приведет его к созданию сильных, могучих образов, охваченныхпламенным порывом. Его образы будут бледны, без мозга и костей. Творчествогения всегда направлено к тому, чтобы жить во всех людях, затеряться в них,исчезнуть в многообразии жизни. В то время как философ стремиться найтидругих людей в своем собственном духовном мире, свести их к единству,которое неизменно будет его собственным единством. Природа гения - природа Протея, но эту природу не следует, как ибисексуальность, представлять себе беспрерывно действующей. Даже величайшемуна свете гению не дано одновременно, скажем, в один и тот же день, постичьвсех людей. Духовное богатство и широта постижения раскрываются у человекане сразу они проявляются в процессе постоянном развития всей его сущности.Получается представление, что они появляются по мере истечения определенных,закономерных периодов, эти периоды по своему характеру являются различными.Они никогда не повторяются в той форме, и каждый последующий периодпредставляет собою, так сказать, высшую фазу в сравнении с прошедшим. Нетдвух моментов индивидуальной жизни, которые были бы совершенно похожи другна друга. Между позднейшими и прежними периодами существует только то жесоответствие, что и между гомологичными пунктами высшего и низшего оборотаспирали. Отсюда совершенно понятно, что многие выдающиеся люди еще в юностинамечают себе план своего произведения, затем готовая таким образом мысльостается долгое время в течение зрелого возраста без разработки и только вглубокой старости снова приступают к осуществлению раз задуманного плана:это все различные периоды, по очереди выступающие в их жизни, исполненныесамого разнообразном содержания. Эти периоды существуют у всех людей сразличной степенью интенсивности, с различной "амплитудой?" Так как генийвмещает в себе с ослепительной яркостью большинство людей, то "амплитуда"каждого периода будет находиться в полнейшем соответствии с богатствомдуховного содержания человека. Поэтому даровитые люди еще в детстве нередкослышат от своих воспитателей упрек в том, что они "из одной крайностивпадают в другую". Словно они делают это из собственного удовольствия!Именно у выдающихся людей подобные переходы носят характер ярко выраженногокритического переживания. Гете как-то говорил о "повторной зрелости" ухудожников. Его мысль неразрывно связана с нашей темой. Именно периодичность гения с его резкими переходами способна объяснитьнам, почему у него годы величайшей продуктивности сменяются годамиполнейшего бесплодия, годами, когда он ни во что себя не ставит. Большетого, когда он склонен психологически (не логически) превознести любогочеловека над собою: так как его мучает воспоминание о творческом периоде, ав особенности, какими свободными в сравнении с ним кажутся ему люди,лишенные этих мук! Насколько порыв восхищения сильнее у гения, чем усреднего человека, настолько беспощаднее его подавленность. У каждоговыдающегося человека существуют подобные более или менее продолжительныепериоды, исполненные ужасающего отчаяния в самом себе, бесконечных мыслей осамоубийстве. Он не относится безучастно к окружающей жизни: многие предметывозбуждают его внимание и интерес. Они несомненно явятся предметом будущейжатвы, но непосредственно не влекут к творчеству и не манят могучими,ослепительными тонами, как в периоды продуктивной деятельности. Словом нетбури. Это времена, когда гений, продолжающий все-таки свое творчество,неизменно слышит: "Как он пал! - "Как он выдохся!" - "Как он повторяется!" ит.д. Не только само по себе творчество, но и другие качества гения, а такжематериал, над которым он работает, дух - исходный пункт его творчества, -все это подвержено смене и резкой периодичности. Временами он болеерасположен к рефлексиям и научной деятельности, а временами кхудожественному творчеству (Гете), то его внимание сосредоточено на культуреи истории человечества, то оно снова возвращается к природе (сравните"Несовременные размышления" и "Заратустру" Ницше) Он то мистичен, то наивен(примеры этого дали нам в новейшее время Морис Метерлинк и Бьернсон). Да, дотакой степени велика в выдающихся людях "амплитуда" периодов, когдараскрываются многообразные стороны их существа, когда в их духовном "я"последовательно проходит с интенсивной яркостью целый ряд людей, чтопериодичность эта находит свое выражение и внешним образом. Этим я объясняюто весьма странное явление, что у людей одаренных выражение лица гораздочаще меняется, чем у посредственности, что в различные моменты их лицо нераспознаваемо. Для того стоит сравнить портреты Гете, Бетховена, Канта,Шопенгауэра в различные периоды их жизни! Количество всевозможных выраженийлица какого-нибудь человека можно принять за критерий его дарования. Люди,неизменно сохраняющие одно и то же выражение лица, стоят очень низко винтеллектуальном отношении. Физиономиста поэтому не удивить, что особенностьлюдей, проявляющих в общении с себе подобными все новые черты и темзатрудняющих возможность высказать какое-либо суждение о них, ярко иотчетливо отражается на внешнем выражении их лица. Весьма возможно, что развитое здесь, поразительное суждение о учениибудет отвергнуто с глубоким возмущением на том основании, что исходя изнего, мы с необходимостью должны признать за Шекспиром всю пошлостьФальстафа, низость Яго, грубость Калибана. Тем самым мы как будто унижаемморальное достоинство великих людей, приписывая им понимание всегоотвратительного и мелкого. И следует признать, что согласно этому взглядувсе великие люди, действительно, исполнены многочисленных, самых сильныхстрастей и низменных влечений (подтверждением чего, впрочем, могут служитьих биографии). Однако, этот упрек не основателен. Это ясно станет по мере дальнейшегоуглубления в сущность разбираемого вопроса. Пока же я замечу, что толькоповерхностное размышление могло сделать такое заключение из приведенныхпредпосылок, мне представляется более, чем вероятным, что они приведут нас кдиаметрально-противоположному выводу. Золя, столь хорошо понимающий мотивыубийства из страсти, тем не менее ни одного подобного убийства не совершилбы сам, а именно потому, что в нем таится еще так много другого.Действительный убийца этого рода является жертвой своей страсти, в художникеже, изображающем его, искушению противится все богатство его духовного мира.Это духовное богатство и есть причина того, что Золя знает этого убийцу изстрасти лучше, чем этот убийца знает самого себя, но познать он в состояниибудет только тогда, когда он лично испытает на себе всю силу влечения убийцыотсюда - художник стоит лицом к лицу с искушением, с полной готовностьюподавить и защититься от него. Таким образом одухотворяется преступноевлечение в великом человеке, возносится в степень мотива к художественномутворчеству, как у Золя, или к философской концепции "радикального зла", каку Канта, а потому не толкает его на путь преступного деяния. Из огромного числа возможностей, присущих высоко- одаренным личностям,вытекают весьма важные последствия, возвращающие нас к развитой нами впрошлой главе теории генид. То, что мы включаем в себя, мы замечаем сбольшей легкостью, чем то, чего мы не понимаем (будь это иначе, немыслимобыло бы никакое общение между людьми они большей частью совершенно не знают,как часто они друг друга не понимают). Гений же, который значительно большепонимает чем обыкновенный человек, будет также и больше подмечать. Интриганбез труда заметит человека, сродственного ему. Страстный игрок сразузаметит, когда другой чувствует сильное влечение к игре, в то время, как тоже обстоятельство ускользнет совершенно от внимания прочих людей. "Der Artversiesht du dich besser", - говорит вагнеровский "Зигфрид". Относительно жеболее одаренного человека было сказано, что он поймет каждого человекалучше, чем последний самого себя, при том предположении, что он кроме этогочеловека вмещает в себе нечто большее, точнее, если он воплощает в себеэтого человека и его противоположность. Двойственность является необходимымусловием восприятия и понимания. Примером служит психология, которая навопрос. что является решающим условием сознания, "самоотрешения", ответит:контраст. Если в мире все решительно было бы серо, то люди совершенно лишеныбыли бы представления цвета, не говоря уже о понятии цвета. Шум, полныйоднообразных звуков, легко вызывает сонливое состояние в человеке:двойственность (свет, разъединяющий и различающий вещи)- вот причинабодрствующего сознания. Потому никто не в состоянии себя понять, хотя бы он всю жизньбеспрерывно и зорко следил за собою. Человек же всегда может понять другого,с которым он, правда, сходен, но сходство это не исчерпывает всех сторон егодуховного мира. У него столько же общего с его противоположностью, сколькообщего у последней с ним самим. В этом подразделении лежат наиболее выгодныеусловия понимания: вышеприведенный пример Клейста. Итак, понять человеказначит - иметь в себе этого человека и его противоположность. Для того, чтобы дойти к сознанию одного только члена какой-нибудь пары,человеку необходимо вместить в себе целый ряд противоположных пар. Этоположение вполне подтверждается физиологическими доказательствами учения оцветовом ощущении глаза. Я приведу здесь только всем знакомое явление, чтосветовая слепота простирается на оба дополнительных цвета. Человек, лишенныйспособности воспринимать красный цвет, не воспринимает также и зеленого, сдругой стороны, нет человека, воспринимающего голубой цвет и одновременно нереагиругощего на желтый цвет. Этот закон вполне приложим и к областидуховной жизни человека: это основной закон всякого сознания. Например,человек жизнерадостный сильнее поддается удрученному состоянию, чем человекуравновешенный: меланхолика может спасти только могущественная, сильнаямания. У кого чувство тонкого и изящного столь сильно развито, как уШекспира, тот скорее других воспримет и поймет, как некоторую опасность длясебя, всякую отвратительную грубость. Чем больше типов и их противоположностей объединяет в себе человек, темменее ускользнут от его внимания (так как за пониманием следует способностьвосприятия) активные и пассивные действия людей, тем глубже он проникает вих помыслы, истинные желания и чувства. Нет гениального человека, который быне был великим знатоком людей. Значительный человек озирает с первого разасамые отдаленные тайники души человека и он нередко готов тотчас же датьполную характеристику его. Среди большинства людей каждый проявляет определенную, более или менееразвитую склонность к какому-либо предмету. Этот прелестно знаком с миромптиц и мастерски различает их голоса, а тот с самого утра вперил свойлюбовный пристальный взгляд в окружающие его цветы, одного потрясаютнагроможденные друг на друга теллурические осадки, и звезды мелькают передним в виде радушного привета, и только (Гете), - другой застывает в каком-тобезотчетном предчувствии от веяния холодного ночного звездного неба (Кант).Иные находят, что горы безжизненны, и чувствуют себя околдованнымибеспрерывно переливающимися морями (Беклин), а другие ровно ничего ненаходят в этом непрекращающемся движении и ищут удовлетворения подвозвышающей властью горных громад (Ницше). Совершенно также каждый, дажесамый простой человек, находит в природе нечто такое, что его больше всегопривлекает, по отношению к предмету своего влечения, чувства его становятсяострее и восприимчивее, чем ко всему прочему. Как же гениальному человеку,который в идеале вмещает в себе духовную сущность всех людей, не впитать всебя вместе с их внутренним миром все их склонности и разнообразноеотношение к окружающему. Не только всеобщность духовной сущности человека, но и всеобщностьестественно природного начала пустила в его душу прочные глубокие корни. Он- человек, стоящий в самых близких интимных отношениях к вещам. Всепривлекает его внимание, ничто от него не ускользает. Он в состоянии всепонять, вместе с тем его понимание обладает особенной глубиной уже потому,что он может каждый предмет сравнить с самыми разнообразными вещами ипровести между ними соответствующее различие. Он лучше других измеритпредмет и укажет его надлежащие границы. Все это с яркой отчетливостью исилой отражается в сознании гениального человека. Отсюда несомненно и егочувствительность является наиболее утонченной. Ее не следует смешивать с тойчувствительностью, которую односторонний взгляд приписывает художнику, когдаговорит об остроте зрительного восприятия у живописца (или у поэта) или обутонченности слуховых органов у композитора. В последнем случае подчувствительностью понимают чрезвычайно утонченное развитие сферы чувственныхощущений. Мера же гениальности определяется не столько чувственной, сколькодуховной восприимчивостью к различиям. С другой стороны эта восприимчивостьи направлена преимущественно внутрь. Таким образом, гениальное сознаниенеизмеримо далеко отстоит от стадии гениды. Оно обладает сильнейшей яркостьюи наиболее отчетливой ясностью. Гениальность является здесь некоторойстепенью высшей мужественности, а потому-то Ж и не может быть гениальной.Это является вполне последовательным применением вывода предыдущей главы,что М живет сознательнее, чем Ж, к результатам, полученным нами в настоящейглаве. Отсюда - общее положение: гениальность идентична более общей, апотому и высшей сознательности. Но интенсивная сознательность достигаетсяпутем неизмеримого количества противоположностей, которые вмещает в себявыдающийся человек. Потому универсальность является характерным признаком гения.Гениальности в какой-нибудь специальной области - нет. Нет ниматематических, ни музыкальных гениев. Гений - универсален. Можно датьследующее определение гения: человек, который все знает, не изучив ничего.Под этим "всезнанием", естественно, следует разуметь не какие-либо теорииили системы, по которым наука распределяет факты действительности. Сюдатакже не подойдет ни история войны за испанское наследство, ни опыты,произведенные над диамагнетизмом (?). Точно также цвет воды при облачном илилучезарном небе художник познает, не знакомясь предварительно с принципамиоптической науки, и вовсе не нужно особенно углубляться в учение очеловеческом характере для того, чтобы создать законченный цельный образчеловека. Чем даровитее человек, тем больше он самостоятельно думал овсевозможных предметах и, таким образом, выработал себе определенное личноеотношение к ним. Теория о гениях-специалистах, с точки зрения которой позволительноговорить, например, о "музыкальном гении, невменяемом во всех другихобластях", опять-таки смешивает понятия талант и гений. Музыкант если ондействительно велик, может на языке, указанном ему особого рода талантомего, быть столь же универсальным, так же совершенно охватить внутренний ивнешний мир, как поэт или философ. Таким гением был Бетховен. Вместе с темон может вращаться в такой же ограниченной сфере, как посредственный ученыйили художник. Таков был Иоганн Штраус, которого называют, к нашему великомуизумлению гениальным, хотя его живая, но очень ограниченная фантазия исоздала прелестные цветы. Итак, повторяю, существуют различные таланты, ноодин только гений, может выбрать себе определенний талант, чтобы в этойсфере развивать свою деятельность. Есть нечто общее у всех гениальных людейкак таковых, как бы сильно не различались между собой великий философ ивеликий художник, великий музыкант и великий скульптор, великий поэт ивеликий творец религиозной догмы. Талант, этот медиум, при помощи которогораскрывается истинная духовная сущность человека, играет менее значительнуюроль, чем это привыкли думать. Его значение большей частью переоценивают втой узкой перспективе, в которой, к сожалению, так часто производитсяхудожественно-философское исследование. Не только различные оттенкидарования, но характер и мировоззрение не расходятся соответственно границамразличных искусств. Эти границы как бы стираются, и для непредубежденногоглаза получаются самые неожиданные сходства. Вместо того, чтобы копаться впоисках аналогий в истории музыки или вообще в истории искусства,литературы, философии, можно смело сравнить, например, Баха с Кантом, КарлаМарию Ф. Вебера с Эйхендорфом, Беклина поставить наряду с Гомером. Подобноеисследование не только выигрывает в смысле огромной плодотворности его, нооно приносит неизмеримую пользу глубине психологического анализа, отсутствиекоторой так болезненно ощущается в трудах по истории искусства и философии.Вопрос о том каковы те органические и психологические условия, которыепревращают гения то в мистического духовидца, то в великого рисовальщика,должен остаться в стороне, так как существенного значения для данной статьион не имеет. Эта гениальность, которая при всевозможных различиях, часто оченьглубоких у различных гениев, всегда остается неизменной и которая, как мывыше указали, везде и всюду проявляется, совершенна недосягаема для женщины.В одном из последующих отделов я подвергну рассмотрению вопрос о том, могутли существовать чисто научные и практические гении, а не толькохудожественные и философские, тут же я замечу, что следует весьмаосмотрительно награждать людей эпитетом "гениальный" - положение, которое досих пор совершенно не соблюдалось. Мне еще представится случай доказать, чтоженщина должна быть признана не гениальной, если мы хотим постигнутьсущность и понятие гениальности. Тем не менее несправедливо будет упрекатьизложение в том, что оно по отношению к женскому полу выдвинуло произвольноепонятие и объявило это понятие сущностью гениальности с той целью чтобысовершенно исключить из нее женщину. Здесь можно вернуться к соображениям, высказанным в самом начале главы.Женщина не проявляет никакого понимания гениальности, за исключением разветого случая, когда оно направлено на живого еще носителя ее. Мужчина,наоборот, питает к этому явлению то глубокое чувство, которое с такойяркостью и увлекательностью описано Карлейлем в его до сих пор еще малопонятой книге "Hero-worship" (Почитание героев). В этом почитании героев ещераз сказывается та особенность, что гениальность тесно связана смужественностью, что она является идеальной, потенциированноюмужественностью. Женщина лишена оригинальности сознания. Последнее оназаимствует от своего мужа. Она живет бессознательно, муж сознательно,сознательнее всех гений.ГЛАВА V ДАРОВАНИЕ И ПАМЯТЬ Я начну о теории генид. С этой целью приведу следующее наблюдение.Как-то раз я полумеханически отсчитывал страницы какой-то книги по ботаникеи вместе с тем думал о чем-то в форме гениды. Но уже в следующий момент яникак не мог вспомнить, о чем я думал, как я думал, что именно стучалось вдверь моего сознания. Именно поэтому случай этот представляется мне особеннопоучительным, так как он типичен. Чем пластичнее, чем более оформлен комплекс ощущений, тем его легчевоспроизвести. Ясность сознания есть первое условие воспоминания.Способность сохранить в памяти испытанное ощущение прямо пропорциональнаинтенсивности сознания в момент ощущения. "Этого я никогда в жизни незабуду", "я буду помнить всю свою жизнь", "это никак не может исчезнуть измоей памяти"- так говорит человек о таких явлениях, которые его особенносильно взволновали, о таких моментах, которые обогатили его разум новымнаблюдением. Но если сама возможность воспроизвести известные состояниясознания стоит в прямом отношении к их расчлененности, то ясно, что не можетсуществовать никакого воспоминания об абсолютной гениде. Так как одаренность человека растет вместе с расчлененностью всех егопереживаний, то отсюда непосредственно следует, что тот человек вспомнит сособенной отчетливостью все свое прошлое, все, о чем он когда-либо думал,что видел и слышал, что чувствовал и ощущал, кто духовно богаче и одареннее.Вместе с тем его воспоминания о фактах минувшей жизни будут обладать большейдостоверностью и живостью. Универсальная память о всем пережитом поэтомуявляется наиболее верным и самым общим признаком гения. К тому же этотпризнак очень легко обосновать. Большой популярностью, особенно средикафересторанных литераторов, пользуется взгляд, что люди творчествасовершенно лишены памяти, так как они создают все новое. Так думают,вероятно, потому, что именно в памяти лежит единственное условие творчества,условие, которому творцы вполне удовлетворяют. Положение необъятности и живости памяти у гениальных людей является длянас догматическим выводом теоретической системы, лишенным пока новогоподтверждения данными опыта. Это положение, конечно, нельзя опровергнуть темдоводом, что гимназический курс истории или неправильные греческие глаголыочень быстро забываются и генинальными людьми. Не воспоминание пройденного,а память о пе- режитом - вот предмет наших рассуждений. То, что изучается дляэкзаменов, остается в памяти в самой незначительной своей части, именно втой, которая вполне соответствует специальному таланту школьника. Благодаряэтому станет вполне понятным, что у маляра может быть лучшая память нацвета, чем у величайшего философа. У самого ограниченного филолога лучшаяпамять о давно заученных аористах, чем у его коллеги, гениальнейшего изпоэтов. Тот факт, что экспериментальная психология испытывает памятьчеловека, заставляя его заучивать всевозможные буквы, многозначные числа илибессвязные слова, самым беспощадным образом обнаруживает всю своюбезнадежность и беспомощность. Эта беспомощность особенно ярко сказывается улюдей, которые. вооружившись целым арсеналом электрических батарей исфигмографических аппаратов, не переставая кричать о "точности" своихбесконечно-скучных опытов, заявляют притязание на авторитетное слово inrebus psychlogicis. Но все эти попытки имеют так мало общего с той памятью,которая вмещает в себе сумму переживаний целой человеческой жизни, чтоневольно задаешься вопросом, имеют ли эти кропотливые экспериментаторывообще какое-нибудь представление об этой особой форме памяти или даже опсихической жизни. Упомянутые исследования применяют к разнообразнейшиммодам одинаковую мерку, благодаря чему все индивидуальное совершенносглаживается. Они как бы умышленно отвлекаются от самого ядра индивидуума ирассматривают его как хороший или плохой регистрационный аппарат.Несомненно, глубокая мысль лежит в том, что в немецком языке слова"bеmеrкеn" и "mеrкеn" одного и того же корня. То, что возбуждает вниманиевследствие естественной созданности своей, - запоминается. То, о чем мывспоминаем, первоначально должно было вызвать интерес к себе, если же мычто-нибудь забыли, то ясно, что мы в этом обстоятельстве принимали самоеничтожное участие. У религиозного человека прочнее всего врезываются впамять религиозные учения, у поэта - стихи, у мистика чисел - числа. Здесь можно вернуться к содержанию предыдущей главы и обосновать особуютвердость памяти у гениальных людей еще другим путем. Чем гениальнеечеловек, тем больше он вмещает в себе человеческих типов и человеческихинтересов, это в свою очередь предполагает и значительные размеры егопамяти. В общем, для всех людей одинаково открыта возможность"перцепировать" явления окружающей среды, но большинство "апперцепирует" избесконечного множества явлении только бесконечно малую часть их. Для генияидеалом является такое существо, у которого число "апперцепции" равно числу"перцепции Такого существа в действительности нет. С другой стороны, несуществует также человека, который ограничился бы одними "перцепциями" иникогда не "апперцепировал бы". Уже по одному этому должны существоватьвсевозможные степени гениальности, в крайнем случае, нет ни одного мужчины,который абсолютно был бы лишен гениальности. Все же совершенная гениальностьостается идеалом. Нет человека, совершенно лишенного апперцепции, как нетчеловека с универсальной апперцепцией (которую мы впоследствии отождествим ссовершенной гениальностью). Апперцепция, как усвоение, пропорциональнапамяти, как обладанию, в смысле объема и твердости ее. Так тянетсянепрерывный ряд ступеней от человека, живущего отдельными бессвязнымимоментами, лишенными для нет всякого значения, такого человека вдействительности нет, к человеку, который живет непрерывной жизнью,оставляющей в его памяти след на вечные времена (так интенсивно он всевоспринимает!). Такого человека в действительности тоже нет: даже величайшийгений гениален не во все периоды своей жизни. Первым подтверждением этого взгляда о непреложном соотношении междупамятью и гениальностью, как и изложенной здесь дедукции из этого взгляда,может служить неимоверная память, которую проявляют гениальные люди поотношению к мелочам, к самым второстепенным сторонам какого-либо явления.При универсальности их природы все обладает для них одинаковым, часто дляних самих не ясным значением. А потому всевозможные детали само собоюнеизгладимо запечатлеваются в их памяти, врезываются в нее без особыхусилий, без особенной внимательности со стороны. Мы уже здесь обратим нашевнимание на ту мысль, которая впоследствии будет глубже разработана, чтогениальный человек в разговоре о давно минувших событиях никогда не скажет,например, "это неправда", не скажет ни себе, ни кому-либо другому.Правильнее было бы думать, что для него нет ничего такого, в чем он неощущал бы известной степени достоверности именно потому, что онвосприимчивее всех прочих людей к различным изменениям предметов,происшедшим в процессе их жизни. В качестве верного средства испытать дарование какого-либо человекаможно порекомендовать следующее: в течение более или менее продолжительноговремени избегать всяких встреч с ним, и при первой после этого перерывавстрече завязать разговор, близко касающийся содержания встречи, происшедшейдо перерыва. Уже с самого начала можно будет заметить, как живо сохранил онв своей памяти все подробности ее, как сильно и отчетливо он воспринял ее.Сколько фактов собственной жизни теряет из памяти своей бездарность, в этомкаждый может убедиться на себе. Вы можете иметь с бездарными людьми самоепродолжительное и тесное общение, но уже через несколько недель они о всемэтом забывают. Можно найти людей, которые в течение одной и двух недельимели с вами какое-нибудь одно общее дело - через несколько лет они уженичего не в состоянии вспомнить. Правда, путем самого подробного изложениявсего того, о чем идет речь, путем самого старательного описания прежнегоположения во всех его деталях можно, наконец, вызвать самые туманныепроблески памяти о совершенно забытом. Этот опыт навел меня на мысль, чтотеоретическое положение о недопустимости полного забвения можно доказать нетолько состоянием гипноза, но и эмпирически тем, что мы воскрешаем в памятичеловека представления, которые он в свое время действительно воспринял. Центр тяжести, таким образом, лежит в том, много ли мы должнырассказать человеку из его жизни, из того, что он говорил, слышал видел,чувствовал, сделал, и чего теперь он не вспомнит. Здесь мы впервые подошли ккритерию дарования, который легче подвергнуть испытанию со стороны других,так как он не требует наличности творческой деятельности человека. Какимшироким применением он пользуется в сфере воспитания, об этом мы здесь особоговорить не будем. Он одинаково важен как для родителей, так и воспитателей. От памяти, естественно, зависит и мера того, насколько люди в состоянииподметить сходства и различия. Особенно развита эта способность у тех людей,которые все свое прошлое содержат в своем настоящем, которые сводят всемоменты своей жизни к известному единству и сравнивают их друг с другом.Именно эти люди особенно удачно схватывают всевозможные сходства, пользуясьпринципом tertium comp-arationis, о котором преимущественно и идет речь. Изсвоего прошлого они извлекают то, что имеет наибольшее сходство с настоящим,каждое из этих переживаний обладает у них до того ярко выраженнойиндивидуальностью, что от их взора не ускользнут ни сходства, ни различиямежду ними, а потому события далекого прошлого успешно борются с действиемвремени и отчетливо сохраняются в памяти. Недаром видели в прежнее время вбогатстве красивых сравнений и образов исключительную принадлежность поэтов.Люди читали и перечитывали любимые сочинения Гомера, Шекспира и Клопштокаили с нетерпением ждали их в самом чтении. Но, кажется эти времена давнопрошли после того, как Германия, впервые в течение 150 лет, осталась безвеликого поэта и мыслителя, когда скоро уже не найдется человека, который быне "написал" чего-нибудь. Теперь такие сравнения уже не ищут, да если быдаже и стали искать, то едва ли бы нашли. То время, которое видит лучше своевыражение в неясных, туманных настроениях, философия которого всецелосвелась к "бессознательному" - не есть время великих людей. Ибо великийчеловек - это сознание, перед которым рассеивается туман бессознательного,как под лучами солнца. Проявись в наше время хотя одно яркое сознание, о,как быстро расстались бы мы с нашим искусством настроений, которым мы такгордимся! В полном сознании, которое в переживаниях настоящего вмещаетпереживания прошлого, кроется фантазия - условие философского ихудожественном творчества. Сообразно этому совершенно неверно, будто у женщин фантазия богаче, чему мужчин. Опыты, которые говорят в пользу более живого воображения женщин,всецело взяты из сферы их фантастической половой жизни. Следствия же,которые действительно можно было бы вывести из этих опытов, еще несоответствуют настоящей стадии нашего изложения, а потому мы их покаоставим. Правда, существуют более глубокие причины того, что женщина совершеннолишена всякого значения в истории музыки. Тем не менее мы тут же можемуказать на ближайшую причину: отсутствие фантазии у женщины. Длямузыкального творчества необходимо обладать гораздо большей фантазией, чемфантазия самой мужественной из женщин. Оно требует фантазии в большейстепени, чем художественная или научная деятельность. Ведь нет ничего вприроде или в чувственной эмпирии, что соответствовало бы музыкальнойкартине. Музыка стоит как бы вне всяких аккордов и мелодий, так что в этойобласти человеку самостоятельно приходится создавать и основные элементы.Всякая другая область искусства имеет более непосредственное отношение кэмпирической реальности. Более того, родственная музыке (взгляд, которыйдалеко не все разделяют) архитектура имеет дело с материей даже в самыхпервоначальных стадиях своих, хотя она имеет то общее с музыкой, чтосвободна от всякого подражания природе (пожалуй, еще в большей степени, чеммузыка). Поэтому архитектура - занятие мужчины, женщина архитектор- этопредставление, вызывающее в нас живейшее чувство сострадания. Этим объясняется "одуряющее" действие музыки на композиторов иисполнителей, о котором мы так часто слышим (особенно когда речь идет очистой инструментальной музыке). Ведь обоняние приносит нам гораздо большепользы в смысле познания чувственного мира, чем содержание музыкальногопроизведения. Эта абсолютная независимость музыки от внешнего мира, которыймы видим, ощущаем, обоняем, делает последнюю совершенно неподходящей длятого, чтобы служить средством выражения существа женщины. Эта особенностьмузыкального искусства доказывает, что композитор должен обладать наиболееразвитой фантазией. Этим также объясняется и тот факт, что человек, творящиймелодии (весьма возможно, что они навязываются ему против его воли),вызывает в нас больше удивления, чем поэт или скульптор. Очевидно, "женскаяфантазия" сильно отличается от мужской, если ни одна женщина не приобрела вмузыке такого значения, как, например, Анжелика Кауфман приобрела вживописи. Где дело идет о мощной формировке материала, там женщина лишена всякойтворческой деятельности. Ни в музыке, ни в архитектуре, пластике и философии- нигде в этих областях женщина не умела себя проявить. В тех областях, гдеробкие, мягкие переходы чувства играют известную роль, как, например, вживописи и поэзии, расплывчатой псевдомистике и теософии - там они искалиполя деятельности - и нашли. Отсутствие творчества в вышеприведенныхобластях искусства находится в тесной связи с недифференцированностьюпсихической жизни женщины. Под этим мы понимаем, например, в музыке,наибольшую тонкость и расчлененность ощущений. Нет ничего болееопределенного характеристического, индивидуального, чем мелодия, ничего, чтосильнее ощущало бы на себе действие нивелировки. Поэтому песнь вспоминаетсялегче, чем разговор, ария легче, чем речитатив, потому-то так трудно изучитьразговорное пение вагнеровских опер. Мы остановимся несколько дольше на этойобласти, так как здесь менее возможны возражения со стороны феминистов ифеминисток. Женщина только в очень недавнее время получила доступ к этойобласти, а потому рано требовать от нее чего-либо существенного. Певицы иисполнительницы виртуозы были всегда, даже в классической древности. Авсе-таки... Занятие женщин живописью, довольно распространенное в прежние времена,за последние 200 лет получило особенно широкое развитие. Известно всем,сколько девиц учатся живописи и рисованию, не питая к этому особенномвлечения. Таким образом и в этой области нет безжалостного изгнания женщины.Она имеет полнейшую внешнюю возможность себя проявить. Если же, несмотря наэто, существует очень мало женщин - живописцев, которые занимали бывыдающееся положение в истории этого искусства, то факт этот объясним толькос точки зрения внутренних причин. Женская живопись и гравирование можетиметь для женщин значение элегантного, изящного рукоделья. При этом они,кажется, лучше усваивают чувственный, телесный элемент красок, чем духовную,формальную сторону линий. В этом, без сомнения, кроется причина того, чтотолько отдельные художницы, но не рисовальщицы, пользуются некоторымзначением. Способность придать хаосу определенную форму - это способностьмужчины, которому дана всеобъемлющая апперцепция и всеобъемлющая память -эти существенные черты мужского гения. Я очень сожалею, что мне так часто приходится прибегать к слову"гений". Этим словом я как бы замыкаю определенный круг людей и резкоотделяю от других, которым не дано быть гениальными, т.е. делаю то же, что игосударство, которое из финансовых соображений выделяет в особую группутолько людей определенного годового дохода. Слово "гений" изобрел, вероятно,человек, который меньше всего заслуживал этого названия. Великим людямсвойство гениальности не представляется ничем особенным. Им придется долгоразмышлять над тем обстоятельством, что существуют и "негениальные" люди.Весьма удачно по этому поводу заметил Паскаль: "Чем оригинальнее человек,тем больше оригинальности он находит в других людях". Любопытно сопоставитьс этим слова Гете: "Возможно, что только гений в состоянии хорошо понятьгения". Существует, вероятно, очень мало людей, которые в жизни своей никогдане были "гениальными". Если же, паче чаяния, этого никогда не было, тоследует объяснить это отсутствием подходящего случая: сильной страсти илисильного горя. Достаточно было бы им пережить что-нибудь с некоторойинтенсивностью, без сомнения, способность переживать определяется чистосубъективными моментами, и тем самым они были бы хотя и временно,"гениальны". Склонность к поэтическому творчеству во время первой любвивсецело относится сюда. И истинная любовь - дело случая. Не следует забывать, что самые обыкновенные люди в состоянии сильноговозбуждения находят иногда такие слова, существование которых мы у нихникогда не предполагали. Большая часть того, что мы обозначаем просто словом"удачное выражение" как в поэзии, так и прозе, покоится на том (вспомнитенаши замечание о процессе просветления), что более одаренный человекпредлагает свою мысль уже в просветленном, расчлененном виде, в то самоевремя, когда мысль другого, менее одаренного человека, находится еще тольков состоянии гениды или близко от нее. Процесс просветления толькосокращается "удачным выражением", найденным другим человеком. Отсюда - нашеудовольствие по поводу всякого "удачного слова", даже когда оно найденодругим. Если два неодинаково одаренных субъекта переживают одно и тоже, то уболее одаренного это переживание достигает такой интенсивности, что оноприближается вплотную к "порогу словесной речи". У менее одаренного этимпроцесс облегчения только облегчается. Если бы верен был взгляд, пользующийся колоссальной популярностью, чтогениальные люди отделены от негениальных толстейшей стеной, через которую ниодин звук не мог бы проникнуть из одного царства в другое, то следовало бызаключить, что негениальный человек никогда не будет в состоянии понятьгениального, что произведения гения должны быть лишены всякого, даже самогоничтожного, влияния на негениального человека. Все наши культурные надеждыдолжны сосредоточиться на одном только желании: чтобы это было не так . И вдействительности так никогда и не бывает. Разница лежит в меньшейинтенсивности сознания, она - разница количественная, но не принципиальная,качественная. И наоборот. Мы видим очень мало разумного смысла в том, что люди малоценят или же совершенно не считаются с мнением молодых людей только потому,что они обладают менее значительным опытом, чем старики. Есть люди, которыене усвоят ни одного ценного опыта, если б они жили даже тысячу лет и больше.Такое отношение имеет смысл только к людям, одинаково одаренным. Гениальный человек уже с самого детства живет самой интенсивной жизнью.Чем он гениальнее, тем дальше заходит его воспоминание о детстве, иногда,хотя в редких случаях, оно простирается до третьего года его жизни.Обыкновенный же человек в состоянии воспроизвести в своей памяти толькособытия более зрелого своего возраста. Я знаю людей, которые могут вспомнитьлишь события, имевшие место только на восьмом году их жизни, а о своейпредыдущей жизни знают только то, что им другие рассказывали. Несомненносуществуют и такие люди, у которых первое интенсивное переживание относитсяк более позднему периоду их жизни. Всем этим я не хочу еще сказать, тогениальность двух людей определяется исключительно тем, что один помнит себяв раннем детстве, в то время, как другой начинает себя помнить с двенадцатилет. Но в общем и целом это правило всегда подтверждается. Без сомнения, и у гениального человека протекает известное количествовремени от того момента, к которому относится его первое детскоевоспоминание, до того момента, когда он вспоминает решительно все, когда онокончательно становится гением. Большинство людей просто забываютзначительную часть своей жизни. Многие даже утверждают, что бы несуществовало ни одного человека, из всей их жизни за все это время для нихкак им представляются только отдельные моменты, изолированные пункты, резкиеостановки на пути. Если же спросить их о чем-нибудь другом из прошедшейжизни, то они знают или, вернее, поспешно определяют, что им тогда-то былостолько-то лет, занимали такое-то положение, жили там-то и получалистолько-то жалования. Но стоит большого труда восстановить все прошлое изобщей совместной жизни. Можно в таком случае без малейшего колебанияпризнать этого человека бездарностью. По крайней мере мы имеем право непризнавать его гениальным. Если бы мы обратились с просьбой к большинству людей написатьавтобиографию, то этим самым поставили бы большую часть из них в самоезатруднительное положение: ведь очень немногие могут дать ответ на вопрос,что они вчера делали. У большинства людей память функционирует скачками, спомощью случайных ассоциаций. Впечатление, воспринятое гениальным человеком,долго пребывает в его сознании. Он вообще находится под властью впечатлений.С этим в непосредственной связи находится тот факт, что гениальные людистрадают, по крайней мере временами, навязчивыми идеями. Психическоесодержание обыкновенного человека можно сравнить с целой системойколокольчиков, расположенных на близком расстоянии друг от друга: одинколокольчик звучит, когда в нем ударяет волна, исходящая от другого...Звучит только несколько мгновений. Гений же - это колокол, который послеудара далеко разглашает свой явственный звон и приводит в движение всюокружающую его систему, иногда звучит в течение всей своей жизни Подобногорода движение у гениального человека может иметь самый незначительный, дажесмешной повод, который целыми неделями неотступно преследует, причиняя емунестерпимые муки. Вот в этом, действительно, лежит аналогия безумия. По приблизительно одинаковым основаниям чувство благодарности являетсяодной из наиболее редких добродетелей человека. Он, правда, помнит, какуюименно услугу оказал ему такой-то человек, но он никак не в состояниивспомнить степень интенсивности нужды, которую он ощущал, чувствоосвобождения, которое испытал при удовлетворении этой нужды. Если недостатокпамяти и ведет к неблагодарности то и одна только память не может привестичеловека к чувству благодарности. Для этого необходимо еще одно особоеусловие, которое не входит в область разбираемого вопроса. Из соотношениямежду дарованием и памятью, соотношения, которого совершенно не признавали,так как искали его не там, где его собственно можно было найти: ввоспоминаниях о своей прошлой жизни, можно вывести еще одно значение. Поэт,который чувствует необходимость написать какое-нибудь произведение, не имеяопределенного плана, определенных мыслей, не нажимая педали для созданиясвоего настроения, музыкант, на которого творческий стих напал с той силой,что он против своей воли должен творить, хотя бы в данный момент чувствовалбольшое влечение к отдыху и сну: они всю жизнь будут помнить все то, что создано, но не выдумано ими вданный момент. Композитор, который не помнит ни одного своего произведения,поэт, который должен "выучить наизусть" свое стихотворение для того, чтобыего запомнить, как это думает Сикст Бекмессер о Гансе Саксе, то можнонаверное сказать, что они и не создали ничего истинно великого. Прежде чем применить найденные выводы к духовному развитию полов, мыостановимся на одном различии между отдельными формами памяти. Отдельныемоменты жизни гениального человека хранятся в его памяти не в видеизолированных точек, разъединенных представлений, которые настолькоотличаются друг от друга, как, например, цифра 1 от цифры 2. Самонаблюдениеобнаруживает тот факт, что, несмотря на существование сна, на ограниченностьнашего сознания, на все пробелы памяти, - самые разнообразные переживаниянаши весьма загадочным образом объединяются в нашем сознании. События неследуют друг за другом, подобно тиканью часов, а сливаются в одном общемпотоке, в котором нет перерывов. У негениального человека мало такихмоментов, которые из пестрого разнообразия соединились бы в нечто замкнутое,непрерывное, течение его жизни подобно ручейку. Жизнь гения- это могучийпоток, в котором стекаются самые далекие воды, которые с помощьюуниверсальной апперцепции принимает в себя все отдельные моменты, невыбрасывая наружу ни одного. Это единственная непрерывность, которая однатолько убеждает человека в том, что он существует, необъятная у гения,ограниченная в пределах отдельных моментов у среднего человека, совершенноотсутствующая у женщины. Женщине представляется ее прошлая жизнь не в виденеудержимого, непрерывного порывания и стремления, а в виде отдельных,совершенно разъединенных пунктов. Что это за пункты? Это именно те, к которым Ж по своей природе питаетособенный интерес. Вопрос о том, на что именно простирается этот интерес, мывыяснили уже во второй главе. Кто вспомнит выводы этой главы, того не удивитследующий факт. Ж располагает вообще только одним классом воспоминаний; этивоспоминания связаны с половым влечением и размножением. Она помнит о своемлюбовнике и ухаживателе, о своей брачной ночи, о своих детях, как и о своихкуклах, о всех цветах преподнесенных ей на балах, о цене, числе и величинебукетов, о всякой спетой ей серенаде, о всяком стихотворении, которое, какона воображает, посвящено ей, о каждой фразе мужчины, который импонирует ей,и прежде всего она с особенной отчетливостью, вызывающей в равной степениизумление, помнит каждый без исключения комплимент, который был ей сделанкогда-либо в жизни. Это все, о чем истинная женщина может вспомнить из всей своей жизни. Чего человек никогда не забывает, чего никак не может подметить этослужит надежным средством познания существа и характера его. В дальнейшем мыдольше остановимся на вопросе о том, каково значение того факта, что Жрасполагает только этими воспоминаниями. Та памятливость, которую женщиныпроявляют с самого детства к выражениям почета, чести и обходительности,чревата самыми важными последствиями для решения нашего вопроса. Я прекраснопонимаю те возражения, которые мне могут выставить против подобногоограничения женской памяти сферой половой жизни и жизни рода я уже предвижугрозный поход женских школ против меня. На все это можно будет ответитьтолько впоследствии. Здесь же я опять напомню, что под памятью, котораяявляется действительным орудием психического познания индивидуальности,можно понимать память о пройденном только тогда, когда пройденное вполнесовпадает с пережитым. Факт отсутствия непрерывности в психической жизни женщины может бытьдоказан только в дальнейшем. Эту непрерывность не следует рассматривать какспиритуалистический или идеалистический тезис введенный в целяхисследования. В ней нужно видеть определенный психологический факт,приложение, так сказать, к теории памяти. Кроме того необходимо принятьясное и определенное отношение к самым спорным вопросам философии ипсихологии для того, чтобы правильно решить вопрос о непрерывности.Мимоходом я хотел бы указать на один факт, который некоторым образом служитдоказательством нашего положения об отношении непрерывности у женщин. Егоеще подметил Лотце, но в настоящее время он служит предметом всеобщегонедоумения. Женщина гораздо легче приспособляется к новым условиям быстрееориентируется в новой обстановке, чем мужчина. В процессе слияния сокружающей средой мы в мужчине видим выскочку еще в то время, когда женщинауже успела преобразиться до того, что мы не узнаем мещанка она или дворянка,дитя она жестокой нужды или дочь патриция. И этот факт я постараюсьвпоследствии подвергнуть всестороннему разбору, впрочем, само собой понятно,почему только лучшие люди делятся с нами воспоминаниями из своей жизни(впрочем, за исключением тех случаев, когда пишут автобиографию изтщеславия, болтливости или из подражания другим). Далее понятно, почему я вэтом вижу подтверждение связи между памятью и дарованием. Это еще не значит,что всякий гениальный человек должен непременно написать автобиографию. Дляэтого необходимы специальные, более глубокие психологические условия. Ноесли человек написал автобиографию, подчиняясь исключительно своемувнутреннему влечению, то это несомненно признак его гениальности. Ибо вистинно верной памяти лежит корень благочестия. Гениальный человек никогдане расстанется со своим прошлым, даже если ему взамен этого обещаютвеличайшие сокровища мира, само счастье. Желание пить из Леты - черта,свойственная средним, слабым людям. Прав Гете, говоря, что гениальныйчеловек очень часто с отчаянной резкостью нападает на других людей за ихпошлые взгляды, которые в свое время были и его взглядами. Но он ведьникогда не позволит себе вышучивать свои поступки и потешаться над своимпрежним образом мыслей и жизни. Очень модные в настоящее время"самопобедители" заслуживают решительно всего, только не этого имени. Этовсе люди, которые в шутливом тоне рассказывают другим, как они прежде во всеверили, как они теперь все это "преодолели". Одно можно сказать про них: какмало серьезного было в их прошлом, так же мало серьезного и в их настоящем.Главным является для них инструментовка, ничуть не мелодия: ни одна изстадий "побежденного" не имела действительно глубоких корней в их психике. Впротивовес этому следует только обратить внимание, с какой благоговейнойзаботливостью описывают великие люди в своих автобиографиях даже самыенезначительные подробности из своей жизни: для них прошлое и настоящееравноценны, для тех же ни прошлое, ни прошедшее не имеет особого значения.Великий человек чувствует, как все, даже самое незначительное,второстепенное, приобретало в его жизни особое значение, способствовало егообщему развитию, отсюда; дух благочестия в его мемуарах. Подобнаяавтобиография рождается не сразу. Мысль о ней возникает не вдруг, а как бывсегда таится в нем. Его новые переживания приобретают для него особыйвыдающийся смысл потому, что непосредственно перед его духовными очами стоити вся прошлая жизнь. Отсюда - он и только он обладает судьбою. Из этогоближайшим образом вытекает то обстоятельство, что великие люди болеесуеверны, чем люди средние. Суммируя все сказанное, мы приходим к следующемувыводу: Человек тем более гениален, чем больше значения имеют для него всевещи. В ходе исследования это положение, обнимающее собою универсальноесознание и универсальную память, получит еще другой, более глубокий смысл. Какое положение занимает женщина во всех разобранных нами вопросах, наэто нетрудно ответить. Истинная женщина никогда не приходит к сознаниюсудьбы, своей судьбы. Женщина, не героична, так как в лучшем случае онаведет борьбу за предмет своего обладания, она не трагична, так как ее участьопределяется участью этого предмета. Лишенная непрерывности, она лишена иблагочестия. И в самом деле, благочестие - добродетель чисто мужская.Человек прежде всего является благочестивым по отношению к самому себе, аэто - условие благочестия ко всем прочим людям. Женщине нужно очень мало длятого, чтобы совершенно расстаться со своим прошлым. Если уместно употребитьслово ирония, то можно без колебания сказать, что мужчина никогда такиронически и насмешливо не отзывался о своем прошлом, как это часто делаетженщина даже до брачной ночи. Нам еще представится много случаев показать,что помыслы женщины всегда направлены на вещи, которые прямо противоречатблагочестью. Что же касается благочестия вдов, то об этом предмете япредпочитаю совершенно умолчать. Наконец, суеверие женщин психологическисильно отличается от суеверия гениальных людей. То отношение к своему прошлому, которое находит свое выражение вблагочестии и основывается на непрерывной памяти, связанной в свою очередь сапперцепцией, может быть прослежено на многих других явлениях и подвергнутоболее глубокому анализу. Прежде всего мы остановимся на следующем положении:наличность у человека какого-либо отношения к своему прошлому или отсутствиеего находится в самой тесной внутренней связи с тем - ощущает ли этотчеловек потребность в бессмертии или он остается равнодушным к мысли осмерти. Вопрос о потребности в бессмертии считается в настоящее время оченьустарелым и на него склонны смотреть несколько свысока. С проблемой,возникающей на основании этой потребности, разделываются непростительнолегко не с одной только онтологической стороны, но и со стороныпсихологической. Один старается объяснить эту потребность в связи с верой впереселение душ. Его рассуждения сводятся к следующему: существуютсостояния, которые человек переживает лишь первый раз в своей жизни, нокоторые вызывают в нем чувство, что они были им уже некогда пережиты. Второеобъяснение представляет собою всеми принятый в настоящее время вывод изкульта души (Тейлор, Спенсер, Авенариус). Но надо заметить, что подобноеобъяснение всегда и во всякое время было бы a priori отвергнуто. Толькоэпоха экспериментальной психологии может признавать его правильным. Мнекажется, что каждому мыслящему человеку должно представляться невозможным,чтобы вопрос, который вызвал столько горячих споров в силу своегокардинального значения для всего человечества, мог получить свое разрешениев виде вывода из силлогизма, посылками которого являются нечто вроде ночныхвидений умерших людей. Позволительно спросить, какие явления признанаобъяснить эта несокрушимая вера в бессмертие, которую разделяли Гете и Бах,какая "псевдо-проблема" вырастает из той потребности в бессмертии, которойпроникнуты последние квартеты и сонаты Бетховена? Жажда личного бессмертиядолжна иметь более глубокий источник, чем рационализм. Этот источник находится в непосредственной связи с отношением человекак своему прошлому. В ощущении, в созерцании своего "я" в прошедшем лежитжелание продолжить это ощущение и созерцание на дальнейшее будущее. Ктовеско ценит свое прошлое, кто ставит свою внутреннюю духовную жизнь вышефизической, тот не легко отдает эти ценности в руки смерти. Поэтому угениальных людей, обладающих богатейшим прошлым, изначальная, самобытнаяпотребность в бессмертии выступает с особенной силой и настойчивостью. Чтоподобная связь между жаждой бессмертия и памятью действительно существует,ясно из того, что весьма единодушно говорят о себе люди, которым удалосьвырваться из когтей угрожавшей им смерти. С быстротой молнии проносится в ихголове все их прошлое, хотя бы они в другое время очень много думали о нем,и в течение немногих секунд они вспоминают о таких вещах, о которых напротяжение десятков лет совершенно не думали. Так как ощущение того, что импредстоит, возрождает в сознании, опять-таки путем контраста, все то, чтотеперь безвозвратно должно погибнуть. Мы очень мало знаем о душевном состоянии умирающих. Нужно быть болеечем обыкновенным человеком для того, чтобы узнать, что творится в душеумирающего. С другой стороны именно лучшие люди избегают смотреть, как умирают. Но совершенно ошибочно будет сводитьвнезапно пробуждающееся чувство религиозности у безнадежно больных к настроению, которое отражается у них в словах: "а все-таки" или "так-то оно так". Следует также признать поверхностным взгляд чтомысль об аде, никогда серьезно не занимавшая умы людей, приобретает в минутусмерти такую силу, что человек не может умереть с ложью в душе. Именно этоявляется самым главным: почему люди, проведшие самую бесчестную, лживуюжизнь, внезапно ощущают в себе стремление к истине? Почему производитпотрясающее впечатление даже на человека, который не верит в потустороннююкару, тот факт, что другой человек умирает с ложью, с нераскаяннымпоступком? Почему упорство до последнего вдоха и за полное обращение передсмертью действовало на поэтов, как властный мотив к художественномутворчеству? Вопрос об "эвтаназии атеистов", который так часто подымался вXVIII веке, не бессмыслица и не исторический курьез, как склонен думатьФридрих Альберт Ланге. Обо всем этом я говорю только как о некоторой возможности или, вернее,догадке. Так как существует гораздо больше "гениальных" людей, чем истинных"гениев", то для меня несомненно, что эта количественная разница вдарованиях проявляется именно в тот момент, когда люди становятся "гениями".Для большинства людей этот момент совпадает с моментом смерти. Мы еще раньшеуказывали на то, что гениальные люди не представляют собою обособленнойгруппы, которая резко отличается от всего прочего человеческого мира. Издесь мы видим, как прежние рассуждения наши совпадают с настоящими. Первоевоспоминание детства человека никогда не бывает связано с каким-нибудьвнешним явлением, прерывающим прежний ход вещей. В жизни каждого человекадолжен наступить момент, когда вследствие внутреннего развития, внезапно инезаметно сознание приобретает такую степень интенсивности, что в этотмомент глубоко врезается в память человека, а впоследствии, смотря подарованию каждого отдельного индивидуума, к этому воспоминаниюприсоединяется целый ряд новых. Один этот факт в состоянии сокрушить всюсовременную психологию. Точно также различным людям необходимо разное числотолчков для того, чтобы стать гениальными. По числу этих толчков, из которыхпоследний совпадает с моментом смерти, можно классифицировать людей с точкизрения их дарования. Здесь я хочу отметить, как ошибочно мнение современнойпсихологии, что в детстве сохраняется наибольшее число впечатлений. Но ведьдля психологии человек не что иное, как простой регистрационный аппарат,который не обладает никакой внутренней, онтогенетической духовной жизнью.Нельзя смешивать пережитые впечатления с тем внешним чужим материалом, какойтолько заучивается. Несомненно, ребенок лучше запоминает этот материал, нообъясняется это тем, что его не давит тяжесть душевных переживаний. Психология, которая в таких кардинальных вопросах противоречит опыту,должна предпринять значительные поправки или окончательно измениться, Точказрения нашего исследования представляет собой только слабый намек наонтогенетическую психологию или теоретическую биографию - дисциплины,которые рано или поздно вытеснят современную науку о человеческой душе.Всякая программа implicitie содержит в себе убеждение, взгляд. Каждой цели,к которой стремится воля, предшествуют известные представления реальныхотношений. Название "теоретическая биография" должно точнее ограничить этуобласть от философии и физиологии. Вместе с тем оно призвано расширитьобласть применения метода биологического исследования, которым последнее повремени направления психологической науки (Дарвин, Спенсер, Мах, Авенариус),то пользовалось односторонне, то слишком злоупотребляло. Задача этой новойнауки дать ясное описание закономерного хода душевной жизни человека какчего-то единого, цельного, начиная с момента рождения до самой смерти его,совершенно такое же описание, какое мы привыкли читать о рождении и всехфазах развития какого-нибудь растения. Она должна быть названа не биологией,а биографией, так как основной целью ее является исследование непреложныхвечных законов духовного развития человека. До сих пор историческое описаниевсякого рода имели дело только с идивидуальностями. Здесь же центр тяжестилежит в отыскании общих точек, типов. Психология должна превратиться втеоретическую биографию. Все задачи современной психологии нашли бы свое разрешение в этойнауке, и тогда осуществилась бы заветная мечта Вильгельма Вундта отыскатьширокую, плодотворную основу для науки о человеческой душе. Смешноотчаиваться в возможности создания такой науки только потому, чтосовременная психология ничего не в состоянии сделать для разрешения самыхзагадочных сторон нашей душевной жизни. Ведь она совершенно иначе понимаетзадачи и цели этой науки или, вернее, совсем их не понимает. Вот почему,несмотря на прекрасные исследования Виндельбанда и Риккерта, мы можем приновом разделении наук на "монотетические" и "идиографические" дисциплины,сохранить и миллевское подразделение наук на науки о природе и науки о духе. Из развитой нами дедукции потребности в бессмертии, благодаря которойона оказалось в связи с непрерывностью памяти и благочестием, снепреложностью следует, что женщина совершенно лишена этой-потребности. Изэтого так же видно, насколько ошибочно мнение, наиболее распространенноесреди людей, что положение о человеческом бессмертии является результатомстраха смерти и физического эгоизма. Страх смерти одинаково присущ мужчинами женщинам. Жажда бессмертия свойственна только мужчинам. Попытка моя объяснить психологическую жажду бессмертия является скорееуказанием на связь, существующую между ней и памятью, чем сводом изкакого-нибудь высшего положения. Очень легко убедиться, что подобная связьсуществует: чем больше человек живет своим прошлым, но не будущим, какпривыкли думать, тем интенсивнее в нем жажда бессмертия. У женщин отсутствиеэтой жажды вполне соответствует отсутствию у нее благочестия к себе самой.Как у женщины отсутствие этих двух начал требует обоснования в каком-нибудьодном более общем принципе, точно так же у мужчины существование памяти ижажда бессмертия требует отыскания какого-нибудь общего корня. Все что былоизложено до сих пор, являлось только указанием на то, каким образом жизнь впрошлом и ее высокая ценность соединяется в человеке с надеждой напотустороннее существование. Найти более глубокое ос-нование этоговзаимоотношения еще не входило в наши задачи. Пораприняться и за нее.x x x В качестве исходной точки выберем то определение, которое мы далиуниверсальной памяти гениального человека. Для него одинаково реально все: ито, что еще недавно имело место, и то, что давно уже успело исчезнуть. Изэтого следует, что отдельное переживание не исчезает вместе с тем моментом,в течение котором оно длилось, что оно не связано с этим моментом времени,оно путем памяти как бы отрывается от него. Память превращает переживание внечто временное. Память по самому понятию своему есть победа над временем.Человек в состоянии вспомнить прошлое только потому, что память освобождаетего от разрушительного действия времени. Все явления природы суть функциивремени, явления духа, наоборот, господствуют над временем. Здесь мы останавливаемся перед затруднением, но затруднением мнимым.Как может память являться отрицанием времени? Ведь не будь у нас памяти, мыне имели бы никакого представления о времени. Ведь только воспоминанием опрошедших событиях мы приходим к мысли о том, что существует некотороетечение времени. Как можно утверждать, что одна вещь являетсяпротивоположностью и отрицанием другой, если обе эти вещи неразрывно связанымежду собою. Затруднение это разрешается очень просто. Коль скоро новое существо,оно не должно быть непременно человеком, наделено памятью, оно уже не можетбыть втиснуто со своими переживаниями в поток времени. А если это так, тооно может сделать время предметом своего исследования, охватить его общимпонятием, противопоставить себя ему. Если бы отдельное переживание былооставлено на произвол неудержимому течению времени, изменялось бы вместе современем, как зависимая переменная со своей независимой, и никакая память нев состоянии была бы вырвать переживание из этот бурного потока, то тогдаясно, что понятие времени никогда не проникло ни в его сознание - сознаниепредполагает двойственность, не могло бы быть ни объектом, ни мыслью, нипредставлением человека. Необходимо каким-нибудь образом преодолеть времядля того, чтобы узнать о нем, необходимо стоять вне времени, чтобы егопонять. Это применимо не только к отдельному промежутку времени, но к общемупонятию о времени. Точно также человек, охваченный какой-нибудь сильнойстрастью, не в состоянии изучить и разобрать основные черты ее, необходимопрежде всего оторваться от ее главной основы - времени. Не будь ничеговневременного, не было бы и представления времени. Чтобы определить, чтовневременное, вспомним только, что собственно память похищает, вырывает изкогтей времени. Мы видели, что память сохраняет все, имеющее для индивидуумаинтерес или значение, короче говоря, все, что обладает для человекаизвестною ценностью. Обыкновенно человек вспоминает о таких вещах, которыеимели для него когда-либо известную, часто совершенно неосознанную,ценность: эти ценность наделяется их вневременностью. Человек забывает отом, что так или иначе не ценилось им. Ценность и есть это вневременное. И наоборот: ценность вещи тем болеезначительна, чем эта вещь менее подвержена влиянию времени. Она, по крайнеймере, не должна являться функцией времени. В каждой вещи воплощаетсяценность постольку, поскольку она существует вне времени: тольковневременные вещи положительно оцениваются. Это положение, конечно, еще неисчерпывает сущности ценности, больше того, оно даже не является общим иглубоким определением ее. Но оно представляет собою первый специальный законвсякой теории ценности. Достаточно будет совершить беглый обзор некоторых явлений, чтобубедиться в правильности выставленного положения. Люди очень мало придаютзначения убеждению, которое еще недавно родилось в сознании человека. Онивообще не считаются с мнением человека, взгляды которого находятся еще впроцессе течения, изменения и т. д. Напротив, неутомимое постоянство всегдавнушает нам уважение, даже в том случае, когда оно проявляется внеблаговидных формах жажды мести и упрямства. Оно чарующе действует на насдаже тогда, когда проявляется в безжизненных предметах. Вспомним только"аеге parennis" у поэтов и 'quarante siecis" египетских пирамид. Слава,которая выпала на долю человека, светлая память, которую он оставил по себе,все это обесценивается в наших глазах вместе с мыслью, что они преходящи.Разнообразные изменения, которые претерпевает на себе человек, тоже неявляются предметом особенного восхищения для него. Правда, когда емуговорят, что он каждый раз проявляет себя с новой стороны, то он будет горди доволен и этим свойством. Но причина этой гордости лежит в томпостоянстве, в той закономерности, с какой проявляется в нем этаразносторонность. Для людей, которые устали жить, не существует никакихценностей, они не видят ничего интересного для себя в упомянутомпостоянстве. Сюда же относится боязнь вымирания рода и исчезновения именичеловека. Всякая социальная оценка, единственным выражением которой являютсязаконодательные акты и договоры, уже с самого момента своего возникновенияпретендует на непреложность и полнейшую независимость от влияний времени,хотя бы обычай и повседневная жизнь наносит ли ей очень существенныеизменения. Это относится и к тем правовым нормам, сила которых (по точномусмыслу их) должна сохраниться в течение только определенного промежуткавремени. Здесь время фигурирует в качестве величины постоянной, но непеременной, взависимости от которой непрерывно или с перерывами изменяласьбы вся совокупность отношений. Этим обясняется тот факт, что вещь обладаеттем большей ценностью, чем продолжительнее ее существование. Никто неподумает, что контрагенты особенно заинтересованы в предмете договора, еслион заключен только на весьма короткое время. Точно такое же отношениепроявляют к нему и сами контрагенты. Отсюда, несмотря на всевозможныеобстоятельства, вечные подозрения и недоверие, с которым они относятся другк другу. В выдвинутом нами ранее законе лежит единственное объяснение тогофакта, что человеческие мысли направлены далеко за пределы смерти.Потребность в наличности ценностей проявляется в общем стремлении освободитьвещи от всякой зависимости от времени это стремление сказывается даже натаких отношениях, которые так или иначе изменяются "в связи со временем",например, на богатство и владение, на все, что мы привыкли называть "земнымиблагами". В этом лежит глубокий психологический момент завещания, оставлениянаследства. Не забота о своих родных создала этот институт. И человек,лишенный семьи и родственников, составляет завещание. Более того: можно суверенностью сказать, что делает это он с большей серьезностью ивдумчивостью, чем отец семейства, так как у него ведь больше рискасовершенно исчезнуть с лица земли, из памяти других людей. Великий политик и властелин, в особенности же деспот, власть которогокончается вместе с его жизнью, старается придать ей известную ценность.Этого он достигает только тем, что связывает эту власть с чем-нибудьвневременным: кодексом, биографией (Юлий Цезарь) или всякого родаграндиозными просветительными учреждениями и коллективными научнымиработами, музеями и коллекциями, постройками из твердого камня (saxaloquntur) или, оригинальнее всего, созданием или упорядочением календаря.Кроме того, его мысль направлена на то, чтобы сохранить власть в течениевсей своей жизни. Для этого недостаточно только обменяться договорами,которые взаимно связывают стороны. или заключить какой-нибудьдипломатический брак, которым прочно укрепил бы соответствующие родственныеотношения. Сообразно основной идее подобного стремления, необходимоустранить все то. что одним только существованием своим угрожает вечному,незыблемому продолжению этой власти. Так политик превращается в завоевателя. Психологические и философские теории ценности оставили без всякоговнимания категорию вневременности. Они, несомненно, находились под влияниемполитической экономии и всячески старались внести нечто свое в эту область.Тем не менее я не думаю, чтобы закон, развитый нами, не нашел никакогоприменения в политической экономии только потому, что в этой сфере онпредставляется менее ясным и более сложным, чем в психологии. И сэкономической точки зрения большой ценностью обладает тот предмет, которыйдольше может служить потребностям человека. Вещь, которая в состояниипросуществовать только каких-нибудь четверть часа, можно, например, всегдакупить значительно дешевле ее цены в поздний час перед наступлением ночи.Конечно, такой случай немыслим там, где установление прочной цены возвышаетморальное значение торгового предприятия над случайными временнымиколебаниями. Я напомню только о тех многочисленных учреждениях, которыесозданы для сохранения ценности предметов от разрушительного влияниявремени: склады, амбары, погреба, музеи со служащими при них кустодами.Совершенно ошибочно определение психологов, которые под ценностью понимаютто, что удовлетворяет человеческим потребностям. Ведь и каприз есть не чтоиное, как потребность (правда, ненужная), вместе с тем нет ничего болеепротиворечащею понятию ценности, как каприз. Каприз вообще не знаетценности. Он вызывает желание обладать ценностью с тем, чтобы в следующий жемомент ее уничтожить. Таким образом, момент длительности входит, каксущественный признак, и понятие ценности. Даже те явления, которые по мнениюмногих могут быть объяснены только с помощью менгеровской теории "предельнойполезности", вполне разрешимы с моей точки зрения (при этом я далек от мысливвести какие-либо новые точки зрения в политическую экономию). Тообстоятельство, что вода и воздух лишены ценности, объясняется исключительнотем, что только индивидуализированные, оформенные вещи могут обладатьположительной ценностью: только все оформенное можно превратить в нечтобезформенное или даже совершенно разрушить, а потому, как таковое, необладает длительностью. Можно придать определенную форму горе, лесу, равнинепутем обработки или проведения границ, потому эти предметы даже в самомдиком своем состоянии являются объектами ценности. Атмосферный же воздух иливодную поверхность никак нельзя заключить в определенные границы, так какони подвержены закону диффузии и расширены в беспредельность. Если быкакому-нибудь чародею удалось сжать атмосферный воздух, окружающий со всехсторон земной шар, на каком-нибудь незначительном пространстве земли, подобнотому, как это сделал дух в одной восточной сказке, если бы кто-нибудь собралвсю водную массу, покрывающую наш земной шар, в один резервуар, предотвративиспарение, вода и воздух приобрели бы определенную форму, а вместе с ней иценность. Понятие ценности только тогда связано с вещью, когда есть хотьмалейший повод беспокоится что эта вещь со временем может изменяться ибоценность рождается из отношений ко времени, из противопоставления времени.Ценность и время взаимно обусловливают друг друга, как два соотносительныхпонятия. Здесь я позволю себе не говорить по вопросу о том, к каким глубокимпоследствия приводит нас подобный взгляд, настолько плодотворен он, даже длясоздания целого мировоззрения. Для нашей цели вполне достаточно знать, чтотам, где нет угрозы со стороны времени, отпадает всякий разговор о ценности.Хаос, если он даже вечен, может быть оценен только отрицательно. Форма и вневременность или индивидуация и длительность - два аналитических момента,впервые создающих ценность и ее обоснование. Таким образом, мы разобрали этот кардинальный закон ценности в егоприменении, как в сфере индивидуально-психологической, так и в сфересоциально-психологической. Теперь только мы можем вернуться к главномупредмету нашего исследования и разрешить те основные вопросы, которые, хотяи являются исключительными для нашей работы, тем не менее остались до сихпор открытыми. Первое следствие, которое мы можем вывести из всегопредшествовавшего изложения, - это то, что во всех сферах человеческойдеятельности существует какая-то потребность в невременности, волевоетяготение к ценности. Это именно тяготение, которое по своей глубине можетбыть без всякого опасения поставлено наряду со "стремлением к власти",совершенно отсутствует у индивидуальной женщины, по крайней мере в форместремления к вневременности. В очень редких случаях женщины дают какие-либоуказания на дальнейшую судьбу имущества после их смерти: это лишний раздоказавает, что женщина лишена потребности в бессмертии. Ибо в завещаниилежит дух чем-то высшего, более общего. Именно это и является причиной,отчего люди так свято соблюдают волю завещателя. Потребность в бессмертии есть только частный случай из того общегозакона, что только вневременные вещи поддаются положительной оценке. В этомзаконе лежит связь упомянутой потребности с памятью. Память человека оразнообразных переживаниях пропорциональна тому значению, которое имели длянего эти переживания. Как ни парадоксально они звучат, однако следуетпризнать глубокую истину в словах: ценность, - это то, что создает прошлое.Только то, чему при-дается значение положительной ценности, вырываетсяпамятью из когтей времени. Отсюда следует, что психологическая жизнь,поскольку она рассматривается как положительная ценность, должна, как целое,подняться над категорией времени путем вечной длительности, простилающейсядалеко за пределы физической смерти человека. Она ни в коем случае не должнабыть только функцией времени. Этим мы уже несравненно ближе подошли к самомуглубокому мотиву жажды бессмертия. Сознание того, что со смертьюокончательно теряет значение наша ослепительная, яркая индивидуальная жизнь,которая таким образом превращается в бессмыслицу, - это сознание ведет нас кжажде бессмертия. Ту же мысль, только другими словами, выразил ГетеЭккерману (4 февраля 1829 года). Интенсивнее всех ощущает эту потребность бессмертия гений. Это свойствонаходится в самой тесной связи с другими качествами его природы, которые мыуже успели раскрыть. Память есть полнейшая победа над временем только в томслучае, если она выступает в своей универсальной форме, как у универсальногочеловека. Откуда следует, что гений один только и является человекомвневременности, по крайней мере, это является его идеалом. Он, как видно изего бесконечной, сильной жажды бессмертия, человек с интенсивнейшимстремлением к вневременному, с властным тяготением к ценности. Но вот глазу представляется еще более удивительное совпадение.Вневременность гения обнаруживается не в одном только отношении к отдельныммоментам его жизни. Она проявляется также в отношении к тому периодувремени, который считают его созданием и который называют "его временем". Кпоследнему он de facto не имеет никакого отношения. Не время рождает гения,он не продукт времени. Очень мало чести делают гению, оправдывая егосуществование только временем, Карлейль вполне справедливо указал на то, какмногие эпохи ждали гения, как сильно они в нем нуждались, а он все же неявлялся. Появление гения должно остаться мистерией, от разрешения которойчеловек благоговейно должен отказаться. Так же, как причины появления генияне могут быть разрешены одним только временем и результаты его жизни немогут быть приурочены к определенному времени (это совпадение составляетвторую загадку). Произведения творчества гения живут вечно. Влияние временина них ничуть не отражается, они делают гения бессмертным. Таким образом,можно говорить о вневременности гения в трояком отношении свойственная емууниверсальная апперцепция в связи с тем фактом, что он всем своимпереживаниям придает значение ценности, лишает эти переживания характерачего-то временного, преходящего его появление в определенную эпоху не можетбыть объявлено характером этой эпохи, наконец, произведения его чувства несвязаны ни в каком отношении со временем, ни с тем временем, котороесовпадает с его существованием, ни с тем, которое предшествовало или следуетза этим временем. Здесь мне представляется счастливый случай ответить на один вопрос,который к моему великому изумлению до сих пор едва ли кем-нибудь был задет.Вопрос этот заключается в том, существуют ли и среди животных (или растений)такие существа, которые по праву могли бы быть названы гениальными. Вдальнейшем изложении мы постараемся обосновать целый ряд положений, которыерешительно высказываются против подобного предположения. К тому жевыдвинутые нами раньше критерии одаренности едва ли привели бы нас коткрытию таких гениальных индивидуумов среди животных. Мы не отрицаемвозможности существования талантов в мире животных, как возможны они средилюдей, которые еще не сделались гениальными. Но мы имеем все основанияполагать, что у них отсутствует та "искра Божия", о которой так многоговорили до Мороде-Тура, Ломброзо и Макса Нордау. Подобное отрицание за ними"искры Божией" не есть выражение ревности или робкого опасения за привилегиичеловека, нет, его можно обосновать очень вескими соображениями. Чего только нельзя объяснить тем фактом, что гений впервые появилсясреди людей! Решительно все: весь "объективный дух", или другими словами,то, что один только человек среди других живых существ обладает историей. Разве всю человеческую историю (конечно, духовную, но не например,историю войн) нельзя объяснить с помощью одного только факта появлениягения, с помощью тех толчков, которыми он двигал вперед прогрессчеловечества, с помощью тех подражаний, которые вызывал он вобезьяноподобних существах? Разве не к этой причине нужно свестивозникновение архитектуры, земледелия и, прежде всего, языка? Каждое словобыло первоначально создано одним человеком, стоявшим выше окружающей егосреды, факт, который можно наблюдать повсюду еще и в настоящее время (здесь,конечно, следует оставить в стороне названия технических изобретений). Да икак оно могло возникнуть иначе? Первоначально слова были"звукоподражательными". В них помимо воли творящего проникало нечто похожеена то душевное состояние, в котором находился человек, произносивший их. Всеслова вообще были первоначально тропами, так сказать, звукоподражаниямивторого порядка, метафорами, сравнениями: прозы не существовало, всякаяпроза была поэзией. Таким образом, большинство гениев совершенно исчезло длянас. Стоит только подумать о пословицах, даже самых тривиальных в настоящеевремя, как, например, "рука руку моет". Да, ведь это много лет назадпроизнес впервые какой-нибудь гениальный человек! Сколько различных цитат изклассических авторов, сколько слов Христа кажутся нам какими-то пословицами,не связанными в своем происхождении с каким-нибудь человеком, сколько труданам стоит прийти к той мысли, что нам знаком автор этих выражений. Поэтомуошибочно говорить о "мудрости языка", о преимуществах и удачных выраженияхфранцузской речи. Как создателем "народной песни", так и создателем языкаявляется далеко не народная масса. Такими взглядами мы проявляем своюнеблагодарность к отдельным людям с тем, чтобы незаслуженно расхваливатьнарод. Гений, проявивший свое творчество в сфере языка, благодаря своейуниверсальности не принадлежит к той ациональности, из которой он произошели на языке которой он выразил свою духовную сущность. Известнаянациональность оценивает сущность своих гениев и таким образом составляетсебе некоторое понятие идеала. Но этот идеал является путеводной звездой,конечно, для других, а не для самого гения. По тем же соображениям мырекомендовали бы побольше осторожности во всех тех случаях, когда психологиюязыка относят без всяких предварительных исследований к принадлежностямпсихологии народов. В языке кроется поразительная мудрость потому, что онявляется созданием отдельных выдающихся людей. Если такой глубокиймыслитель, как Яков Беме, всецело предался научным изысканиям в областиэтимологии, то ведь этот факт сам по себе имеет гораздо большее значение,чем ему приписывает какой-нибудь историк философии. От Бэкона до ФрицаМаутнера критикой языка занимались только плоские умы. Для гения язык - не предмет критики, а творчество. Он создает язык, каки все другие духовные ценности, которые составляют истинную основу культуры,"объективный дух". Отсюда ясно, что вневременный человек - это тот, которыйсоздает историю. Только люди, стоящие вне причинной цены историческихявлений, могут создать историю. Ибо только они стоят в неразрывной связи сабсолютно вневременным, с ценностью, которая дает их произведениямнепреложное вечное содержание. Всякое явление, входящее как составная частьв человеческую культуру, входит в нее под видом вечной ценности. Если мы воспользуемся данным нами масштабом гениальности, то мы безособенного труда разрешим сложный вопрос о том, кому следует приписатьгениальность и кому следует в ней отказать. Наиболее популярный взгляд,который имеет в рядах своих сторонников Тюрка и Ломброзо, видит гениальностьво всяком интеллектуальном или материальном произведении, которое по своимдостоинствам превосходит средние произведения человеческом ума. С другойстороны, теория Кантa и Шеллинга обладает в сильной степени характеромисключительности. Она видит гениальность только в творческом инстинктехудожника. Необходимо признать, что правда лежит между этими двумявзглядами. Титул гения следует приписать только великим художникам и великимфилософам (к ним я причисляю наиболее редких гениев, творцов религиозной догмы. Но на этот титул не имеют права ни "великийчеловек дела", ни "великий человек науки". "Люди дела", знаменитые политики и полководцы могут, пожалуй, обладатьнекоторыми чертами, присущими также гению (например совершенное знаниелюдей, поражающая память). Наше исследование еще вернется к вопросу опсихологии этих людей. Но признать их гениями может только тот, ктоослепляется блеском внешнего величия. Гений именно отличается внутренним,духовным величием, он не знает величия, которое проявляется только во вне.Истинно великий человек обладает глубоким пониманием категории ценности,между тем как политику-полководцу доступно только понятие власти. Генийстремится придать власть понятию ценности, политик - придать ценностьпонятию власти (вспомните о различных сооружениях, предпринимаемыхимператорами с этой целью). Великий полководец, великий политик, выступаютиз хаоса различных отношений, как феникс, который должен мгновенноисчезнуть. Великий император или великий демагог единственные люди, которыеживут исключительно настоящим. Он не мечтает о каком-нибудь лучшем, болееярком будущем. Его мысль не уносится также в глубь прошлого. Своесуществование он связывает непосредственно с данным моментом и не стремитсяк "одолению времени" теми двумя способами, которые единственно возможны длячеловека. В своем творчестве гений старается свергнуть с себя зависимость отконкретных условий данного времени. Для политика или полководца эти условия- вещь "an in-id fur sich", направление их деятельности. Таким образом,великий император - явление природы, а великий мыслитель стоит вне этойприроды, он - овеществление духа. Подвиги "людей дела" бесследно исчезают слица земли вместе с этими людьми, а иногда еще раньше; только хроникавремени регистрирует эти подвиги в их бесконечной смене. Император несоздает ничего такого, что содержало бы в себе вечную, простирающуюся нацелые тысячелетия ценность, ибо таковы только произведения гения. Он и никтодругой творит историю, так как стоит вне действия ее законов. Великийчеловек имеет историю. Император же - предмет истории. Великий человек даетэпохе определенный характер. Наоборот, время налагает определенный отпечатокна характер императора - и уничтожает его. Так же мало прав на титул гения имеет как человек великой воли, так ивеликий ученый, если он одновременно не является и великим философом. Носион даже имя Ньютона или Гаусса, Линнея или Дарвина, Коперника или Галилея -безразлично, этого права у него нет! Ученые не универсальны, ибо существуетнаука об определенном предмете или определенных предметах. Этого нельзяобъяснить "все прогрессирующей специализацией", которая лишает насвозможности "все знать". И среди ученых XIX и XX вв. существуют люди,обладающие полиисторией в той же степени, как Аристотель и Лейбниц. Янапомню здесь имена двух ученых: Александра фон Гумбольдта и ВильгельмаВундта. Этот недостаток лежит гораздо глубже в сущности всякой науки и вприроде самих ученых. Восьмая глава разрешит последний остаток, остающийсяоткрытым в этом вопросе. Но мне кажется, что мы уже здесь пришли к томуположению, что даже самые выдающиеся ученые не обладают той всеобщностью,которая свойственна была философам, стоявшим уже на границе гениальности(Фихте, Шлейермахер, Карлейль и Ницше). Какой ученый когда-либонепосредственно понимал все, всех людей, всевозможные вещи? Больше того!Какой ученый когда-либо проявлял хотя бы возможность постижения всего этогов себе и вне себя? Ведь замена этого непосредственного провидения,постижения всех вещей и является исключительной задачей тысячелетней научнойработы.В этом лежит основание того, что люди науки являются "специалистами".Человек науки, если он только не философ, не знает той непрерывной, все всебе сохраняющей, ничего не забывающей жизни, которая является достояниемгения: именно в силу отсутствия в нем универсальности. Наконец, исследованияученого всегда связаны с общим развитием науки в его время. Он берет знаниясвоего времени в определенном количестве и форме, умножает их и изменяет, азатем передает полученные им результаты будущему. Но и его исследованиядлительно сохраняются только в качестве книг на библиотечных полках: многоеиз них выбрасывается, многое дополняется, как недостающее, но они неявляются вечными ценностями, созданиями, не подлежащими исправлению ни водном пункте. От великих же философских систем, как от великих произведенийхудожественного творчества, веет чем-то непреложным, неизменным, вырастаетмиросозерцание, в котором прогресс человеческой культуры ничего не всостоянии изменить. Чем значительнее индивидуальность творца данной системы,тем больше он имеет сторонников во все времена существования человечества.Есть платонисты, аристотельянцы, спинозиты, берклианцы, есть, наконец, еще внастоящее время сторонники Бруно, но вы нигде не найдете галилеянцев,гельмгольцистов, птолемеистов и коперниканцев. Отсюда видно, какаябессмыслица говорить о "классиках точных наук" или о "классиках педагогики".Ведь подобное словоупотребление искажает значение этого слова, когда мыговорим о классических философах или классических художниках. Великий философ носит титул гения вполне заслуженно и с большой честью.И если философ вечно скорбит о том, что он не художник (именно таким путемон собственно становится эстетиком), то художник не в меньшей степенизавидует упорной и настойчивой силе абстрактного систематического мышленияфилософа. Вполне понятно, что они выдвигают такие проблемы, как Прометей иФауст, Просперо и Кипри-ан , Апостол Павел и "Пензерозо". Поэтому, кажется,и художник, и фи- лософ имеют в одинаковой степени право на почет. Ни одному не следуетотдавать предпочтение пред другим. И в области философии не следует особенно усиленно раздавать титулгения, как это было до сих пор. В противном случае моя работа заслуженнопонесет упрек в узкой партийности против "положительных наук". Я далек отподобного рода партийности, тем более, что в первую голову она обратилась быпротив меня и большей части моем труда. Нельзя назвать Анаксагора,Гейлинкса, Баадера, Эмерсона гениальными людьми. Ни шаблонная глубина(Анжело Силезий, Филон Якоби), ни оригинальная плоскость (Кант, Фейербах,Юм, Гербарт, Локк, Карнеад) духа не в состоянии решить вопрос о применениипонятия гениальности. История искусства, как и история философии полны внастоящее время самых превратных ценностей. Совершенно другое делопредставляет собою история такой науки, которая беспрерывно подвергаетиспытанию правильность своих выводов и выдвигает все новые ценностисообразно объему поправок, введенных в нее. История науки совершеннопренебрегает личностью своих самоотверженных борцов. Ее целью являетсясистема сверхиндивидуального опыта, из которого отдельная личностьсовершенно исчезает. В преданности науке лежит поэтому высшая степень"самоотречения", этой преданностью отдельный человек отказывается отвечности.ГЛАВА VI ПАМЯТЬ, ЛОГИКА, ЭТИКА Заглавие легко может вызвать крупное недоразумение. Оно даетвозможность причислить меня к сторонникам того взгляда, согласно которомулогические и этические оценки являются объектами исключительно эмпирическойпсихологии, т.е. представляют собою такие же психические феномены, какощущение и чувство. Соответственно этому логика и этика должны быть отнесенык специальным дисциплинам представляющим отдельные отрасли психологии. Я здесь же решительно заявляю, что это воззрение, так называемый"психологизм", в корне ложно и вредно. Ложно - потому, что оно никогда неприведет нас к торжеству дела, в чем мы убедимся еще впоследствии. Пагубно -потому, что оно разрушает психологию, но отнюдь не логику и этику, которыхоно едва-едва касается. Господствующая теория ощущений привела к тому, чтологика и этика заняли второстепенное место некотором приложения к психологиив то время, как им подобало бы играть роль фундамента психологии. Вотэтому-то обстоятельству мы и обязаны "эмпирической психологией" в еетеперешнем виде: груда мертвых камней, которую не в состоянии оживитьникакое усердие, никакое остроумие, где прежде всего отсутствует дажеотдельный намек на действительный опыт. Что касается безнадежных попытокпревратить логику и этику, эти нежные юные побеги душевного мира, вопределенную степень сложной психологической науки, то я решительновысказываюсь против Брентано и его школы (Штумпф, Мейнонг, Ге-флер,Эренфельс), против Т. Липпса и Г. Гейманса, а также против аналогичныхвзглядов Маха и Авенариуса. Я принципиально присоединяюсь к тому течению,которое отстаивается в настоящее время Виндельбандом, Когеном, Наторпом,Ф.И. Шмидтом, в особенности же Гессерлем (который также был психологистом,но впоследствии пришел к убеждению в совершенной неосновательности этойточки зрения). Это именно то течение, которое выдвигает противпсихологически - генетического метода Юма трансцендентально - критическуюидею Канта и с достоинством защищает ее. Настоящая работа не ставит себе целью разбор общих, сверхиндивидуальныхнорм действия и мышления. Ее задача скорее заключается в том, чтобыустановить различия между людьми, причем она в противовес основной мысликантовской философии не рассчитывает на применяемость своих положений клюбым существам (хотя бы даже к нежным небесным "ангелочкам"). Из всегосказанного следует, что работа эта могла и должна оставатьсяпсихологической, не принимая вместе с тем оттенка психологичности. Однако вдальнейшем изложении и именно там где появится необходимость, мы неоткажемся от некоторых формальных соображений или, в крайнем случае, отуказания, что в том или ином месте единственным судьей является логический,критический или трансцендентальный метод. Название этой главы оправдывается иначе. Предыдущее, несколькопространное (что объясняется новизной избранного пути) изложение показало,что человеческая память находится в самых интимных отношениях к вещам.Говорить о родстве с ними считалось, по-видимому, недостойным. Время,ценность, гений, бессмертие - все это раскрыло поразительную связь вещей спамятью, связь, о существовании которой до сих пор совершенно непредполагали. Это почти полное отсутствие всяких указаний должно иметь болееглубокое основание. Оно, кажется, лежит в тех нелепостях и несообразностях,которыми в столь сильной степени изобилуют теории памяти. Здесь прежде всего следует обратить внимание на теорию, обоснованнуюеще в середине XVIII в. Шарлем Бонне и получившую особенное распространениеблагодаря трудам Эвальда Геринга (и Е. Маха). Эта теория видит в памятитолько "всеобщую функцию организованной материи" - реагировать на новыераздражения, более или менее аналогичные прежним, с большей легкостью именьшей интенсивностью, чем на первоначальное раздражение. По этой теориифеномены человеческой памяти исчерпываются опытом, добытым путем упражнения.Они являются особой формой приспособленности в ламарковском смысле.Бесспорно, существует нечто общее между человеческой памятью и фактами,вроде повышенной рефлексии при массовой по-вторности раздражении.Аналогичный элемент лежит в основе того явления, что действие первоговпечатления продолжительнее момента раздражения, и в XII главе мы ещевернемся к разбору глубокого основания этого родства. Тем не менее целаяпропасть существует между такими явлениями, как возрастание упругостимускула благодаря частой привычке к сокращению, или приспособленностьморфиниста и потребителя мышьяка к восприятию все более значительных дозяда, с одной стороны, и воспоминанием человека о своих прежних переживаниях- с другой. В первом случае в каждом новом переживании мы видим отчетливыеследы старого, во втором - раньше пережитое состояние снова оживает всознании со всеми своими индивидуальными чертами. Новый момент выступает стакой яркостью, как в свое время протекал старый. А потому полноеотождествление этих двух явлений до того бессмысленно, что можно отказатьсяот дальнейших рассуждений об этом обще-биологическом взгляде. С физиологической гипотезой неразрывно связано учение об ассоциации,как теории памяти. Эту связь можно проследить исторически - в лице Гартли,материально же она основывается через понятие привычки. По этой теориипамять представляется механической игрой соединения представлений,подчиняющейся определенным законам (от одного до четырех). При этом онаупускает из виду, что память (беспрерывная память мужчины) есть явлениеволевое. Я могу что-нибудь вспомнить, если я этого действительно хочу, хотябы это мне обошлось ценою подавления в себе состояния сонливости. Всостоянии гипноза, который воскрешает в памяти все позабытое, воля другоговыступает взамен сильно ослабевшей собственной воли. Это лишний раздоказывает, что только воля отыскивает целесообразные ассоциации, чтоассоциация вызывается путем более глубокой апперцепции, Здесь пришлосьзабежать вперед, в дальнейшем мы займемся вопросом об отношениях междуассоциационной и апперцепционной психологиями и постараемся дать надлежащуюоценку обеим. Итак, ассоциационная психология разбивает психическую жизнь наотдельные составные части, с другой стороны - пытается снова соединитьсродственные друг другу единицы. В связи с ней стоит третье заблуждение:несмотря на вполне основательные возражения, выдвинутые почти одновременноАвенариусом и Геффдингом (особенно последним), она все еще смешивает памятьс узнаванием. Узнавание какого-либо предмета не должно вовсе покоиться насамостоятельном воспроизведении старого впечатления, хотя бы в некоторойчасти случаев новое впечатление и склонно было вызвать старое. Но рядом сэтим существует не менее значительное число случаев, когда непосредственноеузнавание не намечает никакого дальнейшего движения ощущения, как бы ни кчему дальнейшему не стремится, но виденное, слышанное и т.д. выступает скакой-то специфической "окраской" ("tinge"- сказал бы Джеме). Это тотособенный "характер", который Авенариус обозначает именем "das Notal, аГеффдинг - "качеством знакомости". Для человека, возвращающегося на родину,каждая дорога, тропинка представляется "знакомой", хотя он не можетвспомнить даже того дня, когда он ходил по ней, не знает ее названия и,пожалуй, не ориентируется в ней. Мне может "показаться знакомой"какая-нибудь мелодия, хотя бы я не знал, где и когда мне приходилось ееслышать. Этот "характер" (в понимании Авенариуса) знакомости, интимности ит.д. витает, так сказать, над чувственным впечатлением. Анализ ничего еще незнает об ассоциациях, которые в "связи" с моим новым ощущением должны еще,по мнению кичливой псевдопсихологии, вызвать то непосредственное чувство.Анализ может весьма отчетливо отличить эти случаи от тех, в которых ужеслегка и едва заметно (в форме гениды) старое переживание действительноассоциируется. И с индивидуально психологической точки зрения подобное различиеявляется вопросом необходимости. Выдающийся человек хранит в себе стольяркое сознание непрерывного прошлого, что, например, при каждой новойвстрече знакомого на улице он воспроизводит прежнюю встречу, каксамостоятельное переживание. У менее одаренного человека каждая встречавызывает обыкновенное чувство знакомости, облегчающее ему узнавание. Этоимеет место даже тогда, когда прежняя встреча могла быть воспроизведена совсеми своими подробностями. В заключение зададимся вопросом, обладают ли и другие организмы, кромечеловека, способностью возродить в своем сознании прошедшие моменты своейжизни, при этом следует строго отличать эту способность от всех сходных сней свойств. На этот вопрос придется с большой вероятностью ответитьотрицательно. Если бы животные способны были уноситься своей мыслью впрошлое или предвосхищать будущее, то они не могли бы оставаться целымичасами на одном месте без всякого движения, а ведь подобное спокойноесостояние является для них характерным. Животные обладают способностьюузнавать и чувства ожидания, как, например, собака, приветствующая своегогосподина после многолетнего отсутствия, свиньи у ворот мясника или кобыла,которую ведут на случку. Но они совершенно лишены воспоминания и надежды.Они способны узнавать при помощи "Notal", но память у них отсутствует. Итак, память представляет собою определенное свойство высших сферпсихологической жизни человека. Кроме того, она, как было указано, являетсядостоянием исключительно последнего. Поэтому нет ничего удивительного в том,что она стоит в самой тесной связи с предметами такого высокого значения,как понятие ценности и времени, как потребность бессмертия, которая едва литревожит животный мир, как гениальность, доступная только человеку. Большетого, следует ожидать, что логические и этические феномены, которые,по-видимому, подобно памяти, отсутствуют у всех прочих живых существ,приходят каким-нибудь образом в соприкосновение с памятью. Это ожиданиеможет оправдаться только при существовании единого понятия о человеке, онекоторой глубочайшей сущности человечества, понятия, которое проявляется вовсех отдельных качествах его. Задача наша - найти эту связь. Для целей этого исследования возьмем общеизвестный факт, что у лжецовплохая память. Никто уже не спорит, что "патологический лжец" почтисовершенно "лишен памяти". В дальнейшем я вернусь еще к лжецам - мужчинам.Вообще говоря, они являются исключением. Если иметь в виду то, что былосказано относительно памяти женщин, то ясно будет, что это придетсяпоставить рядом с только что упомянутым по-ложением относительнонедостаточной воспоминательной способности лжецов. Отсюда всевозможныепредостережения против лживости женщин в пословицах, поэзии и сказках. Ясно:человек, у которого едва мерцает искра сознания того, что он пережил,прочувствовал, когда-нибудь говорил, очень часто будет врать, если он,конечно, не лишен дара речи. Такому человеку нелегко будет подавить в себеимпульс лжи в тех случаях, когда его помыслы направлены к достижениюкаких-либо практических целей. Искушение солгать должно быть особенно сильнов тех случаях, когда память лишена той беспрерывности, которой обладаютмужчины, когда она сосредоточивается на отдельных бессвязных изолированныхмоментах вместо того, чтобы подниматься над ними или, по крайней мере,подчинить их собственным проблемам. Особенно резко это проявляется, когдасущество не способно отнести, подобно М все свои переживания к единомуносителю их, когда отсутствует апер-цепционный "центр", которыйсосредоточивает в себе все прошедшее, как нечто единое, когда человек лишенсознания единства и неизменности своей сущности в многообразных жизненныхположениях своих. Бывает, что и мужчина себя иногда "не понимает". Убольшинства из них является вполне обычным, что, воспроизводя в сознаниисвое, прошлое, вне какой-либо связи с феноменами психической периодичности,никак не могут признать себя носителями прежних переживаний. Они частоотказываются понимать, как могли они то или другое думать, сделать и т.д.Несмотря на это, они отлично знают и чувствуют, что в свое время они думалии делали именно это, они даже нисколько не сомневаются в этом. Это чувствотождественности в различных жизненных положениях совершенно отсутствует унастоящей женщины. Даже в тех единичных случаях (они несомненно бывают),когда ее память поразительно хороша. Последняя совершенно лишена свойстванепрерывности. В потребности себя понять проявляется сознание единствамужчины, который в данный момент себя не понимает, но эта потребностьпредполагает, несмотря на временное самонепонимание, постоянное единство инеизменность. Женщина никогда не в состоянии понять себя, размышляя опрошедшем, но она не ощущает никакой потребности себя понять. Это можнозаключить из ее поверхностного отношения к словам мужчины, когда тот говоритименно о ней. Женщина не интересуется собою, поэтому нет женщины-психолога,нет психологии женщины, написанной женщиной. Ее пониманию совершеннонедоступны конвульсивные, чисто мужественные усилия представить свое прошлоев виде логически и причинно упорядоченной, беспрерывной цепипоследовательных переживаний, так же мало понимает она стремление установитьопределенное соотношение между началом, серединой и конечным пунктоминдивидуальной жизни. Здесь, на границе двух областей, уместно будет перекинуть мост клогике. Существо, подобное Ж, абсолютной женщине, которое не в состояниипознать свою тождественность в различные последовательно сменяющие другдруга моменты, не постигнет также идентичности объекта мышления за различныепериоды времени. Если же обе части, т.е. субъект и объект, подверженыизменению, то мы таким образом лишены так сказать, координатной системы, ккоторой можно было бы отнести это изменение, а ведь без нее мы совершенно нев состоянии даже заметить изменение. Действительно, существо, лишенноеспособности благодаря мизерной памяти своей высказать суждение, что предметсохранил все свои черты и остался неизменным по истечении известногопромежутка времени, не в состоянии будет оперировать в каком-нибудь длинномвычислении с математическими постоянными величинами. Подобное существо (яберу крайний случай) не в состоянии будет при помощи своей памяти преодолетьтот бесконечно малый промежуток времени, во всяком случае психологическинеобходимый для того, чтобы высказать суждение, что в ближайший момент А неизменилось, что оно осталось тем же А, словом, высказать суждение тождестваА = А. Ему так же затруднительно будет произнести суждение противоречия,которое предполагает, что А не тотчас же исчезло с поля зрения мыслящегосубъекта, в противном случае последний не мог бы отличить А от не А, оттого, что не есть А, чего именно он, в силу ограниченности своего сознания,не может одновременно охватить своим взором. Это не хитроумная выдумка, не злой математический софизм и не вывод,поражающий нас неожиданностью своих предпосылок. Конечно, суждение тождествавсегда направлено на понятия, мы вернемся еще к этому предмету, здесь же язамечу об этом мимоходом во избежание возможного возражений, понятия желогически находятся вне времени. Они сохраняют свое постоянство безразлично,мыслит ли их психологический субъект постоянными или нет. Но человек никогдане мыслит понятие, как нечто чисто логическое, ибо он кроме логическогосодержит в себе и психологическое существо, подверженное "условиямичувственности". Он мыслит общими представлениями, выросшими на почвеиндивидуального опыта путем сглаживания различия и усиления сходныхэлементов ("типичное", "созначающее", "замещающее" представление). Этоименно представление содержит в себе абстрактный момент присущий понятию, ив этом смысле оно может быть рассматриваемо в качестве понятия, как это ниудивительно. Он должен иметь возможность сохранить свое представление, вкотором он созерцательно мыслит фактически несозерцаемое понятие. Этувозможность ему опять-таки может доставить память. И если у него нет памяти,то он лишен способности логически мыслить. Эта способность всегда нуждается,так сказать, в психологическом медиуме для своего воплощения. Таким образом, после приведенных доказательств никто спорить не будет отом, что вместе с памятью уничтожается способность в правильном логическогомышления. Этим положением мы нисколько не задеваем основ логики. Оно скореесводится к тому, что правильное применение этих основ обусловливаетсяналичностью памяти. Положение А=А психологически имеет отношение ко времени,поскольку то может быть высказано в противоположность времени: At1= Ft2. Слогической стороны это положение совершенно лишено отношения ко времени, нов дальнейшем мы еще увидим, почему оно чисто логически, как особое суждение,не имеет никакого специального смысла, а потому столь сильно нуждается вдополнении психологического характера. Сообразно этому, психологическисуждение простирается в определенном отношении ко времени и представляетсобою несомненное отрицание последнего. В предыдущем изложении я определил память, как некоторую способностьгосподствовать над временем. Отсюда ясно, что память вместе с тем являетсянеобходимым психологическим условием представления о времени. Таким образом,факт беспрерывной памяти является психологическим выражением логическогосуждения тождества. Абсолютная женщина, лишенная совершенно памяти, не можетпринять это положение за аксиому своем мышления. Principium identitatis несуществует для абсолютной женщины (так же, как и contradictionis или exclusitertii). Не только эти три принципа, но и четвертый закон логического мышления,принцип достаточного основания, который является необходимым условиемправильности всякого суждения, а потому обязательный для каждого мыслящемчеловека, - также и этот принцип теснейшим образом связан с памятью. Закон достаточного основания является жизненным нервом, основнымпринципом силлогизма, посылками являются суждения, которые психологическипредшествуют выводу. Ясно, что для правильного вывода необходимо удержать впамяти эти посылки в том чистом и нетронутом виде, в каком сохраняются нашипонятия под влиянием законов тождества и противоречия. Основания духовногомира человека следует искать всегда в прошлом. А потому беспрерывность,которая является центральным пунктом человеческого мышления, так тесносвязана с причинностью. Каждый случай применения принципа достаточногооснования психологически предполагает непрерывную память, ревниво охраняющуювсе тождества. Так как Ж лишена подобной памяти, как и вообще лишена понятиянепрерывности во всех других отношениях, то для нее не существует такжеprincinpium rationis sufficientis. Таким образом, вполне справедливо положение, что женищина лишеналогики. Георг Зиммель считал это положение совершенно неприемлемым на томосновании, что женщины очень часто проявляют весьма строгуюпоследовательность мышления. То обстоятельство, что в конкретном случае,когда это необходимо для достижения какой-нибудь цели, женщина проявляетспособность к строгому и последовательному умозаключению, одинаково малодоказывает ее отношение к закону достаточного основания, как и к законутождества, тем более, что и в подобном, наиболее счастливом случае, весьспор сводится к тому, что она упорно и настойчиво возвращается к своимпрежним положениям, давно уже опровергнутым. Весь вопрос заключается в том,признает ли человек аксиомы логики критерием правильности своего мышления,верховным судьей своих мнений и взглядов, словом, руководящей нитью и высшейнормой своих суждений. Женщина не видит особенной надобности в том, чтобырешительно все должно было покоиться на известных основаниях. Так как ейчужда категория непрерывности, то она не ощущает никакой потребности влогическом подтверждении своих мыслей, отсюда - легковерность всех женщин. Вотдельных случаях она может поэтому быть весьма последовательной, но именнотогда логика является не масштабом, а орудием, не судьей - а палачем. Ивполне естественно, что женщина чувствует какую-то неловкость, когдамужчина, который настолько глуп, что принимает ее слова за чистую монету,требует от нее доказательств высказанного ею суждения. Ведь подобноетребование совершенно противно ее природе. Мужчина чувствует себяпристыженным, как бы виновным всякий раз, когда он упускает из видунеобходимость подкрепить свои суждения логическими доказательствами ипривести для них соответствующие основания. Он как бы чувствует себяобязанным подчиниться логической норме. Она является его верховнымвластителем. Женщина возмущается требованием придерживаться во всех своихсуждениях логики. У нее нет интеллектуальной совести. По отношению к нейможно говорить "logical insanity". Логический недостаток, наиболее распространенный в суждениях женщины(хотя мужчина не проявляет особенной склонности раскрывать эти логическиедеффекты, чем он доказывает свое легкое отношение к женской логике),это-qiiatemio terminorum, замена одной мысли другою, которая являетсярезультатом неспособности закрепить за собою определенные представления, атакже отсутствия всякого отношения к принципу тождества. Женщина не можетсамостоятельно прийти к сознанию, что следует строго придерживаться этогопринципа. Он лишен для нее значения высшего мерила ее суждений. Для мужчинылогика обязательна, для женщины - нет. И только чувство подобнойобязательности является залогом того, что человек всегда, вечно будетстремиться к логически правильному мышлению. Самая глубокая истина, которуюкогда-нибудь высказывал Декарт и которую потому до сих пор отказываютсяпонимать и даже признают ложной, гласит: всякое заблуждение есть вина. Но источником всякого заблуждения в жизни является недостаток памяти. Вэтом смысле логика и этика, две области, которые соприкасаются между собою вобщем стремлении к истине и совершенно сходятся в высшей ценности истины,тоже приходят в тесную связь с памятью. И у нас смутно всплывает признание,что Платон вовсе не был так неправ, когда он разум человека связывал своспоминанием. Память правда, не логический и не этический акт, но она, поменьшей мере, является логическим и этическим феноменом. Человек, которыйиспытал серьезное, глубокое ощущение, чувствует себя виновным, когда он,спустя полчаса после этого ощущения, уже думает о посторонних вещах, хотя быон был к этому вынужден внешними обстоятельствами. Он готов узреть своюбессовестность и аморальность в том, что он в течение значительногопромежутка времени ни о чем не думал. Память уже по одному тому моральна,что только благодаря ей является возможным раскаяние. Напротив, всякое жезабвение - аморально, безнравственно. Потому благочестие являетсятребованием нравственности: человек обязан ничего не забывать. Толькопоэтому и нужно помнить об умерших. Вот почему мужчина из логических иэтических соображений стремиться внести свет логики в свое прошлое, всемоменты этого прошлою свести к единству. Одним ударом мы коснулись здесь глубокой связи между логикой и этикой,связи, которую смутно предполагали еще Сократ и Платон с тем, чтобы Канту иФихте пришлось ее снова открывать. Впоследствии она была совершеннооставлена без внимания и в настоящее время окончательно предана забвению.Существо, которое не в состоянии понять, что А и не-А взаимно исключают другдруга, не встречает никаких преград в своей склонности ко лжи. Больше того,для него даже не существует понятия лжи, так как отсутствует еепротивоположность-истина. Такое существо может лгать, не понимая совершенноэтого, не имея даже возможности понять, что он лжет, так как он лишенкритерия истины. "Veritas norma sui et faisi est". Нет ничего болеепотрясающего той картины, когда мужчина, по поводу слов женщины, обращаетсяк ней с вопросом: "Зачем ты лжешь?" Она смотрит на него удивленными глазами,старается его успокоить или разражается слезами. Ложь - весьма распространенное явление и среди мужчин, так как не однойтолько памятью исчерпывается сущность разбираемого предмета. Можно лгать,отлично помня фактическое положение дела. Для этого достаточно, чтобыкакие-либо практические соображения руководили нами - и мы охотно подменяемфакты. И только о таком именно человеке, который, великолепно зная всеобстоятельства дела благодаря сильной памяти и ясному сознанию, тем не менееискажает их, можно с основанием говорить, что он лжет. Речь об оскорбленииво имя практических целей идеи истины, как высшей ценности этики и логики,может идти только тогда, когда человек действительно находится в известныхотношениях к этой идее. Там же, где подобного отношения нет, вообще нельзяговорить о заблуждении и лжи там одна только склонность к заблуждениям илживости, не антиморальное, но аморальное бытие. Отсюда - женщина аморальна. Следовательно, это абсолютное непонимание ценности истины должно иметьболее глубокую причину. Из непрерывности памяти нельзя еще вывеститребования истины, потребности в истине, этого основного этико-логическогофеномена. Будь это не так, мужчина никогда не лгал бы, но он также лжет, иливернее - только он лжет. Из непрерывности памяти можно только вывести теснуюсвязь с потребностью истины. То, что внушает человеку (мужчине) искреннее отношение к идее правды ичто удерживает его от всякой лжи, представляется чем-то неизменным,независимым от времени. Оно заключается в том, что в данный момент прошлыйфакт оживает в сознании с такой яркостью, силой и отчетливостью, что недопускает никаких изменений в изложении этом факта- Оно является темсредоточием, в котором сходятся все наши разрозненные переживания, врезультате чего является наше беспрерывное бытие. Действие этого моментасказывается в наличии чувства ответственности у людей. Оно ведет краскаянию, сознанию виновности. Иными словами, это "нечто" заставляет насотносить все прошедшее к чему-то вечно единому, а потому существующему и внастоящем. Это чувство способно достигнуть таких крупных успехов, на которыеобщественное мнение и судебные приговоры и рассчитывать не могут. Оно влечетза собою человека совершенно независимого от всяких социальных условий. Вотпочему всякая моральная психология, которая считает мораль порождениемобщественной жизни людей, в корне своем ложна. Общество знает только понятиепреступления, но не понятие греха. Оно налагает штраф, не для того, чтобывызвать раскаяние. Ложь карается уголовными законами, когда она проявляетсяв форме нарушения присяги, т.е. когда влечет за собою общественный вред. Чтокасается заблуждения, то его до сих пор не считают посягательством насуществующий писаный закон. Социальная этика находится в вечном страхе, чтоэтический индивидуализм вредно отразится на интересах ближних, а отсюда -нескончаемые бредни об обязанностях человека к обществу и к 1500 млн. живыхлюдей. Но подобное воззрение не расширяет, как ей хотелось бы думать,область морали, наоборот, ограничивает ее самым недопустимым образом. В чем заключается то, что возвышается над временем и изменчиостью? Чтопредставляет собою этот "центр апперцепции"? Это не может быть менее значительно, чем то, что возвышает человека надсамим собою (как известной частью чувственном мира), приковывает его кпорядку вещей, тому порядку, который в состоянии постигнуть один толькоразум, для которого весь чувственный мир -предмет подчиненный. Это - не чтоиное, как личность". Самая величественная книга в мире "Критика практического разума",откуда и взяты вышеприведенные слова, указала морали на "умопостигаемое""Я", отличное от всякого эмпирического сознания, как на своего единственногозаконодателя. Этим мы привели исследование к проблеме субьекта. Она и составитпредмет ближайшего рассмотрения.ГЛАВА УП ЛОГИКА, ЭТИКА, Я Известно, что Давид Юм подверг критике понятие "я". Результаты еесводятся к тому, что понятие "я" является "пучком" различных "перцепций",находящихся в вечном движении, в беспрерывном течении. Правда, понятие "я"благодаря Юму, сильно скомпроментировано, но ведь он излагает свое воззрениес такой скромностью, в таких безупречных выражениях. Не следует, по егомнению, обращать внимание на некоторых метафизиков, которые склонны думать,что у них имеется какое-то другое "я". Он вполне уверен, что сам он лишенкакого бы то ни было я, а потому необходимо предположить, что и все прочиелюди не более, как пучки (о той паре чудаков он не решается что-либовысказывать). Так заявляет мировой человек. В ближайшей главе будетпоказано, как его ирония обращается против него же. То, что она получилатакую известность, является результатом всеобщей переоценки Юма, виною чему- Кант. Юм - выдающийся эмпирический психолог, но его никак нельзя назватьгениальным, как это в большинстве случаев делают. Правда, немного нужно длятого, чтобы стать величайшим английским философом, но и на это звание Юм неимеет ни малейшего права. И если Кант (несмотря на "параллогизмы") a limineотверг спинозизм только на том основании, что люди согласно этой теорииявляются акциденциями, а не субстанциями, и поставил крест над ним только всилу подобной "нелепой" основной идеи, то я, по крайней мере, не решаюсьутверждать, чтобы он совершенно не умалил похвал, выпавших на долю этогоангличанина, если бы знал также и "Ireatise", а не ограничился бы только"Inquiry"- трудом, в котором критика понятия "я" совершенно отсутствует. Лихтенберг, который отправился в поход против "я" после Юма, был ужесмелее последнего. Он, философ безличности, ставит на место словесноговыражения "я думаю" "думается", как более соответствующее действительности.Для него "я" является открытием, честь которого по справедливостипринадлежит грамматике. И в этом отношении Юм предвосхитил его мысли тем,что в конце своих рассуждений объявил весь спор о тождестве личности чистословесным спором. В новейшее время Э. Мах выдвинул теорию, согласно которой вселеннаяпредставляется компактной массой, отдельные же "я" являются пунктамисосредоточения наибольшей плотности этой массы. Единственно реальнымиявляются ощущения, которые теснее связаны между собою в одном индивидууме,чем в отдельных двух индивидуумах. Центр тяжести лежит в содержании, которое заключается во всех, дажелишенных всякой ценности (!) личных воспоминаниях. "Я"- единство нереальное, а практическое. Ему нет спасения, а потому можно (охотно)отказаться от идеи индивидуального бессмертия. Тем не менее, нет ничегопреступного в том, если мы всем нашим поведением обнаружим наличность у наснекоторого "я"; это даже в интересах дарвинской борьбы за существование. Нам странно видеть, когда исследователь, вроде Маха, который принесогромную пользу не только в своей области в качестве историка и критикаосновных понятий, но и в биологической сфере оказал несомненные услуги,толкая ее на дальнейший путь исследования, совершенно оставляет без вниманиятот факт, что все органические существа прежде всего неделимы, значит вкаком-то отношении являются атомами, монадами (см. часть I, гл. 3), Ведьосновное различие между живым и мертвым заключается в том, что первое всегдадифференцировано на неоднородные, тяготеющие друг к другу части в то время,как даже оформленный кристалл является везде однородным. Можно ведь было бызадуматься над вопросом, не чреват ли весьма важными для психической жизнипоследствиями этот принцип индивидуальности, а именно тот факт, чтоотдельные части органических существ связаны далеко не так как сиамскиеблизнецы. Пожалуй, этот вопрос дал бы нам нечто более плодотворное впсихическом смысле, чем Маховское "я" - эта "зала ожидания" для ощущений. Вполне правдоподобно, что такой психологический коррелат существуетдаже у животных. Все то, что животное чувствует и ощущает, обладает,вероятно, у каждого индивидуума особым характером, особым оттенком. Этототтенок однако не является присущим всему классу, роду или виду, расе илисемейству, больше того, он различается по мере перехода одного индивидуума кдругому. Идиоплазма -физиологический эквивалент этой специфичности ощущенийи чувств каждого отдельного животного. Это положение покоится на тех жеоснованиях, что и теория идиоплазмы (см. часть I, гл. 2 и часть II, гл. 1).Они именно и допускают возможность существования эмпирического характера и уживотных. Охотник, имеющий дело с собаками, коннозаводчик, хорошо знающийлошадей, сторож, присматривающий за обезьянами, все они подтвердятналичность в поведении отдельных животных не только некоторых особенностей,но и известного постоянства. Так что весьма правдоподобно нечто, выходящееза пределы простого свидания ''элементов". Но если подобный коррелат идиоплазмы действительно существует, еслидалее даже и животные обладают какой-то своеобразной особенностью вотдельных своих представителях, то эта особенность является далеко еще нетем умопостигаемым характером, который мы вправе приписать одному толькочеловеку за отсутствием оснований приписать его кому-либо другому из живыхсуществ. Умопостигаемый характер человека, индивидуальность, так относятся кэмпирическому характеру, индивидуации, как память к простомунепосредственному узнаванию. В конечном итоге здесь несомненно тождество: вобоих случаях в основе лежит структура, форма, закон, космос, которыйостается равным себе, когда содержание меняется. Здесь должны быть вкратцеизложены соображения, на основании которых нужно предположить наличность учеловека номинального, трансэмпирического субъекта. Они вытекают из основлогики и этики. В логике речь идет об отыскании истинного значения принципа тождества(также противоречия; для существа нашего предмета не имеют значениябесконечные споры, которые ведутся о преимуществе одного перед другим иистинной форме их выражения). Положение А = А непосредственно бесспорно иочевидно. Оно является элементарным мерилом истины для всяких другихположений. Всякое противоречие этому положению мы признаем ложным. Например,когда в каком-нибудь специальном суждении предикат высказывает относительносубъекта нечто такое, что чуждо определяемому понятию. И следует толькоглубже вдуматься, чтобы обнаружить, что в конечном итоге это положениеявляется законом всяких логических выводов. Закон тождества - принципистинного и ложного. Кто видит в этом положении одну только тавтологию,которая ничего не объясняет и нисколько не способствует нашему мышлению, тотпожалуй и прав, но он, очевидно, очень скверно усвоил природу этогоположения. Такого взгляда придерживался Гегель и впоследствии почти всеэмпиристы. А= А, как принцип всякой истины, не может являться какой-нибудьспециальной истиной. Кто видит бессодержательность в законах тождества ипротиворечия, тот должен это качество прежде всего приписать себе. Он,пожалуй, надеялся найти в них особую мысль, обогатить ими свой запасположительных знаний. Но положения, о которых идет речь, не представляютсобою особого познания или особых актов мышления. Они являются той меркой,которую следует приложить ко всем мыслительным процессам. Эта мера сама посебе не может являться актом мышления, который можно было бы сравнить совсеми прочими актами. Норма мышления не может находиться в самом мышлении.Закон тождества ничего не прибавляет к нашим знаниям. Он не увеличиваетнашего богатства, он стремится заложить первый камень и дать основание этомубогатству. Принцип тождества - все или ничего. К чему применяются принципы тождества и различия? Обыкновенно думают: ксуждениям. Например, Зигварт формулирует закон противоречия следующимобразом: "Оба суждения А есть В, А не есть В не могут одновременно бытьверны" Он утверждает, что суждение: "необразованный человек - образован"содержит в себе противоречие потому, что связанное "образован" отнесено ктакому субъекту, относительно которого суждение implicite утверждает, что он"человек необразованный", это опять можно свести к двум суждениям: Х -"образован" и Х -"необразован" и т.д. Психологизм подобного доказательствабьет в глаза. Оно ссылается на суждение, предшествующее по времениобразованию понятия "необразованный человек". Вышеприведенное же положение,А не= А, претендует на истинность, безразлично, существуют ли существовалиили будут существовать и другие суждения. Оно простирается на понятие"необразованный человек". Оно обеспечивает нам это понятие путем исключениявсех противоречащих ему признаков. Именно в этом состоит единственная функция принципов тождества ипротиворечия. Она конститутивна для специфической стороны понятия. Конечно, такова их функция по отношению к логическому понятию, но не ктому, что мы называем "психологическим понятием". Правда, понятие всегдапсихологически заменяется общим созерцательным представлением, но этопредставление в известной степени содержит в себе момент специфичностипонятия. Это общее представление, служащее психологически заменой понятия,не есть то же самое, что понятие. Представление может быть богаче (когда ядумаю о треугольнике) или скуднее (в понятии льва гораздо больше содержания,чем в моем представлении о нем, в то время, как в случае треугольника -совершенно наоборот). Логическое понятие есть та руководящая нить, понаправлению которой следует внимание, когда оно извлекает из представления,замещающего понятие, только известные моменты, указанные именно этимпонятием. Оно является целью и заветной мечтой психологического понятия,полярной звездой, к которой обращены упорные взоры внимания, когда оносоздает конкретный суррогат понятия: оно - закон по которому внимание делает свой выбор. Нет мышления, которое наряду с логическими моментами не содержало бы всебе моментов психологических. Наличность одного только логического моментаявлялась бы чудом. Только тождество мыслит чисто логически. Человек жедолжен мыслить одновременно и психологически, так как кроме разума оннаделен и чувственностью. Правда, его мышление направленно на логические,находящиеся вне времени явления, психологически же оно протекает в пределахопределенного промежутка времени. Логичность играет роль высшего критерия,которым руководствуется человек в актах психологического мышления. Когда двачеловека спорят о чем-либо, они говорят о понятии, а не о тех совершенноразличных индивидуальных представлениях, которыми это понятие заменяется укаждого из них. Понятие есть та ценность, с помощью которой измеряютсяразнообразные индивидуальные представления. Вопрос о том, как психологическивозникает общее представление, не имеет никакого отношения к природе самогопонятия. Понятие приобретает характер логичности - это условие достоинства ипрочности всякого понятия - не из опыта. Последний в состоянии создать лишьнеустойчивые образы, в лучшем же случае, общие представления весьма шаткогосвойства. Сущностью специфичности понятия являются - абсолютное постоянствои абсолютная однозначность, черты которые опытом не могут быть даны."Критика чистого разума" характеризует эту сущность следующими словами:"это- то, скрытое в тайниках человеческой души, искусство, загадку которогонам вряд ли удастся когда-либо разрешить и выставить перед глазами родачеловеческого". Это абсолютное постоянство, эта однозначность не относится кметафизическим сущностям: вещи далеко не так реальны, как это представляетсянам в понятии. Их качества логически являются присущими им постольку,поскольку они являются содержанием понятия. Понятие есть норма сущности - несуществования. Я говорю, что кругообразный предмет обладает кривизной. Это суждениеоправдывается моим понятием о круге, которое содержит в себе кривизну, какхарактерный признак. Понимать под понятием самую сущность, само по себе"существо'" будет неправильно: "существо" в данном случае обозначает илиисключение всего психологического, или представляет собою метафизическуювещь. Понятие и определение понятия - две вещи совершенно разные.Представлять себе их, как нечто однозначащее, запрещает природа определения,которое имеет дело не с объемом, а с содержанием понятия. Иными словами,определение дает только смысл понятия, а не сферу компетенции нормы,составляющей сущность понятия. Понятие, как норма, как норма сущности, самосущностью быть не может. Норма должна являться чем-то другим, но так как онане может быть сущностью, то она должна быть выражением некоторого факта -бытия, ибо tertium non datur, причем этот факт раскрывает не бытие объектов,а существование известной функции. Во всяком идейном споре между людьми нормой сущности является не чтоиное, как положение А = А или А = | =не А. Это бывает в тех случаях, когдалюди для разрешения спора прибегают к содействию дефиниции, определения.Сущность понятия, постоянство и однозначность, сообщается последнему толькосуждением А = А и ничем другим. При этом роли логических аксиомраспределяются следующим образом: prmcipium identitatis поддерживаетпродолжительную неизменность и замкнутость понятия, в то время какprincipium conlradictionis проводит резкую границу между этим и всемипрочими понятиями. Этим впервые доказано, что сущность понятия выражаетсяпри помощи приведенных двyx логических аксиом, и не представляет собоюничего другого, как именно эти аксиомы. Положение А = А (или А = | = не А) итолько оно дает возможность возникновения каждого понятия. Оно являетсянервом своеобразной природы понятия. Если я произношу само по себе положение А = А, то это не значит, чтокакое-нибудь специальное или даже всякое А, взято из действительного опыта идействительного мышления, равно самому себе. Суждение тождества совершеннонезависимо от того, существует ли действительно какое-нибудь А. Этим я,конечно, не хочу сказать, что это положение может быть мыслимо кем-либонесуществующим. Это обозначает собою только следующее: положение тождествамыслимо совершенно независимо от того, существует ли что-нибудь иликто-нибудь, или нет. Оно далее обозначает: если есть какое-нибудь А (всеравно, существует ли какое-либо А или нет), то уже во всяком случаеправильно будет утверждать, что А=А. Этим самым бесповоротно даетсяопределенная позиция, какое-то бытие, а именно А =А, хотя вопрос о самомсуществовании А весьма проблематичен. Положение А = А утверждает такимобразом и что нечто существует, но это существование именно и являетсянормою сущности. Мы не согласны с Миллем, который говорит, что это положениевзято из эмпирического мира, что оно взято из небольшого или даже допустим,из большого числа переживаний. Дело в том что оно совершенно независимо отопыта. Его истинность непреложна по отношению к тому, фигурировало лигде-нибудь в опыте это А или нет. Никто не пробовал отрицать это положение,да и это представляется совершенно невозможным, так как отрицание чего-либоопределенного всегда предполагает существование этого положения. Так как оновыражает собою бытие, не ставя себя в зависимость от самого фактасуществования объектов и ничего не высказывая об их бытии, то оно можетвыражать только бытие, отличное от бытия всех действительных и возможныхобъектов, иными словами, оно может выражать собою бытие того, что по самомупонятию своему никогда не может стать объектом'. Таким образом, своейочевидностью оно раскрывает существование субъекта. К тому же это бытие,выраженное в принципе тождества, лежит ни в первом, ни во втором А. Онолежит в самом знаке равенства А= А. Итак, это положение совершенно идентичноположению: я есмь. Психологически эта сложная дедукция легко упрощается, но без нееобойтись все же нельзя. Положение А=А выражает собою неизменность понятия А,ту неизменность, которая отличает А от всех прочих явлений нашего опыта.Следовательно, необходимо иметь нечто неизменное, к которому подобноесуждение было бы применимо. Этим нечто может быть только субъект. Будь я самвовлечен в круг изменений, я никак не мог бы признать, что А осталось равнымсебе. Если бы Я беспрерывно изменялся и таким образом терял свое тождество ссамим собою, т.е., если бы мое Я превратилось в определенную функциюизменений то я никогда не в состоянии был бы противопоставить себя этомуизменению и познать его. Для этого мне не хватало бы абсолютной системыкоординат, относительно которых только и можем мы определить тождество ификсировать его как таковое. Существование субъекта невозможно ни из чего вывести, это совершенносправедливо утверждает "Критика рациональной психологии" Канта. Но можнопоказать, где это существование строго и недвусмысленно выражено и в логике.Не следует это умопостигаемое бытие представлять себе в виде какой-тологической мыслимости, как это делает Кант, мыслимости, достоверностькоторой приобретается лишь впоследствии при помощи морального закона. Фихтебыл вполне прав, утверждая, что идея реального нашего "я" находится вскрытой форме и в логике, поскольку "я" совпадает с умопостигаемым бытием. Логические аксиомы суть принципы всякой истины. Они основывают бытие инаправляют наше сознание. Логика - это закон, которому следует всегдаповиноваться, и человек только тогда является самим собою, когда он вполнелогичен. Больше того, он - ничто, пока он не является воплощением логики. Впознании он находит самого себя. Всякое заблуждение вызывает ощущение вины. Из этого следует, чточеловек не должен заблуждаться. Он должен найти истину, а потому он может еенайти. Обязанность познания имеет своим следствием его возможность, свободумышления и надежду на победу познания. В нормативности логики лежитдоказательство того, что человеческое мышление свободно и что оно всостоянии достигнуть своей цели. Относительно этики я выскажусь короче. Дело в том, что это исследованиевсецело покоится на Кантонской моральной психологии. В известной аналогии сней, как видно было из предыдущего, проведены были последние логическиедедукции и постулаты. Глубочайшая, умопостигаемая сущность человека неподлежит закону причинности и свободно выбирает между добром и злом. Онапроявляется в сознании виновности, в раскаянии. Но никто до сих пор еще не всостоянии был иначе объяснить эти факты. Никого также нельзя было убедить,что тот или иной поступок он обязательно должен был совершить. Вдолженствовании и здесь лежит залог возможности. Человек отлично можетпонимать все причинные факторы, все мотивы, побудившие его к какому-нибудьнизкому поступку, тем не менее он будет утверждать, а в данном случаеособенно настойчиво, что его умопостигаемое "я" совершенно свободно, что ономогло поступить иначе, а потому вся вина за этот поступок падает наупомянутое "я". Правдивость, чистота, верность, искренность по отношению к самому себе- это единственно мыслимая этика. Существуют обязанности лишь по отношению ксебе, обязанности эмпирического "я" к умопостигаемому. Эти обязанностивыступают в форме двух императивов, которые способны нанести самое позорноепоражение всякому психологизму: в форме логической и моральной законности.Нормативные дисциплины, психический факт наличности внутреннего голоса,который требует значительно больше того, что содержит в себе буржуазнаянравственность - это именно то, чего никакой эмпиризм не в состоянииудовлетворительно объяснить. Его противоположность лежит вкритически-трансцендентальной, но не в метафизически-трансцендентальнойметоде, так как всякая метафизика является только гипостазированнойпсихологией, в то время как трансцендентальная философия есть логика оценок.Всякий эмпиризм, скептицизм, позитивизм, релятивизм. психологизм и всякиедругие имманентные методы исследования инстинктивно чувствуют, что логика иэтика являются для них камнем преткновения. Этим объясняются вечно новые инеизменно безнадежные попытки эмпирического и психологического обоснованияэтих дисциплин. Об одном только забыли: испытать и доказатьэксперименталь-ность principium contradictionis. В своей же основе логика и этика совершенно тождественны: обязанностьпо отношению к самому себе. Они торжествуют свое единение в высшей ценностиистины, отрицанием которой в одном случае является заблуждение, в другомслучае - ложь: истина же едина. Всякий этический закон есть одновременнозакон логический и наоборот. Не только добродетель, но и разум, не толькосвятость, но и мудрость являются задачей человеки: только оба члена исовокупности составляют совершенство. Конечно, из этики, нормы которой обладают принудительным характером,нельзя строго логически вывести доказательство бытия, как из логики. Этикаявляется, правда, логической заповедью. Логика ставит совершенноесуществование "я", как абсолютное бытие, перед глазами последнего. Этика жетолько требует этого осуществления. Этика принимает к себе логику в качествесобственного своего содержания, в качестве своего основного требования. В том знаменитом месте "Критики практического разума", где Кант видит вчеловеке некоторый член умопостигаемого мира ("Долг! О возвышенное, великоеслово...") можно с полным основанием поставить вопрос, откуда Кант знает,что моральный закон имеет исходной своей точкой личность? На это Кантотвечает, что он не может иметь другого более достойного происхождения. Вдальнейшем положении он не доказывает, что категорический императив естьзакон, данный нуменом. Для него уже эти два понятия, категорическийимператив и нумен, с самого начала связаны между собою самым тесным образом.Это именно и лежит в природе этики. Она требует, чтобы умопостигаемое "я"действовало свободно, вне влияний эмпирических наслоений. Только тогда этикав состоянии вполне осуществить бытие в его чистом виде, то бытие, о которомвозвещает нам логика и форме чего-то все-таки существующего. Как дорожил Кант своей теорией монад, теорией души! Он ставил ее вышевсяком другого блага! Своей же теорией "умопостигаемого характера", которуюсовершенно ошибочно приняли за какое-то новое-открытие и в которой думалинайти отличительный признак Кантовской философии, он хотел только выдвинутьее научные ценности. Это ясно видно из тех пробелов, о которых мы говориливыше. Долг существует только по отношению к самому себе. Это являлосьбесспорным для Канта еще в ранней юности его, может быть, после того, как онвпервые почувствовал импульс ко лжи. Миф о Геркулесе, некоторые места уНицше и особенно Штирнера содержат в себе нечто родственное Кантонскойтеории. Но оставив все это в стороне, мы видим одного только Ибсена,которому вполне самостоятельно удалось прийти к принципу Кантовской этики (в"Брандте" и "Пер Гюнте"). Бесспорная истина, что большинство людей нуждается в Иегове. Толькоменьшинство - это именно гениальные люди, совершенно не знают гетерономии.Иные оправдывают свои поступки или упущения, свое мышление и бытие, покрайней мере, мысленно, перед кем-нибудь другим, будь то личный, иудейскийБог или человек, которого любят, уважают, боятся. Только тогда они действуютв формальном, внешнем согласии с законом нравственности. Вся жизнь Канта независимая, свободная до последних мелочей, являетсядоказательством его убеждения в том, что человек ответственней только передсобою. Это положение он считал бесспорным пунктом своей теории, до того, чтоне предвидел возможности каких-либо возражений против него. И все-такимолчание Канта именно в этом месте привело к тому, что его этика до сих пореще мало понята. А ведь она одна только стремилась к тому, чтобы строгий ивластный внутренний голос не был заглушен воплем толпы. Она единственноинтроспектив-нопсихологически приемлемая этика. У Канта в его земной жизни было такое состояние, которое предшествовало"обоснованию характера". Это легко заключить из одного места его"Антропологии". Но момент, когда он представил себе это вужасающе-ослепительной яркости: "Я ответственнен только перед собою! никомудругому не должен служить! но могу себя забыть в работе! я один! свободен! ягосподин самому себе!" - Этот момент означает зарождение кантовской этики,наиболее героический акт мировой истории. Две вещи наполняют нашу душу удивлением и трепетом, причем тем сильнее,чем чаще и продолжительнее останавливается на них мысль: звездное небопростирается надо мною, и моральный закон во мне. И то, и другое я не долженискать или предполагать как нечто скрытое от меня в тумане, или лежащее вбеспредельности, вне моего кругозора. Я вижу это пред своими глазами,непосредственно связываю это с сознанием моего существования. Первоеначинается в том месте которое я занимаю во внешнем чувственном мире. Оноудаляет эту связь в необразимо - великое, где миры встают за мирами, гдесистемы возникают за системами, в бесконечные времена их периодическогодвижения возникновения и продолжения. Второе имеет началом мое незримое "я"мою личность: оно переносит меня в мир, который обладает действительнойбесконечностью, мир, ощутимый только разумом. С этим миром (и таким образомсо всеми теми видимыми мирами) я познаю свою не случайную, как в том случае,но всеобщую и необходимую связь. Первый взгляд, брошенный на эту бесконечнуюмассу миров, сразу уничтожает мое значение, как существа плотского, котороедолжно вернуть планете (простой точке вселенной) материю, из которой оносостояло, после того, как эта материя короткое время (неизвестно, как) быланаделена жизненной силой. Второй взгляд, напротив, бесконечно возвышает моюценность, как интеллектуальной единицы. Личность, в которой моральный законоткрывает жизнь, независимую от моей животной сущности и от прочегочувственного мира. Он возвышает мою ценность, по крайней мере, постольку,поскольку это можно вывести из целесообразного определения моегосуществования этим законом, определения, не ограничивающегося условиями ипределами этой жизни, а уходящего в бесконечность." Так понимаем мы "Критику практического разума". Человек во вселеннойодин, в вечном потрясающем одиночестве. Его единственная цель - это он сам, нет другой вещи, ради которой онживет. Он далеко вознесся над желанием быть рабом, над умением быть рабом,над необходимостью быть рабом. В глубине под ним где-то затерялосьчеловеческое общество, провалилась социальная этика. Человек - один, один. И только теперь он - один и все, а потому он содержит закон в себе,потому он сам закон, а не произвол. Он требует от себя, чтобы этот закон внем был соблюден со всей строгостью. Он хочет быть только законом безоглядок и видов на будущее. В этом есть нечто потрясающе-величественное: далее уже нет смысла, радикоторого он повинуется закону. Нет высшей инстанции над ним единственным. Ондолжен следовать заключенному в нем категорическому императиву, неумолимому,не допускающему никаким сделок с собой. "Искупления", "отдыха, только быотдыха от врага, от мира, лишь бы не эта нескончаемая борьба!"- восклицаетон - и ужа- сается: в самой жажде искупления была трусость, в желанно"довольно" - бегство человека, чувствующего свое ничтожество в этой борьбе."К чему!" - вырывается у него крик вопроса во вселенную - и он краснеет. Ибоон уже снова захотел счастья, признания борьбы со стороны другого, которыйдолжен был бы его вознаградить за нее. Одинокий человек Канта не смеется ине танцует, не рычит и не ликует: ему не нужно вопить, так как вселеннаяслишком глубоко хранит молчание. Не бессмыслица какого-нибудь ничтожною миравнушает ему его долг: его долг - смысл вселенной. Сказать да этомуодиночеству - вот где "дионисовское" в Канте, вот где нравственность.ГЛАВАУШ " В начале мир был только Атаманом в образе человека. Он началозирататься кругом себя и не увидел ничего, кроме самого себя. Тогда онвпервые воскликнул: " Это я!" Отсюда ведет свое происхождение слово "я" -Поэтому еще в настоящее время, когда зовут человека, он прежде всего про.износит: "я", а затем только называет свое имя. Многие принципиальные споры, которые ведутся в психологии, покоятся наиндивидуальных различиях характера самих спорящих. На долю характерологиипри подобных обстоятельствах, как уже было упомянуто, могла бы выпастьвесьма важная роль. В то время, как различные люди приходят в своем мышлениик самым разнообразным результатам, ей надлежало бы выяснить, почему итогисамонаблюдения у одного отличаются от таковых у другого. Она по крайней мередолжна была показать, в каких еще отношениях отличаются люди между собою,помимо различия в их взглядах. И в самом деле, я решительно отказываюсьнайти какой-либо другой путь для выяснения наиболее спорных вопросовпсихологии. Ведь психология является наукой опыта, а потому в ней общее недолжно предшествовать частному, как в сверхиндивидуальных нормативных наукахлогики и этики. Наоборот, для психологии исходной точкой должен являтьсяименно отдельный человек. Нет всеобщей эмпирической психологии. Созданиеподобной психологии без одновременного исследования в области психологииразличий было бы непростительной ошибкой. Подобное печальное положение всецело лежит на совести тогодвойственного положения, которое психология занимает между философией ианализом ощущений. Какую бы область не избрал психолог своей исходнойточкой, он всегда претендует на всеобщую достоверность своих выводов. Новряд ли когда-нибудь удастся ясно ответить на столь фундаментальные вопросы,как вопрос о том, не лежит ли в самом ощущении деятельный акт восприятия,спонтанность сознания, если не предпринять никаких исследований в областихарактерологических различий. Раскрыть незначительную часть таких амфиболийпри помощи характерологии в применении к психологии полов - являетсяосновной задачей дальнейшего изложения. Что касается различных взглядов напроблему "я", то они вытекают не из психологических различии полов, нопрежде всего, хотя и не исключительно, из индивидуальных различий вдаровании. Как раз границу между Кантом и Юмом можно провести в такой же степени,в какой это можно сделать между человеком, который видит в произведенияхМакарта и Гуно верх совершенства, и другим, который находит венец творчествав произведениях Рембрандта и Бетховена. Этих людей я прежде всего начнуразличать с точки зрения их дарования. И уже здесь видно, что следует, даженеобходимо, придавать различную ценность суждениям о понятии "я", исходящимот двух различных, весьма даровитых людей. Нет ни одного истинно выдающегосячеловека, который не был бы убежден в существовании "я", и обратно: человек,который отрицает "я", не может быть выдающимся человеком. Этот тезис в процессе дальнейшего изложения приобретает характернепреложного принудительного положения. В нем мы найдем и обоснование болеевысокой ценности суждений гения. Нет и не может быть ни одного выдающегося человека, который в своейжизни не пережил бы момента, когда он проникается убеждени-ем, что обладаетнекоторым "я" в высшем значении этого слова. В общем этот момент наступаеттем раньше, чем духовно богаче человек. (См. гл. V). Для доказательствасравним признания трех совершенно различных, бесспорно гениальных людей. Жан Поль рассказывает в своем автобиографическом эскизе "Правда из моейжизни "следующее: "Никогда в жизни не забуду того факта, когда я стоял лицомк лицу с рождением своего самосознания. Я еще никому не рассказывал об этомфакте, но я отлично помню время и место, где он происходил. Еще совсеммаленьким ребенком, стоял я как-то раз перед обедом у порога нашего дома исмотрел на складку дров налево, как вдруг внутренний свет - я есмь "я",словно молния, озарил все мое существо: мое "я" впервые увидело само себя -и навеки. Трудно предположить тут обман памяти. Дело в том, что никакойрассказ из жизни другого человека не может до такой степени соединиться сразличными переживаниями отдаленных тайников человеческой души,переживаниями, новизна которых запечатлевает в памяти самые незначительныеобыденные подробности их". По-видимому, то же переживание характеризует Новалис в своих Фрагментахсмешанного содержания: "Нельзя дать полную картину этого факта. Каждыйчеловек должен сам пережить его. Это - факт высшего порядка, имеющий местотолько в жизни выдающегося человека. Люди должны стремиться каким бы то нибыло образом вызвать этот факт к жизни. Философствовать значит производитьнад собою высший анализ, достигнуть самооткровения, возвышения эмпирического"я" до степени идеального "я". Философствование является основанием всехпрочих откровений; оно есть требование, направленное к эмпирическому "я".Требование, чтобы это философствование глубже вникло в свою собственнуюсущность пробудилось к новой жизни в новой форме: в форме Духа". В VIII главе своих юношеских "Философских писем о догматизме икритицизме" - (произведение это мало известно широкой публике) Шеллинг вследующих глубоких и красивых выражениях рисует то же самое переживание:"Всем нам... свойственна таинственная, поразительная склонность возвращатьсяиз смены времени к нашему внутреннему, духовному "я", от всего того, чтоприходит в наше "я" из внешней среды. В этом "я" под формой неизменности мыудовлетворяем свое желание созерцать вечность. Это созерцание естьглубочайший, правдивейший опыт, от которого зависит решительно все, что мызнаем и предполагаем относительно сверхчувственного мира. Это созерцаниеубеждает нас в том, что есть нечто, существование которого для нас вполнедостоверно, и что все остальное представляет собою одни только явления, хотямы и употребляем в применении к ним слово "существует". Оно отличается отчувственного созерцания тем, что имеет своим источником свободу, что оночуждо всякому человеку, свобода которого настолько стеснена подавляющейсилой окружающих объектов, что не в состоянии вызвать в человеке сознание.Даже у тех людей, которые лишены этой свободы самосозерцания, существуетнечто приблизительно похожее на это, некоторый посредственный опыт, припомощи которого они только чувствуют существование своего "я". Существуеткакое-то глубокое ощущение, которое тщетно стараются познать и развить всебе. Описание его принадлежит перу Якоби... Это интеллектуальное созерцаниенаступает тогда, когда мы теряем в своих собственных глазах значениеобъекта, когда мы, замыкаясь в сфере нашего собственного "я", отождествляемсозерцающее "я" с созерцаемым. В момент подобного созерцания исчезает длянас категория времени, не мы существуем во времени, или вернее, не время, аабсолютная вечность существует в нас. Весь мир исчезает в нашем созерцании, а не мы исчезаем в созерцанииобъективного мира". Позитивист, сторонник имманентной философии, быть может,усмехнется над обманутым обманщиком, над философом. который заявляет осуществовании у него подобных переживаний. Что ж, против этого ничего неподелаешь! Да, по-моему, и не зачем. Однако я не сторонник того взгляда, чтоэтот "факт "высшего порядка проявляется у всех гениальных людей в тоймистической форме полнейшего слияния субъекта и объекта, в какой обрисовалего Шеллинг. Мы оставим здесь в стороне вопрос, существуют ли неделимыепереживания, первоначальный дуализм которых уничтожается в течение нашейжизни, как утверждает Плотин и индийские махатмы, или это - только высшеенапряжение переживаний, принципиально ничем не отличающихся от всех прочих.Мы также воздержимся здесь от всяких рассуждении о том возможно илиневозможно совершенное совпадение субъекта и объекта времени и вечности -созерцание Бога живым человеком. С точки зрения теории познания, переживаниесвоего "я" лишено всякой ценности, никто еще до сих пор не пыталсяоперировать с категорией переживания в целях создания систематическойфилософии. Поэтому, я хочу этот факт "высшего порядка", который у различныхлюдей протекает совершенно различно, назвать не переживанием своего "я", аявлением своего "я". С этим явлением знаком всякий выдающийся человек.Человек может достигнуть познания этого явления через посредство любви кженщине, так как выдающийся человек интенсивнее ощущает это чувство, чемчеловек средний, или сознание вины может привести его к познанию высшей,совершенной сущности своей, которую он оскорбил поступком, вызвавшим в немраскаяние - ведь и сознание вины сильнее и дифференцированное у выдающегося,чем у среднею человека. Далее, явление своего "я" может происходить впроцессе полнейшего слияния со всеобщностью, путем созерцания всех вещей вБоге, или, напротив, оно раскрывает перед ним потрясающую двойственность вовселенной между природой и духом и пробуждает в нем потребность искупления ивнутреннего чуда. Но как бы ни совершалось это явление, в нем самом лежитуже ядро определенного миросозерцания. Ведь под миросозерцанием не следуетпонимать всеобъемлющего синтеза, который приобретается путем упорного инастойчивого труда над разнообразными отраслями человеческой науки записьменным столом посреди огромной библиотеки. Миросозерцание являетсярезультатом переживаний. Оно в общем и целом представляется ясным для своегоносителя, хотя бы некоторые детали его были неясны и противоречивы. Явлениесвоего "я" есть корень всякого миросозерцания, т.е. всеобъемлющего взглядана мир, как на нечто целое. В этом смысле оно одинаково как у художника, таки у философа. И как радикально не различались бы между собою всевозможныемиросозерцания, всем им, поскольку они действительно заслуживают этогоимени, свойственно одно: это именно то, что появляется в результате познаниясвоего "я", это та вера, которая присуща всякому выдающемуся человеку, верав существование какого-то "я" или какой души, стоящей одиноко во вселенной исозерцающей весь мир. Жизнь души для выдающегося человека начинается с момента пониманиякатегории "я", хотя бы эта жизнь прерывалась самым ужасающим чувством,смерти, небытия. Я хочу здесь заметить, что только на основании тех соображений, которыемы до сих пор развивали, а не на основании чувства неудовлетворенностисвоими творениями, чувства, которое в столь сильной степени присущевыдающимся людям, мы приписываем им высшую степень самосознания, которойлишены все прочие люди. Нет ничего более ошибочного, чем говорить о"скромности" великих людей, будто бы не знающих, какое богатство в нихскрывается. Нет ни одного выдающегося человека, который бы не знал,насколько сильно он отличается от всех прочих (за исключением периодовдепрессии, когда выгодное о себе мнение, сложившееся в моменты духовногоподъема, теряет силу). Нет ни одного, который не считал бы себя выдающимсячеловеком, раз он кое-что сотворил, создал, и уже, без сомнения, не найдетсяни одного, который в своем тщеславии и суетности не переоценил бы себя.Шопенгауэр ставил себя значительно выше Канта. Вели Ницше назвал своего"Заратустру" глубочайшей в мире книгой, то в этом не последнюю роль играловозмущение его по поводу молчания журналистов и желание их познать мотивы,которые трудно признать особенно благодарными. Одно только глубоко верно в этом мнении о скромности великих людей: имчужда наглость. Самооценка и наглость - две вещи диаметрально-противоположные. Ни в коем случае не следует, как это большей частью бывает,одно понятие заменять другим. Человек нахален в той же степени, в какой онлишен надлежащей самооценки. Наглость является средством насильственноподнять собственное достоинство путем искусственного обесценения окружающихлюдей. Она иногда поэтому впервые приводит к сознанию своего "я". Это все,конечно, относится к бессознательной, так сказать, физиологической наглости.Что касается умышленной грубости по отношению к низким личностям, то еемогут проявлять в равной мере и выдающиеся люди в целях поддержания своегодостоинства. Итак, всем гениальным людям свойственно твердое, непоколебимоеубеждение в том, что они обладают душой. Это убеждение совершенно ненуждается в особых доказательствах, поскольку речь идет о самом носителеего. Пора, наконец, перестать видеть теолога - пропагандиста в каждомчеловеке, который говорит о душе, как о некоторой сверхэмпирическойреальности. Вера в существование души далеко не суеверие и не просто обмандуховенства. Даже художники, при том такие атеисты, как Шелли, говорят освоей душе, как о чем-то им известном, не изучив ни философии, ни теологии.Тем не менее они в это слово вкладывают очень понятное и определенноесодержание. Быть может, кто-нибудь подумает, что "душа" для них красивоеслово, которое они охотно произносят, но которое не вызывает в них никакихчувств, что художник употребляет различные названия предметов, ни имеяпредставления о самой сущности их, как в данном случае, о высшей мыслимойреальности? Но имманентный эмпирист, физиолог по убеждению должен объявитьвсе подобные предположения пустой болтовне и провозгласить Лукрецияединственным великим поэтом. Как бы злоупотребляли словом "душа", одноостается несомненным: когда выдающиеся художники говорили о своей душе, ониотлично понимали, о нем говорят. У них, как и у великих философов,существует чувство меры высшей реальности. Это чувство было чуждо Юму. Ученый, как уже было замечено, а впоследствии еще будет доказано стоитниже философа и художника. Последние заслуживают эпитет гения, ученый нет.Но придавать больше веса взгляду гения на какую-нибудь проблему толькопотому, что этого взгляда придерживается гений, одновременно значит отдаватьгениальности то предпочтение перед научностью, которого еще до сих пор неудалось обосновать. Имеем ли мы право на это? Может ли гений открывать такиевещи, которые недоступны для человека науки? Простирается ли взгляд гения натакую глубину, которая закрыта для ученого? По своей идее гениальность, как уже было показано, включает в себеуниверсальность. Для гениального во всех отношениях человека,представляющего необходимую фикцию, не было бы ничего такого, к чему он непитал бы одинаково живого, бесконечно близкого, фатального отношения.Гениальность, как мы видели, является универсальной апперцепцией, а вместе стем самой совершенной памятью, абсолютным отрицанием времени. Но для того,чтобы быть в состоянии что-нибудь апперципировать, необходимо иметь в себесамом нечто, родственное этому. Обыкновенно замечают, понимают и постигаюттолько то, с чем имеют какое-либо сходство. Гений явился перед нами,наконец, как бы вопреки всей своей сложности, в образе самого интенсивного,живого, сознательного, непрерывного, самого цельного "я". "Я" - центральныйпункт, единство апперцепции, "синтез" всего многообразного в человеке. Это "я", принадлежащее гению, должно поэтому само по себе представлятьуниверсальную апперцепцию. Этот центральный пункт "я" уже включает в себебесконечное пространство: выдающийся человек включает весь мир в себе, генийесть живой микрокосм. Он - не пестрая мозаика, не искусственное соединениеконечного числа химических элементов. Не в этой мысли заключался истинныйсмысл исследования IV главы о внутреннем духовном родстве с большимколичеством людей и вещей. Гений - все. В нашем "я" при помощи его всепсихические явления приобретают самую тесную связь между собой. Эта связьявляется результатом непосредственного переживания, а не вносится в нашдуховный мир упорными усилиями науки, что последняя совершает по отношению квещам внешнего мира. Здесь целое существует раньше составных частей своих.Так гений, в котором "я" есть все, охватывает своим взором природу и жизньвсех существ, как нечто целое, замечает все соединения и связи и создаетзнание, которое составлено не из отдельных частей. Потому гениальный человекне может быть психологом эмпиристом, который главное внимание своесосредоточивает на деталях и в поте лица своего старается спаять их припомощи ассоциаций, проводящих путей и т.д. В одинаковой степени он не можетбыть исключительно физиком, для которого мир является соединением атомов имолекул. Из идеи целого, в которой непрестанно вращается гений, он постигаетсмысл отдельных частей. Сообразно этой идее, он оценивает все, лежащее в неми вне его. Только поэтому все это, является не функцией времени, апредставляет собою выражение великой, вечной мысли. Гениальный человекявляется потому и глубоким человеком и только глубокий человек - гениальным.Потому его мнение более веско, чем мнение всех прочих. Он творит из своего"я", как целого, включающего в себе всю вселенную, в то время как другиеедва ли когда-нибудь приходят к сознанию своего истинного "я". Поэтомукаждая вещь исполнена для него глубокого смысла. Она имеет для негоопределенное значение, он видит в ней всегда символ. Дыхание для него -больше, чем простой обмен газов через тончайшие стенки капилляров крови,лазурь неба больше, чем частично поляризованный, рассеиваемый туманностямиатмосферы солнечный свет, змеи больше, чем безногие рептилии, лишенныеплечевого пояса и конечностей. Если собрать вместе все когда-либосовершенные открытия в области науки и приписать их изобретательности и умуодного только человека, если все, созданное в области науки такими людьми,как Архимед и Лагранж, Иоганн Мюллер и Карл Эрнст фон Берг, Ньютон и Лаплас,Конрад Шпренгель и Кювье, Фукидид и Нибур, Фридрих Август Вольф и ФранцБопп, если, повторяем, все это рассматривать как результат деятельностинепродолжительной жизни одного человека, то и тогда этот человек не заслужилбы звания гения. Мы должны еще более углубиться в самую сущность предмета. Человек наукиберет вещи так, как они представляются нашему чувственному восприятию, генийже берет из них то, что они собою представляют. Для него море и горы, свет итьма, весна и осень, кипарис и пальма, голубь и лебедь - символы. Он нетолько чувствует, он видит в них нечто более глубокое. Для него полетвалькирий не простое течение воздуха, ослепительные огненные эффекты, непростой процесс окисления. И все это понятно, поскольку речь идет о гение,так как внешний мир связан у него богатыми и прочными узами с внутренниммиром, более того, внешний мир является частным, специальным случаемвнутреннего. Мир и "я" для него тождественно, а потому ему не приходитсяотдельные части своего опыта соединять воедино по определенным правилам изаконам. Даже величайший универсал громоздит только одну специальность надругую, не образуя ничего дельного. А потому великий ученый занимает своеместо позади великого художника или великого философа. Беспредельности вселенной соответствует бесконечность в собственнойгруди у гения. Его внутренний мир включает в себя хаос и космос. Всечастности и все общее, все многообразие и всякое единство. Если этимиопределениями мы гораздо больше сказали о гениальности, чем о сущностигениального творчества, если состояние художественного экстаза, философскойконцепции, религиозного просветления осталось столь же загадочным, как ираньше, и, если, таким образом, мы выяснили условия, а не сам процессгениального творчества, то для большей полноты необходимо выяснить следующееопределение гениальности: Гениальным следует назвать такого человека, который живет всознательной связи с миром, как целым. Гениальное есть вместе с тем иистинно божественное в человеке. Великая идея о душе человека, как о микрокосме, величайшее созданиефилософов эпохи Возрождения, хотя следы ее можно найти у Платона иАристотеля, совершенно забыта со времени смерти Лейбница. Здесь эта идеянашла применение к природе гения. Те же мыслители хотели видеть в нейистинную сущность всякого человека. Однако, разница между ними только кажущаяся. Все люди гениальны, и втоже время нет абсолютно гениального человека. Гениальность - это идея, ккоторой один приближается в то время, как другой находится вдали от нее.Один подходит к ней быстро, другой только на закате своей жизни. Человек, которого мы признаем гениальным, это тот, который только ещепрозрел и начал уже открывать глаза другим людям. И если они в состояниисмотреть его глазами, то это доказывает, что они уже стояли у самого порогагениальности. Посредственный человек, даже как таковой, может стать впосредственные отношения ко всему. Его идея целого полна каких-то неясныхпредчувствий, но он никак не в состоянии отождествить себя с ней. Он нелишен возможности переживать это отождествление с помощью других и, такимобразом, составить себе картину целого. Миросозерцанием он связывает себя совселенной, как целым, просвещением - с единичными частями. Нет ничего, чтобыло бы ему совершенно чуждо. Все вещи в мире приковывают его к себе Узамирасположения. Совершенно не то происходит с животными или растениями: ониограничены, они знают не все элементы, а только один, они населяют далеко невесь мир. Там же, где они получили всеобщее распространение, они подпадаютпод власть человека, который определяет каждому из них однообразную,неизменную функцию. Они, пожалуй, могут иметь некоторое отношение к солнцу илуне, но у них, без мнения, нет ни "звездного неба", ни "морального закона".Последний имеет своим источником человеческую душу, в которой скрыто всецелостное, которая в состоянии все понять, так как она сама по себе уже все:звездное небо и моральный закон - вещи, в корне своем совершенно одинаковые.Универсальность категорического императива есть универсальность вселенной,бесконечность вселенной - только отражение бесконечности нравственноговыбора. О микрокосме человека учил еще Эмпедокл, могучий маг из Агригента. Человек - единственное существо в природе, которое стоит в известныхотношениях ко всевозможным вещам в ней. Человек, в котором это отношение не к отдельным только вещам достиглоясности и интенсивности сознания, который совершенно самостоятельно мыслитобо всем, - это гений. Человек, в котором можно пробудить некоторый интереско всяким вещам, но, если он сам по себе интересуется только немногими изних, - то такой может быть просто назван человеком. Учение Лейбница стольмало понятно выражает ту же самую мысль, говоря, что и низшая монадаявляется отражением всего мира. Гениальный человек живет в состояниивсеобщего сознания, которое и есть не что иное, как сознание всеобщего. И в.среднем человеке живет мировое целое, но оно никогда не доходит у него дотворческого сознания. Один живет в активно-сознательной связи с мировымбытием, другой в бессознательной, пассивной. Гениальный человек - актуальныймикрокосм, негениальный - потенциальный. Только гениальный человексовершенен. То, что есть в человеке человеческого (в Кантовском смысле), какнечто возможное, живет в гениальном человеке в развитом состоянии. Человек универсален, он содержит в себе все, он - все, а потому уже неможет быть частью всего, той частью, которая находится в зависимости отдругих частей. Закономерность, этот основной принцип всех явлений природы,на него не распространяется, так как он сам по себе составляет сущность всехзаконов, а потому он свободен, как мировое целое, которое ничем необусловлено и ни от чего зависеть не может Гениальный человек - это тот,который ничего не забывает. Забывать значит находиться под неотразимымвлиянием времени, а потому был несвободным и неэтичным. Гениальный человек -это не тот, которого одна волна исторического движения выбрасывает наружу, адругая нова затопляет, ибо все прошедшее и будущее кроется в вечности егодуховного взгляда. Сознание бессмертия в нем особенно ярко, так как мысль осмерти не пугает его. Он стоит в отношениях страстной влюбленности ксимволам и ценностям, в то время, как оценивает и осмысливает все, лежащеекак внутри, так и вне его. Он самый свободный мудрый человек, вместе с темсамый нравственный, и только поэтому он особенно сильно страдает под гнетом того, что в нем самом еще неозарено светом сознания, хаотично, слепо, как рок. Теперь зададимся вопросом, что происходит с нравственностью великихлюдей по отношению к другим людям? Ведь это единственная Дорма, в которой помнению широкой публики, и может проявиться истинная моральность. По тому жевзгляду, безнравственность самым последовательным образом связана суголовным кодексом! С другой стороны, разве не в этой именно области великиелюди проявляли самые подозрительные черты своего характера? Разве неприходилось очень часто прощать им самые позорные поступки: чернуюнеблагодарность, величайшую черствость, развращенность натуры? Художник и мыслитель остаются неизменно верными самим себе. Они делаютэто с тем большей решительностью, чем они гениальнее. Правда, они иногдамогут обмануть ожидания многих. Мыслим, например, такой случай, когдачеловек, стоя в отношениях временной общности духовных интересов с гением,впоследствии теряет свой могучий духовный размах. Он, конечно, не прочьбудет приковать орла к земле (Лафатер и Гете). Вот где лежит причина того,что все в один голос признали великих людей аморальными. Фредерика изЗезенгейма меньше беспокоилась по поводу своей участи, чем это делал Гете поотношению к ней. Ему, правда, этого ни в коем случае простить нельзя, носчастье, что он далеко не все рассказал нам о своих отношениях к этойженщине. Ведь уже и без того нашим современникам кажется, что они егосовершенно поняли, и только на основании одного туманного намека, однойтончайшей снежной пелены, окутывающей бессмертную часть его "Фауста",объявляют его жизнерадостном олимпийцем. Но нужно быть справедливым: никтолучше его самого не знал, как велика его вина, и, надо полагать, он вдостаточной мере расскаивался по поводу всего происшедшего. И когдаворчливая брюзга, которая в жизни своей не понимала и никогда не пойметШопенгауэрской теории искупления и самого смысла нирваны, ставит ему в упректо обстоятельство, что этот философ весьма ревниво защищал свое правособственности, то на подобный собачий лай я считаю лишним даже отвечать. Следует считать доказанным, что гениальный человек отличается высшейнравственностью по отношению к самому себе: он не позволит насильственнопривить ему чужое мнение и тем умалить значение своего собственного "я".Правда, чужое "я" и его взгляды он резко отличает от своего "я", от своихвзглядов. Вместе с тем, он воспринимает чужое мнение не пассивно: болезненнаи мучительна для него мысль о том, что он в тот или иной моментограничивается одним только восприятием. Он будет всю свою жизнь помнитьложь, произнесенную им сознательно, и не в состоянии будет ее легкомысленно,"подионисовски" стряхнуть. Особенно мучительны страдания гениальногочеловека, когда они случайно натыкаются на какую-нибудь произнесенную ложь,которой они совершенно не сознавали в момент разговора, или ложь, благодарякоторой они ввели самих себя в заблуждение. Прочие люди, не ощущают стольсильной потребности в истине, поэтому глубже утопают в лжи и заблуждении.Вот где причина того, что они так мало понимают самый смысл и страстностьборьбы великих людей против "лжи жизни". Выдающийся, гениальный человек - это тот, в котором вневременное "я"окончательно утвердило свое господство, который стремится поднять своюценность перед своим умопостигаемым "я", перед своей моральной иинтеллектуальной совестью. Он тщеславен прежде всего перед самим собою: внем нарождается потребность импонировать самому себе (своим мышлением,поступками, творчеством). Подобного рода тщеславие особенно характерно длягения: он несет в себе самом сознание своей ценности и награды ипренебрегает мнением всех прочих людей на том основании, что они не всостоянии изменить его собственного представления о себе. Но и это тщеславиеедва ли заслуживает похвалы: аскетически настроенные натуры (Паскаль) оченьсильно страдают под тяжестью этого тщеславия, но расстаться с ним онинемогут. Верным товарищем внутреннего тщеславия всегда является тщеславиевнешнее; но эти различные виды тщеславия находятся между собою внепрекращающейся борьбе. Но настойчивое подчеркивание какого-то долга по отношению к самомусебе, не отодвигает ли оно на задний план, или просто, не наносит ли онорешительного удара понятию долга по отношению ко всем прочим людям? Ненаходятся ли эти два понятия в таком взаимоотношении, что сохранениеверности самому себе естественно предполагает нарушение ее по отношению ковсем прочим людям? Ни в коем случае. Истина - едина, так же едина и потребность в ней -Карлейлевская "sincerity". Эта потребность может быть у нас, но она может ине быть. Она неделима: потребность в истине к самому себе обязательнопредполагает потребность в истине по отношению ко всем. Нет миронаблюдениябез самонаблюдения, как и самонаблюдения без миронаблюдения: существуеттолько один долг, только одна нравственность. Можно поступать и нравственно,и безнравственно. Но кто морален по отношению к себе, тот морален и ко всемлюдям. Между тем ни в одной области нет такого множества ложны? представлений,как в вопросе о том, что представляет собою эта нравственная обязанность кокружающим, и каким образом она может был исполненной. Мы оставим пока в стороне те теоретические системы этики, которые благочеловеческого общества считают руководящим принципом всякой нравственнойдеятельности. Эти системы сводят всю этику к господству какой-то всеобщейнравственной точки зрения, (и в этом отношении они выгодно отличаются отвсякой этики, основанной на симпатии) совершенно оставляя без изученияконкретные чувства в процессе пеяния и эмпирическую сторону импульса. Такимобразом, остается самая распространенная точка зрения, согласно которойнравственность определяется чувством сострадания, "добротой" человека.Гетчесон, Юм и Смит видели с философской точки зрения в сострадании сущностьи источник этического поведения. Необычайную глубину придал этой теориивпоследствии Шопенгауэр своей этикой сострадания. "Сочинение на соисканиепремии об основах морали" Шопенгауэра уже в своем эпиграфе: "проповедыватьмораль легко, обосновать мораль трудно", обнаруживает ошибку, общую всякойэтики, основанной на симпатии: эта ошибка как будто всякий раз забывает, чтоэтика - наука, нормирующая наше поведение, и отнюдь непредметно-описательная. Кто склонен смеяться над попытками людей отчетливоуслышать свой внутренний голос, с достоверностью познать идеюдолженствования, тот, очевидно, отрицает всякую этику, которая по своемусодержанию есть наука о требованиях, предявляемых человеком к себе и ко всемдругим. Не не интересует вопрос о том, что человек действительно совершил,подчинился ли он велениям внутреннего голоса или нет. Объектом этикиявляется вопрос о том, что должно совершиться, а не что совершается. Всепрочее принадлежит к области психологии. Все попытки, стремящиеся превратить этику в любую часть психологии,совершенно упускают из виду, что каждое психическое движение в человекеоценивается самим человеком, что мера оценки какого-нибудь явления сама посебе явлением быть не может. Этот масштаб никогда вполне не осуществляется,он не может быть взят из опыта, так как оставался бы неизменным даже в томслучае, если бы опыт противоречил ему. Он может быть только идеей илиценностью. Поступать нравственно - значит поступать согласно определеннойидеи. Поэтому-то и приходится выбирать только между такими этическимисистемами, которые выдвигают определенные идеи и максимы действования. Содной стороны сюда относится этический социализм или "социальная этика",основанная Бентамом и Миллем и перевезенная впоследствии усерднымиимпортерами на континент, даже в Германию и Норвегию, с другой стороны -этический индивидуализм в том виде, в каком понимает его христианство инемецкий идеализм. Вторая ошибка всякой этики сострадания заключается в том, что она хочетобосновать мораль, вывести ее из каких-нибудь предварительных положений. Ноэто совершенно невозможно. Мораль, которая о своей сущности должнапредставлять собою последнее основание наших поступков, необъяснима. Онасамоцель, а потому ее нельзя ставить к другому предмету в отношении средстваи цели. Поскольку упо-мянутая попытка этики сострадания вполне совпадает спринципом всякой исключительно описательной, а потому необходиморелятивистической этики, постольку обе ошибки в корне своем совершенноодинаковы. Бороться с ними можно было бы только тогда, когда человек измериввсю область причин и влияний, не нашел бы идеи высшей цели которая однасущественна для наших нравственных поступков. Идея цели не может бытьрезультатом отношения между причиной и следствием, а, напротив, этоотношение уже скрывает в себе эту идею цели. Цель выступает одновременно спопыткой предпринять какое-либо действие. Она служит мерилом успеха каждогопоступка. Этот успех может оказаться неудовлетворительным даже в том случае,когда известны все факторы, определившие его, и когда они в достаточнойстепени ясно отражаются в сознании. Рядом с царством причин есть и царство целей, последнее будет царствомчеловека. Совершенная наука о бытии есть совокупность причин, стремящаясявознестись до высшей причины. Совершенная наука должного есть единствоцелей, кульминирующее в своей последней высшей цели. Кто с этической точки зрения смотрит на сострадание, как наположительную величину, тот оценивает с нравственной стороны не деяние, ачувство, не поступок, а эффект (последний по самой природе своей не подлежитрассмотрению с точки зрения цели). Мы не отрицаем, что сострадание можетявляться особой формой выражения нравственного начала, особым этическимфеноменом, но оно столь же мало этический акт, как чувство стыда и гордость:следует строго различать понятия: этический феномен и этический акт. Под этическим актом мы понимаемсознательное подтверждение идеи посредством какого-либо действия, этическийфеномен есть непреднамеренное, непроизвольное выражение продолжительногостремления нашей души к этой идеи. Только в борьбу мотивов вторгается этаидея. Она старается повлиять на ход ее и решить исход этой борьбы. Вэмпирической смеси нравственных и безнравственных чувств, чувствасострадания и злорадства, чувства собственного достоинства и высокомерия, мыне видим еще ничего похожего на определенное решение. Сострадание является,пожалуй, самым верным признаком для определения характера человека, но нецелью какого-либо действия. Только знание цели, сознание ценности создаетнравственность. И это положение выгодно отличает Сократа от всех последующихфилософов, за исключением Платона и Канта, которые присоединились к еговзгляду. По существу своему сострадание не может претендовать на уважение,ибо оно есть алогическое чувство" в лучшем случае оно возбуждает в нассимпатию. Поэтому следует прежде всего ответить на вопрос, каким образомпроявляется нравственное отношение человека к другим людям. Оно проявляетсяне в форме непрошенной помощи, которая вторгается в одиночество другогочеловека не считаясь с границами той сферы, которую человек признает своей.Чувство уважения как к этому одиночеству, так и к упомянутой сфере - вотсмысл всякой нравственности. Не сострадание, уважение. Мы никого в мире неуважаем, кроме человека - это впервые высказал Кант. Это великое открытиезаключается в том, что ни один человек не в состоянии превратить самогосебя, свое умопостигаемое "я", то человеческое (эту идею человеческой души,а не 1500 миллионов, составляющих человеческое общество), котороезаключается в нем самом и в других людях, в одно только средство длядостижения какой-либо цели- "Любая вещь, всецело подчиненная нашей власти,может быть превращена нами в простое средство, только человек, а вместе сним всякое разумное существо есть "самоцель". Каким образом я проявляю к человеку презрение или уважение? Первое -тем, что я игнорирую человека, второе - тем, что мое вниманиеостанавливается на нем. Каким путем я рассматриваю человека, как простоесредство для достижения цели, и каким образом я вижу в нем самоцель? Впервом случае я вижу в человеке одно из звеньев непрерывной цепиобстоятельств, связанных с моими собственными действиями; во втором случае я стараюсь познать и постичь человека. Уважение кближнему начинается тогда, когда мы интересуемся им, когда мы обдумываем егопоступки и судьбу с тем, чтобы постичь их, чтобы понять его самого. Кто,подавляя в себе самолюбие и чувство обиды по поводу мелких раздражении,вызванных поступками ближнего, старается понять его, тот поистинебескорыстный человек. Его образ действий морален, так как он подавляет всебе самом сильном врага, стоящего на пути понимания своего ближнего:себялюбие. Как поступает в этом отношении гениальный человек? Он, который понимаетнаибольшее число людей, так как по природе своей универсальнее всех, которыйстоит в самых близких отношениях к мировому целому и страстно жаждетобъективного познания его, он - поступает нравственно со своим ближним, какникто другой. Действительно, никто не думает так много и интенсивно о другихлюдях (даже в том случае, если он видел их один только раз), никто не даетсебе столько труда понять их, усвоить их содержание, как он. Имея за собойпрошлое, через которое непрерывно проходит его собственное "я", онестественно задумается над их прошлым, над тем, что происходило в их жизнидо того момента, когда он их узнал. Стараясь понять их, он одновременноудовлетворяет самому могучему стремлению своей собственной души: достижениюясного и правдивого понимания своею "я". Здесь обнаруживается тот факт, чтолюди являются членами одного умопостигаемого мира, в котором неторигинального эгоизма или альтруизма. Этим объясняется то странное явление,что великие люди чувствуют живую, содержательную близость не только к своимближним, но и к историческим личностям, жившим задолго до них. Вот почемувеликий художник ярче и интенсивнее схватит все черты исторической личности,чем представитель исторической науки. Нет великого человека, которыйбезразлично бы относился к Наполеону, Платону или Магомету. Таким образом,он проявляет уважение и преклонение к личностям, жившим до него. Человек,вращающийся среди художников иногда самым неожиданным образом находит своеизображение в картине своего приятеля. Это его задевает, и не без основания.Далее раздаются голоса, обвиняющие поэтов в том, что все люди для них однатолько модель. Можно понять неудобство такого положения. Но надо бытьсправедливым и признать, что они подобными поступками еще не совершаютпреступления, так как мало считаются с мелочностью людей. Своимизображением, свободным от всякой рефлексии, пересозданием мира посредствомискусства, художник проявляет по отношению к человеку творческий актпонимания; более низшего отношения между людьми не бывает. Этим мы лучше поймем глубоко справедливое выражение Паскаля о том, чточем человек выше, тем больше требований он предъявляет к своему пониманиючужих мыслей. Бездарности все кажется ясным, она даже не чувствует, что в данноймысли заключается нечто такое, чего она далеко еще не поняла, что ейостается чуждым самый дух какого-нибудь художественного произведения илифилософской системы. Она в лучшем случае усваивает определенное отношение квещам, но не поднимается своей мыслью к самому творцу. Эта мысль находится всамой тесной связи с дальнейшим. Гениальный человек, который занимает высшую ступень сознательности, неспешит связать прочитанное со своим собственным мнением. Более податливыйум, наоборот, смешивает самые разнообразные вещи в одну кучу. Гениальный человек - это тот, который достиг ясного сознания своего"я", а потому он наиболее удачно отмечает все тончайшие различия между собойи другими людьми. Потому он так отчетливо схватывает это "я" другогочеловека, которое еще настолько слабо определилось, что осталась еще неяснымдля самого носителя этого я". Человек, который, как в себе, так и в другомчеловеке, видит монаду, "я", особый мировой центр, особую форму чувствованияи мышления, особое прошлое, только он будет особенно далек от мысливоспользоваться другим человеком, как средством для осуществления какой-либоцели, он, оставаясь верным заветом кантовской этики, видит, чувствует, апотому уважает в своем ближнем личность (как часть умопостигаемого мира.Основным психологическим условием практического альтруизма есть поэтомутеоретический индивидуализм. Вот тот мост, который можно перекинуть между моральным отношением ксебе и ко всем прочим людям. Напрасно Шопенгауэр упрекал Канта в том, чтоосновные принципы его философии как бы совершенно исключают наличность этойсвязи. Это легко проверить. Только озверевший преступник и сумасшедший непроявляют никакого интереса к своим ближним. Они совершенно не чувствуютсуществования других людей, как будто они одни и жили бы во всем свете. Нетпоэтому практического солипсизма: там где существует сознание своего "я",есть вместе с тем и сознание наличности "я" и у других людей. Если человекутратил ядро (логическое или этическое) своей сущности, он уже в другомчеловеке не видит человека, не видит существа, обладающего собственнойиндивидуальностью. Я и ты - понятия соотносительные. Только в общении с другими людьми человек в состоянии особенно яркопознать свое "я'\ Потому человек в присутствии других людей кажется особенногордым. Только в часы одиночества он может позволить себе умерить своюгордость. Наконец: кто себя убивает - убивает весь мир. Кто убивает другогочеловека, совершает самое тяжкое преступление, так как в нем он убил себя.Отсюда ясно, что практический солипсизм - бессмыслица. Его скорее следовалобы назвать нигилизмом. Если нет налицо понятия "ты' тогда подавно нетникакого "я", нет вообще ничего. Невозможность превратить человека в простое средство для достижениянаших целей, лежит в самом укладе нашей психической жизни. Но мы уже видели, что человек, который чувствует свою индивидуальность,чувствует себя и в других. Для него tat-tvamasi - не гипотеза, адействительность. Высший индивидуализм есть высочайший универсализм. Тяжело заблуждается отрицатель субъекта, Эрнст Мах, полагая, чтоотречением от собственном "я" мы приходим к этическому принципу, который"совершенно исключает пренебрежение к чужому "я" переоценку собственного".Мы уже видели, к каким отношениям междулюдьми ведет отрицание своем "я"."Я"- основной принцип всякой социальной этики. К какому-нибудь узловомупункту, в котором перекрещиваются разнообразные "элементы", Я психологическине в состоянии применить какой-нибудь этический принцип. Это, пожалуй,является идеалом, но для практического поведения оно лишено всякогозначения, так как исключает психологическое условие осуществления всякойнравственной идеи. Нравственное требование уже заключено в самомпсихологическом строе нашем. Совершенно другая картина получается, когда речь идет о том, что быпривить людям сознание своего высшего "я", своей души так же, как и сознаниеналичности души и других людей. Большинству людей необходим для этогопастырь души. Только тогда и будет существовать действительное этическоеотношение между людьми. У гениального человека осуществляется это отношение известным образом.Никто в такой сильной степени не принимает участия в страданиях своегоближнего, как он. В известном смысле можно говорить о том, что человекпознается только состраданием. Если сострадание и не то же, что ясноезнание, выраженное в абстрактных понятиях и наглядных символах, то оно вовсяком случае сильнейший импульс к достижению знаний. И только страдание подгнетом вещей дает гению понимание их, только страдание к людям уясняет емуих сущность. Гений страдает больше всех, так как он страдает во всех и совсеми. Но сильнее всего он страдает от своего страдания. В одной из предыдущих глав мы выяснили, что гениальность есть фактор,который собственно и возвышает человека над животным, вместе с тем мы ужеустановили тот факт, что только человек имеет историю (это объясняетсяналичностью у всех людей гениальности различных степеней). К этой теме мыдолжны теперь вернуться. Гениальность вполне совпадает с живой деятельностьюумопостигаемого субъекта. История проявляется в социальном целом, в"объективном духе", индивидуумы же остаются равными себе и не прогрессируютподобно "объективному духу"(они элемент исторический). И мы видим, каксходятся нити нашего изложения с тем, чтобы получить неожиданный результат.Я нисколько не сомневаюсь, что вневременная человеческая личность являетсяусловием истинно-этического поведения по отношению к ближним, чтоиндивидуальность, - предпосылка социального чувства. Если это так, то ясно,почему творец и детище истории, представляют собою одно и то же существо.Существо - это человек. Таким образом разрешен старый спор о том, что былораньше: индивидуум или общество: оба даны вместе и одновременно. Теперь я считаю совершенно доказанным, что гениальность есть высшаянравственность. Гениальный человек - самый верный самому себе человек,ничего о себе не забывающий, болезненно реагирующий на всякую ложь изаблуждение. Но не это только. Он одновременно самый социальный человек,самый одинокий и самый общительный. Гений - высшая форма бытия вообще, нетолько в интеллектуальном, но и в моральном отношении. Гений самымсовершенным образом раскрывает идею человека. Он возвещает на вечныевремена, что есть человек: субьект, объектом которого является всявселенная. Не следует заблуждаться. Сознание и только сознание уже само по себенравственно, бессознательность - аморальна, и наоборот, все аморальноебессознательно. "Безнравственный rennii, "великий злодей" -сказка,созданная, как возможность, великими людьми в определенные моменты их жизнис тем, чтобы против воли творцов превратиться в пугало для слабых, пугливыхлюдей. Нет ни одного преступника, который дошел бы до сознания своегопреступления, который думал и говорил бы устами Гагена в "Сумерках богов"перед трупом Зигфрида: "Да, я его убил, я, Гаген, убил его насмерть!"Наполеон и Бэкон Беруланский, которых приводят в качестве опровержения этоговзгляда, непомерно переоценены или скверно поняты. И к Ницше, особенно там,где он говорит о Борджиа, следует питать мало доверия в подобных делах.Концепция Дьявола, Антихриста, Аримана, "радикального зла в человеческойприроде", производит потрясающее впечатление. К гению же она имеет тоотношение, что представляет собою его противоположность, Она - фикция,рожденная в минуты решительной борьбы великих людей с преступником,таившимся в них. Универсальная апперцепция, всеобщее сознание, абсолютная вневременность- это идеал и для "гениального" человека. Гениальность -внутреннийимператив, факт, не получающий полного завершения в одном человеке. Поэтому"гениальный" человек меньше, чем кто-либо другой, в состоянии простосказать: "Я - гений". Ибо гениальность есть не что иное, как полноеосуществление идеи человека, т. е. то, чем должен быть человек и чем онпринципиально в состоянии стать. Гениальность - высшая нравственность, апотому она - долг каждого. Человек становится гением путем высшего актаволи, тем, что он утверждает в себе всю вселенную. Гениальность есть то, что"гениальные" люди сами взяли на себя: величайшая задача и величайшаягордость, величайшее несчастье и величайшее, блаженство, которых толькоможет достигнуть человек. Это звучит несколько парадоксально: человекгениален, если он того хочет. Пожалуй, возразят мне: очень многие люди охотно превратились бы в"оригинальных гениев", но одного желания, очевидно, мало. На это мы ответим:если бы эти люди, которые "охотно превратились бы", имели более ясноепредставление о том, к чему направлено их желание, если бы они поняли, чтогениальность есть ни что иное, как универсальная ответственность (а покапредмет не совсем ясен, его можно только желать, но не хотеть), то надополагать, что подавляющее большинство этих людей откажется от своегожелания. В этом кроется причина того, что столько гениальных людей сходят с ума.(Глупцы, конечно, склонны приписать это поклонению культу Венеры илиспинномозговой дегенерации неврастеника). Это те, для которых слишкомобременительно стало тащить на своих плечах, подобно Атланту, всю вселенную,а потому они менее значительные, менее выдающиеся, не величайшие и несильнейшие души. Но чем выше человек, тем глубже его падение. Гений естьпреодоление абсолютного ничто, темноты, мрака. Когда же он обезличивается иисчезает, то наступает ночь, тем более глубокая и черная, чем обильнее иослепительнее был свет, который он испускал. Гений сошедший с ума, не хочет дальшеоставаться гением, вместо нравственности он жаждет счастья. Всякое безумиеимеет своим источником невыносимые страдания, связанные с сознанием. Софоклглубже всех отметил мотив, почему человек может желать своем собственногопомешательства. Я заключаю эту главу прекрасными словами Пико Мирандолы пробуждающими внас память о возвышенном кантовском стиле. Очень может быть, что я своимизложением облегчил понимание их. В своей речи "О человеческом достоинстве"он описывает обращение Божества к человеку: "О, Адам, мы не дали тебе ниистинного местопребывания, ни свойственного тебе облика, ни соответствующейтебе обязанности: ты получишь и сохранишь то местопребывание, тот образ, тозанятие, какое сам изберешь по собственному желанию. Природа, законченная востальном, принудила тебя оставаться в рамках, предписанных нам законов, ноты, не побуждаемый ровно никакими стеснениями, сам, по собственномусуждению, предпишешь себе свой закон, во власть которого я поставил тебя. Япоставил тебя в средине мира, чтобы ты лучше мог наблюдать оттуда за всемтем, что происходит в этом мире. А для того, чтобы ты сам, как бы свободныйи почтенный пластик и скульптор, мог нарядить себя в такую форму, в которойты лучше всего выглядел бы, я не создал тебя ни небесным, ни земным, нисмертным, ни бессмертным. Ты можешь выродиться в низшее существо, к которомупринадлежит животное, но в то же время, по твоей собственной воле, ты можешьи возродиться до существа высшего, к которому принадлежит Божество". О, великая либеральность Бога Отца, о величайшее и удивительнейшеесчастье человека! Кому дано иметь то, что захочет, быть тем, чем пожелает!Животные, рождаясь, приносят с собою из чрева матери все, чем суждено имбыть. Высшие же духи уже почти с самого начала были тем, чем они будут впостоянной вечности. Отец указал человеку при его рождении на все семена ивсе зародыши жизни. О каких он будет заботиться, те и будут цвести в нем ипринесут плоды: если они растительного мира - станет растением, есличувственного мира - животным; если духовного - станет существом небесным,если интеллектуального мира станет ангелом и сыном Божим. И если человек,недовольный никаким родом творения, сочтет самого себя центром вселенной, тостав духом единым с Богом, предстанет в одинокое жилище Отца, который надвсем возвышается, на котором все зиждется.
|
||
|
|
Последнее изменение этой страницы: 2024-07-06; просмотров: 227; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы! infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 216.73.217.21 (0.068 с.) |
