Доспехи и вооружение. Конница и союзники. Подготовка. На марше. Лагерь. Лагерные обязанности. День сражения. Манипулы в бою. Рим в 275—140 гг. До Н. Э. . Великие войны. Подготовка ко второй войне. Переход в Италию. Климат. Историки. Пути из Испании в Итал

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 16 из 35Следующая ⇒

Доспехи и вооружение

Легионеры были вооружены колюще-рубящим мечом (gladius hispaniensis, испанским гладием). Два наиболее ранних экземпляра такого меча было найдено в Смихеле, в Словении, и датируются они примерно 175 г. до н.э. Они имеют слегка сужающиеся клинки длиной 62 и 66 см. Как должно следовать из названия, впервые такие мечи появились в Испании и были, возможно, вариантом кельтского меча с заостренным и удлиненным кончиком. Должно быть, их приняли на вооружение в ходе второй Пунической войны, поскольку мечи из Смихеля точно не являются колющим оружием, которым, по описанию Полибия, пользовались в Галльской войне 225—220 гг. до н.э. Однако мечи эти вполне подходят под описание оружия, способного снести человеку голову или выпустить наружу внутренности — о нем писал Ливии, рассказывая о второй Македонской войне 200—197 гг. до н.э.

Полибий ничего не говорит о кинжалах, однако в процессе раскопок на месте римских лагерей конца II в. до н.э. близ Нуманции, в Испании, было обнаружено несколько экземпляров, явно восходящих к испанским прототипам. У гастатов и принципов было также по два метательных копья. В то время существовало два основных типа пилума, которые различались способом крепления железного наконечника к деревянному древку. Они могли просто насаживаться на него с помощью расположенной на конце трубки либо имели плоский язычок, который закреплялся на древке одной-двумя заклепками. Первый тип имел долгую историю и был широко распространен, его находили в кельтских захоронениях северной Италии и в Испании. Собственно, римские экземпляры варьируются в размерах от 0,15 до 1,2 м. Самый короткий был, возможно, дротиком велитов, «гаста велитарис». Полибий пишет, что он сгибался от удара, поэтому его нельзя было подобрать и бросить обратно.

Наиболее ранние экземпляры с плоским язычком нашли у Теламона, в северной Этрурии. Возможно, что они лежали там со времен битвы в 225 г. до н.э. Они были очень короткими, всего 25— 30 см длиной; похожие на них короткие дротики находили также у Смихеля в Словении (ок. 175 г. до н.э.) и у Эфира в Греции (ок. 167 г. до н.э.). Более длинные экземпляры — до 57 см — также были обнаружены в Смихеле, а дротик 74 см нашли у Нуманции в Испании (153— 133 гг. до н.э.). У многих дротиков этого типа есть загибающаяся кромка по краям плоской части. Она охватывала древко для того, чтобы обеспечить лучшее прилегание к нему наконечника. У самых ранних экземпляров наконечник пилума был таким же, как у дротика, однако затем он постепенно принял ставшую традиционной пирамидальную форму — она хорошо известна со времен ранней империи. Острие часто было зазубренным. Назначение длинных пилумов совершенно очевидно — они должны были пронзить щит и ранить державшего его вражеского воина. Короткие пилумы с плоскими язычками имели другое назначение — возможно, что именно их называли «pilum muralis»: это было оборонительное оружие, которое метали с вала в случае осады. У всех тяжелых пехотинцев был скутум — большой изогнутый щит в два с половиной фута (ок. 75 см) шириной и четыре фуга (ок. 1,2 м) высотой. Согласно Полибию, его изготовляли из двух склеенных вместе деревянных пластин, которые обтягивали вначале грубой тканью, а затем телячьей кожей. На нескольких монументах времен республики показан именно такой щит. Как и в более ранние времена, он имеет овальную форму с овальным умбоном и длинным вертикальным ребром. Щит такого типа обнаружили в Каср-Эль-Харит в Фаюмском оазисе, в Египте. Вначале его посчитали кельтским, однако он, без сомнения, является римским.

Этот щит, высота которого составляет 1,28 м, а ширина 63,5 см, сделан из березовых пластинок. Девять-десять таких тонких пластинок шириной в 6—10 см раскладывали продольно и прокладывали с обеих сторон слоем более узких пластинок, уложенных перпендикулярно первым. Затем все три слоя склеивали. Так формировалась деревянная основа щита. У кромки его толщина составляла чуть меньше сантиметра, увеличиваясь к центру до 1,2 см. Покрывали такие щиты войлоком, который у кромки складывали вдвое и прошивали через дерево. Ручка щита бьиа горизонтальной и держалась полным хватом. Этот тип ручки отчетливо виден на многих римских памятниках. Полибий добавляет, что у такого щита был железный умбон и железная обивка вдоль верхней и нижней кромок.

Несколько лет назад я изготовил точную копию фаюмского щита, которая весила чуть больше 10 кг. Вес этот признали совершенно невероятным на том основании, что никому не по силам было бы управляться с таким тяжелым щитом. Однако в Донкастере недавно обнаружили остатки щита, реконструкция которого оказалась примерно такого же веса. Римский щит того времени предназначался для того, чтобы защитить тело легионера, маневрировать им не требовалось. При наступлении легионер держал его на выпрямленной руке, опирая на левое плечо. Добравшись до противника, он обрушивал на него вместе со щитом вес всего тела и пытался опрокинуть его. Затем он ставил щит на землю и, пригнувшись, сражался из-за него. Четырехфутовая высота щита была скорее всего регламентированной, поскольку при осаде Нуманции Сципион Эмилиан сурово наказал солдата, у которого щит оказался большего размера.

Доспехи принципов и гастатов состояли из небольшой квадратной нагрудной пластины примерно 20x20 см, которую называли нагрудником, и поножей на одну ногу. Эту последнюю особенность подтверждает и Арриан в своем «Искусстве тактики». Он пишет: «...в римском стиле поножи на одну ногу, дабы защитить ту из них, которую в битве выставляют вперед». Имеется в виду, разумеется, левая нога. Нагрудник восходит к квадратной нагрудной пластине IV в. до н.э. До наших дней ни одна пластина не сохранилась, хотя в Нуманции нашли остатки круглой пластины такого же типа. У более состоятельных легионеров была кольчуга. Внешний вид такой кольчуги, которые делались по образцу льняных панцирей, можно разглядеть на победном монументе Эмилия Павла, установленном в Дельфах. Он был воздвигнут после победы римлян над, Македонией в 168 г. до н.э. Такие кольчуги были очень тяжелыми и весили около 15 кг. Свидетельство этой тяжести можно найти в рассказе о битве при Тразименском озере — солдаты, которые пытались спастись тогда вплавь, шли ко дну, влекомые весом своего доспеха.

У гастатов и принципов был бронзовый шлем, украшенный тремя вертикальными перьями черного или темно-красного цвета, высота которых была около 45 см. Полибий говорит, что они предназначались для того, чтобы заставить воина казаться в два раза выше своего настоящего роста.

Наиболее распространенным в это время был шлем монтефортинского типа, ведущий происхождение от кельтских шлемов IV и III вв. Замечательный экземпляр такого шлема есть в Германии, в музее Карлсруэ. Его пятили в Каноза ди Пулья, городе, к которому бежали множество легионеров после разгрома при Каннах в 216 г. Шлем действительно относится к этому периоду, и очень заманчиво считать, что он принадлежал одному из каннских легионеров.

У шлема этого типа было отверстие в навершии. Навершие заливалось свинцом, и в него вставлялся шплинт, удерживающий гребень из конского волоса. Под назатыльником находилось двойное кольцо, к которому прикреплялись два ремешка. Они перекрещивались под подбородком и пристегивались к крючкам на нащечниках, удерживая шлем в одном положении. Памятники подтверждают, что в это время продолжали пользоваться шлемом итало-коринфского типа, а находка в Геркулануме самнитско-аттического шлема I в. до н.э. свидетельствует о том, что и этот тип все еще был широко распространенным. Шлемы обычно носили с подшлемником. На кельтском экземпляре монтефортинского типа, который хранится в Любляне, все еще видны остатки такого подшлемника, сделанного из войлока — самого распространенного для этой цели материала.

Вооружение триариев было таким же, как у гастатов и принципов, за одним исключением: вместо пилумов они использовали длинные копья — гасты (hastae).

У велитов был меч, дротики и круглый щит (парма, parma) около 90 см диаметром. Дротики, «гаста велитарис», представляли собой уменьшенную копию пилума; их железная часть составляла 25—30 см, а деревянное древко было в два локтя (ок. 90 см) длиной и примерно в палец толщиной. Из доспехов велиты носили лишь простой шлем, иногда с какой-нибудь отличительной чертой, например, покрытый волчьей шкурой. Делалось это для того, чтобы центурионы могли узнать велитов на расстоянии и видеть, насколько хорошо они сражаются.

Конница и союзники

Триста всадников были разделены на десять турм, по 30 человек в каждой. В каждой турме было три декуриона, которых выбирали трибуны, и трое замыкающих (optiones). Можно предположить, что эти единицы по 10 человек были рядами, а значит, конница строилась шеренгой в пять или десять человек глубиной — в зависимости от обстоятельств.

Командовал турмой первый из избранных декурионов. Вооружены всадники были по греческому образцу, они имели доспех, круглый щит (парма эквестрис) и прочное копье с заостренным подтоком, которым можно было продолжать сражаться, если копье ломалось. Римские всадники на памятнике в честь победы Эмилия Павла, установленном в Дельфах (168 г. до н.э.), носят кольчуги, практически аналогичные тем, что были у пеших воинов. Единственное исключение — разрез на бедрах, который позволял сидеть на лошади. Характерные щиты италийской конницы можно разглядеть на многих монументах.

Трибуны распускали легионеров по домам, приказав им вооружиться в соответствии с той частью, в какой они должны были служить.

Союзники также формировали отряды в четыре-пять тысяч человек, к которым присоединялись 900 всадников. К каждому из легионов приписывался один такой отряд, так что под словом «легион» следует понимать боевую единицу примерно в 10 000 пеших воинов и около 1200 всадников. Организацию войска союзников Полибий не описывает, но она скорее всего была схожа с римской, особенно у латинских союзников. В обычной армии, состоящей из двух легионов, римляне сражались в центре, а два отряда союзников (их называли алами, т.е. крыльями — alae sociorum) — на флангах. Один отряд назывался правым крылом, а другой — левым. Каждым крылом командовали три префекта, которых назначал консул. Треть лучшей конницы союзников и пятая часть их лучших пехотинцев отбирались для того, чтобы образовать особую боевую единицу — экстраординариев (extraordinarii). Они были ударной силой для особых поручений и должны были прикрывать легион на марше.

Вначале солдаты не получали платы, но со времен длительной осады Вейев в начале IV в. легионерам начали платить. Во времена Полибия римский пехотинец получал два обола в день, центурион—в два раза больше, а на долю всадника приходилось шесть оболов. Римский пехотинец получал довольствие в виде 35 л зерна в месяц, всадник — 100 л пшеницы и 350 л ячменя. Разумеется, большая часть этого продовольствия шла на прокорм его лошади и конюха. Фиксированная плата за эти продукты вычиталась квестором из жалованья как пешего, так и конного воина. Вычеты делались также за одежду и требующие замены предметы экипировки.

Пехота союзников также получала 35 л зерна на человека, а всадникам доставалось только 70 л пшеницы и 250 л ячменя. Однако эти продукты были для них бесплатными.

Подготовка

Собравшись в месте, установленном консулом, новые легионы проходили суровую «тренировочную программу». Девяноста процентам солдат уже доводилось служить в армии, но и они нуждались в переподготовке, новобранцам

же было необходимо пройти базовое обучение. Во времена империи их заставляли «сражаться со столбом», используя утяжеленное оружие (см. стр. 218); несомненно, что-то похожее должно было иметь место и в период республики. Хорошее представление о том, как выглядел процесс переподготовки опытных солдат, можно получить из рассказа Полибия. Такую переподготовку устроил для своих воинов Сципион после того, как захватил Новый Карфаген (209 г.).

В первый день солдатам нужно было пробежать шесть километров в полном снаряжении. На второй день они чистили доспехи и оружие, которое проверяли их командиры. На третий день они отдыхали, а на следующий день — упражнялись с оружием. Для этого использовали деревянные мечи, обтянутые кожей. Во избежание несчастных случаев кончик меча был снабжен насадкой. Острия дротиков, которыми пользовались для упражнений, также были защищены. На пятый день солдаты опять пробегали шесть километров в полном снаряжении, а на шестой вновь занимались своим оружием, и т.д.

На марше

Завершив обучение, армия выступала навстречу врагу. Порядок снятия с лагеря был строго регламентирован. По первому сигналу трубы сворачивались палатки консула и трибунов. Затем солдаты складывали собственные палатки и снаряжение. По второму сигналу они нагружали вьючных животных, а по третьему колонна выступала в путь.

Помимо собственного снаряжения, каждый солдат был обязан нести связку кольев для частокола. Полибий говорит, что это было не очень трудно, потому что длинные щиты легионеров висели на кожаных ремнях на плече и единственными предметами в их руках были дротики. Два, три или даже четыре кола можно было связать вместе и также повесить на плечо.

Обычно колонну возглавляли экстраординарии. За ними следовало правое крыло союзников вместе со своим обозом; затем следовал первый легион и его обоз, а затем второй легион. Он вел за собой не только свой обоз, но и вьючных животных левого крыла союзников, которое формировало арьергард. Консул и его телохранители — конные и пешие воины, специально отобранные из числа экстраординариев, — вероятно, ехали во главе легионов. Конница могла составлять арьергард своего соединения или размещаться по обеим сторонам обоза для того, чтобы следить за животными. При наличии опасности сзади экстраординарии формировали арьергард. Следует иметь в виду, что 600 всадников-экстраординариев двигались рассыпанным строем и осуществляли разведку — независимо от того, был ли это авангард или арьергард. Оба легиона, а также оба крыла союзников через день менялись местами — так что впереди были то правое крыло и первый легион, то левое крыло и второй легион. Это позволяло всем по очереди пользоваться преимуществами в добыче свежей воды и фуража.

В случае, если опасность заставала легион на открытой местности, гастаты, принципы и триарии шли тремя параллельными колоннами. Если атака ожидалась справа, то первыми с этой стороны становились гастаты, за ними принципы и триарии (см. стр. 141). Это позволяло в случае необходимости развернуться в стандартный боевой порядок. Обоз становился слева от каждой колонны. При угрозе атаки слева гастаты строились с левой стороны, а обоз с правой. Такая система выглядит как вариант развития македонской. Разворот в боевой строй мог быть осуществлен лучше всего, если бы манипулы маршировали не колоннами, а шеренгами — так, как поступали македонцы. В этом случае первая шеренга уже была готова при необходимости встретить врага, а рядам не было нужды разворачивать строй. Если основной строй центурии был в шесть шеренг по десять человек (см. стр. 141), то солдаты могли маршировать по шесть в ряд. Именно так они и делали во времена империи. В день армия могла пройти расстояние около 30 км, но в случае необходимости была способна продвинуться значительно дальше. Среди тех, кто шел вместе с авангардом для того, чтобы убедиться, что путь открыт, были специалисты по наведению переправ. Полибий упоминает их, рассказывая о том, как Сципион пересек р. Тицин зимой 218 г. до н.э.

Лагерь

Когда колонна приближалась к месту, где располагался противник, один из трибунов и ответственные за выбор места для лагеря центурионы отправлялись вперед, чтобы изучить местность и выбрать место для лагеря. Они искали подходящий кусок открытой местности примерно 800x800 метров, желательно на возвышенности. Место должно было не давать укрытия врагу и иметь выход к источнику воды.

Выбрав место для лагеря, они находили точку, с которой лучше всего была видна вся его будущая территория, и ставили там белый флажок. Так обозначалось место для палатки консула (преторий, praetorium). Название это было старое и напоминало о временах, когда два старших магистрата назывались преторами. Вокруг этого флажка отмерялась территория примерно в 30x30 м. С той стороны от претория, где были лучше возможности водоснабжения и фуражирования, ставили красный флажок. Это была сторона, с которой размещались легионы. В пятнадцати метрах от этой стороны квадрата ставили еще один красный флажок — он отмечал ряд палаток трибунов, вход которых был обращен в сторону, противоположную преторию. В сотне футов перед палатками трибунов вновь помещали красный флажок и проводили линию, параллельную палаткам трибунов. Позади этой линии и размещались легионы. В центре проведенной линии трибун ставил свой измерительный инструмент (groma) для того, чтобы замерить все остальное.

Этот инструмент позволял ему провести прямоугольную сетку и отметить копьями две главные улицы лагеря. Первая из них, via principalis, проходила между линией палаток трибунов и линией, вдоль которой размещались легионы. Вторая улица, via praetoria, шла от точки, на которой был размещен измерительный аппарат — напротив претория — через весь лагерь, под прямым углом к первой улице. После того как были отмечены улицы, размечалось место для рва и вала.

В обычных условиях походный лагерь окружался рвом около метра глубиной. Земля вытаскивалась наружу, обкладывалась дерном и выравнивалась так, чтобы образовать невысокий вал. Легионы строили переднюю и заднюю стенки укрепления, а союзники — боковые. Каждому манипулу отводился свой участок работы. Центурионы проверяли, чтобы исполнялась она качественно, а два трибуна наблюдали за процессом строительства каждой стороны в целом. Если ставить лагерь приходилось непосредственно перед лицом врага, то укрепления были значительно более мощными.

Обоз размещали позади линии вала, а велиты, конница и половина тяжелой пехоты строились перед линией будущего укрепления в боевом порядке. Позади этой живой стены вторая половина войска начинала возводить укрепления. Легионеры выкапывали ров в три метра глубиной и в четыре шириной. Вынутая земля поднималась на внутреннюю сторону и укладывалась на высоту примерно 1,25 м; передняя сторона вала обкладывалась дерном.

Ров (fossa) и вал (agger) тянулись примерно на 700 м. По мере того как работы по строительству вала подходили к концу, консул мог отзывать пехоту из охранения, манипул за манипулом. Однако конница не входила внутрь лагеря, покуда не был завершен частокол.

Каждый солдат нес два или три кола, которые он втыкал на валу так, чтобы образовать частокол. На вал длиной 3000 м приходилось 40—50 тысяч кольев, что означает от 13 до 16 на метр. Колья эти вырезались так, чтобы на них осталось от двух до четырех боковых ветвей от послужившего материалом дерева. Все эти ветви заострялись на концах. Помещали колья так, чтобы ветви сильно переплетались: было нелегко просто определить, какому колу какая ветвь принадлежит, не говоря уже о том, чтобы выдернуть его. Из-за этой же плотности установки за один и тот же кол сложно было хвататься более чем одному человеку — нападавшие впустую изранили бы руки.

Установив защитные укрепления, легионеры начинали ставить лагерь. Поскольку порядок размещения был всегда одинаковым, каждый человек точно знал, где поставить свою палатку. Два легиона размещались позади «виа принципалис» и по обеим сторонам от «виа преториа». Конница размещалась лицом к виа преториа, турма за турмой. Первая из них стояла напротив претория, а десятая — рядом с валом. Триарии стояли следом за конницей и спиной к ней, первый манипул рядом с преторием. Таким образом, примипил каждого легиона был ближайшим центурионом к палатке главнокомандующего.

Перед палатками триариев проходила другая дорога, шириной в 15 метров. Вдоль нее, лицом к триариям и спиной к гастатам, размещались принципы. Таким же образом, еще через 15 м, лицом к гастатам, стояла конница союзников, а за ней — союзная пехота. При разбивке лагеря между пятым и шестым манипулами и турмами оставляли пространство в 50 футов (римский фут равен примерно 29 см). Это было место для еще одной поперечной улицы, via quintana. Все улицы отмечались воткнутыми в землю копьями.

Позади палаток трибунов, рядом с преторием, находился форум (рыночная площадь лагеря), а с другой стороны от претория — палатка квестора (quaestorium), отвечавшего за поставки припасов.

Позади квестория и форума размещались охрана консула из числа экстраординарнее и добровольцы, которые исполняли поручения консула. Они постоянно следили за его безопасностью. Оставшаяся часть экстраординариев становилась позади претория тем же порядком, что и остальные, конница — лицом к центральной дороге. За экстраординариями, в противоположных углах лагеря, размещались чужеземные войска или войска союзников.

Для обычной армии, состоящей из двух легионов по 4200 человек, не считая союзников, на каждый манипул или турму полагалось пространство в 100x100 футов. Триариям давали участок в 100x50 футов. Для легионов в 5000 человек предоставлялось большее количество места — в соответствующей пропорции. Первая палатка на любом из концов каждого манипула, т.е. самая ближняя к дороге, принадлежала центуриону. Если два консула объединяли свои силы, то армии располагались спина к спине, разместив легионы на обоих концах лагеря.

Раскопки на месте кварталов манипулов у Нуманции дают нам некоторое представление о том, как выглядело их размещение. Две центурии располагались лицом внутрь по сторонам квадрата. На внутреннем конце размещались загоны для животных. На местах военных лагерей времен империи было обнаружено множество остатков палаток. У нас нет причин сомневаться, что во

времена республики они были примерно такими же. Каждая палатка легионеров занимала площадь 10x10 футов, включая место для растяжек. Делали палатки из кожи, и в каждой было достаточно места для восьми человек со всем снаряжением. Палатки командиров, так же как и палатки простых легионеров, можно видеть на колонне Траяна.

Ров и вал с частоколом строились на расстоянии в 200 футов от палаток и окружали всю территорию лагеря.

Лагерные обязанности

После того как лагерь был окружен рвом, трибуны приводили к клятве всех в нем, включая рабов. Каждый человек клялся ничего не красть из лагеря и приносить все, что он найдет, к трибуну. Обязанности по лагерю распределялись между манипулами принципов и гастатов.

Два манипула из каждого легиона должны были следить за чистотой на виа принципалис, потому что днем в этом проходе шириной в сто футов собирались солдаты. Этим манипулам полагалось подметать улицу и поливать ее водой. Три из оставшихся 18 манипулов назначались по жребию к каждому из трибунов. Эти приписанные к трибуну манипулы по очереди несли трехдневные дежурства. Они отвечали за установку его палатки и за выравнивание земли вокруг нее, охраняли любое нуждающееся в этом имущество трибуна и несли стражу у входа и с противоположной стороны, там, где находились лошади.

Каждый манипул триариев должен был выставлять одного охранника для той турмы, позади которой размещался. В его обязанности входило не только общее наблюдение, но и присмотр за лошадьми — они не должны были пораниться, запутаться в привязи или отвязаться и устроить беспорядок в лагере. Наконец, каждый манипул по очереди отвечал за охрану палатки консула.

Велиты были освобождены от обязанностей тяжелых пехотинцев, хотя и квартировали вместе с ними — они отвечали за охрану вала. В лагере было четверо ворот — на концах каждой из главных улиц; охрану каждого входа осуществляла стража из десяти велитов. Помимо уже упомянутых караулов, три поста выставляли ночью у складов на квестории, и по два — у палаток легатов и остальных членов военного совета. Полибий ничего конкретного об этих палатках не говорит, но они, вероятно, размещались позади палаток трибунов среди добровольцев, за квесторием и форумом. Назначалась стража и в каждом манипуле. Она состояла из четырех человек — по одному на каждую из четырех ночных страж.

Во время вечерней трапезы трубачи и горнисты, стоя у палатки консула, давали сигнал. Вслед за ним один из помощников командира манипула отводил часового, которому выпало стоять первую стражу, в палатку дежурного трибуна. Трибун выдавал каждому табличку с определенным значком, она называлась тессера (tessera), и отправлял обратно на пост.

Из десятого манипула каждого класса воинов и из десятой турмы конницы — все они размещались в дальнем конце лагеря, возле вала, — выбирали одного человека. Он освобождался от всех обязанностей по охране, однако должен был каждый вечер, на закате, являться в палатку дежурного трибуна и получать пароль. Пароль был записан на деревянной табличке. Затем он возвращался в свой манипул и при свидетелях показывал табличку старшему центуриону следующего манипула. Затем он передавал пароль в следующие манипулы — покуда табличка не доходила до командира первого манипула или турмы, откуда должна была вернуться к трибунам еще до наступления темноты.

Рано утром главный декурион первой турмы каждого легиона давал одному из своих помощников приказ отобрать четырех человек для инспекции ночной стражи. Вечером того же дня ему следовало сказать старшему декуриону следующей турмы, что в его обязанности входит выделить очередную четверку инспекторов. Выбранные люди тянули жребий, распределяя ночные стражи, а затем отправлялись к трибуну, от которого получали письменные распоряжения, какие посты и в какое время им следовало посетить. После этого все они переходили через виа принципалис и ожидали у палатки старшего центуриона или второго центуриона, которые по очереди отмечали ночные стражи. В назначенное время раздавался сигнал горна, который отмечал начало каждой стражи.

В течение первой стражи тот солдат, на чью долю выпадала эта обязанность, отправлялся проверять указанные в его приказе посты и забирал у каждого стража выданную ему табличку. Инспектора сопровождали несколько друзей, которые выступали в качестве свидетелей. Если он обнаруживал, что часовой заснул или отлучился со своего поста, инспектор призывал друзей засвидетельствовать это, а затем шел дальше. Ливии, вероятно, следуя Полибию, дает очень живописную картину легионера, который спит на посту, не снимая шлема, положив подбородок на край щита и подпираясь пилумом. Ливии утверждает, что с этого времени (168 г. до н.э.) часовым запрещено было иметь щиты.

Другие проверяющие совершали свои обходы во время следующих страж и посещали другие посты. На рассвете они докладывали обо всем трибуну. Если все тессеры были собраны, то их без лишних вопросов отпускали. В противном случае трибун определял, какой из них не хватало. Затем он вызывал центуриона провинившегося манипула, который приводил с собой человека, бывшего в тот день на посту, а инспектор звал своих свидетелей.

Трибунал немедленно собирал военный суд, который состоял из всех трибунов, и судил часового. В случае признания виновным солдата приговаривали к избиению дубинками до смерти, такое наказание называлось «фустуарий», fustuarium. Нерадивого воина выводили вперед, и трибун касался его дубинкой. Затем его же товарищи забивали его дубинками или забрасывали камнями; если оказывалось, что вина за незабранную тессеру лежит на инспекторе, то он подвергался аналогичному наказанию. Оно же предназначалось для помощника командира или командира турмы, если они не отдавали должных приказов или не информировали следующую турму об их очереди проводить инспекцию. Полибий сухо замечает, что «ночные стражи в римской армии несут самым строгим образом».

Избиение дубинками бьио наказанием за воровство в лагере, за лжесвидетельствование, за попытку улизнуть от обязанностей путем намеренного нанесения себе ран, а также за уличение в одном и том же проступке три раза. Таково же было наказание за трусость, за брошенный в бою меч или щит, за ложь трибуну в рассказе о собственных подвигах в сражении.

Если виновным в трусости перед лицом врага оказывался целый отряд, то казни в нем подвергался каждый десятый воин (децимация). Трибуны собирали легион и выводили вперед тех, кто был виновен в том, что покинул шеренги. Их выстраивали, а затем отбирали по жребию десять процентов; попавших в это число людей забивали камнями или дубинками. Остальных переводили на ячмень вместо пшеницы, а ставить свои палатки им следовало за пределами вала — на незащищенной территории. Все выжившие после битвы при Каннах легионеры вынуждены были есть ячмень и весь год ночевать вне лагеря. За менее серьезные преступления трибуны имели право назначать штраф, требовать поручителей и пороть провинившихся.

Римляне не только наказывали нарушителей суровой дисциплины, но и, подобно македонцам, имели систему поощрений. Наградой за выдающуюся храбрость являлся золотой венок. Такие венки вручались первому, кто взбирался на крепостную стену во время осады города (corona muralis) или штурма лагеря (corona vallaris). После захвата Карфагена Сципион наградил золотым венком сразу двоих — центуриона легиона и солдата абордажной команды, которые первыми взобрались на верх стены. Человек, который спас жизнь другого воина, независимо от того, союзник это или римлянин, награждался дубовым венком (corona civica), который вручал ему спасенный. До конца жизни он должен был относиться к своему спасителю как к родному отцу. Ливии пишет, что Минуций Руф, командир конницы, именно так относился к диктатору, Фабию Максиму Кунктатору, который спас его от Ганнибала при Герунии в 217 г. Человека, который, подобно Фабию, спас армию, обычно награждали corona obsidionalis (букв, «венок за освобождение от осады»). Этот травяной венок был самой желанной из всех наград. Плиний Старший, который писал в I в. н.э., смог насчитать только восьмерых награжденных им людей.

Награды получали и особенно отличившиеся застрельщики: тот, кто ранил противника при таких обстоятельствах, получал копье. Пехотинец, убивший врага и сорвавший с него доспех, награждался чашей. Проявивший храбрость всадник мог получить какой-нибудь предмет конской экипировки.

День сражения

На рассвете каждого дня трибуны собирались в палатке консула. Затем они передавали полученные от него приказы ожидавшим у палатки центурионам и декурионам. Те же, в свою очередь, доносили приказ до солдат.

Консул, подобно греческим полководцам, каждое утро приносил жертву, а сопровождавший войско авгур толко­вал знамения. Когда было окончательно решено дать сражение, у палатки консула помещали привя­занный к копью пурпурный плащ — свидетельство того, что битва неминуема. Получив приказ, легионы строились внутри укрепления, перед лагерем, и покидали его через преторские ворота. Союзники собирались перед двумя боковыми сторонами вала, напротив своих палаток, и выходили через главные ворота на каждой из сторон. Благодаря этому они, выйдя, сразу занимали свои позиции справа и слева от легиона. Конница покидала лагерь через декуманские ворота и затем продвигалась на свое место на правом и на левом крыле.

Конница римлян становилась на правом фланге, а конница союзников — на левом. Если консулы объединяли свои армии, все легионы, должно быть, размещались в центре, так как основной римской тактикой было нанесение мощного удара в центре. Судя по тому, как действовали римляне против Ганнибала и его обходных маневров, специально созданных им для борьбы с легионами, можно сделать вывод, что римские полководцы другой тактики не признавали, по крайней мере, до того времени. От нее не отказались даже после Ганнибала, поскольку она не требовала от полководца никаких тактических способностей. Римские армии выигрывали сражения благодаря тому, что легионер был лучшим солдатом.

При построении боевым порядком гастаты образовывали первую линию, принципы — вторую, а триарии — третью. Как и в легионе IV в., описанном Ливием, между манипулами оставлялись пропуски для перестроений шириной в один манипул. Между турмами конницы также были промежутки, необходимые для перестроения и маневра.

Эти промежутки между манипулами больше всего затрудняют понимание такого построения. Действительно ли гастаты и принципы сражались, имея разрывы в строю, как считал, быть может, ошибочно, Полибий? Или же они смыкали свои ряды, как описанные Ливием триарии (см. стр. 128)? Некоторые комментаторы предполагают, что солдаты в каждом манипуле «продвигались» вперед, дабы заполнить промежутки. С этим совершенно невозможно согласиться. Во-первых, существовала общая тенденция смыкаться, заваливаясь на правую сторону, потому что каждый стремился прикрыться и щитом своего соседа (центурионов набирали из людей, способных противостоять этому). Во-вторых, солдатам пришлось бы отходить от противника для того, чтобы «оттянуться» обратно при смене линий. В поисках ответа на вопрос нам следует вернуться к тому методу, которым пользуется Полибий для описания действий римлян. Дело в том, что Полибий с большой тщательностью описывает все случаи, когда римляне применяли что-нибудь совершенно чуждое грекам, например, их пехотные щиты, их лагеря и абордажные мостики на кораблях. Но он практически не затрагивает в своем описании то, что римляне позаимствовали у греков — например, снаряжение конницы. Возможно, что объяснение следует искать в греческой системе. Греки заполнили бы пропуск путем простого выдвижения вперед задней половины боевой единицы.

Каждый манипул состоял из двух центурий. Полибий пишет, что старший

центурион стоял справа. Однако из других источников нам известно, что центурионов именовали передний (prior) и задний (posterior), а не правый и левый, как войска союзников, размещавшиеся на противоположных флангах. Проблема легко решается, если представить, что центурии становились одна за другой. Как только сражение начиналось, задняя центурия подтягивалась на свободное место и заполняла строй. В битве при Каннах, говорит Полибий, глубина манипулов во много раз превышала их ширину. Такое описание было бы невозможным, если бы центурии стояли бок о бок, но оно вполне логично, если они размещались одна за другой — передняя и задняя.

Манипулы в бою

Здесь я попытаюсь реконструировать стандартную последовательность боя.

Покинув лагерь, легион строился в три непрерывные линии, где центурии становились бок о бок. Перед битвой консул обращался к своим воинам. Он напоминал им, что они сражаются за свои дома, и вспоминал прошлые победы. Обычно он умалял врагов, указывая, что поражение их — в руках римлян. По сигналу задние центурии поворачивались кругом и вставали позади своих передних центурий, открывая пропуски в боевом порядке. Когда подавался сигнал к началу сражения, велиты покидали свои манипулы, проходили через эти промежутки и бежали вперед, осыпая наступающего противника дротиками. Целью застрельщиков было нарушить вражеский строй в преддверии наступления тяжелой пехоты. Полибий описывает этот маневр в рассказе о битве при Теламоне. Если легковооруженных солдат на передней линии имели обе стороны, такая тактика оказывалась нейтрализованной, а битва начиналась с мелких стычек. Когда противник оказывался в зоне действия тяжелой пехоты, трубы подавали сигнал к отступлению, и велиты отступали через те же пропуски в строю. Затем они ставились позади триариев или отправлялись на фланги, к коннице. Там они обычно размещались в промежутках между турмами.

Задние центурии гастатов продвигались теперь вперед, чтобы закрыть промежутки, и начинали стучать своими пилумами о щиты, будто им не терпелось схватиться с врагом. Звучали трубы, гастаты издавали боевой клич и под одобряющие крики остальной армии бросали вначале легкий, а затем более тяжелый пилум. В момент замешательства врага, который следовал за этим градом метательных копий, гастаты вынимали мечи и кидались на противника. Они старались сшибить его с ног ударом щита, на который бросали весь вес своего тела. Затем они опирали щит о землю, по-прежнему прислонившись к нему левым плечом, и сражались с противником из-за щита.

Иногда для того, чтобы сломить строй противника, хватало одного наступления гастатов. Если оно оказывалось безуспешным, трубы давали сигнал к отступлению сразу после того, как утихал первый пыл. Задние центурии отходили от врага и продолжали отступать, покуда не равнялись с замыкающими передней центурии; затем они поворачивались направо, обратив щиты к противнику, и шли на свое место позади передней центурии. После чего вся линия отступала, проходя через промежутки в строе принципов. Последние, лучшие воины в армии смыкали теперь свои ряды и по сигналу трубы начинали наступление. Обычно этого хватало для того, чтобы расстроить ряды противника и обратить его в бегство. Преследовать отступающего противника отправлялась конница и велиты.

Если, однако, принципы терпели поражение и битва казалась проигранной, гастаты нарушали строй, отступая в промежутки в строе триариев, а затем вновь восстанавливали свои ряды. Теперь сигнал к отступлению подавался принципам, и им нужно было вновь открыть промежутки строя. Потом они отступали мимо триариев, которые могли продвинуться вперед для облегчения отступления. Зайдя за триариев, принципы становились в промежутки между манипулами гастатов. Задние центурии триариев двигались к передним, смыкая ряды, и вся армия имела возможность организованно отступить под прикрытием их копий.

Если какой-нибудь из манипулов оказывался рассеянным во время сражения, солдаты имели возможность вновь построиться у своих штандартов, как произошло это в битве при Герунии в 217 г. до н.э.

Остается открытым вопрос о глубине манипула. При 60 тяжелых пехотинцах на центурию может быть лишь три разумных способа построения — по 3, по 6 или по 12 человек в глубину. Каждый из них формируется удваиванием предыдущего. Стандартный порядок следования на марше — по шесть человек в ряд (см. стр. 135) — подтверждает, что основным был строй в шесть на десять воинов. Если счесть стандартным построение в шесть человек в глубину и десять в ширину, а затем прибавить к ним 20 приписанных к манипулу велитов, мы получим старый добрый строй в восемь человек в ряд. Он был стандартной мелкой единицей римской армии и назывался контуберний (contubernium), или жилая палатка. Вероятно, что те, кто стоял в одном ряду, жили в одной палатке для того, чтобы поддерживать отношения товарищества; современные учебники военного дела называют это «динамикой малых групп». У каждого есть свое место в шеренге и в ряду точно так же, как есть место в лагере. Онасандр подтверждает это, когда говорит о том, как приятно смотреть, как солдаты подбегают и занимают свое место в строю. Поскольку писал он это в I в. н.э., вряд ли это описание какой-нибудь еще армии, кроме римской. Тот солдат, который занимал почетное место в передней шеренге, был, возможно, и старшим по палатке.

Когда количество людей в легионе возрастало до пяти тысяч, добавочных солдат могли ставить для увеличения глубины строя гастатов и принципов с шести до восьми человек. В трех случаях, когда, как нам известно, легион состоял из пяти тысяч воинов — при Теламоне, при Каннах и при Пидне, — это было связано с тем, что легионам приходилось противостоять особенно жестокому натиску или требовалось прорваться, используя простой перевес в численности.

Манипул мог стоять открытым строем, когда на каждого легионера приходилось по 6 футов, или сомкнутым — по 3 фута. Способ перестроения из открытого строя в сомкнутый был, возможно, таким же, как у греков — вторая половина каждого ряда вставала в пространство между рядами. Из сравнения, которое делает Полибий между фалангой и легионом, следует, что римляне обычно сражались открытым строем, шесть футов места на каждого, поскольку он пишет, что на каждого римлянина приходилось по десять копий. Из этого следует, что сомкнутый римский строй был их аналогом тесного щитового строя македонцев, где на каждого гоплита приходилось по полтора фута. Хотя относительно шести футов Полибий скорее всего прав, римляне должны были становиться тесным строем при необходимости мощного прорыва, как, например, при Требии и при Каннах. Тогда они могли в полной мере воспользоваться преимуществами своей общей массы.

Следует сказать несколько слов о метании пилума. Предположение, что легионер втыкал тяжелый пилум в землю, покуда метал более легкий, а затем бежал обратно, чтобы забрать его, звучит слишком дико и обсуждения не заслуживает. Быть может, он нес тяжелый пилум с внутренней стороны щита, зацепив его широкой частью там, где металл соединяется с деревом, за верхнюю кромку. В таком случае древко пилума можно было бы держать прижатым к щиту при помощи большого пальца левой руки. Я пробовал этот способ — широкая часть пилума словно нарочно создана для такой транспортировки, — но следует признать, что удерживать древко большим пальцем было очень сложно. Быть может, на пилуме был ремешок или переносной ремень щита оборачивали вокруг него и крепили к рукояти.

Длинное тонкое железное острие пилума сгибалось от удара, и его нельзя было метнуть обратно. Если дротик проходил мимо цели и застревал в щите, зазубренное острие не давало его выдернуть, что чрезвычайно затрудняло пользование щитом.

РИМ В 275—140 ГГ. ДО Н.Э.

Великие войны

Отныне Рим контролировал всю Италию. Его легионы сумели одолеть македонскую фалангу, которой руководил один из лучших полководцев античности, и доказали, что они в силах противостоять всем известным тогда в мире военным системам. На юге римляне поглядывали теперь через Мессинский пролив — на Сицилию. Римская экспансия на юг неизбежно должна была привести к столкновению с крупнейшей морской державой того времени — Карфагеном. Он не только контролировал побережье Африки вплоть до Гибралтарского пролива, юго-восточную Испанию и Сардинию (там у него было пять колоний), но и владел западной Сицилией. Восточная часть острова находилась в руках сиракузских тиранов, а также группы бывших наемников, известных как мамертинцы, которые четвертью века раньше захватили город Мессана (совр. Мессина).

Сиракузцы теснили мамертинцев и уже готовились осадить Мессану, когда в войну вмешались карфагеняне. Они стремились не допустить попадания пролива под контроль Сиракуз, а потому пришли на помощь Мессане, поставив там свой гарнизон. Однако в 264 г. до н.э. мамертинцы подчинились римлянам: они не хотели видеть город оккупированным ни Сиракузами, ни Карфагеном и в то же время оценили степень свободы, какой обладал расположенный на противоположном берегу пролива Регий, союзник Рима.

Рим понимал, что принятие этого предложения равносильно объявлению войны как Сиракузам, так и Карфагену, однако все же решился его принять. Для того чтобы поставить в Мессане свой гарнизон, на юг был отправлен морем небольшой отряд во главе с военным трибуном. Карфагеняне, чей флот патрулировал тогда пролив, не горели желанием вступать в войну, а потому предприняли лишь слабую попытку помешать римлянам войти в город. Как только последние прибыли на место, мамертинцы вышвырнули карфагенян из Мессаны. Карфаген отреагировал на события отправкой на остров армии, которая прошла вдоль южного побережья, объединилась со своим былым соперником — Сиракузами — и выступила к Мессане. Тем временем римская армия под командованием консула прибыла в Регий и переправилась через пролив. Так началась самая длинная и самая горькая война в истории Рима. На протяжении следующих 120 лет городу пришлось выдержать три войны с карфагенянами, в которых Рим потерял 250 тысяч человек. Войны эти завершились полным уничтожением Карфагена и его жителей.

Карта, на которой изображен театр военных действий I Пунической войны, В руках Рима находится вся Италия, в то время как Карфаген владеет Северной Африкой, западной Сицилией и Сардинией.

Направленная на юг экспансия Рима должна была неиз­бежно привести его к конфликту с Карфагеном.

Наиболее ранний рассказ об этих войнах мы встречаем у греческого историка Полибия, который составил его во время III Пунической войны. У него был сравнительно большой военный опыт вкупе с ясным пониманием стратегии и тактики. К сожалению, немалая часть его труда до нас не дошла. Практически непрерывный отчет о событиях от начала II Пунической войны в 218 г. до н.э. до 167 г. до н.э. дает Ливии; после этого периода его труд также утрачен. Как уже говорилось выше, Ливии был «кабинетным историком» и не имел нормального представления ни о стратегии, ни о тактике. Существенная часть его материалов взята у Полибия, однако он часто дополнял греческого историка сведениями, почерпнутыми из других, худших источников, чем немало портил свой рассказ. Существует и третий источник — это александрийский историк Аппиан, живший во II в. н.э. Он написал историю войн Рима, и его трудом в принципе можно пользоваться для того, чтобы заполнить пропуски, имеющиеся у Полибия и Ливия. Однако как источник Аппиан не слишком надежен, доверять ему можно только в тех случаях, где его рассказ совпадает с тем, что сказано у Полибия. В данной книге рассматривается в первую очередь информация, находящаяся у Полибия; другие же источники зачастую полностью опускаются.

В использовании Полибия в качестве исторического источника есть, однако, один отрицательный момент. Греческого историка привезли в Рим после битвы при Пидне в 168 г. до н.э. В Риме он жил в семье Сципионов и стал близким другом Сципиона Эмилиана, сына Эмилия Павла, победителя при Пидне, и внука Павла, убитого в битве при Каннах. Когда брак его отца распался, Эмилиана усыновили Сципионы, а его брата — семья Фабия Максима. Полибий не мог анализировать поступки представителей этих семей со своей обычной критической позиции, поскольку был связан с ними. Рассказывая о деяниях Сципионов, Павлов и Максимов, Полибий чувствовал себя обязанным во всем следовать их семейным преданиям, а потому ему приходилось в некоторых случаях «подгонять» другие имевшиеся у него источники под свой рассказ.

Ни Сиракузы, ни Карфаген не чувствовали себя в силах справиться со сложившимся положением, а потому, обменявшись с римлянами мелкими стычками, отошли от Мессаны.

На следующий, 263 г. Рим отправил на остров обоих консулов, и пролив пересекла вторая армия. Консулы решили вначале сокрушить Сиракузы, а затем уже иметь дело со значительно более грозными карфагенянами. Однако, когда римляне подошли к греческому порту, сиракузцы, увидев, что дело складывается не в их пользу, решили сдаться. В течение следующего года консулы продвинулись по южному побережью до Агригента, где собрались основные силы карфагенян, и осадили город. Последние попытались снять осаду, однако столкнулись с серьезным отпором и в итоге потеряли город.

Агригент (совр. Агридженто) был греческим, а не карфагенским городом, но, несмотря на это, римляне разграбили его, а жителей продали в рабство. Такая жестокость была обычным делом для военного времени, но в данном случае оказалась совершенно непродуктивной, поскольку вызвала открытую враждебность других городов. Римлянам приходилось сражаться за каждый метр там, где они могли бы пройти с миром.

Тем временем вдоль берегов Сицилии и Италии свободно рыскал флот пунийцев, которому даже удавалось вновь подчинять себе небольшие города. Римляне ясно понимали, что для того, чтобы сражаться с Карфагеном на равных, им необходимо выйти в море. В одной из мелких стычек переправлявшиеся на Сицилию римляне сумели захватить вытащенный на берег пунийский корабль, который и послужил им моделью для строительства собственных судов. В течение двух месяцев они спустили на воду 120 кораблей. Отдавая себе отчет в том, что у неопытной команды нет никаких шансов превзойти опытных карфагенских моряков, римляне изобрели абордажный мостик с крюком на конце, прозванный солдатами «вороном» (corvus). Они рассчитывали прицепляться с его помощью к кораблю противника так, чтобы получить возможность пустить в бой своих непобедимых легионеров.

Римляне отправились на юг со своим построенным из сырого дерева флотом, ведомым плохо знакомыми с новым делом людьми. Их первые 17 кораблей, включая тот, на котором плыл один из консулов, сразу же пали жертвой карфагенян. Остальные сцепились с флотом пунийцев в заливе Милаццо и вопреки всем ожиданиям одержали весомую победу, которая предоставила им контроль над морем. Основной причиной этой победы можно считать «воронов», к которым карфагеняне были совершенно не готовы.

Теперь карфагеняне осознали, что им придется иметь дело с превосходящей их римской пехотой как на суше, так и на море, и приготовились защищаться. Война превратилась в череду осад.

К 256 г. римляне довели количество своих кораблей до 330 штук и решили разрешить сложившуюся на Сицилии ситуацию радикальным способом — переносом боевых действий в Африку. Консул Атилий Регул высадился на расстоянии примерно четырехдневного перехода от Карфагена с 15 000 пеших воинов и 500 всадниками и немедленно вступил в бой. Дважды в течение следующих месяцев он громил плохо обученное карфагенское войско и к концу кампании того года смог устроиться на зимние квартиры в Тунисе, откуда было рукой подать до великого города. Зимой карфагеняне запросили мира, но Регул выставил настолько тяжелые условия, что им не оставалось ничего, кроме как из последних сил продолжить борьбу.

Отчаявшиеся карфагеняне пригласили для подготовки армии спартанского военачальника Ксантиппа. Его деятельность произвела на карфагенян такое впечатление, что они поручили ему командование армией. Весной он вывел свои войска навстречу римлянам и провел сражение. Ксантипп выстроил в центре фалангу и 100 боевых слонов, а на флангах разместил 4000 конницы. Сотня слонов нарушила римский строй, а идущая за слонами фаланга оттеснила смешавшиеся ряды легионеров. Тем временем африканская конница оставила фланги римлян без прикрытия, а затем атаковала легионы с тыла. Спаслось лишь две тысячи человек, а пятьсот солдат вместе с консулом Регулом попало в плен. Но самое худшее было еще впереди. Для того чтобы подобрать выживших, был послан флот; на обратном пути он попал в сильный шторм, пережило который всего 80 кораблей. Людские потери составили примерно 100000 жизней.

Со свойственным им стоицизмом римляне отреагировали на несчастье постройкой другого флота, но двумя годами позже они потеряли при похожих обстоятельствах еще 150 кораблей. К 251 г. их силы настолько истощились, что они смогли снарядить всего 60 кораблей и вынуждены были уступить господство на море Карфагену. Они сомневались, что будут в состоянии когда-либо постоянно властвовать на море, а потому решили закрыть Сицилию для карфагенян путем захвата их главных портов на острове. Таковых было три — Панорм (совр. Палермо) на северном побережье, а также Дрепана (совр. Трапани) и Лилибей (совр. Марсала) на западной оконечности Сицилии. Римляне начали с того, что прошли по северному побережью и взяли Панорм, главную из колоний пунов.

В 250 г. до н.э. римляне предприняли титаническое усилие и набрали команды для 240 кораблей. Соединенными усилиями армии и флота они нанесли удар по Лилибею и блокировали его.

Попытка взять Дрепану, которую предприняли римляне на следующий год, обернулась бедой — погибла почти сотня боевых кораблей. В результате еще одного столкновения со стихией консул, который сопровождал вспомогательный флот, потерял еще 120 боевых кораблей и около 800 вспомогательных судов. Рим вновь остался без флота. Продовольствие римлянам, осаждавшим Лилибей, доставлялось через всю Сицилию, что было очень неудобно, особенно учитывая постоянные нападения карфагенян. Чтобы хоть как-то изменить ситуацию, римляне организовали атаку и захватили гору Эрике, господствовавшую над Дрепаной. Благодаря этому они сумели проложить новый путь для доставки припасов и вдобавок лишили опасную карфагенскую конницу возможности свободно действовать прямо из порта пунов.

Обе стороны были сильно истощены войной, и в течение 248 г. довольствовались тем, что сохраняли свои позиции. Однако на следующий год карфагеняне решили проявить инициативу в решении сложившейся ситуа­ции и назначили главнокомандующим своих островных сил молодого талантливого полководца Гамильк­ара Барку. Он отдавал себе отчет в том, что снять римскую осаду с двух западных портов напрямую невоз­можно, но надеялся добиться отвода римских армий от Лилибея и Дрепаны путем организации набегов на побережье Италии. Когда же этот его план успехом не увенчался, Гамилькар захватил гору на северном побе­режье, расположенную между Панормом и Дрепаной. С этой точки он мог продолжать морскую войну, угро­жая в то же время римским путям снабжения. Практически три года Гамилькар Барка проводил оттуда свои рейды.

В 244 г. он осуществил дерзкое нападение на римские позиции на г. Эрике. Для того чтобы контролировать все движение в Дрепану и из Дрепаны, римляне построили два форта — один на вершине горы и еще один у ее подножия, на юго-западной стороне. Гамилькар же смог закрепиться между ними, расколов их силы и вдобавок отрезав пути доставки припасов верхнему форту. Два года удерживад он эту опасную позицию, покуда небрежение и недостаток энергии со стороны его собственного правительства не привели к завершению войны.

Недостаточно успешный ход войны оказал плохое влияние на Карфаген, а упадок духа сказался и на эффективности работы интендантского ведомства. Вскоре осажденный гарнизон начал ощущать недостаток продовольствия, доставка которого все задерживалась. Римляне же, напротив, совершили последнее усилие и заложили новый флот. Летом 242 г. они отправили на юг 200 кораблей. Не зная об этом, карфагенская эскадра отплыла в Карфаген для того, чтобы сопровождать долгожданные корабли с припасами. Результатом этого стал захват римлянами гавани Дрепаны. Когда суда пунов наконец подошли к западной оконечности острова, римский флот перехватил и сокрушил его в сражении при Эгатских островах (241 г. до н.э.). Это событие стало переломной точкой в ходе войны. Голодавшим гарнизонам обоих городов ничего не оставалось, как сдаться на милость победителей. Гамилькар постарался выторговать как можно больше, однако по условиям мирного договора Карфагену пришлось полностью оставить Сицилию и выплатить существенную контрибуцию. Обе стороны понесли в этой войне огромные потери. Полибий подсчитал, что римляне потеряли в ней около 700 кораблей, а карфагеняне — около 500.

Театр военных действий II Пунической войны — самого тяжелого военного конфликта в истории Рима. В то время Рим владел Италиек Сицилией, Сардинией и Корсикой. Карфа­гену принадлежало Север­ная Африка, юго-восточная Испания и Балеарские о-ва.

После войны наемники, служившие на острове, потребовали от Карфагена своей платы, а когда ее не последовало, взбунтовались. Правительство города совершенно не справлялось с ситуацией, и только опыт Гамилькара Барки, жестоко подавившего мятеж, спас карфагенян от полнейшего поражения. Воспользовавшись ситуацией, Рим захватил Сардинию, цинично нарушив только что данные клятвы. Положение, в котором оказался Карфаген, было поистине отчаянным: бросив все силы на то, чтобы сохранить свое положение на Сицилии, он потерял не только все колонии у берегов Италии, но и богатые людскими и материальными ресурсами владения в Испании.

Гамилькар Барка, недовольный политикой собственного правительства, предавшего армию на Сицилии, предложил свои услуги для повторного завоевания Испании. В 237 г. он навсегда покинул родину, увозя с собой своего сына, молодого Ганнибала. Восемь лет спустя он погиб в бою, после того как вновь захватил юго-восточную часть Иберийского полуострова.

Имела свои интересы в Испании и греческая колония Массилия (Марсель), расположенная на территории южной Франции. Массилийцы были отчасти виновны в испанских потерях Карфагена. Колония была в числе союзников Рима, и нет сомнения в том, что он с одобрением отнесся к ее иберийской кампании. Все это должно было оказать существенное влияние на развитие войны на Сицилии и, вероятно, было причиной того, почему Карфаген не смог заплатить наемникам после войны. Теперь же, когда армия пунов продвинулась на север, в глубь иберийского полуострова, торговые фактории массилийцев оказались отрезанными от остальной территории. Если бы карфагеняне пошли дальше, за р. Ибер (совр. Эбро), реальная опасность стала бы угрожать колониям Массилии — Роде и Эмпориям (совр. Ампурьяс), к югу от Пиренеев. Массилийцы обратились к Риму с просьбой о помощи, и Рим, невзирая на собственные проблемы, связанные с подготовкой к встрече кельтского вторжения, отправил в Испанию посольство, которое ухитрилось убедить преемника Гамилькара, Гасдрубала, согласиться на довольно безобидное соглашение не расширять границы карфагенских владений за Эбро. Причина столь быстрого достижения договоренности заключалась в том, что Эбро течет на юго-восток, поэтому примерно 95 процентов испанской территории оставалось открытым завоеванию. Пятью годами позже Гасдрубал пал от руки убийцы и предводителем войска был избран Ганнибал, сын Гамилькара, который за шестнадцать лет до того приехал в Испанию вместе с отцом.

Между тем Рим продолжал постепенное продвижение на север в Италии. Его легионы переправились через Арно и стали наступать на земли лигурийцев, которые занимали все приморье — от Арно до Роны. К 230 г. в руках римлян оказался участок побережья до Специи.

На восточном побережье появилась в 268 г. до н.э. вторая колония в Аримине (совр. Римини), севернее существовавшей примерно с 285 г. Сены Галлика (Сенигаллия). В конце 230-х гг. римляне решили заселить земли, пустовавшие уже около пятидесяти лет. Кельты, негодуя на это продвижение римлян по направлению к долине р. По, начали подготовку к массированному вторжению на полуостров. Оно несколько задержалось из-за внутренних разногласий между племенами, но к 226 г. до н.э. все было практически готово. Именно перед лицом этой угрозы заключили римляне иберийское соглашение с Гасдрубалом.

В 225 г. до н.э. кельтская армия в 70 000 человек перешла через Апеннины. Время для вторжения они выбрали не слишком удачное, потому что не занятый ничем другим Рим смог бросить все свои силы на то, чтобы отразить нашествие. Римляне опасались его, однако у них было достаточно времени на подготовку. К боевым действиям было подготовлено четыре армии. В распоряжении каждого консула находилось четыре легиона, то есть примерно 50 000 пехотинцев и 3200 всадников. Одна из армий вела боевые действия на Сардинии. Другая была отправлена к Аримину (Римини) для того, чтобы охранять Фламиниеву дорогу, ведущую на юг. Третья армия, такая же по численности, охраняла Рим. Четвертая, состоявшая из 50 000 пеших воинов и 4000 всадников, набранных из сабинян и этрусков, была отдана под командование одному из преторов и прикрывала земли Этрурии. Вероятно, она стала в районе Ареццо. Так мы в первый раз видим то громадное количество войска, которое Рим был в состоянии выставить одновременно.

Кельты не ударили там, где их ожидали—у Аримина, — а прошли через Апеннины в Этрурию и атаковали расположенную там армию. Вовремя пришедшие на помощь легионы из Аримина сумели предотвратить массовое избиение римлян, и кельты, по пятам преследуемые римской армией, отступили к побережью. Добрав­шись до берега, они отправились на север, и тут их передовые отряды обнаружили, к немалому своему удивлению, армию другого консула, которая переправилась с Сардинии в Пизу и шла на юг, к Риму. Сра­жение, в котором кельты храбро сражались до самого конца, произошло в 140 км севернее города, близ Теламона.

Так миновала угроза еще одного вторжения, и римляне поклялись, что оно будет последним. Теперь их легионы сами вторглись в долину По. Первыми им удалось подчинить себе бойев, которые жили к югу от По. На следующий год (223 г. до н.э.) консул Фламиний, которого впоследствии убил Ганнибал в битве при Трази­менском озере, перешел через По и вынудил инсубров дать бой около Бергамо, в котором их армия была разгромлена. Сенат отказался выслушать мольбу галлов о мире, требуя лишь безоговорочного подчи­нения. В 224 г. 30 000 гезатов (то самое племя, воины которого сражались обнаженными) переправились через Альпы для того, чтобы помочь своим родичам в долине По. Римляне осадили инсубрский город Ацерры, к северу от По, и кельты, которые стремились оттянуть от него римские легионы, атаковали провиантские склады в Кастеджио, в 50 км западнее Пьяченцы. На помощь городу бросился один из консулов, Марк Клавдий Марцелл, возглавивший отряд из конницы и легковооруженных воинов. Галльский вождь Виридомар вызвал его на поединок, и Марцелл, которому было около 50 лет, принял бой и победил.

Отбив атаку, Марцелл перешел через По и, объединившись с другим консулом, который тем временем взял Ацерры, сокрушил Милан. С падением этой главной крепости инсубры вынуждены были капитулировать. В течение двух следующих лет римляне подавили очаги сопротивления в верхней части Адриатики, и к концу 220-х гг. до н.э. в их руках находилась практически вся Италия, за исключением Генуэзского залива. Чтобы закрепить за собой завоеванные земли в долине По, были основаны две колонии — одна на северном берегу, в Кремоне, на землях инсубров, а другая — на южном, в Плаценции, на землях бойев.

Со времен захвата Сардинии Рим обрел полный контроль над Тирренским морем. При наличии крупного флота, который появился в результате войны с Карфагеном, это был существенный шаг к власти над Адриатикой. Народы, населявшие восточную ее часть — самыми многочисленными из них были иллирийцы, — жили в основном за счет пиратства. В тех краях их легкие суда (лембы) были грозой всех торговцев. Во второй половине III в. до н.э. могущество Иллирии, а с ним и наглость ее пиратов существенно возросли. К сожалению, морская мощь греческих государств в III в. пришла в упадок, а потому ни одно из них не способно было справиться с ситуацией. Даже Македония, которая по традиции поддерживала порядок на севере, не хотела, да и не могла что-либо предпринять. Рим не испытывал большого желания вмешиваться в мелкий конфликт такого рода, однако под давлением италийских купцов, чьи корабли, отправлявшиеся из Брундизия, постоянно грабили, отправил в Иллирию посольство и потребовал прекратить нападения. Получив резкий отпор от иллирийской царицы Тевты, Рим вторгся в 229 г. на территорию Иллирии и захватил кусок земли, лежавший напротив Брундизия, примерно соответствующий побережью современной Албании. Он стал первым приобретением Рима, действительно находившимся за пределами Италии. Это были ворота к Греции, которые в последующие годы оказались поистине бесценными для Рима. В 220 г. до н.э. в Иллирии снова разгорелись волнения, которые потребовали вмешательства обоих консулов, и продолжались вплоть до 219 г. Теперь сцена была подготовлена для важнейших событий 218 г. до н.э., событий, которые вовлекли Рим в самый знаменитый его конфликт. Война с Ганнибалом стала переломной точкой римской военной истории. Рим вступил в нее всего лишь одним из средиземноморских государств, а закончил через 16 лет государством с самой большой военной мощью в мире. Эта война стала кульминационной точкой военных достижений Рима, и ему никогда больше не приходилось встречаться с таким испытанием.

Фриз с изображением карфагенского оружия с триумфального памятника, обнаруженного в Тунисе, Возможно, изображенный панцирь — на самом деле кольчуга. Щит справа — североафриканского типа; таким могли пользоваться в ливо-финикийской фаланге.

Подготовка ко второй войне

В 221 г. до н.э., в возрасте примерно 26 лет, Ганнибал был избран командиром карфагенской армии в Испании. Его отец годами мечтал продолжить войну с Римом. Должно быть, он ночи напролет просиживал у лагерного костра с тремя своими сыновьями — Ганнибалом, Гасдрубалом и Магоном, — обсуждая тактику, которая могла бы сломить могучие легионы римлян. Постепенно она начала вырисовываться, однако со смертью Гамилькара планы его были отложены.

В отличие от преемника Гамилькара, склонного к дипломатии Гасдрубала, Ганнибал был истинным сыном своего отца. Многие годы он вынашивал план отомстить римлянам и теперь, закрепившись на большей части Пиренейского полуострова, был как никогда близок к осуществлению своего намерения. Без сомнения, командуй он армией в 225 г., он вторгся бы в Италию во время войны с кельтами. Ганнибал знал, что в Испании римляне могли рассчитывать на поддержку многих завоеванных карфагенянами племен, что существенно подорвало бы его позиции, в то время как в Италии дело обстояло бы наоборот. На Апеннинском полуострове армия пунов могла бы получить помощь от всегдашних врагов римлян — кельтов, самнитов и этрусков. В результате Рим очутился бы в изоляции. Со времен первой войны римляне обладали бесспорным преимуществом на море, но для Ганнибала это не имело большого значения, потому что в долину По, где его ожидала бы самая большая поддержка, дорога была только одна — сушей. Но до того, как отправиться туда, Ганнибалу нужно было расчистить путь до Пиренеев по побережью.

Примерно в 270 км к северу от Нового Карфагена (совр. Картахена) находилась высокогорная крепость Сагунт (Сагунто), которая контролировала дорогу по побережью. Она представляла большую опасность для коммуникаций любой армии, собиравшейся вторгнуться в северную Испанию, а потому ее следовало захватить. Было важно не допустить, чтобы римляне пользовались ею в качестве опорного пункта, доставляя все необходимое морем. Непонятно, по какой причине, — во всяком случае, античные авторы этого не объясняют, — Сагунт, расположенный в 140 км к югу от Ибера, находился под защитой Рима. Возможно, у него были торговые связи с Массилией, и именно массилийцы попросили римлян оказать ему поддержку. Ганнибал не сомневался, что нападение на город приведет к конфликту с Римом. Для карфагенского полководца было чрезвычайно важно выиграть время, потому что римляне могли опередить его и высадить армию в северной Испании до того, как он начнет свое вторжение.

Между тем Ганнибалу было необходимо упрочить свои позиции в Испании, поэтому он провел две кампании в центральном горном районе страны, продвинувшись на северо-запад до границы современной Португалии. Ганнибал должен был узнать об Иллирийской войне Рима, после того как вернулся из второй из своих кампаний, осенью 220 г. до н.э. В военном конфликте были заняты армии обоих консулов, и карфагенянин понял, что час пробил. Организовав нападение на Сагунт, Ганнибал начал новую войну с Римом. Несомненно, он именно на это и рассчитывал и действовал в рамках заранее разработанной общей стратегии. Точно так же был заранее спланирован и его поход в Италию — предприятие такого масштаба не может осуществиться под влиянием момента, как пишут многие комментаторы, оно требует детальной разработки. Первым шагом к осуществлению разработанного Ганнибалом плана стало взятие Сагунта. Весной 219 г. до н.э. он организовал мощную атаку на город и после восьмимесячной осады захватил его. Римляне отправили в Карфаген ультиматум; его отклонили, и весной 218 г. до н.э. было объявлено о начале войны.

Осенью 219 г. Ганнибал устроился на зимние квартиры в Новом Карфагене. Он распустил на зиму испанские войска по домам и приготовился поручить управление страной своему младшему брату Гасдрубалу.

Вначале он позаботился об обеспечении охраны Карфагена, отправив в Африку 13 850 человек испанских пехотинцев, 1200 всадников и 870 пращников с Балеарских островов. Для защиты Испании предназначались 12150 пехотинцев, 500 балеарских пращников и 2550 всадников; оставил он брату и 21 слона. Точность этих цифр подтверждает Полибий, который обнаружил их на бронзовой табличке, оставленной Ганнибалом на Лацинском мысе в южной Италии.

К тому времени карфагенский полководец уже договорился с кельтами долины По и к тому же отправил посланцев к вождям кельтских племен в Альпах — чтобы получить разрешение на проход через горы. Ранней весной его вестники возвратились с подтверждением обещанной поддержки. Теперь Ганнибал собрал громадную армию из 90 000 пехотинцев, 12 000 всадников и примерно 40 слонов, приготовившись силой проложить себе путь через северную Испанию. Подробного описания его армии Полибий не дает, однако она должна была состоять из того ядра, с которым Ганнибал намеревался вторгнуться в Италию, и «расходного материала». Можно с достаточной долей точности вычислить, что армия Ганнибала состояла примерно из 20 000 человек африканской пехоты, 70 000 испанской пехоты, 6000 нумидийских всадников и 6000 человек испанской конницы, при этом «расходным материалом» были испанские части.

Большую часть сражавшихся за Карфаген солдат составляли наемники-чужеземцы, однако ядро войска — как пешего, так и конного — состояло из воинов смешанного ливийско-финикийского происхождения. Полибий, который сообщает об этом, не указывает, однако, сколько их было. Возможно, что ответ на этот вопрос находится во встроенных в стены Карфагена казармах, о которых писал Аппиан. Они предназначались для 20 000 пехотинцев и 4000 всадников. В IV в. до н.э. у Карфагена было народное ополчение, включавшее и Священный отряд в 2500 человек, однако после сокрушительного разгрома в сражении при реке Кримис в 339 г. до н.э. он был расформирован. С этого времени Карфаген полностью вверил свою защиту наемникам.

Еще сравнительно недавно нам ничего не было известно о том, какими доспехами пользовались карфагеняне, однако несколько лет назад в Хемту, Тунис, были раскопаны руины сооружения, украшенного фризом с изображением панцирей и щитов. Панцири эти почти наверняка были на самом деле кольчугами, очень похожими на те, что носили военачальники в эллинистических государствах. На фризе представлено два типа щитов — овальной формы, каким пользовались кельты и испанцы, и круглый; последний был доселе неизвестен. Он круглой формы и чем-то напоминает аргивский щит, но со вставленным в центр круглым диском и закругленной внутренней частью обода, тогда как у аргивского щита она образует угол к плоскости. Щиты эти очень похожи на грубые изображения нумидийских щитов на колонне Траяна и на североафриканских надгробиях; вероятно, именно этим типом щита пользовались нумидийские всадники. Однако на памятнике из Хемту они изображены как трофеи, и, вероятно, это были захваченные доспехи. Возможно, это был памятный знак, tropaeum, построенный в честь победы нумидийцев и их римских союзников над карфагенянами в 146 г. до н.э. Если это действительно так, то тогда круглые щиты должны были принадлежать ливо-финикийской фаланге.

Ливо-финикийская пехота формировала фалангу македонского типа, которая, если понимать Полибия буквально, была организована в «спейры». Возможно, назывались эти подразделения как-то иначе, но они, несомненно, были того же размера. Фалангиты должны были пользоваться типичным оружием эллинистического пешего воина. В нескольких случаях Полибий говорит о легковооруженных копейщиках Ганнибаловой армии. Они использовались там, где обычно применялись легковооруженные войска. С одной стороны, речь здесь могла идти о более легковооруженных воинах, стоявших в задних рядах, с другой же — отражать тот факт, что только тяжелая пика делала фалангита таким неуклюжим. После битвы при Тразименском озере (217 г. до н.э.) Ганнибал снабдил своих африканцев лучшими из захваченных у римлян доспехов — кольчугами, и все же Полибий продолжает говорить о легковооруженных копейщиках. Таким образом, он не подразумевает под ними легкую фалангу, как предполагали многие.

На скульптурном изображении карфагенского гребного судна есть штандарт, увенчанный диском и полумесяцем. Этот символ встречается настолько часто, что можно предположить, что он был штандартом Карфагена. Вряд ли можно считать простым совпадением тот факт, что эти же знаки появились на значках римских манипулов времен империи — возможно, римский signum ведет происхождение именно от них.

Реконструкция облика нумидийского всадника, сделанная на основе рельефов с колонны Траяна и описания Полибия. На лошади нет ни узды, ни поводьев, и всадник управляет ею только ногами. Нумидийцы, лучшая легкая конница античного мира, очень походили на американских индейцев XIX в, Они не годились на роль ударных войск, но были отличными застрельщиками и безжалостными преследователями отступающего противника. Хотя в битве при Каннах нумидийцы не смогли разгромить римскую конницу, они немедленно бросились в погоню за ней, как только испанцам и кельтам удалось обратить ее в бегство.

Основную часть карфагенской армии составляли наемники - чужеземцы — кельты, испанцы, жители Балеарских островов (знаменитые пращники), лигурийцы, греки (в основном беглые рабы и дезертиры); больше всего там было североафриканцев. На все эти войска должна была распространяться принятая в Карфагене дисциплина, и следовало бы ожидать, что командовали ими карфагенские военачальники. Однако из рассказа Полибия об осаде Лилибея в ходе I Пунической войны ясно следует, что служили наемники под командованием своих собственных офицеров, потому что старшие командиры наемников попытались предать город в руки римлян. Вероятно, карфагеняне осуществляли командование на среднем (батальонном) уровне — подобно римлянам времен поздней республики. Выдающийся успех армии Ганнибала, которая на 50 процентов состояла из кельтов, во многом обязан именно этой карфагенской системе. Она не пыталась ввести однообразие — каждое племя сражалось в соответствии с собственными традициями, и вводить в бой его требовалось так, чтобы извлечь из этого максимальное преимущество. Не менее примечательным было отношение армии к своему полководцу: несмотря на свое разношерстное происхождение, войска 15 лет служили Ганнибалу, не предпринимая ни малейших попыток мятежа. Постыдная история, рассказанная Диодором — что Ганнибал якобы приказал перебить тех наемников, кто не отправился с ним в Африку, — полная выдумка. Он просто не мог переправить туда хоть сколько-нибудь значительное количество своих людей, потому что не имел флота. Причем даже при наличии большого количества кораблей он не смог бы избежать нападений римского флота. Вероятно, римляне предложили большей части оставшейся Ганнибаловой армии какое-то соглашение, а затем перебили их.

Южноиталийская терракотовая статуэтка, изображающая раненого нумидийского всадника. Лувр. Справа: Нумидийские всадники, изображенные на колонне Траяна. Все снаряжение лошади ограничивается ремешком на шее, который застегивает на ней изображенный в правом верхнем углу всадник. Хотя размер лошадей явно преуменьшен, эти животные были невысокими — не больше современных крупных пони, У всадников были щиты североафриканского типа, что подтверждается несколькими грубыми скульптурными изображениями из Северной Африки.

Помимо ливо-финикийской фаланги и большого числа африканских отрядов, которые набирал Карфаген, на службе у него находилась нумидийская конница, о которой стоит поговорить особо. Территория Нумидии примерно соответствует современному Алжиру. В те времена в Северную Африку еще не был завезен верблюд, зато была повсеместно распространена лошадь. Кочевые племена практически всю жизнь проводили на коне. Они не использовали ни удил, ни поводьев и ездили без седла. Подобно американским индейцам, эти воины представляли собой превосходную легкую конницу. Фактически они были столь хороши, что тот, кому они служили, мог выиграть войну за Северную Африку. Самым большим достижением Сципиона Африканского было то, что в конце войны с Ганнибалом ему удалось убедить нумидийцев перейти на сторону римлян. Эта смена сторон окончательно решила дело.

Когда в конце II в. до н.э. римляне вступили в войну с нумидийцами, последние оказались настолько опасным противником, что погубили карьеру множества римских полководцев: нумидийцев никак не удавалось разбить окончательно.

Нумидийская конница была бесполезна в качестве ударной силы, но, подобно этолийцам, они были превосходными застрельщиками и преследователями отступающего противника. В битве при Каннах они не смогли разгромить конницу римских союзников, но, как только кельты и испанцы сделали это, нумидийцы бросились в погоню.

Нумидийцы были похожи на конных пельтастов. Их тактика заключалась в том, чтобы подобраться к противнику, метнуть дротики, а затем отойти, не вступая с ним в тесный контакт. Карфагеняне постоянно пользовались ими при необходимости оттеснить врага на неудобные позиции или подвести его к засаде. На колонне Траяна в Риме нумидийцы изображены преследующими даков. На лошадях нет ничего, кроме ремешка вокруг шеи. Всадники в коротких туниках носят круглые щиты, но не имеют доспехов. В относящейся ко II в. до н.э. гробнице человека из высшей знати в Эс-Сумаа в Алжире нашли железные наконечники дротиков и меч с клинком примерно в 60 см длиной.

Вторыми после африканцев ставили карфагеняне испанцев. Они происходили из юго-восточной Испании и были скорее всего кельтиберами — племенем смешанного кельтско-испанского происхождения. Испанская пехота и конница составляла малую, но очень важную часть армии Ганнибала. Из 20 000 пехотинцев, достигших Италии, 8000 были испанцами. Существовало три типа пеших воинов, объединенных под общим названием «испанцев», — мечники, метатели дротиков и пращники. Последние происходили с Балеарских островов, расположенных у восточного побережья Испании, и были знамениты своим умением метать тяжелые камни. Полибий говорит, что у мечников были большие щиты кельтского типа и короткие колюще-рубящие мечи. Носили они белые туники, окаймленные пурпурной полосой. На скульптурных изображениях из Осуны, в южной Испании, изображены воины, хорошо соответствующие описанию Полибия. Второй тип пехотинцев, который, вероятно, составляли метатели дротиков, упоминается у Диодора. Вооружены они были круглыми щитами и, возможно, представляли собой то же самое, что легковооруженные отряды, которые Цезарь называет цетратами. Ливии использует это слово при описании пельтастов армии Филиппа V. Их изображения также можно встретить на осунских рельефах — на их щитах есть расположенный в центре умбон, а сами воины одеты в просторные туники чуть выше колена.

Испанский меч обрел бессмертие после того, как его взяли на вооружение римляне. Меч легионера, gladius hispaniensis, был прямым остроконечным мечом (5). Однако наиболее распростра­ненным в Испании типом оружия была изящно изогнутая фальката (4). Это был колюще-рубящий меч, приблизительная длина клинка которого составляла всего около 45 см. Судя по фрагменту статуи (его на рисунках нет), этот меч помещался на левом боку. Иногда к его ножнам прикреплялся короткий нож.

Найдено много кинжалов (6, 7), которые были предшественниками римского кинжала. Испанцы пользовались также коротким пилумом, но самым необычным их оружием был саунион (1). Это был дротик с зазубренным наконечником, который целиком изготовлялся из железа.

Некоторые воины, изображенные на осунских рельефах, носят поразительный головной убор, украшенный гребнем. Греческий географ Страбон писал, что иберийцы носили изготовленные из жил шапки, и это описание больше всего подходит к изображению, а гребень доказывает, что это не могли быть волосы солдата. Эти колпаки очень похожи на те, что есть на скульптурах из южной Франции. Шапки, помеченные номерами 12 и 13, должно быть, представляют собой упрощенный вариант такого колпака. Носили их цетраты. Известны находки нескольких бронзовых шлемов, но они очень редки.

Современному читателю испанская конница, так лее как и римская или кельтская, может показаться несколько странной — очевидно, эти всадники зачастую сходили с коней и сражались пешими. Иногда они могли ехать вдвоем на одной лошади, при этом перед битвой один из воинов соскакивал. У испанских всадников были маленькие круглые щиты с расположенной в центре ручкой, похожие на те, что были у цетратов.

Всадник на изображении одет так же, как пешие воины, и, вероятно, головной убор у него того же типа. В правой руке он держит фалькату. Лошадь, изображенная на рис. 19, имеет уздечку и потник, который удерживается на месте одной подпругой. На статуях иногда можно разглядеть что-то вроде седла эллинистического типа. Удила были нескольких типов. Самые распространенные имели трензельные кольца (23) либо псалии в форме полумесяцев.

Судя по многочисленным изображениям слонов на карфагенских монетах, боевые животные, которые использовались в пунических армиях, принадлежали к африканской разновидности. Карфагеняне охотились на лесных слонов в Марокко, а также на окраине Сахары, в оазисе Гадамес, что в 800 км южнее Карфагена. Эти слоны появились в первой войне с Римом, при осаде Агригента в 262 г. до н.э., и выставляли их против как пехотинцев, так и конницы. Слоны произвели сильное впечатление на римлян, и в течение долгого времени те не осмеливались противостоять им. В 255 г. до н.э. слоны буквально втоптали в грязь легионы Регула в битве на Баградских равнинах. Но в 250 г. при осаде Палермо римлянам удалось захватить нескольких животных, и они наконец вновь обрели уверенность в себе. У этих слонов, как и у более крупных африканских саванных слонов, есть прогиб на спине, так что карфагеняне ездили на них верхом, как на лошади.

Карта, иллюстри­рующая компанию Сципиона и Ганнибала осенью 218 г, до н.э. Долина По была только что завоевана римлянами, которые основали две новые колонии е Плаценции и Кремоне.

Закончив покорение земель к северу от Эбро, Ганнибал оставил там Ганнона с гарнизоном из 10000 пеших и 1000 конных воинов, поручив ему охрану прохода. Оставив все тяжелое снаряжение, включая осадные машины, он перешел через Пиренеи с 50 000 пехотинцев, 9000 конницы и слонами.

Римляне также собирались вести войну за морем на два фронта, и два избранных на 218 г. консула тянули жребий о том, кому какая провинция достанется. Тиберий Семпроний Лонг вытащил Африку, а Публий Корнелий Сципион — Испанию.

Покуда консулы набирали свои легионы, они отдали приказ об основании двух колоний в долине р. По — в Кремоне и Плаценции. В каждую из них отправилось по 6000 человек, которые должны были в 30-дневный срок доложить о своем прибытии. Не успели обе новые колонии обосноваться на месте, как бойи и инсубры, воодушевленные скорым приходом Ганнибала, восстали. Они атаковали размещенный там легион, находившийся под командованием претора. У Полибия этот легион именуется четвертым. Единственный вариант, при котором он мог иметь такой номер, предполагает, что это был легион с кампании прошлого года, которому приказано было остаться на зиму в долине По. Поскольку он является первым упомянутым в связи с этой войной легионом, в дальнейшем он ясности ради и будет называться первым. Все остальные легионы будут нумероваться в соответствии со своим появлением.

Возможно, восстание галлов было инспирировано Ганнибалом для того, чтобы задержать Сципиона — консулу пришлось отправить один из собранных легионов (второй) в долину По и потребовать взамен него подкрепления от союзников.

Громадные людские ресурсы Рима оказались решающим фактором в войне. Полибий приводит сведения, которые приказал собрать сенат в 226 г. до н.э. перед угрозой галльского вторжения. Согласно им Рим мог выставить 700 000 пеших воинов и 70 000 всадников. Из этого числа 150 000 пехотинцев и 26 000 всадников были из Самния, Лукании и Калабрии — регионов, утраченных римлянами после битвы при Каннах.

Две армии подготовились к выступлению в начале лета. Лонг, у которого было 160 квинкверем и два легиона, третий и четвертый, отправился в Лилибей на Сицилии, дабы начать оттуда вторжение в Африку. Сципион, у которого было 60 пентер, отплыл вдоль побережья Лигурии в Марсель и бросил якорь у восточного устья Роны; под его командованием находились пятый и шестой легионы.

Переход в Италию

Путь Ганнибала из Испании в Италию служит предметом жесточайших споров. Я затратил много лег на поиски всех возможных дорог и пришел к выводу, что за исключением известного отклонения в начале похода через Альпы, когда он хотел оторваться от армии Сципиона, Ганнибал избрал максимально прямой путь, ведущий в долину По из Испании: вверх по долине Дюранса и вниз по долине Дора Рипариа в район Турина. Вначале я даю описание этого перехода, а в конце подробно разбираю вопрос достоверности этой реконструкции.

Пока Ганнибал еще прокладывал себе путь через северную Испанию, Сципион добрался до устья Роны. Там он остановился, ожидая донесения разведчиков о том, что происходит к северу от Эбро. Он знал, что Ганнибал пересек реку, но, поскольку надежной информации у него не было, римский полководец не решился произвести высадку войска. Следующие полученные Сципионом вести гласили, что Ганнибал перешел Пиренеи и движется через южную Галлию, намереваясь, возможно, атаковать Марсель и разрушить этот перевалочный пункт римлян. Сципион решил остаться на месте и встретить противника на дружественных землях. В таком случае позади него оставался Марсель, а линии коммуникации с Италией не слишком удлинялись.

Между тем Ганнибал двигался по направлению к Роне вдоль побережья. Эта дорога идет вдоль края болотистого побережья до Люнеля, а затем отклоняется на северо-восток к Ниму для того, чтобы избежать болот, расположенных в дельте Роны. Затем она поворачивает прямо на восток и доходит до Роны у Бокера. Оттуда путь идет по долине Дюранса в Альпы и следует через Монженеврский перевал, от которого спускается вниз, в Италию, по долине Дора Рипариа. Лазутчики Ганнибала доложили о том, что Сципион расположился в устье Роны, а потому он продолжил движение на северо-восток. Карфагенянин желал избежать стычки во время переправы через реку, рассчитывая пересечь ее у Авиньона. В этом случае между ним и Сципионом оказывалась река Дюранс, которая впадает в Рону с востока.

Добравшись до реки, карфагеняне скупили у местных жителей все пригодные для переправы средства. Таковых оказалось довольно много, поскольку обитатели тех мест промышляли речной торговлей. Через два дня они собрали достаточное количество лодок, но на противоположном берегу войско ожидало недружелюбно настроенное племя. Ганнибал понимал невозможность начать переправу перед лицом противника, а потому на третью после своего прибытия ночь отправил отряд с проводниками из местных для того, чтобы они перешли через реку выше по течению. Отряд поднялся на 40 км вверх, до места, где Рона разделяется на два рукава, образуя в середине остров. Там они отдыхали в течение дня. Еще две ночи ушло у них на то, чтобы дойти до места, откуда можно было атаковать расположившегося на восточном берегу реки противника.

Незадолго до рассвета, на пятую ночь своего пребывания у реки, Ганнибал посадил на лодки легкую конницу и легкую пехоту. Более крупные суда переправлялись выше по течению для того, чтобы ослабить напор волн. Двое людей на корме каждой лодки держали поводья шести-семи коней, которые переправлялись вплавь. Когда варвары увидели приготовления карфагенян, они высыпали из своего лагеря и столпились на берегу. Увидев поданный дымом сигнал с противоположного берега, Ганнибал приказал своим воинам начать переправу. Те, кто еще оставался на берегу, криками подбадривали товарищей, а галлы, потрясая мечами, издавали боевые кличи и хвастались былыми подвигами. Как только первые лодки добрались до берега, часть уже находившегося на той стороне отряда атаковала галлов с тыла, а остальные подожгли пустой лагерь. Захваченные врасплох кельты бежали, не сумев ничем помешать перенраве. До конца дня Ганнибал сумел переправить остаток армии и разбить лагерь на восточном берегу реки. Оставалась только одна серьезная проблема — перевезти через Рону слонов. На следующий день он отправил 500 нумидийских всадников с приказом пересечь Дюранс и разведать местонахождение и число римлян.

Между тем перед карфагенским войском предстали несколько кельтских вождей, которые перешли Альпы, чтобы встретить армию Ганнибала. Они ободрили воинов рассказом о теплом приеме, ожидающем их по ту сторону Альп, и обещанием провести их через горы самой легкой дорогой. Тем временем Сципион, который получал от своих лазутчиков противоречивые доклады, отправил на разведку конницу. Наткнувшиеся на нее нумидийцы развернулись и карьером поскакали обратно, чтобы доложить Ганнибалу. Римская конница приняла это отступление за бегство и отправилась в погоню за нумидийцами, добравшись чуть ли не до самого лагеря Ганнибала на восточном берегу Роны. Затем они поспешно поскакали обратно к Сципиону.

Ганнибал, полагавший, что его нумидийцы столкнулись с отрядом римской конницы, следующим впереди легионов, вынужден был принять немедленное решение. Принятая Ганнибалом общая стратегия требовала того, чтобы он добрался до Италии со свежим войском, а потому карфагенский полководец не мог позволить себе рисковать, устраивая сражение в долине Роны. Поскольку дорога через Дюранс оказалась закрыта, Ганнибалу жизненно важно было оторваться теперь от Сципиона. Он приказал своей пехоте и обозу с рассветом отправиться вверх по Роне, а конницу выставил вдоль северного берега Дюранса; задачей последней было помешать противнику переправиться через реку. Теперь, выставив охрану позиций, можно было заняться перевозкой слонов.

Слоны были напуганы видом широкой (от 200 до 500 м) и быстрой реки. Для их переправы было построено множество очень прочных плотов пример но семи метров шириной. Их связали по два в ряд и пришвартовали к речному берегу. Затем, присоединяя к ним все новые пары, соорудили примерно 15-метровой ширины мол. Плоты удерживались на месте веревками, привязанными к расположенным на берегу деревьям. Мастерам удалось вывести этот мол в реку примерно на 60 м. К концу мола было привязано два крепких плота, а веревки, удерживавшие их на месте, можно было легко обрубить. Настил плотов был прикрыт землей, и они казались продолжением ведущей к реке тропы. Слонов заманили на них при помощи двух самок, которых вели первыми. Как только животные достигли крайних плотов, удерживавшие их на месте канаты обрубили, и лодки с гребцами отбуксировали слонов к другому берегу. Вначале слоны испуганно топта лись на плотах, но затем, увидев, что вода окружает их со всех сторон, животные собрались в центре и застыли в ужасе. Таким образом удалось переправить большую часть животных, хотя несколько из них свалились в воду на самой середине реки, утопив погонщиков. Полибий настаивает на том, что самим слонам удалось добраться до противоположного берега, потому что они подняли хоботы и, набирая через них воздух, прошли по дну реки. Предположение выглядит маловероятным, особенно если учесть глубину реки и силу течения — хотя еще никому не приходило в голову проверить высказывание Полибия, бросив слона в Рону.

Закончив переправу слонов, Ганнибал отозвал конницу, поставил ее в арьергарде вместе со слонами и отправился догонять пехоту.

Все приготовления Ганнибала были на самом деле не нужны, поскольку Сципион не двигался с места. Его конница достигла лагеря пунов во второй половине дня, и вряд ли они сумели добраться до своего собственного раньше, чем на следующий день. Неизвестно, что именно побудило Сципиона действовать — известие ли о том, что Ганнибал не воспользовался обычной переправой через Рону, или просто чувство, что что-то упущено. Как бы то ни было, он немедленно погрузил на корабль все имущество и ненужное снаряжение и быстро отправился со своими людьми на север. Однако до места переправы они сумели дойти только спустя три дня с того времени, как Ганнибал покинул его. Полибий пишет, что Сципион «был очень поражен», когда увидел брошенный лагерь. Римскому полководцу было чему изумляться — ведь только тогда он понял, что Ганнибал направляется в Италию. Можно представить, что чувствовал консул, направляясь обратно к побережью. Он упустил Ганнибала, и теперь перед последним простиралась практически беззащитная Италия.

Добравшись до моря, Сципион приказал своему брату вести армию в Испанию в соответствии с указаниями сената. Сам же он поспешил отплыть обратно в Италию.

Карфагенская армия без остановок шла на север четыре дня. Затем ее догнали оставленные позади лазутчики, которые должны были следить за передвижениями Сципиона, и доложили, что опасность миновала.

Четырехдневный переход привел карфагенян к месту слияния Роны и Изера, примерно в 130 км от места, где впадал в нее Дюранс. Территорию в форме треугольника, которая находилась между Изером и Роной, называли Островом. С двух сторон ее ограничивали Рона и ее мощный приток — Изер, которые надежно отрезали ее от юга, запада и севера; с востока же ее окаймляли практически непроходимый Шартрезский горный массив и гора Мон-дю-Ша.

На Острове кипела в это время гражданская война, в которой сражались за власть два брата. Вмешавшийся в борьбу Ганнибал изгнал одного из братьев, и благодарные «островитяне» снабдили его армию изрядным количеством зерна и других припасов, поменяли изношенное снаряжение и выдали достаточное количество теплой одежды. Последнее было особенно необходимо для перехода через Альпы, поскольку уже наступила осень и ночами стало сильно холодать. Когда армия готова была продолжить поход, «островитяне» отправили с ними сопровождение, охранявшее арьергард карфагенян при проходе через земли аллоброгов, особенно свирепого кельтского племени.

Зимой Ганнибал заплатил крупную сумму за охрану пути по долине Дюранса для своей армии; теперь, когда Сципион более не преследовал его, карфагенскому полководцу было необходимо вернуться туда. «Островитяне», должно быть, сообщили ему, что он легко сможет вернуться на намеченный путь, если пройдет через один из невысоких перевалов, отделяющих верхнее течение р. Драк от долины Дюранса. Благодаря этому он мог выйти на первоначальную дорогу у Шоржа, срезав крюк в 150 км, который пришлось бы сделать, если бы он решил вернуться к устью Дюранса. На новом маршруте ему следовало идти вдоль Изера, огибая северную оконечность Веркоров, а затем следовать вдоль его притока, Драка, до его истока. В течение десяти дней армия медленно следовала вначале вдоль Изера, а затем вдоль Драка, запасаясь по пути продовольствием, ибо впереди ее ожидали трудные времена. Они начали подъем в том месте, где Драк дошел до гор. Здесь «островитяне» покинули их, и армия медленно начала взбираться по пологому подъему, ведущему к видневшемуся вдали перевалу. Покуда войско Ганнибала шло по равнине, аллоброги, которые опасались «островитян» и конницы, не решались трогать его. Однако теперь кельты увидели, что армия растянулась вдоль узкого прохода, а потому заняли господствовавшие над ним высоты. Кельты принялись, по своему обычаю, похваляться перед боем — и легко были обнаружены. Между тем, сохрани аллоброги свои позиции в тайне до подхода Ганнибала, они легко нанесли бы ему серьезный урон. Ганнибал приказал войску остановиться, разбил лагерь на плоской земле перед проходом и отправил своих кельтских проводников на разведку. Вскоре после заката они вернулись и доложили, что аллоброги покидают на ночь свои посты и удаляются на ночлег в ближайшее селение. На следующий день Ганнибал передвинул лагерь вперед по дороге к проходу, насколько это было возможно, и остановился вблизи своего противника. Ночью он приказал части своего войска занять оставленные противником позиции. На следующее утро через проход двинулось остальное войско.

Вначале аллоброги примирились с тем, что дело проиграно, но когда они увидели медленно тянущийся через проход обоз, их жадность пересилила осторожность, и они атаковали его с нескольких точек. В этом месте Драк протекает сквозь глубокое ущелье и тропа опасливо жмется к склону горы. В таком ограниченном пространстве достаточно малейшего замешательства для того, чтобы животные потеряли опору и сверзлись в расположенную внизу пропасть. Атака варваров ввергла обоз в полный хаос, а обезумевшие от ран лошади метались, сбрасывая в пропасть других животных. Ганнибал понял, что ему грозит опасность потерять все припасы, поэтому он, взяв охранявших ключевые высоты воинов, сумел захватить верх ущелья и организовать оттуда контратаку, в ходе которой добрался до своих несших серьезные потери отрядов.

Наконец всей армии удалось миновать теснину и захватить городок, откуда явились аллоброги. Там они нашли достаточно много зерна и скота — его оказалось довольно всему войску на два или три дня. Отдохнув там до конца дня, армия продолжила путь на следующее утро. Теперь путь был намного легче, ибо пролегал по вьющейся между полями дороге. На второй день они миновали Коль-де-Манс и спустились в широкую открытую долину Дюранса. К четвертому с выхода из города аллоброгов дню (шестому дню восхождения) армия миновала кельтские крепости в Шорже и Эмбруне, которым заплатили предыдущей зимой, и подходила к устью Гила. Там их ожидали местные жители, пришедшие из верхней части долины с ветвями оливы и венками в знак мира. Скорее всего они на самом деле были ивовыми, ибо это дерево в тех краях встречается часто в отличие от оливы. Люди эти предложили провести армию через следующий, особенно трудный участок пути. Ганнибалу все это показалось подозрительным, но отклонить предложение он не рискнул. В качестве предосторожности полководец поставил впереди конницу, а в арьергарде — пехоту, поместив обоз в центре.

Армия, которая несколько дней двигалась по открытой местности, вновь начала втягиваться в горы. На восьмой день пути они дошли до места, как раз к северу от современного Л'Аржантьер-ла-Бессе, где Дюранс течет по узкому ущелью. Дорога там прижимается к холму, и войску вновь пришлось вытянуться вдоль узкой тропы.

Армия везла с собой изрядное количество золота, предназначавшееся наемникам, которых Ганнибал собирался набрать в Италии. Его сопровождение для пущей сохранности было доверено африканской пехоте. Местные жители, несомненно, прослышали о золоте и выбрали местом для засады это ущелье. Едва конница и большая часть обоза миновали самое опасное место ущелья, как сверху на них посыпались громадные валуны и камни поменьше, предвещавшие начало атаки. За ущельем дорога вновь спускалась в долину, но на самом выходе из него, с восточной стороны, нависал громадный скальный выступ, оставлявший лишь очень узкий проход. Когда начали сгущаться сумерки, конница и обоз как раз миновали эту точку. В это время атакующие кельты спустились в долину, разделив армию на две части и заперев пехоту, а вместе с ней и Ганнибала в теснине.

Ночь они провели на голых камнях ущелья, но на следующее утро устрашившиеся конницы кельты отступили, и армия сумела выйти на широкое открытое пространство в верхней точке перевала, примерно в 20 км от прохода. Там они встали лагерем на два дня, чтобы дать время отставшим. Восхождение заняло у армии пунов девять дней.

На перевале уже начал собираться снег, и дух воинов пал. Для того чтобы поднять его, Ганнибал указал на другую сторону перевала, в направлении Италии, обозначая не только долину По, где ожидали их дружественные кельты, но и сам Рим. Позже, когда годы перенесенных испытаний затуманили память ветеранов, они действительно поверили, что видели с верхней точки перевала Италию и даже Рим.

Вид на место второй засады — в точке, где Дюранс проходит через узкое ущелье. Скальный выступ находится слева. Именно там армия Ганнибала была разделена мощной атакой кельтов на две части.

На следующий день армия пунов свернула лагерь и начала спуск. Проход был узким, и им вновь пришлось двигаться вдоль края пропасти. Тропу покрывал снег, и все, кто делал неверный шаг, срывались и летели вниз. Местами свежий снег накладывался на тот, что остался от прошлой зимы. Тогда ноги солдат проваливались сквозь тонкое покрывало нового снега и скользили по плотному слою старого. Копыта коней, напротив, пробивали старый снег и застревали в нем. Затем ситуация сильно ухудшилась из-за прошедшего недавно обвала, который снес примерно трехсотметровый участок тропы. Ганнибал попытался спуститься другим путем, но это оказалось невозможным. Армии пришлось разбить лагерь на перевале и заняться восстановлением дороги. Отправленные на эту работу нумидийцы сумели, сменяя друг друга, пробить за день тропу, достаточную для прохода лошадей и вьючных животных. Их отправили на расположенные внизу пастбища, которые были свободны от снега. Но только через три дня и три морозных ночи дорога стала достаточно широка, чтобы провести по ней слонов.

Дорога стала значительно легче после того, как они добрались до дна пропасти. Тремя днями позже оборванные остатки огромной армии, которая отправилась из Карфагена пять месяцев назад, пошатываясь, ввалились в долину По.

Климат

До того как приняться за изучение пути Ганнибала сквозь южную Галлию и через Альпы, следует рассмотреть климат того времени. Сейчас принимают как данность, что Ганнибал шел через очень высокий перевал, те, кто утверждает, что климат тогда был практически такой же, как и сейчас. Но подтверждается ли чем-нибудь это утверждение?

В 1966 году были опубликованы избранные труды выдающегося метеоролога X. X. Лэмба, озаглавленные «Изменяющийся климат». Данное там описание климатических условий во времена Ганнибала сильно отличается от нынешних и представляет особую ценность благодаря тому факту, что ученый ничуть не интересовался переходом Ганнибала через Альпы. Вот как вкратце выглядела, согласно Лэмбу, доисторическая и античная Европа. Сухой и теплый период между 4000 и 2000 гг. до н.э., наставший после ухода льда последнего ледникового периода, известен под названием «постледникового климатического оптимума». В это время температура в мире была на 2—3 градуса Цельсия выше нынешней. Однако в последующее тысячелетие климат ухудшился.

Между 900 и 500 гг. до н.э. температура быстро упала примерно на 3 градуса Цельсия ниже современной отметки. За понижением температуры последовали проливные дожди. Уровень осадков тогда достиг небывалых отметок, и засушливые земли южного Средиземноморья процветали. Но то, что было благословением для Греции, Италии и Испании, оказалось проклятием для всей остальной Европы. Примерно к 400 г. до н.э. уровень осадков достиг максимума. Все низменности вначале превращались в болота, а затем просто затоплялись. Известные с доисторических времен пути оказались закрытыми, а главным видом транспорта стал водный. Из-за понизившейся температуры не только сильно упал уровень испарения в низинах, но и значительно вырос уровень повторного оледенения высокогорных мест. Это означает, что одновременно с ростом болот в долинах увеличивался и размер ледников.

Невероятной силы дожди привели к переполнению озер Швейцарии — уровень воды в Баденском озере вырос на десять метров, величина почти что невозможная, если учесть, что из этого озера вытекает Рейн. Озерные жители вынуждены были оставить свои деревни и никогда больше туда не вернулись. На южную Европу обрушилось несколько последовательных волн из согнанных со своих привычных мест обитания племен. Наиболее существенным результатом переселения стало вторжение кельтов в Испанию и Италию. Эта миграция не прекращалась вплоть до времен завоевания Галлии Цезарем в I в. н.э. Начиная с этого времени температура начала медленно повышаться, покуда не достигла своей максимальной отметки между 800 и 1000 гг. до н.э. Затем она вновь начала падать, вызвав «малый ледниковый период», который длился между XVI и XIX вв.

Довольно бессмысленно говорить далее о находках средневековых или в нашем случае римских копей, которые стали доступны после отступления льдов «малого ледникового периода», поскольку никто не спорит, что во времена Римской империи и позже температура была выше.

Климат XVII в., вероятно, сильно походил на тот, что был во времена Ганнибала. Подтверждают это и слова Полибия о том, что перевалы в Альпах были круглый год покрыты снегом. Видимо, это относится и к самым низким из них, поскольку именно ими больше всего пользовались. Пишет он и о затопленных болотистых землях в районе Флоренции, через которые пришлось идти Ганнибалу, когда он вторгся в центральную Италию в 217 г. до н.э. Все это хорошо вписывается в данную Лэмбом картину и должно учитываться при изучении пути Ганнибала в Италию.

Историки

Существует множество рассказов о походе Ганнибала из Испании в Италию, причем каждый из авторов, преследуя свои собственные цели, отправляет Ганнибала другим путем. Качество этих рассказов варьируется от вполне научного до совершенно смехотворного. Еще больше имеется комментаторов, в число которых входят Марк Твен, Наполеон и сэр Гэвин де Бир, который был директором Музея естественной истории в Лондоне. Автор данной работы провел много лет, исследуя на месте многочисленные возможные маршруты, и полагает, что настало время подойти к изучению данного вопроса по-новому. О переходе повествуют как Полибий, так и Ливии. Принято считать, что рассказ Ливия полон искажений и что он, вероятно, смешивал два противоречивших друг другу источника. Поскольку согласовать оба рассказа не представляется возможным, рассказ Ливия в данном исследовании рассматриваться не будет и оно основано полностью на Полибии.

Перед тем как обратиться к исследованию маршрута Ганнибала, всем комментаторам следует внимательно прочесть то место из Полибия, где историк отклоняет все утверждения о том, что Ганнибал пользовался неким неизвестным перевалом, заблудился или избрал особенно трудный путь (Полибий, III, 47, 6—12). Он также говорил, что сам изучил перевал в Альпах «для того, чтобы самому узнать и увидеть». Далее он пишет, что не видит смысла в том, чтобы записывать названия мест, имена которых ничего не значат для его читателей. Из этого можно сделать вывод о том, что, когда он все же указывает это название, он говорит о хорошо известном грекам месте. И наоборот, если Полибий этого названия не дает, причина заключается лишь в том, что оно не было широко известно.

Пути из Испании в Италию

Во времена Ганнибала существовало два главных пути, связывающих Италию и Испанию. Они были известны древним как легендарные «пути Геракла». Один из них шел из Тосканы вдоль лигурийского побережья. Другой проходил через Альпы, начинаясь в долине По. Две дороги встречались на Роне, которую пересекали у Бокер-Тараскона, а затем шли вдоль побережья Испании. Около 118 г. до н.э. путь через Альпы в Испанию сменился на римскую Домициеву дорогу. Возникает вопрос: был ли путь Геракла и Домициева дорога одним и тем же? Нелепо было бы предполагать, что римляне, строя Домициеву дорогу, проложили через Альпы совершенно новый путь. Такая затея не имела бы никакого практического смысла и была совершенно не в духе римлян. Самый простой и удобный путь через горы уже был проложен купцами и странниками, которые путешествовали там веками. Римляне же, видимо, просто выровняли и замостили его. Эта дорога была самым низким, самым широким и самым удобным перевалом через Альпы. К тому же это был кратчайший путь в долину р. По. Расстояние по Домициевой дороге от Нима, который находится к западу от Роны, до Казале Монферрато, расположенного в долине По, где сходились все пути, составляет 481 км. Кратчайший путь через Коль-де-Ларш равен примерно 500 км, а путешествие вверх по долине Изера, через перевалы Малый Сен-Бернар, Клапье или Мон-Сени, увеличит расстояние более чем до 600 км. Это все низкие перевалы, что есть в западной части Альп. Благодаря этим данным, ясно, что путь по Домициевой дороге был самым предпочтительным.

Исходя из этих же соображений, так же должен был следовать и путь Геракла. Дорога из Тараскона усеяна кельто-лигурийскими городами и крепостями-оппидумами. Сегустерон (Систерон), Катургий (Шорж), Эбуродунум (Эмбрун), Бригантий (Бриансон) к западу от перевала и Сегузион (Суза) к востоку от него — все это кельтские имена, а следовательно, они существовали еще до того, как римляне построили свою дорогу. Есть оппидумы и близ Апта, и Мон-Дофен и еще два между Маноском и Систероном. Все эти факторы дают исчерпывающие доказательства того, что на месте Домициевой дороги проходил путь еще до римских времен.

Подтверждает это и псевдо-Аристотель, живший во второй половине III в. до н.э. — во времена Ганнибала. Он пишет, что при переходе через Альпы приходится платить пошлину живущим вдоль тракта кельто-лигурийцам. Вероятно, что относится это заявление к тому самому южному пути, поскольку лигурийцы как-то плохо вяжутся с северной дорогой. Таким образом, можно утверждать, что существовал хорошо известный путь из Испании в Италию, который проходил через Альпы. Путем этим пользовались во времена Ганнибала, и шел он там же, где и римская Домициева дорога.

Рассказывая о путешествии от Пиренеев в долину р. По, Полибий указывает нам три контрольные точки. Первая из них — это дорога от Пиренеев к Роне; вторая — участок земли, именуемый Островом, который располагается между Роной и одним из ее притоков; третья же — это перевал, через который Ганнибал вошел в Италию. Полибий дает наглядное описание второй и третьей точек и ориентиры первой.

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии