Основание теософского Общества и его развитие

↑

Стр 1 из 5Следующая ⇒

Спиритуализм –учение, основанное на приписывании чистому духу  полного господства над материей или даже на полном отрицании самостоятельного существования материи, являющейся, будто бы, продуктом духа. Спиритуализм лежит в основе христианской религии, в частности, проявляется в учении о том, что бог-дух словом сотворил материальный мир.

БЛАВАТСКАЯ БИОГРАФИЯ

Еле́на Петро́вна Блава́тская (фон Ган; 31 июля [12 августа] 1831, Екатеринослав.

Ее отец Петр Алексеевич Ган принадлежал к обрусевшему

немецкому дворянскому роду, представители которого давно

вошли в русскую административную и военную элиту. Мать

Блаватской, известная в свое время романистка, происходила

из гораздо более знатного рода Долгоруких. Однако, несмотря

на благородное происхождение, родители Елены Блаватской

вели беспокойную жизнь, связанную с военной службой отца.

Семья постоянно переезжала с места на место. Елена,

родившаяся в 1831 году, лишилась матери в одиннадцать лет.

Хотя после смерти матери дети [Сестры Елена и Вера

(впоследствии В. П. Желиховская) и брат Леонид. Елена была

старшей.] долго жили у бабки и деда со стороны матери,

вероятно, они успели привыкнуть к бродячей жизни и к

постоянным треволнениям.

В детстве Елена была своенравной фантазеркой и жила в

каком-то своем причудливом и загадочном мире. Позже она

рассказывала своему биографу:

«Какое у меня было детство? С одной стороны, меня

баловали и портили, с другой – наказывали и тем самым

закаляли. Бесконечные болезни до семи-восьми лет, хождение

во сне по наущению дьявола. Две гувернантки… Несколько

нянь… Помню, как солдаты отца заботились обо мне… Я жила в

Саратове, где дедушка был губернатором, а до того он занимал

эту должность в Астрахани, где под его началом было несколько

тысяч калмыцких буддистов (их было то ли восемьдесят, то ли

сто тысяч)».

Елена легко училась, прекрасно играла на фортепиано, но

не была послушным ребенком. Она имела обыкновение мечтать

вслух и рассказывать брату и сестре свои видения – четкие,

живые и не менее реальные для нее, чем реальная жизнь. «Она

очень любила в сумерки собирать вокруг себя маленьких детей,

– вспоминала ее сестра Вера, – вести их в музей бабушки

 [Бабушка Е. П. Блаватской Е.П. Фадеева была исключительно

образованной женщиной, серьезно увлеченной геологией и зоологией, состоявшей в переписке со многими учеными. Здесь речь идет о зоомузее доисторических ископаемых, птиц и животных, находившемся в саратовском имении Фадеевых.] и там поражать их воображение сверхъестественными

рассказами, неслыханными приключениями, в которых главной героиней была она сама. Каждый экспонат музея доверял ей свои тайны, передавал свои предыдущие воплощения или эпизоды из их жизни».

Далее сестра пишет, что «позже она никогда нам так не говорила, как это было в раннем детстве. Ее источник иссяк». Но, несомненно, г-жа Желиховская тут пошутила, преувеличила либо проявила осторожность. Ведь все, знавшие Елену в зрелые годы, говорят о ней как о блестящей собеседнице, убедительнейшей рассказчице, способной очаровать своим

красноречием даже противников. Однако эта способность, проявившаяся в детстве, – способность творить свой собственный мир и убеждать других в его существовании, – сделала Блаватскую эгоцентричной и невнимательной к

окружающим.

Сведений о жизни Елены Петровны Блаватской до ее прибытия в Америку немного. Ее брак с Никифором Васильевичем Блаватским, вице-губернатором Еревана, состоявшийся 7 июля 1848 года, когда Елене было семнадцать лет, а ее мужу почти сорок, – это, конечно, несомненный,

документально зафиксированный факт, равно как и бегство Елены от мужа несколько недель спустя. Но начиная с этого момента в биографии Блаватской миф и реальность становятся неразличимы. Весьма типично, к примеру, то, что, неоднократно пересказывая впоследствии историю своего брака, она с каждым разом увеличивала разницу в возрасте со своим

супругом, пока генерал Блаватский не превратился в старого развратника, домогавшегося юной девочки. Как бы то ни было, очевидно одно: в октябре 1848 года Елена бежала. Отец был согласен принять ее обратно и даже послал за ней слуг, но она села на пароход и отправилась в Константинополь, навстречу свободе. Возможно, это и определило всю ее дальнейшую

жизнь.

Судя по тому, что рассказывала Блаватская своим друзьям и будущим биографам, двадцать пять лет ее жизни до приезда в Америку представляли собой цепь необыкновенных событий – достаточно странных, чтобы вызвать недоверие, хотя и не совсем невероятных. Довольно редко навещая своих родных в России, все это время Блаватская путешествовала по Европе,

Азии и обеим Америкам. Не совсем ясно, на какие средства она жила, хотя известно, что отец высылал ей денежное пособие и она сама кое-что зарабатывала, в том числе и проводя спиритические сеансы. Согласно источникам разной степени достоверности, ей довелось выступать наездницей в цирке, совершить турне по Сербии с фортепианными концертами, открыть чернильную фабрику в Одессе, торговать страусиными

перьями в Париже и разработать декор интерьера для императрицы Евгении.

Такая уклончивость оказалась небесполезной, когда враги теософского движения попытались скомпрометировать его основательницу, обвинив ее в беспорядочной жизни. То, что подобные вопросы стали предметом обсуждения, равно как и вся жизнь этой скрытной и противоречивой

женщины, вполне типично для Блаватской. Она старалась заигрывать с общественностью, но не знала, как ею управлять. О своей жизни она говорила увлекательно и красноречиво, но почти никогда не повторяла дважды один и тот же факт.

Главное состоит в том, что Блаватская смогла убедить немалое число людей в своей версии событий. Некоторые ее поклонники даже попадали в парадоксальную ситуацию: всецело доверяя рассказчице, они не могли поверить в ее рассказы. И хотя истории практически не поддаются

проверке, следует напомнить, что XIX век изобилует удивительными биографиями и необычайными путешествиями. Не была Блаватская и первой европейской женщиной, рискнувшей отправиться в самое сердце «темного континента», вооруженная только зонтиком и величайшей самоуверенностью. И если совокупность всех этих историй может потрясти своей невероятностью, то каждая из них, взятая по отдельности,

вполне достоверна с поправкой на естественную гиперболизацию. Каждая – за исключением самой главной. Ибо центральным эпизодом «одиссеи» мадам Блаватской – и современной эзотерической истории – была встреча с

таинственным жителем Тибета, которого она называла – Учитель Мория. Главным событием в жизни Блаватской было путешествие в одиночестве по Тибету и пребывание в течение семи лет в этой горной стране. Важность этого периода связана с традиционным представлением о том, что семь лет это необходимое время ученичества для кандидатов, взыскующих посвящения в эзотерические тайны. Блаватская прославилась благодаря своему заявлению о том, что ее не только «избрали» для высочайшей из доступных человеку ступени инициации в оккультной иерархии, но и что своими достижениями она обязана неким «Гималайским учителям», у которых она обучалась.

Даже после экспедиции Янгхасбэнда в 1903 году на Тибет не пускали почти никого, кроме редких путешественников, за действиями которых пристально следили сами тибетцы, а также китайские, русские и британские пограничные патрули, в обязанности которых входило перехватывать потенциальных шпионов. И если даже упомянутая путешественница действительно существовала, нет никаких оснований идентифицировать ее с Блаватской. Впрочем, независимо от реальности путешествия

Блаватской по Тибету, эта история чрезвычайно важна: в последние годы XIX века романтический и религиозный символизм этой горной страны возрос пропорционально ее недоступности.

1873год – приезд в Америку. Сев на пароход с деньгами, достаточными лишь для оплаты проезда, она оказалась в Нью- Йорке без гроша в кармане и была вынуждена поселиться в женском рабочем общежитии. Там она с трудом сводила концы с концами, зарабатывая шитьем кошельков и салфеток для вытирания чернильных перьев, до тех пор пока не получила наследство от отца (впрочем, не особенно значительное). К моменту встречи с Олькоттом это наследство уже было истрачено на совершенно бесполезную птицеферму, с помощью которой Блаватская надеялась разбогатеть, хотя не имела ни малейшего представления ни о разведении кур, ни о сельском

хозяйстве, ни о том, как правильно вкладывать деньги. Годы спустя люди, знавшие Блаватскую прежде, чем она добилась известности (в том числе мимолетные знакомые в общежитиях и меблированных комнатах), записали свои впечатления о ней. Неудивительно, что они так хорошо ее

запомнили! Один мемуарист сравнивает с шаровой молнией такое ощущение мощи и уверенности в себе исходило от нее; другой описывает, как она курила гашиш; третий называет ее крайне отталкивающей личностью; четвертый рассказывает о «дьяки» (что-то вроде элементалов),

постоянно подшучивавших над своей хозяйкой, например, привязывая ее ночью к кровати во время сна. Именно такая руководительница и была нужна Олькотту, совсем было потерявшему ориентацию в жизни. Подстроив «случайную» встречу с ним в Читтендене, Блаватская стала демонстрировать свое могущество. В ходе очередного спиритического сеанса она вывела на сцену собственную труппу материализовавшихся духов, среди которых были: ее дядя, две русские служанки, персидский купец и курдский воин. Взяв таким образом в свои руки контроль над сеансами, Блаватская изменила их смысл. Уильям и Горацио Эдди были лишь пассивными проводниками, с помощью которых духи перемещались из мира мертвых в царство живых, тогда как Блаватская претендовала на управление ими по своему усмотрению. Это различие между властным и покорным медиумом было чрезвычайно важно по трем причинам. Во-первых, оно позволяло Блаватской выгодно противопоставить свое могущество шарлатанству, неадекватности или пассивности соперников. Во-вторых, оно разбивало в пух и прах все обвинения в том, что медиумы по натуре подвержены

манипуляции и самовнушению. И в-третьих, оно утверждало медиума как действенную силу, а не как простой канал для связи с иным миром.

Но кто подсказал г-же Блаватской идею завязать отношения с Олкоттом, который явно не был в мире «спиритуалистов» фигурой номер один? Если отбросить гипотезу об общении с «махатмами», которую нельзя рассматривать всерьез и которая является объяснением, придуманным лишь позже, ключ к разгадке этой тайны может предоставить тот факт, что Олкотт уже знал Джона Кинга, если верить тому, что он писал в 1876 г. по поводу этого мнимого «духа». Кроме того, в своем письме Соловьеву в феврале 1886 г. г-жа Блаватская повторяет: «Я послана в Америку, чтобы найти применение своим психическим способностям», впрочем, мы уже видели, как она «нашла им применение» в Каире. Блаватская сказала, что ее привлекли в Вермонт статьи полковника Олькотта в «Дэйли график», подобно тому как сам он отправился сюда под впечатлением от статьи в «Знамени Света». Такой поступок вполне типичен для энергичной, решительной и целеустремленной Блаватской: только-только приехав в Америку, она без колебаний бросилась в Читтенден, чтобы познакомиться и подружиться с Олькоттом. И эта встреча принесла удивительно богатые плоды.
Спиритуализм был призван показать новый путь, средний между псевдонаукой и псевдорелигией. Он должен был стать истинной духовной наукой. Однако к 1875 г., когда Олькотт опубликовал свои отчеты о событиях в Читтендене и Филадельфии, спиритуалистическое возрождение в Америке уже пошло на спад и стало понятно, что задачи этого движения

так и не будут исполнены. Ограниченность спиритуализма была

очевидна всем, кроме самых преданных сторонников этого учения. Танцующие под музыку духи были забавны, но не могли разрешить тайну загробной жизни. Сеансы были зрелищны и эффектны, они утешали отчаявшихся людей, но им недоставало четко выраженной цели, последовательной доктрины, подобающих ритуалов и согласованной организации. Нужно было что-то новое. И это «новое» намеревалась

предложить Елена Блаватская.
Проблема заключалась в том, чтобы найти способ опубликовать послания от Братства Учителей – и тем самым утвердиться на более высоком уровне, чем простые медиумы-спириты. Это было нелегко: многие преследовали ту же цель. В 1870-е годы появился целый отряд бывших спиритов, ныне претендовавших на контакт с тайными силами, превосходящими обычных духов. Чтобы решить эту проблему, Блаватской необходимо было облечь тайны, полученные от Учителей, в форму, доступную для широкой публики, и сделать очевидным, что последователи этой доктрины автоматически превращаются в духовную элиту. Это было вполне традиционным решением: чтобы осуществить его, надо написать «библию» и основать «церковь». И в 1875 г. Блаватская взялась за то и за другое.

ГЛАВА 1

Девятнадцатый век в Европе был великой эпохой независимых духовных учителей (многие из которых, впрочем, оставались, по крайней мере номинально, христианами). Обычным поводом для разрыва с официальной церковью было, как правило, стремление восстановить истинную веру. Но тяга к власти заводила подобных реставраторов чересчур далеко, и

мятежники против религиозных традиций неизменно приходили

к парадоксальной ситуации, требуя от своих последователей

сурового повиновения и полного подчинения.

Одним из неизбежных последствий такого положения стало

появление независимых религиозных сект в масштабах, которые не имели себе равных начиная с XVII века. Возникла целая новая порода проповедников и пасторов, вооружившихся радикальными доктринами и поддержкой влиятельных лиц и готовых удовлетворить все духовные

потребности, которые игнорировала традиционная церковь.

Проблемы достоверности откровения и авторитета так же стары, как сама религия. Когда речь идет об откровении, формы, в которых оно выражается, неизбежно искажают его суть. Появляются различные интерпретаторы, которые истолковывают сущность учения и спорят о нем.

Эти разногласия усугубляются далее спорами между универсалистами, стремящимися выработать общую доктрину, и теми, кто настаивает на приоритете индивидуального понимания Бога каждым человеком.

Вдобавок XIX столетие породило новые серьезные трудности. Давнишние сомнения в истинности христианского учения и традиционной церкви приобрели дополнительный вес благодаря росту престижа и авторитета естественных наук, а также чрезвычайному усложнению библейских трактований. Наука стала посягать на постижение сакраментального смысла мира, созданного и хранимого Божественной силой, а образованные

историки и текстологи, взяв на вооружение филологию и этимологию, преуспели в демифологизации и очеловечивании самой фигуры Христа.

В итоге христианство предстало чуть ли не заурядной, хотя

и занимательной историей одного маленького народа, дидактический вывод из которой с большей или меньшей адекватностью воплотился в различных христианских организациях. В таком контексте Иисус оказывался не

единственным уникальным Спасителем мира, а одним из многих авторитетных духовных учителей, в одном ряду с Буддой, Сократом, Конфуцием и Лао-Цзы. Некоторые из них были мифическими фигурами, другие историческими лицами, чья реальная жизнь была скрыта легендами. Их демифологизацией в той или иной мере занималась современная наука. Все это давало основания предположить, что христианство как таковое представляет собой в действительности тоже своего рода беллетристику,

трансцендентное повествование, которое хотя и способно

придать определенный смысл «истории» конкретной личности,

однако ни в коем случае не может претендовать на роль

объективной истины. Ослабление позиций христианства порождало новые

сомнения, вполне достаточные для появления принсов в

неограниченном количестве. Никто из новых проповедников не

собирался отрицать ценность христианского опыта, не исключал

духовности христианства и даже не выступал против

существования традиционных церквей; однако все вместе они

подрывали веру и в то, и в другое, и в третье. Таким образом,

попытки религиозного возрождения XIX века зачастую

характеризовались тенденцией отождествить «истинную»

духовность с мистикой или оккультизмом: познание истинной

реальности переживалось как нечто, лежащее вне привычных

форм религиозного выражения. Таков был один из способов

очистить духовность от влияния исторических церковных

организаций. И притом, что традиционные церкви пришли в

упадок, интерес к религии достиг значительных масштабов.

Борьба между различными вероисповеданиями вызывала в

обществе сильнейшие страсти, поскольку непреложная

уверенность в религиозных истинах сменилась неразрешимыми

сомнениями, которые в свою очередь пробуждали новые

духовные потребности. Вопрос заключался, собственно говоря,

не столько в самой духовности, сколько в источнике духовного

водительства, на который можно было бы безоговорочно

положиться. Именно эта потребность в руководстве привлекала

к харизматическим проповедникам такое количество послушных

учеников. Проблема источника духовного наставничества была тесно связана с другим стремлением, навязчиво овладевшим умами многих людей в XIX веке, стремлением отыскать единый ключ ко всем тайнам Вселенной. Ключ этот, как казалось, способен отомкнуть вышеупомянутый источник; и, наоборот, источник способен предоставить этот ключ. Идея эта тоже не была совершенно новой. Объяснение многообразия явлений за счет сущностного единства мира являлось основным принципом древнейших философий и религий. Но в XIX веке желание найти единство в многообразии превратилось в настоящую манию и росло пропорционально умножению новых идеологий. К примеру, предполагалось, что все человеческие языки

происходят от единого общего языка, все расы – от одной «материнской» расы, все философии и религии – от одной первоначальной доктрины.

Потребность веры в изначальное единство и в абсолютную

доктрину стала слишком глубока, захватив даже скептиков.

Единый, абсолютный источник истины сулил ключ к глубочайшей тайне мироздания. И в центре внимания одержимых духовным голодом викторианцев стала смерть с ее ритуалами и свидетельствами, только подогревавшейся неуверенностью в формах (и даже в самом наличии) загробной жизни.

МЫСЛИ О РЕЛИГИИ

      Но когда в XVIII веке буржуазия достаточно окрепла для того, чтобы иметь свою собственную идеологию. Соответствующую ее классовой точке зрения, она в своей великой и окончательной революции – во французской – опираласб лишь на юридические и политические идеи и думала о религии лишь настолько, насколько религия загораживала ей дорогу. Ей в и в голову не приходило, что надо заменить старую религию той или иной новой. Известно, какой исход имела попытка Робеспьера.

      Земля – базис спекуляции, а американская страсть к спекуляции и существующая для нее почва есть главный рычаг, удерживающий туземных рабочих в подчинении буржуазии. Упорство янки, снова подогревающих даже шарлатанство, есть следствие их теоретической отсталости и свойственного англо-саксонской расе презрительного отношения вообще. За это они наказываются суеверным отношением ко всякого рода философской и экономической бессмыслице, религиозным сектантством и нелепыми экономическими экспериментами, пользу которых извлекают известные буржуазные клики.

      Действительно, чистый эмпиризм неспособен опровергнуть спиритов. «Высшие» явления всегда показываются лишь, когда соответственный «исследователь» достаточно обработан, чтобы видеть только то, что он должен или хочет видеть. Спирит нисколько не смущается тем, что сотни мнимых фактов оказываются надувательством, а десятки мнимых медиумов обычными шарлатанами. Пока не разъясненено до конца любое отдельное мнимое чудо, у спиритов еще достаточно почвы под ногами.

На исходе XIX века, когда на арену мировой истории уже вышел

призрак коммунизма, родился теософский миф об учителях человечества. Его создателем была Е. П. Блаватская, объявившая миру о

существовании ≪махатм≫ — гималайско-тибетских мудрецов, просветлённых оккультным знанием и составляющих некую тайную общину,

именуемую ≪Великим Белым Братством≫. Дальнейшая разработка

этого мифа — уже в XX столетии — принадлежала последователям

Блаватской — теософам Ч.Лёдбитеру и А. Безант, а также нашим соотечественникам— Елене Ивановне и Николаю Константиновичу Рерихам.

Учителя или Махатмы, как утверждали Блаватская и Рерихи, являются

хранителями древнейшей эзотерической доктрины. Именно этим Учителям наша цивилизация обязана своим духовным совершенствованием, эволюцией. Они —истинные, хотя и незримые, правители нашего мира.

Миф о махатмах оказался необычайно притягательным для западных

(особенно российских) оккультистов, некоторой части интеллектуалов

и просто людей, склонных к легковерию.

В 1859 году было издано «Происхождение видов» Дарвина и разразилась великая битва между эволюционистами и теми, кто все еще придерживался буквального понимания Творения, описанного в Бытии. Тем временем историки делали все возможное, чтобы уничтожить представление о Новом Завете, как неизменном нарративе. «Жизнь Иисуса» Ренана, «Сущность христианства» Фейербаха. Ничто из того, что раньше почиталось священным не смогло избежать критики со стороны научного метода. Таким образом, для большинства мыслящих людей простое возвращение к христианскому утешению стало неудовлетворительным, хотя оно и было распространенным. Религия видела в новой научности врага. Так и было. Для христианства, как его понимали в XIX веке, новые теории о человеке и вселенной значили полную катастрофу. Для некоторых сомневающихся такой конфликт означал погружение в состояние «темной ночи души», в которой свобода человека от Божественного провидения ощущалась реальной и очень страшной. В такой ситуации необходимо было что‑то третье, не относящееся ни к науке, ни к традиционной религии, и этим третьим стала секуляризованная форма эзотеризма — «оккультизм».

Теософское общество, основанное Еленой Блаватской и полковником Генри Олькоттом, без сомнения, представляет собой одно из самых влиятельных оккультных обществ XIX века, в учении которого темы сочетания науки и эзотеризма были представлены очень ярко. Традиционно в истории теософии принято выделять три периода: первое поколение — деятельность Блаватской и Олькотта (1875–1891); второе поколение — президентство Анни Безант и значительное влияние Чарльза Ледбитера (1891– 1930); поздний период — когда общество теряет известность и замыкается в себе. Как первый, так и второй периоды жизни общества нашли свое выражение в ряде теорий соотношения науки и эзотеризма.

Сам проект теософии, с его лозунгом «Нет религии выше истины», выводил это учение за рамки религии в некую «объективную» надрелигиозную сферу и выражал идею примирения рационального и религиозного типов познания. Блаватская в своих работах критикует современную науку за ее материализм и полное забвение духовности, противопоставляя ей некое истинное (заметим, не религиозное) знание древних эпох, бытовавшее в египетской религии, каббале и ведизме. Это древнее знание (именовавшееся в том числе и магией), по Блаватской, есть истинное знание о человеческой природе и ее способностях, подтверждаемое современными открытиями спиритуализма и месмеризма. По мнению основательницы теософии, открытия такого рода, не признаваемые современной наукой, безошибочно указывает на наличие «оккультных сил», которые активно использовались в древности, но из‑за чрезмерной рационализации были забыты. Иными словами, Блаватская предлагает альтернативную форму науки, устраняющую противоречие между духовным и материальным, но экспериментально подтверждаемую и носящую не субъективный, как религия, а объективный и общезначимый характер, это именно истинное знание. Понимание истины здесь — вполне в духе времени, истинным считается то, что имеет научное обоснование. В «Тайной доктрине» Блаватская обращается к ряду конкретных научных теорий, переосмысливая их в своем ключе. Главная из них — теория эволюции. В своем анализе теории эволюции Блаватская делает распространенную в то время (как и сегодня) ошибку: она связывает идею эволюции с именем Дарвина, в то время как сам британский ученый лишь выдвинул предположение о механизме естественного отбора, как главной движущей силе эволюции, а не теорию саму по себе. Как бы там ни было, Блаватская рассматривает теорию эволюции как неполную, поскольку Дарвин разбирает лишь биологический аспект проблемы. «Дарвинизм встречается с Эволюцией лишь на полпути — то есть когда астральная эволюция уступает место действию обычных физических сил, с которыми знакомят нас наши настоящие чувства. Но даже здесь дарвиновская теория, даже с недавними поползновениями на „расширения“, недостаточна, чтобы объяснить эти факты». Иными словами, любая современная научная теория воспринимается ею как верная в своей интенции, но из‑за материалистического мировоззрения уходящая в никуда. Сама основательница теософии, как она полагает, предлагает уникальную форму истинного научного знания, не замыкающего человека в клетку материи, а ведущего к духовной эволюции. Эта наука — и есть теософия, или «оккультная наука», которая воспринимается Блаватской не как новшество, а как открытие древнего знания, по своей сути превосходящего все возможные открытия современников-материалистов. В «Тайной доктрине» она, в частности, замечает: «Вся наука Оккультизма построена на доктрине иллюзорной природы Материи и на бесконечной делимости Атома. Она открывает беспредельные горизонты для Субстанции, одушевленной божественным дыханием ее Души, во всевозможных состояниях разреженности, состояниях, еще не снившихся самым духовно-расположенным химикам и физикам». Наряду с идеями так называемой духовной науки, которая, по замыслу Блаватской, должна была вывести естественнонаучные знания на новый уровень, некоторые исследователи видят у Блаватской и авторов, чьи труды она использовала при создании своей системы, черты новой науки о религии. Данная теория вполне может быть признана оригинальным взглядом на религию, хотя вряд ли его можно считать научным по стандартам исследования религии, появившимся в религиоведении, но он укладывается в представления о науке самой Елены Петровны.

Источники творчества г-жи Блаватской

Рассказывают, что во время ее первых поездок на Ближний Восток в обществе Метамона ей удалось проникнуть в некие монастыри на горе Афон и, именно занимаясь в их библиотеках, она познакомилась, среди прочего, с александрийским учением о Логосе. Под александрийским учением о Логосе, видимо, подразумевается учение Филона Александрийского (ум. 54 г. н. э.) и учения представителей александрийской школы богословской мысли. В учении Филона Логос, заимствованный из греческой философии, переосмысливается как «первородный сын» бога и «утешитель» людей – параклет. Также прочитала труды Якоба Бёме, которые, без сомнения, являлись тем немногим, что она когда-либо знала относительно настоящей теософии, и труды Элифаса Леви, которые она так часто цитирует; она прочитала, вероятно, также «Kabbala Denudata» Кнорра де Розенрота и другие разнообразные трактаты по каббале и герметизму. В письмах, которые в это время Олкотт адресовал Стейнтону Мозесу, упомянуты несколько работ достаточно разного характера; мы можем, например, прочесть такое: «Отсылаю вас к содержащим набор сведений о магических феноменах работам (Гужено) де Муссо, который, хотя и является фанатичным католиком и, безусловно, верит в существование дьявола, собрал множество достоверных фактов, которые Вы, будучи просвещенным и свободным человеком, сможете оценить по достоинству. Вам также будет полезно прочитать работы о восточных сектах и жреческих орденах; и несколько примечательных особенностей вы обнаружите в «Modern Egyptians» Лэйна. В следующем письме, кроме «l’Etoile Flamboyante» и «Magia Adamica», о которых мы уже упоминали, речь идет об анонимном герметическом тексте под названием «The Key to the conceiled things since the beginning of the world» . В другом письме Олкотт рекомендует своему корреспонденту прочитать «Spiritisme dans le Monde» Жаколио и другие книги этого же самого автора, посвященные Индии, которые, впрочем, не содержат абсолютно ничего серьезного. Все эти книги, без сомнения, сам Олкотт читал в ту пору вместе с г-жой Блаватской, о которой он упоминает в

том же самом письме, написанном в 1876 г.: «Подождите, пока у нас будет время закончить ее книгу, и тогда вы сможете познакомиться с оккультизмом на хорошем английском; многие тайны Фладда и Филалета, Парацельса и Агриппы изложены таким образом, что может прочесть всякий желающий».

Что касается источника происхождения книг, которыми г-жа Блаватская пользовалась в Нью-Йорке, и некоторые из которых, возможно, было достаточно трудно найти, то через г-жу Эмму Хардинг-Бриттен, бывшего члена первого Теософского общества и также члена H. B. of L. Нам известно, что «г-жа Блаватская приобрела на деньги Общества и хранила, будучи библиотекарем, много редких книг, чье содержание всплыло в «Разоблаченной Изиде». С другой стороны, мы видели, что она унаследовала библиотеку барона де Пальма, и что эта библиотека содержала, что самое важное, рукописи, использовавшиеся г-жой Блаватской таким образом, как об этом сообщал д-р Коуэс, и вместе с письмами Свами Даянанды Сарасвати разделяющие честь превратиться в дальнейшем в послания «махатм». Наконец, г-жа Блаватская могла подчерпнуть различные сведения в бумагах Фельта и в книгах, которыми он пользовался для того, чтобы подготовить свои лекции по магии и «египетской каббале», и которые он оставил ей, когда исчез.

Что касается собственно восточных учений, г-жа Блаватская знала о брахманизме и буддизме только то, что может быть известно всем, и к тому же она мало что в этом понимала, о чем свидетельствуют теории, которые она им приписывала, а также искажения, которые она допускала всякий раз при употреблении терминов на санскрите. Впрочем, м-р Ледбитер бесспорно признал, что «она была невеждой в санскрите», и что «арабский, кажется, был единственным восточным языком, которым она владела» (его, без сомнения, она могла изучить во время своего пребывания в Египте), и он объясняет ее незнанием санскрита большинство сложностей теософской терминологии, именно тех сложностей, которые вынудили г-жу Безант заменить английскими эквивалентами большинство терминов восточного происхождения. У г-жи Блаватской эти термины очень часто использовались в значении, которое они никогда не имели в реальности; мы уже видели это на примере слова «махатма», которое заменено на слово «адепт», и мы увидим это на примере слова «карма», которое, однако, было сохранено. В некоторых случаях г-жа Блаватская выдумывала слова, которые не могут существовать в санскрите в той форме, которую она им придавала, как, например, «фохат», что, кажется, является только искаженным «махат»; в других случаях, она создавала слова, заимствуя их элементы из различных восточных языков: таким образом, у нее встречаются сложные слова, наполовину санскритские и наполовину тибетские или монгольские, как, например, «девачан», вместо санскритского «дева-лока» или «дхьян- чохан» вместо «дхьяни-буддха». Впрочем, эти восточные термины, применяемые вкривь и вкось, служат почти всегда только для того, чтобы перерядить чисто западные концепции; в сущности, они нужны, чтобы играть ту же самую роль, что и «феномены», то есть, для привлечения приверженцев, которые легко поддаются внушению при помощи видимости, и именно поэтому теософисты никогда не смогут отказаться от этих терминов полностью. Ведь есть много людей, для которых притягателен экзотизм, даже самого посредственного качества, и которые, впрочем, совершенно неспособны удостовериться в его ценности; «снобизму» этого рода теософизм и обязан своим успехом.

Мы скажем еще пару слов о том, что касается происхождения так называемых очень тайных тибетских текстов, которые г-жа Блаватская цитирует в своих трудах, а именно знаменитых «Станцов Дзиан», включенных в состав «Тайной доктрины» и «Пути безмолвия». Эти тексты содержат немало мест, явно являющихся «подвергнутыми интерполяции» или даже придуманными целиком, а с другой стороны, они, по крайней мере, «упорядочены», чтобы соответствовать теософистским идеям. Что касается их аутентичных частей, то они просто заимствованы из переводов фрагментов Канджура и Танджура, опубликованных в 1836 г. в XX-ом томе

Фохат – это, как поясняет сама Е. П. Блаватская в «Теософском словаре», «термин, представляющий активную (мужскую) мощь Шакти (женской производящей силы) в природе. Сущность космического электричества. Оккультный тибетский термин для обозначения дайвипракрити, предвечного света; а в проявленной вселенной – вечно присутствующей электрической энергии и непрестанно действующей разрушающей и созидающей силы» (Блаватская Е. П. Теософский словарь. С. 430 - 431).
Данный термин является изобретением самой Блаватской и не имеет соответствий в философии индуизма и буддизма, а словосочетание «космическое электричество» нелепо с точки зрения естествознания. – Прим. пер.

Дзиан это должно быть искаженное санскритское слово, либо «джняна», знание, либо «дхьяна», созерцание; г-жа Блаватская сама указывает на две эти варианта (на первую в «Lotus» (1887, décembre), на вторую в «Введении в Тайную доктрину»), явно не отдавая себе отчета в их несовместимости. «Asiatic Researches» (Калькутта) Александром Чома де Кёрёшем . Этот венгр, придумавший себе псевдоним Скандербег, был чудаком, путешествовавшим долгое время по Центральной Азии с целью отыскать на её территории через сравнение языков племя, от которого произошел его народ.

Когда мы говорим здесь о бесспорном авторитете, им пользуется прежде всего «Тайная доктрина», так как этого, кажется, совсем не скажешь о «Разоблаченной Изиде». Так и м-р Ледбитер, составивший нечто вроде «учебного плана» для изучения теософизма, настойчиво рекомендует первую, которую он называл «самой лучшей из всех книг», но даже не упоминает вторую. Мы сейчас покажем, на чем основывается такое сдержанное отношение, которое легко объяснить, так как прежде всего именно сравнение этих двух работ извлекает на свет божий те только что указанные нами вариации и противоречия. Среди прочего, г-жа Блаватская написала следующее в «Разоблаченной Изиде»: «Реинкарнация, то есть появление той же личности или, вернее, её астральной монады дважды на той же планете - не является законом природы; это — исключение, подобное тератологическому феномену рождения ребенка с двумя головами. Реинкарнации предшествует нарушение законов гармонии природы, и она случается только тогда, когда последняя, стремясь восстановить своё нарушенное равновесие, насильно бросает обратно в земную жизнь астральную монаду, вышвырнутую из круга необходимости преступлением или несчастным случаем».

В этом отрывке легко увидеть влияние H. B. of L.; на деле ее учение, хотя и совершенно в своей основе «антиреинкарнационистское», допускает, однако, совершенно неверно, несколько исключений, а именно три: дети, умерщвленные или умершие в младенчестве, слабоумные от рождения и, наконец, совершаемые по собственной воле «мессианские» воплощения, которые якобы происходят приблизительно каждые шестьсот лет (в конце каждого из циклов, именуемого халдеями «нарос»), но без того чтобы одна и та же душа когда-либо перевоплощалась таким образом более одного раза и

имела последовательно двух схожих воплощений в одной и той же расе; именно два первых случая из трех г-жа Блаватская могла сравнить с «тератологическими феноменами» Впоследствии, когда теософизм стал «реинкарнационистским», эти два случая оставались еще исключительными, но в том смысле, что при них допускалась возможность немедленного перевоплощения, в то время как для нормальных случаев тогда предполагалась, как мы уже говорили, промежуток в полутора тысяч лет. С другой стороны, г-жа Блаватская утверждала, что «лишь те, кто не понял сказанного автором «Разоблаченной Изиды», обвиняли ее в том, что она выступала против идеи реинкарнации. Ведь когда был написан этот труд, в среде английских и американских спиритуалистов в перевоплощение никто не верил; и то, что говорится там на эту тему, было адресовано французским спиритам, чья теория абсурдна и далека от философии <...> и которые верят в произвольное и немедленное перевоплощение».

Однако, именно у этих спиритов из школы Алана Кардека, к которой она прежде принадлежала, г-жа Блаватская заимствовала саму идею реинкарнации с некоторыми модификациями, или, если угодно, усовершенствованиями, которые она могла в нее ввести, чтобы сделать ее более «философской», когда она вновь обратилась к этой идее, прежде временно оставив ее под влиянием другой школы. Что касается отрывка из «Разоблаченной Изиды», который мы процитировали, то его смысл совершенно ясен и не содержит ничего туманного и трудного для понимания: здесь нет и речи о том, чтобы обсуждать разновидности реинкарнации или то, происходит ли она немедленно после смерти или через какой-либо промежуток времени: именно сам феномен реинкарнации для большинства случаев здесь отвергается безусловно и ясно. Также здесь бросается в глаза неискренность г-жи Блаватской; и видно, что она первая стала утверждать, что те, которые обнаруживают в ее работах какое-либо нелепое утверждение, даже формально-логическое противоречие, просто плохо поняли ее учение. Ее последователи будут следовать с готовностью этому примеру всякий раз, когда им захочется ввести в теософистское учение какое-либо более или менее важное новшество.

ГЛАВА 2 ТЕОСОФИЯ БЛАВАТСКОЙ

В работах Блаватской мы можем выделить четыре важных концепта, широко распространившихся в среде западного эзотеризма той поры: 1) идея научного знания в принципе верна, поскольку несет представление о познаваемости мира посредством открытия его законов; 2) современная наука — это искаженная форма научного знания, поскольку она материалистична и полностью отказывается от рассмотрения духовного мира; 3) истинное научное знание было присуще людям с незапамятных времен и находит свое отражение в учениях древних; 4) все глубокие древние религиозные учения говорят об одном и том же, храня в своем сердце объективность научного знания.

Подобно «Искусству магии» и «Книге Мормона», большие фрагменты «Разоблаченной Изиды» Блаватской просто появились «ниоткуда». После крепкого ночного сна Блаватская просто подходила утром к столу и обнаруживала стопку бумаги листов в тридцать, исписанную невидимой рукой. Иногда же Учитель овладевал ее телом и писал ее рукой. Спору нет, эта помощь была очень актуальна, поскольку речь идет о книге объемом в полмиллиона слов. В таких случаях Олькотт наблюдал поразительные изменения в почерке Блаватской. Кроме того, его приятельница получила доступ к своего рода астральной библиотеке, откуда черпала материалы, и нередко Олькотт заставал ее сидящей вкабинете и глядящей в пространство словно в поисках очередной цитаты. Цитаты не заставляли себя ждать – и при позднейшем исследовании оказались примечательно близкими к печатным вариантам, большая часть которых была впоследствии обнаружена на полке в кабинете Блаватской. В случае расхождений с общепринятыми версиями ЕПБ намекала, что ошибка содержится в печатном варианте, а не в «оригинале», переданном ей непосредственно от Учителей, связь с которыми у нее становилась все более тесной. Олькотт даже заметил, что иногда во время этих астральных диктовок голос Блаватской становился глубже, а каштановые вьющиеся волосы чернели и распрямлялись, словно она превращалась в индуса; комнату же при этом заполняли разнообразные духи и даже слышался звон небесных колокольчиков.

«Разоблаченная Изида» – это изложение египетского оккультизма и культа Великой Матери. Она разделена на две части под названиями «Наука» и «Теософия». Первая часть начинается с критики Хьюма, Дарвина и Гексли, которые обвиняются в сужении рамок науки до изучения наглядных

законов, управляющим материальной вселенной. Блаватская утверждает, что в природе есть и другие законы, неизвестные простому смертному, но доступные оккультному прозрению, и что эти законы также должны быть предметом науки. Вторая часть «Изиды» – эссе по сравнительному религиоведению; буддизм представляется здесь как учение мудрости, в границах которого возможно объединение науки и религии.

Олькотт сравнивал Блаватскую с Дарвином, и ее книга является сознательным вызовом этому ученому, чью эволюционную теорию она высмеивает, утверждая, что эволюция обезьян в людей – это лишь один этап длинной цепи, в ходе которой человек должен развиться в высшее существо.

Таким образом, Блаватская превращает учение об эволюции из

ограниченной социобиологической теории в объяснение всего

мироздания – от атомов до ангелов. Вместо того чтобы противопоставлять религию фактам викторианской науки, она пытается объединить эти факты в некий синтез, делающий религиозную мудрость не врагом научного познания, а его конечной целью.

Первое печатное издание «Изиды» тиражом в тысячу экземпляров было распродано почти мгновенно, несмотря на нападки ученых и критиков, называвших эту книгу «ни на что не годным хламом» («Нью-Йорк сан») и «грандиозной и бессмысленной мешаниной» («Спрингфилд Репабликен»).

«Нью-Йорк таймc» вовсе проигнорировала ее. Макс Мюллер, профессор-санскритолог из Оксфордского университета, обвинил Блаватскую в научной некомпетентности, а еще один критик выявил в «Изиде» более двух тысяч неподтвержденных цитат. Блаватская невозмутимо приводила эти цитаты как

свидетельство своей оккультной силы. Впрочем, «Разоблаченная Изида» предназначалась вовсе не для ученых и обозревателей. Аудиторией ее должны были стать страстные искатели духовной истины, слишком

озабоченные поиском ответов на важные вопросы, чтобы вступать в академические споры об аутентичности и внутренней согласованности текста. Книга Блаватской отзывалась на глубочайшие нужды времени, когда сомнения в традиционных формах религии породили первую великую эпоху массового образования. В конце XIX века появилось множество полуобразованных читателей, жадно стремившихся к познанию и не страдавших интеллектуальным снобизмом. Для них-то и предназначалась «Разоблаченная Изида». Именно эту эпоху так живо изобразили в Англии Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Джордж Гиссинг и Хэйл Уайт: то был век самоучек, грошовых газетенок, еженедельных энциклопедий, вечерних школ,

публичных лекций, рабочих институтов, общедоступных библиотек, содержавших популярную классику, социалистических обществ и клубов любителей искусств; бурлящий и рвущийся к знаниям век, когда читатели Рескина и Эдварда Карпентера получили возможность расширить свое

образование, а идеалисты из рядов среднего класса могли им в

этом помочь; когда проповедь нудизма и оздоровительных диет

неожиданно нашла общий язык с учением об Универсальном

Братстве и оккультной мудрости.

Именно на этот мир «светских храмов» и общеобразовательных институтов сделала ставку Блаватская, когда, еще в процессе работы над «Изидой», она принялась обдумывать создание собственной церкви. Теософское

Общество сформировалось почти случайно, когда 7 сентября 1875 г. мистер Дж. Г.Фельт читал лекцию на квартире у Блаватской. По крайней мере, именно так представляет это событие Олькотт. Лекция Фельта называлась «Забытый Канон Пропорции египтян». Она была посвящена математической

формуле, которой пользовались люди древности для планировки строений – в частности, египетских пирамид и греческого Акрополя. Мистер Фельт утверждал, что эта формула была известна только посвященным, которые положили ее в основу эзотерической духовной науки. Мистер Фельт хотел

найти эту формулу и оживить древнее учение. В это время перестает упоминаться Джон Кинг; одновременно можно отметить значительную смену ориентации взглядов у г-жи Блаватской. Причиной, вызвавшей такие перемены, была встреча с неким Джорджем Х. Фельтом, которого представил г-же Блаватской журналист по фамилии Стивенс; этот Фельт, который именовал себя профессором математики и египтологии, являлся членом тайного общества, обычно обозначаемого инициалами «H. B. of L.» (Hermеtic Brotherhood of Luxor). Между тем это общество, сыгравшее важную роль в фабрикации первых «спиритуалистических» феноменов в Америке, формально выступало против теорий спиритов, так как, согласно его учению, эти феномены обязаны своим существованием не «духам мертвых, но неким формам, управляемым живыми людьми». Известна точная дата – 7 сентября 1875 г., когда Джона Кинга как «куратора» Блаватской заменил другой «дух», именовавшийся египетским именем Серапис, и который скорее был лишь «элементалом».

В числе слушателей были миссис Бриттен с супругом; некий

судья с женой-поэтессой; адвокат; прогрессивный священник;

английский барристер, увлекавшийся спиритизмом и

месмеризмом; розенкрейцер; президент Нью-Йоркского

Общества спиритуалистов; отставной фабрикант; доктор,

изучавший каббалу; два журналиста, вопреки своей профессии

обозначенных как «джентльмены»; масон; синьор Бруццези –

бывший секретарь Мадзини [Мадзини Джузеппе (1805–1872) –

выдающийся итальянский революционер]; клерк из

юридической фирмы; а также хозяева квартиры. Все молча

слушали мистера Фельта, но вдруг каббалист (тот самый доктор

Пэнкоуст, которому не удалось вылечить Блаватской ногу)

спросил, можно ли использовать эту формулу для призывания

духов.

Намереваясь основать свое общество на строго

рациональных и демократических предпосылках, члены

новоиспеченной организации тут же принялись выбирать

комитет и уполномоченных. Клерк юридической конторы Уильям

Джадж предложил сделать президентом полковника Олькотта.

Олькотт в качестве ответной любезности выдвинул кандидатуру

Джаджа на пост секретаря. Оба предложения были приняты

единогласно. На этом собрание было объявлено закрытым, и

члены общества разошлись по своим делам до следующего

вечера, когда мистер Фельт должен был читать очередную

лекцию. Однако лекция не состоялась, а мистер Фельт, взяв у

общества сто долларов «на расходы», вскоре покинул своих

друзей и уехал из Нью-Йорка в Лондон, где попытался

организовать собственное Общество Оккультных Исследований.

Из этой затеи ничего не получилось.

Нью-йоркские же товарищи Фельта, ничуть не смутившись

его исчезновением, продолжили работать над структурой нового

общества. Поначалу оно было безымянным. На последовавших

за первым собраниях его предлагали назвать «Египтологическим», «Герметическим», «Розенкрейцерским», но ни одно название не показалось подходящим, пока кто-то из членов общества, перелистывая страницы словаря, внезапно не наткнулся на слово «теософия». Оно-то и стало именем

новорожденной организации. Таким образом, возникновение Теософского общества следует датировать 13 сентября 1875 г., хотя первое официальное собрание его состоялось только 17-го числа. Участники этого собрания возложили на себя нелегкую задачу по сбору и распространению знаний о законах, управляющих Вселенной. Так началась история организованного оккультизма на Западе.

10 октября 1875 г., или примерно через два месяца после выхода на сцену Сераписа, в Нью-Йорке было основано общество «спиритуалистических исследований». Олкотт стал его президентом, Фельт и д-р Сет Пенкоуст – вице-президентами, а г-жа Блаватская скромно довольствовалась должностью секретаря. Среди прочих членов упомянем Уильяма К. Джаджа, который впоследствии сыграет значительную роль в истории Теософского общества, и Чарльза Сотерэна, одного из высших иерархов американского масонства.
17 ноября 1875 г. организация, была переименована в «Теософское общество» по предложению его казначея Генри Дж. Ньютона, богатого спирита, который, конечно, ничего не знал о теософии, но которому просто нравилось это название. Таким образом, происхождение названия этой организации является чисто случайным, поскольку принято оно было только для того, чтобы доставить удовольствие приверженцу, к которому прислушивались по причине его богатства; впрочем, существует много примеров того, как главы Теософского общества в то или другое время могли привлечь на свою сторону обеспеченных людей и, обещая им всевозможные чудеса, извлекали выгоду для себя и своей организации.
Хотя первая ее встреча с Учителем Морией произошла, по ее словам, не в

Гималаях, а среди городской толчеи Большой Лондонской выставки в июле 1851 года. Блаватская говорила, что в детстве она часто видела рядом с собой астральную форму, которая, казалось ей, появляется во время опасности и спасает ее в самые критические моменты. Она привыкла считать эту астральную форму ангелом-хранителем и чувствовала, что она ей покровительствует и помогает. Но впервые она явилась ей во плоти именно тогда.

Кроме того, теософия утверждала существование Тайной

Универсальной Доктрины, которую и намеревалась изучать. Эта

доктрина начиналась с предпосылки о том, что фундаментальные истины и ценности универсальны во всей Вселенной и что все религии являются, в сущности, разновидностями единого, универсального знания. О провозглашении гуманистических социальных идеалов: изучение духовной науки должно было идти рука об руку с пропагандой братства всего человечества в 1878 г., когда Теософское Общество вступило в тесный контакт с Арья Самадж в Индии, и эта задача обрела актуальность.

Тогда и было заявлено, что Общество помогает установить Братство человечества, при котором все хорошие и чистые люди любой расы относятся друг к другу как равные сотрудники одного Бесконечного, Всеобщего, Безграничного и Вечного Дела. Поначалу такая путаница никому не мешала и даже была на пользу: ведь чем шире была формулировка целей нового общества, тем легче было привлечь в него неофитов. Но попытка примирить конфликтующие религиозные, научные и политические цели в конце концов была обречена на серьезные проблемы. Размышляя над задачами Теософского общества, Олькотт в то же время нашел другую необычную возможность воплотить на практике свою давнюю мечту: принести на Запад восточную мудрость.

Несмотря на популярность «Разоблаченной Изиды» Теософское общество

прозябало. За два года после его основания большинство первоначальных членов покинуло его ряды, а новых людей присоединилось очень мало. К концу 1878 г. основатели остались почти в одиночестве. Книга Олькотта о его духовных исследованиях «Люди с того света» не имела успеха у публики;

денег катастрофически не хватало; вообще стало очевидным, что Нью-Йорк не сулит особой удачи. Поэтому Блаватская и Олькотт решили отправиться в Индию. Этот рискованный с виду шаг был весьма логичен по двум причинам. Во-первых, основатели Теософского общества уже наладили связь с восточным Ведийским обществом «Арья Самадж», учение которого было сходным с доктриной теософов. А во-вторых, Теософское Общество во многом покоилось на ориентализме – что на практике означало индуизм и буддизм. Ибо вопреки заявленной задаче извлекать универсальные

элементы из всех религий, теософия была настроена против ортодоксального христианства, а исламу и иудаизму уделяла не слишком много внимания. Индуизм же неизбежно указывал на Индию, где несколько сотен миллионов человек ждали обращения в теософскую веру. И все же неожиданное решение Блаватской и Олькотта имело мало общего с логикой. Ведь логика должна была направить их в Египет – на родину Туитита Бея, Сераписа и

Братства «Люксор». Эта смена ориентации может быть объяснена только общим смещением интереса в оккультных кругах от Египта к Гималаям.

Впрочем, каковы бы ни были практические причины этого шага, Олькотт и Блаватская единодушно утверждали, что перебраться в Индию им велели Учителя. Более того, их предостерегли, что, если они не покинут Нью-Йорк к 17 декабря 1878 г, на них обрушатся оккультные несчастья. Над

компаньонами действительно нависала беда: она приняла материальную форму наседавших кредиторов, но для тех, кто считает земные события знаками, полными божественного смысла, этого было вполне достаточно. Однажды осенним вечером к Олькотту, читавшему в своей комнате, явился

высокий смуглый незнакомец, оказавшийся одним из Великих Учителей, или Старших Братьев. На этот раз он был не из Люксора, а с Гималаев. Олькотт к тому времени уже привык общаться с Учителем Мориа, которого называл в своем дневнике «Папочкой». Этот же незнакомец, в тюрбане янтарного

цвета и белых одеяниях, возложил руку на голову полковника и сообщил ему, что в жизни его настал решающий момент: ему и ЕПБ предстоит совершить великую работу на благо человечества. Оставив Олькотту на память янтарный, незнакомец бесследно исчез.

9 декабря – ровно через пять месяцев после того, как Блаватской предоставили американское гражданство, – ЕПБ и Олькотт распродали часть имущества на аукционе. А 17-го Олькотт и Блаватская отплыли в Индию. Они двигались против стабильного потока эмиграции, шедшего с Востока на Запад; они были уже немолоды и не располагали практически никаким капиталом. Все их связи на субконтиненте зависели от авторов писем, с которыми они никогда не встречались, и от официального письма, весьма туманно рекомендовавшего Олькотта американскому консульству (едва

ли оно могло оказаться полезным в стране, колониальная власть которой считала США своим главным торговым и политическим соперником). Практически умирающее нью-йоркское Теософское Общество препоручили заботам генерала Эбнера Даблдэя, позднее прославившегося как изобретателя бейсбола.

В Индии Блаватская и Олькотт сразу же почувствовали себя как дома. Полковник дошел до того, что по прибытии в Бомбей упал на колени и поцеловал пристань. Разумеется, именно такой настрой требовался для того, чтобы завоевать симпатии местного населения. Впрочем, он не помог

компаньонам наладить отношения с их корреспондентом Харричандом Чинтамоном, членом «Арья Самадж». В письмах он уговаривал их приезжать в Индию, всячески выражал радушное гостеприимство и обещал устроить грандиозный прием. Прием он действительно устроил, но затем вручил

гостям огромный счет за все и в том числе за свою собственную

пригласительную телеграмму. Кроме того, он до сих пор держал

у себя деньги, которые Блаватская и Олькотт некоторое время

назад переслали в «Арья Самадж» как добровольный вклад и свидетельство дружбы. Отобрав у Чинтамона эти деньги, невзирая на его злобные выпады и угрозы, Блаватская и Олькотт покинули негостеприимный дом и обосновались сами в индийском квартале Бомбея Гиргаум Бэк-роуд.

Невзирая на этот конфуз и на подозрения со стороны английского правительства, приставившего к американским гостям комично неуклюжего шпиона по имени майор Хендерсон (который ходил за компаньонами по пятам, пока Олькотт не выразил по этому поводу свой протест), дела стали идти на поправку. В апреле 1879 г. Блаватская и Олькотт открыли

журнал «Теософ», который вскоре начал приносить прибыль. За

три месяца тираж подписки возрос до 600 экземпляров. Компаньоны начали путешествовать по стране, посещая святые места и Учителей. Они познакомились с еще одним членом «Арья Самадж» – Свами Даянанда Сарасвати, который практиковал йогу и развивал в себе оккультные силы. В число этих способностей входила левитация, способность занимать

чужое тело, продление жизни и преображение материи. Свами

проводил тщательное разграничение между этими серьезными

эзотерическими дарами и фокусами, которые так забавляли

европейцев. К примеру, он считал, что умение заставить вещи

исчезать и появляться зависит не от основательной религиозной

практики, а от ловкости рук; это не наука, а практика ремесла.

Могущество йоги не должно опускаться до подобных

трюков, хотя любой йог с легкостью способен проделать такой

фокус, если это необходимо для конкретной цели.

Хотя Блаватскую обычно не приглашали на большие официальные собрания, поскольку с нее так и не было снято подозрение в шпионаже, мало-помалу она приобрела множество связей и влиятельных знакомств (среди них был и

майор Хендерсон, следивший за нею и Олькоттом в первые недели их пребывания в Индии). Блаватской удалось даже завоевать некоторую славу среди англичан и местных жителей. И этой славой она во многом была обязана Альфреду Перси Синнетту (1840–1921) и Аллану Октавиану Хьюму (1829–1912). Альфред Синнетт прежде работал журналистом в Лондоне

и Гонконге, а теперь был редактором главной индийской газеты – аллахабадского «Пионера». Его дом в Аллахабаде был настоящим интеллектуальным салоном, и в числе его друзей был отец Редьярда Киплинга. Синнетт и его жена Пэйшнс были увлеченными спиритуалистами, обожали спиритические сеансы и манифестации духов. Они отличались определенным снобизмом, и Синнетт, любивший представлять ЕПБ как

«графиню», с готовностью предоставил ей место в своей газете. В декабре 1879 г. Олькотт и Блаватская навестили Брайтлэнд – дом Синнеттов в Симле. Олькотт вел себя сдержанно и любезно, но у Блаватской сложились искренне

дружеские отношения с обоими супругами. На протяжении следующего десятилетия она вела с ними переписку и снабжала Альфреда материалами для своей биографии.

А.О.Хьюм также владел большим домом в Симле – внушительным «Замком Ротни». Помимо прочего, он был специалистом по индийской орнитологии. Он был примерным служащим Ост-Индской компании, служил в индийской армии и имел чин полковника. На имперской гражданской службе он

также добился высокого поста, став секретарем правительства

Индии. Но, будучи сыном английского либерала Джозефа Хьюма, он унаследовал от отца непокорный нрав. Во время появления Блаватской в Индии он серьезно поссорился со своими начальниками, и хотя официальными поводами последовавшей за этим отставки были названы личные конфликты и неспособность выполнять приказы,

действительные причины, по-видимому, лежали гораздо глубже.

Хьюм, с точки зрения колониального правительства, чересчур

симпатизировал местному населению. Он глубоко увяз в националистической политике и способствовал созданию

Индийского Национального Конгресса, первое собрание

которого состоялось в 1885 г. Менее доверчивый, чем Синнетт

(с которым его объединял интерес к буддизму), Хьюм был обидчив, раздражителен и порывист. Но его также заинтриговали Блаватская и ее Учителя. Хьюм и Синнетт страстно желали довериться своим новым

друзьям, но вскоре они поняли, что это нелегко. «Хотя время от

времени мне отчаянно хочется сказать себе, что вы – мошенница, – писал ей Хьюм в 1881 г., все-таки, кажется, вы – лучшая среди них всех, и я люблю вас больше всех» . Такое, не особенно оригинальное, отношение к Блаватской породило еще одно ее прозвище – «Старая Леди». Блаватская с удовольствием приняла его и даже стала подписывать свои письма «OL», охотно разыгрывая роль безрассудной, своенравной и непредусмотрительной, но очаровательной старой дамы, склонной ставить других людей в неудобные ситуации.

Теософское Общество процветало, невзирая на разочарование отдельных его членов вроде Хьюма. Кроме того, Блаватская обнаружила, что нелады с англо- индийскими кругами ничуть не вредят отношениям с местными

жителями: на каждого отворачивавшегося от нее европейца приходился десяток индийцев, встававших на ее сторону. И к тому же, вероятно, ЕПБ чувствовала, что скандальная слава – одно из ее орудий как учителя и общественного деятеля. Если бы она вписывалась в традиционные представления, то никто бы не обратил на нее внимания; а правильно использованные противоречия с обществом могли оказаться плодотворными,

создавая вокруг Блаватской обстановку, постоянно наэлектризованную ожиданием. Но, к сожалению, она умела лишь создавать эти противоречия, но не использовать их.

Постоянные неурядицы в конце концов вынудили Олькотта

отдалиться от своей старой приятельницы и начать самостоятельную деятельность. Ведь он был президентом Теософского Общества, а Блаватская – всего лишь секретарем-корреспондентом; и об этом факте полковнику приходилось напоминать ей время от времени. Еще более остро осознать свое положение заставили Олькотта постоянные напоминания Блаватской о том, что она, дескать, «избранный сосуд», одаренная ясновидица, которую оценили по достоинству сами великие Учителя, а полковник всего лишь ее ассистент. Когда же полковник пытался отстаивать свои права, ЕПБ писала

своим корреспондентам, что Олькотт – тщеславный болван, ничтожество, раздувшееся от спеси. Поставленный в известность об этих нападках, Олькотт упрекал свою подругу в нечестности и интриганстве.

К декабрю 1882 г. доходы Общества от подписчиков журнала «Теософ» возросли настолько, что Блаватская и Олькотт смогли перебраться из «Вороньего Гнезда» в небольшое поместье в Адьяре, близ Мадраса, где и по сей день размещается штаб-квартира теософов. Старые друзья уютно

устроились в новом доме, окруженном живописными ландшафтами устья реки Адьяр. Однако к этому моменту союз между ними уже висел на волоске. Олькотт все больше времени проводил в миссионерских путешествиях по Бирме, Северной Индии и Цейлону (особенно по Цейлону, где теософия стала весьма популярной – не в последнюю очередь благодаря

увлечению полковника буддизмом). Блаватская и Олькотт вместе провели на Цейлоне два месяца – с мая 1880 г. Олькотт почти сразу же превратился в

туземца: он стал одеваться в дхоти и сандалии, как брамин, и соблюдать местные традиции. На острове появились семь сингалезских филиалов Теософского Общества, и Олькотт начал отстаивать буддистские традиции в борьбе с христианскими миссионерами, заполонившими в то время

Цейлон и навязывавшими религиозное единообразие. Только христианские браки считались на Цейлоне законными. Вся система образования была прохристианской (805 христианских школ против четырех буддистских), и авторитет школы зависел от преподавания Библии. Поскольку для поступления на гражданскую службу требовался документ об образовании, для нехристиан все пути к государственной деятельности были закрыты.

На протяжении 1880-х годов Теософское Общество устойчиво росло. К 1885 г. была зарегистрирована 121 ложа; 106 из них находились в Индии, Бирме и на Цейлоне, где сосредоточилась основная масса теософов. За десять лет со

дня своего основания Общество успело привлечь тысячи сторонников. Но рост организации, при всех своих приятных моментах, означал и усложнение

административной системы Общества, отягощенное конфликтами между Блаватской и Олькоттом, их отдаленностью от Европы и Америки, а также амбициями местных руководителей.

Эти проблемы усугублялись недостатками структуры Общества. Оно состояло из лож по масонскому образцу. Поначалу каждая ложа была напрямую подчинена Адьярскому центру, и члены общества принимали свои решения демократическим путем на основе голосования. Но по мере

расширения Теософского Общества ложи превращались в независимые национальные филиалы с собственным правлением. Первый такой филиал возник в Америке под руководством Джаджа в 1886 г.; за ним последовали ложи в Англии (1888), Индии (1891), Австралии и Швеции (1895), Новой

Зеландии (1896), Нидерландах (1897) и Франции (1899). За следующие тридцать лет то же произошло с остальными ложами. Хотя правление выбиралось членами лож, каждый такой совет руководителей вскоре начинал навязывать ложе собственное понимание целей и задач в противовес установкам Адьярского центра в Адьяре. В результате складывалось

трехстороннее противостояние между Адьяром, местными

ложами и советами национальных филиалов. Это вызывало

серьезные внутренние осложнения в Обществе, нередко

сопровождавшиеся скандалами.

В корне этих противоречий лежала некоторая неопределенность целей и задач теософии. С первых дней своего существования Общество придерживалось трех основных целей, обозначенных в 1896 г. как:

1. Создание универсального братства людей без различия

национальности, вероисповедания, пола, касты и цвета кожи.

2. Поощрение занятий сравнительной религией,

философией и наукой.

3. Изучение необъясненных законов природы и

потенциальных сил и способностей человека.

Административные и доктринальные разногласия в Обществе поначалу были его сильной стороной: чем обширнее цели и расплывчатее их формулировки, тем больше можно привлечь членов в новую организацию. Но, как мы уже видели, рост Общества неизбежно привел к возникновению конфликтов.

Правила Теософского Общества благоразумно оговаривали, что все его члены пользуются свободой совести, поскольку цель теософии состоит не в проповеди какого-либо учения, а в «научном» исследовании всех доктрин. Однако поддерживать такую заявку стало сложным, когда выяснилось, что

притягательная сила Общества для новых членов покоится в первую очередь на сенсационных претензиях Блаватской на оккультное общение с Великим Братством Учителей. И хотя позднее было принято, что вера в Учителей также не является условием приема в Общество, эта казуистика ничего не значила для среднестатистического теософа, куда менее заинтересованного в теологических диспутах, чем в контакте с Правителями Вселенной.

Раскол между западной и восточной верой (прозвучавший интересным отголоском в разделении христианских церквей, которое произошло много веков назад) был первым, но далеко не последним бунтом в среде тех, кто

чувствовал, что теософия слишком увлеклась Востоком, отойдя

от христианства. Критики теософии считали это не признаком

религиозного универсализма, а предательством родной веры

ради чуждой. На этом этапе Теософское Общество было достаточно

сильным и собранным, чтобы справиться с кризисом.

Однако серьезные доктринальные разногласия в Лондоне не

шли ни в какое сравнение с трагикомедией, разыгравшейся в

Адъяре. где обыкновенная экономка, занимавшаяся в штаб-

квартире хозяйством, внезапно оказалась сильным и куда более

страшным врагом. Общества христианских миссионеров в Мадрасе и на

Цейлоне были в бешенстве от деятельности теософов и

открытой неприязни Блаватской к иезуитам. Хотя христианство

и не исключалось из синтеза теософской мудрости, явная склонность полковника к буддизму и равнодушие ЕПБ ко всем религиям, кроме собственного учения, были очевидным выпадом против имперской власти. Официальным вероисповеданием правящей власти в Индии было

англиканство, но британское правительство не навязывало свою веру местным жителям. И это еще больше выводило из себя христианских миссионеров. Добившись за целое столетие весьма скромных успехов на субконтиненте (не шедших ни в какое сравнение с достижениями в Африке), они не собирались терпеть такого влиятельного соперника, как Теософское

Общество. Ректор Христианского колледжа в Мадрасе, многие студенты которого неожиданно встали на сторону ЕПБ и Олькотта за их позицию по национальному вопросу, был особенно заинтересован в дискредитации теософии. И как раз в это время по роковому стечению обстоятельств

Лондонское Общество психических Исследований решило

изучить теософские феномены в Адьяре. Основанное в 1882 г.,

оно приобрело авторитет.

Эта организация, как и Теософское Общество, посвятило себя «объективному изучению оккультных явлений», однако Общество психических Исследований предпочитало исследовать загадочные феномены, а не производить их.

Условия были самые благоприятные: сама ЕПБ отсутствовала. Ситуация в Адьяре уже была к тому времени напряженной. Квартира Теософского Общества оставалась на попечении Совета управителей, в число которых входили Сент- Джордж Лэйн Фокс (богатый энтузиаст, в прошлом – инженер- электрик, выходец из богатой английской семьи) и Франц

Хартманн – острый на язык врач-немец, прежде живший в Америке. Хотя в Совет входило и несколько индийцев, европейцев было гораздо больше, и мадам Куломб решила сыграть на расовой неприязни. Владея ключами от комнаты своей хозяйки, она нашла способ шантажировать Гартманна и

Лэйна Фокса, смертельно боявшихся скандала. Сперва она заявила, что имеет в своем распоряжении компрометирующие письма от ЕПБ (многие из них были подписаны еще одним прозвищем Блаватской – «Меланхолическая Луна»). Адресованные Эмме, эти письма свидетельствовали, что ЕПБ намеренно инсценировала феномены, поручив своей экономке устраивать их и в ее отсутствие. Эмма помогала ей и в «мысленной передаче»

писем, и в материализации блюдечек, и в организации

«видений» Учителей. Г-жа Куломб поставила перед Гартманном и Лэйном

Фоксом простой ультиматум: либо они дают ей деньги, либо она

разоблачает мошенничество Блаватской. Когда теософы стали

колебаться, Эмма предоставила новые доказательства. Она

показала им, как ЕПБ с ее помощью изготовила куклу по прозвищу Кристофоло, насаженную на длинный бамбуковый шест, чтобы в полумраке выдавать ее за явление Учителя. Затем Эмма вывалила на головы теософов «мысленно переданные» письма из отверстий в потолке и объяснила, что

ее супруг сделал раздвижные панели и потайные двери в комнату для демонстраций, чтобы Блаватская могла незаметно входить туда и подменять брошки, блюдца и другие предметы, фигурировавшие в ее материализациях.

Эта комната для демонстраций, где происходило множество теософских «чудес», примыкала к спальне ЕПБ и представляла собой своего рода шкаф с замком, куда имели доступ только сама Блаватская и ее экономка. Эмма

утверждала, что из спальни в это «святилище» ведет потайная

дверь. Выяснилось, что Блаватская устраивала весьма грубые

трюки. В одном из компрометирующих писем рассказывается о

том, как она одурачила некоего генерала, который остался в

убеждении, что разбитое блюдце само собой восстановилось,

находясь внутри шкафа. В действительности Эмма просто-

напросто заменила его целым, убрав осколки. Совет управляющих поначалу сопротивлялся, угрожая Куломбам немедленным увольнением за клевету и шантаж. Однако их вера в феномены Блаватской разлетелась на тысячу

кусков, подобно генеральскому блюдцу, когда они вошли в «святилище» для проверки. Один теософ постучал по стенке шкафа со словами: «Смотрите – он же сплошной» ; и в ту же секунду средняя панель распахнулась, подтвердив слова Эммы. На следующий вечер члены Совета сожгли

компрометирующий шкаф и вступили в переговоры с Куломбами.

Однако худшее было впереди, и снова источником неприятностей оказались письма. До поры до времени скандал не выходил за пределы адьярского штаба. Но все изменилось, когда Эмма, изгнанная из этого рая, продала подборку писем от ЕПБ злейшему врагу Блаватской – достопочтенному

Паттерсону, ректору Христианского колледжа в Мадрасе и

издателю журнала «Христианский колледж». Паттерсон, ненавидевший теософию за ее антихристианскую и антиевропейскую направленность, был готов воспользоваться любыми средствами, чтобы дискредитировать Общество. Удачно рассчитав время, он опубликовал первую порцию писем

в сентябре 1884 г., то есть как раз в тот момент, когда Ричард

Ходжсон из Лондонского Общества Психических Исследований

должен был проверить обвинения, выдвинутые против

теософов. ЕПБ так и не восстановила свою репутацию в англо-

индийских кругах после двойного удара, нанесенного Обществом Психических Исследований и журналом «Христианский колледж». Но этот скандал привлек на ее сторону еще больше индийцев, поскольку он лишний раз подчеркнул антагонизм между индийскими националистами и

христианскими миссионерами, что, в свою очередь, было частью более крупного конфликта между колонизаторами и колонизованными. Блаватская твердо придерживалась проиндусской линии в Индии, точно так же, как Олькотт – пробуддистской линии на Цейлоне. Таким образом, любой

выпад со стороны миссионерских обществ или западных

организаций, наподобие Общества Психических Исследований,

в глазах индийских сторонников оказывался клеветническим.

Признав, наконец, что игра проиграна и что скрыть свое мошенничество даже от ближайших соратников невозможно, Блаватская оставила пост секретаря-корреспондента и в марте 1885 г. уехала в Европу по решительному настоянию Олькотта. Так окончилось их личное тесное сотрудничество. К этому времени ЕПБ уже сильно болела.

После публикации полного отчета Общества Психических Исследований в декабре 1885 г. в адьярскую штаб-квартиру посыпались письма с отказами от членства в Теософском Обществе, а пресса принялась поносить Блаватскую на все лады. Скандал следовал за ней по пятам и во время путешествия по Европе в поисках места, где можно было бы спокойно обосноваться. В Германии ЕПБ остановилась в Эльберфельде в доме фрау Гебхардт – бывшей ученицы Элифаса Леви; но затем разразился новый скандал – один из ее

спутников сошел с ума и принялся грозить, что разорвет Блаватскую на куски. Некоторое время она жила в Остенде (Бельгия) со своей сестрой Верой Желиховской и графиней Констанцией Вахтмайстер. Когда ЕПБ серьезно заболела, ее посетили с неудавшейся целью примирения Анна Кингсфорд и Эдвард Мэйтленд; кроме того, к ней явился Учитель Мория,

предложивший Блаватской выбирать между покоем смерти и жизнью, полной борьбы. Насчет борьбы он оказался прав. Избрав жизнь, ЕПБ принялась сражаться с новой объемной книгой и с хронической нехваткой денег. Постоянные требования денег, с которыми Блаватская обращалась в адьярский штаб, тщательно контролировал Олькотт, знавший, что его соратница способна растранжирить всю казну общества, если дать ей волю. Он посоветовал Блаватской «хранить деньги на хлеб», объяснив, что

Общество не может допустить расточительность. Кроме того,

Олькотт прямо заявил своим коллегам, что необходимо принять

«суровое решение» – не иметь больше ничего общего с феноменами и с нападками на личности (плохо завуалированный намек на привычку ЕПБ ссориться с каждым, кто ее обидит). Понимая, что это – «все равно что отказаться дышать», полковник тем не менее просил «не поднимать шума

и спокойно продолжать работать», опасаясь, что новые скандалы могут безвозвратно уничтожить Теософское Общество.

Блаватскую было нелегко выносить в качестве гостя, и нередко ее визиты оканчивались печально. Не помогала и свита, с которой она путешествовала. В эту свиту входила недалекая ирландская девушка, которую ежедневно посещали видения Учителей, и маленький индус, в конце концов

сошедший с ума в Германии. Но больше всего неприятностей

принес третий спутник ЕПБ – красавец брамин по имени Мохини

Мохандас Чаттерджи (1858–1936). Он вступил в связь с некой

мисс Леонард, воспылавшей к нему страстью. После странствий по Европе весной 1877 г. она наконец обосновалась в Лондоне, где ее поддерживали богатые друзья-аристократы – леди Кэйтнесс, графиня Вахтмайстер, мисс

Франческа Арундейл и дядя и племянник Кейтли. Они помогли

ей открыть журнал «Люцифер» и специальное отделение Теософского Общества в Лондоне – Ложу Блаватской. ЕПБ наслаждалась вниманием новых поклонников, но только лишь удовлетворенного тщеславия ей было мало. Поэтому она решила организовать мощную базу в Европе в противовес

адьярской.

Ее гостеприимные хозяева сражались с новой книгой. Дядя и племянник Кейтли разделили беспорядочную рукопись на четыре части и осенью 1888 г. издали за свой счет первые две из них – «Космогенезис» и «Антропогенезис». Читать «Тайную доктрину» нелегко. Предположительно основанный на страницах из «Книги Дзиан», написанных на «сензаре» (языке, не известном ни одному лингвисту), текст Блаватской содержит

эти страницы и комментарии к ним. В «Космогенезисе» объясняется происхождение Вселенной. «Антропогенезис» повествует об истории Человека. ЕПБ с такой же уверенностью, как и Дарвин, утверждает, что предки людей не были людьми. По сути, весь второй том представляет собой спор с Дарвином. В нем говорится, что человечество произошло от духовных

существ с другой планеты (Луны), которые постепенно приобрели физическую форму, пройдя через ряд «коренных рас». Человеческая история – лишь одна из стадий в длинной цепи перерождений духа, движущегося через космос от планеты к планете. Первая из этих коренных рас представляла собой что-то вроде размножающихся клеток – бесполых, эфирных и бессмертных созданий. Очень медленно и постепенно эти

клетки обрели материальную форму. Затем с Венеры прибыли некие Сыны Мудрости или Владыки Пламени, помогшие примитивным земным созданиям перейти на более высокую стадию развития. В этот период возникли, а затем были разрушены катаклизмами различные континенты и цивилизации: Лемурия, где обитали Адам и Ева, и Атлантида, воспоминания о которой сохранились в коллективной памяти человечества как Золотой Век. Каждый этап космической эволюции проходил отдельный цикл развития по образцу смены ночи и дня. В настоящем, к примеру, мы живем в период Кали-Юги (темного века) пятой коренной расы, начавшейся со смертью Кришны, который был убит стрелой 16 февраля 3120 г. до н. э.

Она вознамерилась взять в свои руки полный контроль над теософией на Западе, и к этой цели было два пути. Прежде всего, в 1889 г. ЕПБ убедила полковника согласиться на открытие Эзотерической школы, которая стала

закрытой группой внутри Теософского Общества, доступ в которую получали только продвинутые ученики, находившиеся под непосредственным руководством ЕПБ. Олькотт спокойно

смирился с существованием Эзотерической школы, не

представлявшей угрозы его административной власти. Однако,

когда в июле 1890 г. Британский филиал Общества назначил

ЕПБ президентом над европейскими ложами, Олькотт наложил

вето на решение Британского филиала. В ответ Блаватская

пригрозила уйти в отставку и выйти из Общества. Олькотт отреагировал предложением о своей отставке. ЕПБ прекрасно понимала, что такой шаг расколет все Общество на две враждебные партии. Рискованная стратегия Олькотта до поры до времени оказалась успешной. Бывшие друзья пошли на

компромисс: Олькотт остался на своем месте со всеми полномочиями, однако предоставил большую автономию национальным филиалам и Эзотерической школе. Но мир продлился недолго. Через несколько месяцев, 8 мая 1891 г., когда Анни ездила с лекциями по Америке, ЕПБ умерла в

Лондоне. И после ее смерти началась жестокая борьба за власть между Олькоттом и его бывшим помощником Уильямом Куаном Джаджем.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров