Функции мифа, культа и медитации

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 10 из 10

1. Исконный герой и человек

Мы прошли две стадии первая –  от непосредственных эма­нации Несотворенной Творящей Сущности к изменчивым и вместе с тем не подвластным времени персонажам мифологи­ческого века, вторая –  от этих Сотворенных Творящих Существ к собственно человеческой истории. Эманации сгущаются, поле сознания сужается. Там, где ранее были видны первопри­чины, теперь в фокус суженного, нацеленного на строгие факты человеческого зрачка попадают лишь их вторичные следствия. Поэтому теперь космогонический цикл продолжают уже не боги, ставшие отныне невидимыми, а герои, более или менее человекоподные по своему характеру, через посредничество ко­торых реализуется судьба мира. Это ряд, в котором миф о тво­рении уступает место легенде –  как в Книге Бытия вслед за изгнанием из Рая. Метафизика уступает место предыстории, поначалу смутной и неопределенной, но постепенно обретаю­щей все большую точность в деталях. Герои становятся все менее сказочными, пока, наконец, на последних стадиях раз­личных местных преданий легенда не выходит из тени времен на привычный дневной свет документированного времени.

Мвуетси, Лунный Человек, был отрезан, как загрязший якорь; дети своей общиной свободно воспарили к миру дня бод­рствующего сознания Нам говорят, что среди них были сы­новья, прямые потомки теперь уже погребенного в пучине вод отца Те, кто, подобно детям его первого потомства, выросли от младенчества до зрелости в течение одного единственного дня. Эти избранные носители космической силы составляли духовную и социальную аристократию. Наделенные двойным зарядом созидательной энергии они сами были источниками откровения. Такие фигуры появляются на начальной стадии любого легендар­ного прошлого. Это –  культурные герои, основатели городов.

Китайские летописи гласят, что, когда земля затвердела, а люди селились в бассейнах рек, ими правил Фу Хси, «Небесный Император» (2953 – 2838 до РХ.). Он обучил своих людей ловить сетями рыбу, охотиться и выращивать домашних животных, раз­делил их на кланы и учредил брак. Из священной таблички, вве­ренной ему чешуйчатым чудовищем с лошадиной головой, живу­щим в водах реки Мень, он вывел Восемь Диаграмм, которые по сей день остаются фундаментальными символами традиционной китайской мысли. Он был рожден в результате чудесного зачатия и был вынашиваем в течение двенадцати лет; у него было тело змеи с человеческими руками и головой быка¹.

Его преемник, Шен Нунь, «Земной Император» (2838 – 2698 до Р.Х.), имел рост в восемь футов и семь дюймов, тело человека, но голову быка. Он был чудесным образом зачат с участием дра­кона. Растерянная мать бросила своего ребенка на склоне горы, но дикие звери защитили и вскормили его, и узнав об этом, она забрала его домой. Шен Нунь открыл семьдесят ядовитых рас­тений и противоядий от них: через прозрачную поверхность сво­его живота он мог наблюдать за тем как переваривается каждое из них. Затем он составил фармакопею, которой пользуются до сих пор. Он изобрел плуг и систему меновой торговли; китайские крестьяне поклоняются ему как «принцу хлебных злаков». Когда ему исполнилось сто шестьдесят восемь лет, его причислили к бессмертным².

Такие змеи – короли и минотавры –  свидетельство о давно минувших временах, когда император был носителем особой творящей силы, на которой держался весь мир, намного превы­шающей ту, что представлена в нормальной человеческой психике. Это была эпоха титанической работы, возведения оснований нашей человеческой цивилизации. Но с развитием цикла приходит время задач уже не прото –  или сверхчелове­ческих, но собственно человеческих –  власти над сильными чувствами, развития искусств, усовершенствования экономи­ческих и культурных институтов государства. Теперь уже речь идет не о воплощении Лунного Быка или о Змеиной Мудрости Восьми Диаграмм Судьбы, а только о совершенстве человечес­кого духа, открытого для нужд и упований человеческого сердца. Соответственно, космогонический цикл представляет нам императора в человеческом образе, который для всех последу­ющих поколений должен служить примером человека как царя.

Хуан Ди, «Желтый Император» (2697 – 2597 до Р.Х.), был третьим из августейшей Тройки. Его мать, младшая жена прави­теля провинции, зачала его, когда однажды ночью увидела осле­пительное золотое сияние вокруг созвездия Большой Медведицы. Ребенок заговорил, когда от роду ему было семьдесят дней, а в возрасте одиннадцати лет он взошел на престол. Его исключи­тельным даром была сила его сна: во время сна он мог посещать самые отдаленные места и общаться с бессмертными в царстве сверхъестественного. Вскоре после восхождения на трон Хуан Ди впал в сон, который длился целых три месяца и во время которого он научился управлять сердцем. Из второго своего сновидения, длившегося примерно столько же, он вернулся наделенный спо­собностью учить людей. Он обучил их тому, как управлять силами природы в их собственных сердцах.

Этот удивительный человек правил Китаем сто лет, и время его правления было для людей истинным золотым веком. Он собрал вокруг себя шесть великих министров, с помощью кото­рых составил календарь, ввел математические вычисления, научил людей изготавливать утварь и инструменты из дерева, обожженной глины и металла, сооружать лодки и повозки, использовать деньги и мастерить музыкальные инструменты из бамбука. Он отвел публичные места для поклонения Богу. Он установил границы и законы частной собственности. Его суп­руга открыла искусство прядения шелка. Он вырастил сто раз­новидностей злаков, плодов и деревьев; способствовал распрос­транению птиц, четвероногих, рептилий и насекомых; научил людей использовать воду, огонь, дерево и землю; наконец, он регулировал приливы и отливы. Перед его смертью, наступив­шей в возрасте ста одиннадцати лет, как свидетельство совер­шенства его правления в садах Империи появились феникс и единорог³.

2. Детство человека – героя

Ранний культурный герой со змеиным телом и бычьей голо­вой от рождения нес в себе стихийную созидательную силу природного мира. В этом заключался смысл его формы. Герой в человеческом облике должен был «спуститься на землю», чтобы восстановить связь с инфрачеловеческим. Это, как мы видели, является сутью приключения героя.

Но создатели легенд редко удовлетворялись представлением великих героев мира как простых человеческих существ, вы­рвавшихся за горизонты, ограничивающие их соплеменников, и вернувшихся с дарами, которые мог бы добыть любой чело­век, равной с ними отваги и веры. Напротив, всегда существо­вала тенденция наделять героя исключительными способнос­тями с момента его рождения или даже с момента зачатия. Весь путь героя изображается как ряд следующих друг за дру­гом чудес с большим центральным приключением в качестве его кульминации.

Сказанное согласуется с представлением о том, что героизм скорее предопределение, чем достижение, и отсюда –  проблема взаимосвязи биографии и характера. Иисуса, например, можно рассматривать как человека, который обрел мудрость в резуль­тате аскезы и размышлений, с другой же стороны, можно верить в то, что бог снизошел с небес и взял в свои руки ход человеческих судеб. Первая точка зрения будет вести к бук­вальному подражанию учителю, чтобы так же, как и он, прийти к трансцендентному, искупительному жизненному опыту. Но вторая констатирует тот факт, что герой является скорее символом, требующим осмысления, чем примером, которому следует строго следовать. Божественное существо есть откро­вение всемогущей Самости, которая пребывает внутри каждого из нас. Таким образом, размышление над его жизнью приобре­тает смысл размышления над своей собственной имманентной божественностью, а не повода для точного подражания. При этом урок не сводится к формуле «Делай так –  и будешь хоро­шим», но гласит «Познай это –  и будешь Богом»⁴.

Иллюстрация XXII. Юный Бог Злаков (Гондурас)

В части I («Приключение Героя») мы рассматривали спаси­тельное для мира героическое свершение, так сказать, с психо­логической точки зрения. Теперь мы должны представить его с другой точки зрения, как символ той метафизической тайны, новое открытие которой –  с тем чтобы объявить ее людям –  и было задачей героя. Поэтому теперь мы сначала рассмотрим чудесное детство, которое призвано продемонстрировать нам, что особое проявление имманентного божественного принципа получило свое воплощение в мире, затем мы проследим после­довательно определенные жизненные роли, посредством кото­рых герой может вершить свое судьбоносное деяние. Роли эти варьируют по своей значимости в зависимости от требований времени.

В сформулированных выше понятиях первая задача героя состоит в том, чтобы сознательно пережить предшествующие стадии космогонического цикла, прорваться назад через эпохи эманации. Далее, его вторая задача заключается в том, чтобы возвратиться из этой пучины в современное измерение жизни и здесь выступить в качестве человеческого проводника потен­циальных возможностей демиурга Сила Хуан Ди заключалась в сновидении это был его способ погружения в пучину и воз­вращения. Второе рождение Вяйнямейнена отбросило его назад к восприятию изначального В сказке Тонга о женщине – улитке возвращение восходит к рождению матери, братья – герои выхо­дят из инфрачеловеческого лона.

Свершения героя во второй части его собственного цикла будут равнозначны глубине его погружения в первой. Сыновья женщины – улитки поднимаются от животного уровня к человечес­кому, их красота была непревзойденной Вяйнямейнен рождается от стихии вод и ветров, его даром была способность пробуждать и успокаивать своей песней стихии природы и человеческого тела Хуан Ди, побывав в царстве духа, учил гармонии сердца Будда вышел даже за пределы сферы созидающих богов и вер­нулся из пустоты, объявив о спасении как выходе из космо­гонического круга.

Если свершения реального исторического персонажа гово­рят о том, что он был героем, то создатели легенды придумают для него соответствующие по глубине приключения. Они будут представлены как путешествие в чудесное царство, и интерпретировать их следует как символизирующие, с одной сторо­ны, погружение в море ночи человеческой психики, а с другой стороны, сферы или аспекты человеческой судьбы, которые проявляются в надлежащей герою жизни.

Царь Аккада Саргон (прим.2550 г. до Р.Х.) был рожден ма­терью из низкого сословия. Его отец был неизвестен. Брошен­ный на волю вод Евфрата в плетеной из тростника корзине, он был найден пришедшим по воду Акки, который вырастил его и сделал своим садовником. Юноша понравился богине Иштар. Так, в конце концов, он стал царем и императором, прославив­шимся как живой бог.

Чандрагупта (IV столетие до Р.Х.), основоположник индус­ской династии Маурйя, был оставлен в глиняном кувшине у входа в коровник. Младенца нашел и воспитал пастух. Однажды, играя со своими приятелями в Высочайшего Царя на Судейс­ком Месте, маленький Чандрагупта приказал, чтобы злейшим преступникам отрубили кисти рук и ступни; затем по его веле­нию отсеченные члены тут же возвращались на место. Проез­жающий мимо правитель, увидев удивительную игру, выкупил ребенка за тысячу монет, а дома по телесным меткам обнаружил, что мальчик – Маурйя.

Папа Римский, Григорий Великий (540? – 604) родился от близнецов из знатного рода, которые, подстрекаемые дьяволом, совершили инцест. Ужасаясь содеянному, мать бросила его в море в небольшой корзине. Его нашли и вырастили рыбаки, а в возрасте шести лет отправили в монастырь учиться на свя­щенника. Но он мечтал о жизни благородного рыцаря. Когда он сел в лодку, его чудом отнесло в страну родителей, где он за­воевал руку царицы –  которая, как вскоре обнаружилось, была его матерью. После открытия этого второго инцеста Григорий в течение семнадцати лет каялся прикованный к скале посреди моря. Ключи от цепей были выброшены в воду; но когда много лет спустя их нашли в брюхе рыбы, это приняли за знак свыше, вершившего покаяние доставили в Рим, где в установленном порядке он был избран Папой Римским⁵.

Основателя династии Каролингов Карла Великого (742 – 814) в детстве всячески третировали его старшие братья, и он бежал к сарацинам в Испанию. Там он служил посыльным у короля. Обратив дочь короля в христианскую веру, он тайно обвенчал­ся с ней. После нескольких героических свершений юноша ко­ролевской крови вернулся во Францию, где победил своих гонителей и триумфально взошел на престол. Затем на протя­жении ста лет он правил в Зодиакальном окружении, состоя­щем из двенадцати пэров. Согласно всем описаниям его борода и волосы были длинными и седыми⁶. Однажды, сидя под дере­вом правосудия, он признал правоту змеи; в благодарность она одарила его талисманом некогда умершей женщины. Этот аму­лет упал в колодец, который стал любимым местом пребывания правителя. После продолжительных войн с сарацинами, сак­сами, славянами и скандинавами не ведающий старости импе­ратор умер; однако его смерть –  это лишь сон, он спит, чтобы проснуться в час, когда он будет нужен своей стране. В Средние века он однажды уже восставал из мертвых для участия в крес­товом походе⁷.

Каждая из этих биографий демонстрирует в разных версиях представленную тему отвержения и возвращения ребенка. Она является отличительной чертой всех легенд, народных сказок и мифов о герое. Как правило, делается какая – то попытка придать этому некое правдоподобие. Однако, когда речь идет о герое, ставшем великим патриархом, колдуном, пророком или божественным воплощением, чудеса допускаются безо всяких ограничений.

Широко распространенная иудейская легенда о рождении отца Авраама дает нам пример откровенно сверхъестественно­го вмешательства в судьбу ребенка. О его рождении Нимрод прочитал по звездам, «так как этот нечестивый царь был искусным астрологом, то стало явным ему, что родится человек, который, когда наступит его день, восстанет против него и покажет всю лживость его религии. В ужасе перед судьбой, предсказанной ему звездами, он послал за своими правителями и управля­ющими и испросил у них совета в этом деле. Они отвечали и сказали: ‘Наш единодушный совет будет в том, чтобы ты построил огромный дом, поставил у входа в него стража и воз­вестил по всему своему царству, чтобы все беременные женщи­ны отправлялись туда вместе со своими повитухами, которые должны будут оставаться с ними до тех пор, пока женщины не разродятся. Когда срок беременности истечет, и ребенок родит­ся, то повитуха должна будет убить его, если это окажется мальчик. Но если это будет девочка, то ее следует оставить в живых, мать одарить подарками и дорогими одеждами, а гла­шатай должен будет возвестить: ‘Так поступают с женщиной, которая рождает дочь!’.

Царю понравился этот совет, и он издал по всему своему царству указ, которым призывал к себе всех искусных строи­телей для возведения огромного дома высотой в шестьдесят локтей и шириной в восемьдесят. После того, как строительст­во дома завершилось, царь издал второй указ, в котором требо­вал собраться в доме всем беременным женщинам и оставаться там до родов. Были назначены стражи, доставлявшие женщин в дом, и вокруг него и внутри также выставили стражу, чтобы предотвратить побег женщин. Кроме того, царь послал в дом повитух и велел им убивать детей мужского пола у материн­ской груди. Но если женщина разрешалась девочкой, то по велению царя ее наряжали в богато расшитые одежды и выводили из дома заточения с большими почестями. Не менее семидесяти тысяч детей лишили жизни таким образом. И тогда ангелы явились пред Богом и сказали: ‘Видишь ли Ты, что сот­ворил этот грешник и богохульник Нимрод, сын Ханаана, убивший столько ни в чем не повинных младенцев?’ Бог отве­чал, говоря: ‘Да, святые ангелы, Я знаю это, и Я вижу это, ибо Око Мое не дремлет. Я созерцаю и знаю тайные вещи и вещи, что открываются, и вы будете свидетелями того, что я сделаю с этим грешником и богохульником, ибо Я обращу против него Свою десницу, дабы покарать его’.

Примерно в это время Фарра женился на матери Авраама, и она понесла... Когда подошло ее время, она в великом ужасе бежала из города и направилась в пустыню. Она брела долиной, пока не пришла к пещере. Она вошла в это убежище, на сле­дующий день у нее начались родовые схватки, и она родила сына. Вся пещера залилась светом от детского лика, как от сияния солнца, и мать чрезвычайно возрадовалась. Младенец, которого она родила, был нашим отцом Авраамом.

Его мать заплакала и сказала сыну: ‘Увы, родила я тебя на свет во времена царя Нимрода. Из – за тебя были убиты семьде­сят тысяч мальчиков – младенцев, и я в ужасном страхе за тебя, боюсь, что прознает он о твоем существовании и убьет тебя. Пусть уж лучше ты погибнешь здесь, в этой пещере, чем очи мои увидят тебя мертвым у моей груди’. Она сняла свою одеж­ду и завернула в нее младенца. Затем со словами: ‘Да пребудет Господь с тобой, да не оставит Он тебя и да поможет Он тебе’, –  она оставила сына в пещере.

Авраам, брошенный в пещере без кормилицы, стал плакать. И Бог послал к нему Гавриила, дабы тот напоил его молоком, и ангел сделал так, что молоко потекло из мизинца правой руки младенца, и тот сосал палец, пока ему не исполнилось десять дней. Затем он поднялся, осмотрелся вокруг, вышел из пещеры и пошел через долину. Когда зашло солнце и появились звезды, он сказал: ‘Это боги!’ Но пришел рассвет, и звезды уже не были видны, тогда он сказал: ‘Я не буду им поклоняться, ибо это не боги’. После чего взошло солнце, и он молвил: ‘Это мой бог, его я буду превозносить’. Но солнце зашло снова, и он сказал: ‘Это не бог’; и, увидев луну, он назвал ее своим богом, которо­му он станет поклоняться. Однако Луна скрылась, и он вос­кликнул: ‘И это не бог! Но есть тот, Кто приводит их всех в движение’»⁸.

Индейцы племени черноногих из Монтаны рассказывают о победителе чудовищ по имени Кут – о – йис, которого нашли старик со старухой, его приемные родители, бросив в котел с кипятком сгусток буйволиной крови. «Тут же из котла донесся звук, похожий на плач ребенка, которого то ли поранили, то ли обожгли, то ли ошпарили. Они заглянули в котел, увидели там маленького мальчика и быстро вытащили его из воды. Их по­разило это... На четвертый день ребенок заговорил и сказал: ‘Привяжите меня поочередно к каждому из этих шестов вигвама, и когда очередь дойдет до последнего, освободившись из вере­вок, я стану взрослым’. Старая женщина сделала так, как он сказал; привязывая его к каждому из шестов вигвама, она видела, как он рос, и когда наконец его привязали к последнему шесту, он был уже мужчиной»⁹.

Народные сказки обычно или развивают эту тему или заме­няют ее темой презираемого или увечного ребенка: оскорбляе­мые всеми младший сын или младшая дочь, сирота, пасынок или падчерица, «гадкий утенок» или оруженосец низкого рода.

Девушка из народности пуэбло, которая помогала своей матери месить ногами глину для изготовления посуды, почув­ствовала прикосновение грязи на своей ноге, но не обратила на это внимания. «Спустя несколько дней девушка ощутила, как что – то шевелится у нее в животе, но о рождении ребенка она и подумать не могла. Она ничего не сказала матери. Но это нечто росло в ней. Однажды утром она проснулась в недомо­гании, а в полдень родила ребенка. И только тогда ее мать уз­нала (впервые), что ее дочь ждала ребенка. Она очень рас­сердилась, но, когда взглянула на младенца, то увидела, что это вовсе не ребенок, а нечто круглое с двумя ручками, как у кувшина; это и был маленький кувшин. ‘Где ты взяла это?’ – спросила мать. Но девушка только плакала. К тому времени вернулся отец ‘Ну что же, я рад, что у нее родился ребенок’, – сказал он. ‘Но это не ребенок’, –  ответила мать. Тогда отец подошел, чтобы взглянуть, и увидел, что это маленький кувшин для воды. Ему очень понравился этот маленький кувшинчик. ‘Он двигается’, –  сказал отец. Очень скоро маленький кувшин для воды начал расти. Через двадцать дней он стал совсем большим. Он мог гулять с детьми и умел говорить. ‘Дедушка, вынеси меня на улицу, чтобы я мог посмотреть, что происходит вокруг’, –  просил он. И так каждое утро дед выносил его на улицу, и кувшин смотрел на детей, а они, узнав из его разго­воров, что он мальчик, мальчик – кувшин, полюбили его»¹⁰.

Обобщая: дитя судьбы должно перенести долгий период без­вестности. Это время предельной опасности, препятствий или опалы. Герой погружается в свои собственные глубины, или вырывается в неизвестное; в любом случае –  то, с чем он сопри­касается, есть тьма неведомого. Это область, населенная неожиданными существами, как благосклонными, так и злономаренными –  это явление ангела или спасающего его животного, рыбака или охотника, дряхлой старухи или бедного крестьянина. Воспи­танный в стае животных или, подобно Зигфриду, под землей, среди гномов, которые поливают корни дерева жизни, или же в одинокой келье (рассказ может развиваться тысячью путями), юный ученик мира познает урок изначальных сил, которые нахо­дятся по ту сторону всего, имеющего меру и имя.

Мифы сходятся в том, что исключительная способность до­лжна столкнуться с подобным опытом и уцелеть после этого. Описания раннего детства изобилуют историями о не по летам развитых силах, талантах и мудрости. Геракл задушил в своей колыбели змею, которую наслала на него богиня Гера. Полине­зийский Мауи поймал в силки солнце и замедлил его ход, чтобы дать своей матери время приготовить еду. Авраам, как мы видели, пришел к осознанию Единого Бога. Иисус поразил мудрецов. Маленького Будду однажды оставили в тени под де­ревом; его няньки неожиданно заметили, что за все время, что он пребывал там, тень не сдвинулась с места, а ребенок сидел неподвижно в трансе йоги.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                    

Подвиги излюбленного индусского спасителя Кришны, когда в раннем детстве он жил в изгнании среди пастухов, составляют полный жизненный цикл. В дом Ясоды, приемной матери ребенка, пришел злой дух в образе красивой женщины, но с ядом в груди. Женщина повела себя очень дружелюбно и вско­ре посадила мальчика себе на колени, чтобы покормить его грудью. Но Кришна сосал с такой силой, что высосал из нее жизнь, и она упала замертво, вновь обретя свою настоящую и отвратительную форму. Однако когда зловонный труп сожгли, разнесся сладкий аромат, ибо божественное дитя подарило женщине – демону спасение, когда испило ее молока.

Кришна был озорным мальчиком. Он любил похищать горш­ки со свернувшимся молоком, когда молочницы спали. Посто­янно выискивая что – нибудь съестное, он сбрасывал все, что специально прятали от него высоко на полках. Девушки назы­вали его Воришкой Масла и жаловались Ясоде; но он всегда что – то выдумывал в свое оправдание. Однажды в полдень, когда он играл во дворе, его приемной матери сообщили, что он ест глину. Она явилась с прутом, но он вытер губы и сказал, что ничего не знает. Она открыла его испачканный рот, чтобы про­верить, но, заглянув внутрь, увидела всю вселенную, «Три Мира». «Насколько же я глупа, что могу видеть в своем сыне Владыку Трех Миров», –  подумала она. Затем все снова скры­лось от нее, и из ее головы сразу же вылетело, зачем, собст­венно, она пришла. Она приласкала мальчика и забрала его домой.

Пастухи по обыкновению поклонялись богу Индре, индусско­му двойнику Зевса, царю небес и повелителю дождя. Однажды после очередного подношения мальчик Кришна сказал пасту­хам: «Индра не высший бог, хотя он и царь небес; он боится титанов. Кроме того, дождь и плодородие, о которых вы проси­те, зависят от солнца, что высушивает воду и заставляет ее проливаться снова. Что может Индра? Все, что происходит, определяется законами природы и духа». Затем он обратил их внимание на окружающие их реки, леса и холмы и, в част­ности, на гору Говардхан как на более достойные их почитания, чем далекий владыка воздуха. И поэтому они решили поднести цветы, плоды и сладости горе.

Сам же Кришна принял другую форму: он обратился в образ бога горы и принял подношения людей, между тем оставаясь среди них в своем прежнем образе и поклоняясь вместе с ними царю горы. Бог принял подношения и съел их¹¹.

Индра был разгневан и послал за богом туч, которому при­казал лить дождь на людей до тех пор, пока их всех не унесет вода. Грозовые тучи затянули все небо, и хлынули потоки воды; казалось, что близится конец света. Но мальчик Кришна нагрел гору Говардхан жаром своей неисчерпаемой энергии, поднял ее вверх своим мизинцем и предложил людям укрыться под ней.

Потоки воды, ударяясь о камень, шипели и испарялись. Ливень шел семь дней, но ни одна капля не упала на пастухов.

Тогда бог понял, что его противник, должно быть, является воплощением Изначального Сущего. Когда на следующий день Кришна вышел пасти коров, играя на флейте, Царь Небес спустился вниз на своем огромном белом слоне Айравати и пал ниц у ног улыбающегося юноши, демонстрируя свое полное подчинение ему¹².

Заключением детского цикла является возвращение или при­знание героя, когда, после долгого периода безвестности, открывается его истинный характер. Это событие может вылить­ся в кризис; ибо его результатом является высвобождение сил, до этого исключенных из человеческой жизни. Привычные шаблоны разбиваются вдребезги или теряют свою четкость; все предстает как непоправимое бедствие. Однако после мига, ка­залось бы, полного крушения приходит осознание созидатель­ной значимости нового фактора, и мир снова, вопреки печаль­ным ожиданиям, обретает свою форму в сиянии славы. Эта тема может раскрываться либо в распятии и воскрешении са­мого героя, либо в его воздействии на мир. Первую альтернати­ву мы находим в рассказе пуэбло о мальчике – кувшине.

«Мужчины собирались охотиться на кроликов, и Глиняному Кувшину тоже хотелось пойти с ними. ‘Дедушка, не мог бы ты отнести меня к подножию холма, я хочу охотиться на кроли­ков’. ‘Бедный внучек, ты не можешь охотиться на кроликов, у тебя нет ни ног, ни рук’, –  ответил дед. Но мальчик – кувшин настаивал: ‘Все равно возьми меня. Ты ведь слишком стар и делать больше ничего не можешь’. Его мать плакала, потому что у ее мальчика не было ни рук, ни ног, ни глаз... Так, на следующее утро дед отнес внука на юг долины, и тот пока­тился. Вскоре он заметил кроличий след и покатился по нему. Тут выскочил кролик, и кувшин начал преследовать его. Как раз перед самым болотом лежал камень, кувшин ударился о него и разбился, и из него выскочил мальчик. Он был очень рад, что его оболочка разбилась, и что он стал мальчиком, большим и красивым мальчиком. Одет он был в нарядный кильт, мокасины и курточку из оленьей кожи, на шее у него висели бусы, а в ушах –  бирюзовые серьги». Словив несколько кроликов, он вернулся и отдал их своему деду, который, ликуя, привел его домой¹³.

Космические энергии, буквально бурлящие в герое – воине Кухулине –  главном персонаже средневекового ирландского ле­гендарного цикла, так называемого Цикла Рыцарей Красной Ветви¹⁴, –  внезапно вырываются наружу, подобно изверже­нию, ошеломляя его самого и сокрушая все вокруг. Когда ему было четыре года –  гласит предание –  он решил испытать в играх отряд мальчиков своего дяди –  короля Конохура –  обу­чавшихся воинскому искусству. Взяв латунную клюшку, серебря­ный меч, дротик и игрушечное копье, он направился в Эманию, город, где размещался двор короля. Там, не спрашивая разре­шения, он нырнул прямо в гущу мальчиков –  «которые, числом трижды по пятьдесят, играли в хоккей на траве и практи­ковались в военном искусстве во главе с сыном Конохура, Фолламином». Все они набросились на него. Кулаками, ладонями, локтями и маленьким щитом он отбивал клюшки, мячи и копья, что одновременно со всех сторон обрушились на него. Затем, впервые в жизни его охватило неистовство сражения (необыч­ная, характерная лишь для него трансформация, которая позд­нее будет известна как «пароксизм Кухулина»), и, прежде чем кто – либо успел понять, что происходит, он уложил пятьдесят лучших из них. Еще пять отрядов мальчиков пробежали мимо короля, который сидел, играя в шахматы с Фергюсом Красно­речивым. Конохур поднялся и вмешался в эту стычку. Но Кухулин не успокоился до тех пор, пока всех подростков не отдали под его защиту и предводительство¹⁵.

Первый день, когда Кухулин получил настоящее оружие, явился моментом его полного самовыражения. В происходящем не было ничего от невозмутимости владеющего собой человека, ничего от игривой иронии, которую мы ощущаем в свершениях индусского Кришны. Скорее, сам Кухулин, как и все остальные, впервые узнал об избытке своей силы. Она вырвалась из глубин его существа, с ней следовало совладать быстро и не раздумывая.

Подобное снова произошло при дворе Короля Конохура в тот день, когда друид Катбад, пророчествуя, сказал о всяком под­ростке, который в этот день примет оружие и доспехи, следу­ющее: «Имя его превзойдет имена всех остальных ирландских юношей, но жизнь его, однако, будет скоротечна». Кухулин тут же потребовал боевые доспехи. Семнадцать раз сокрушал он доспехи и оружие своей силой, пока сам Конохур не облачил его в свои собственные доспехи. Затем он изрубил одну за дру­гой все предложенные ему колесницы, и лишь колесница коро­ля оказалась достаточно прочной, чтобы выдержать его пробу.

Кухулин приказал возничему Конохура везти его через далекий Пограничный Брод, и вскоре они прибыли к отдален­ному форту, Крепости сыновей Нехтана, где Кухулин отрубил головы ее защитникам. Головы он привязал по бокам повозки. По дороге обратно он спрыгнул на землю, догнал и поймал двух огромных оленей. Двумя камнями он сбил в небе две дюжины летящих лебедей. И наконец, с помощью ремней и другой упряжи привязал зверей и птиц к колеснице.

Провидица Левархан с тревогой наблюдала за невероятной процессией, приближавшейся к городу и замку Эмании. «Колес­ница украшена истекающими кровью головами его врагов, –  объя­вила она, –  а еще подле него прекрасные белые птицы в колеснице и к ней же привязаны два диких необъезженных оленя». «Я знаю этого воина в колеснице, –  сказал король, –  это маленький маль­чик, сын моей сестры, который только сегодня отправился к нашим границам. Он, несомненно, обагрил кровью свои руки, и если не умерить его ярость, то все юноши Эмании погибнут от его руки». Следовало очень быстро придумать способ, как по­гасить его пыл; и таковой был найден. Сто пятьдесят женщин замка во главе со Скандлах «решительно разделись, оставшись в чем мать родила, и безо всякого стесненья толпою вышли встре­чать его». Смущенный, а, может быть, ошеломленный такой де­монстрацией женских прелестей, маленький воин отвел глаза, и в этот момент его схватили мужчины и окунули в бочку с холод­ной водой. Бочарные клепки и обручи разлетелись в стороны. Во второй бочке вода закипела. В третьей –  стала лишь очень горя­чей. Таким образом Кухулин был успокоен, а город спасен¹⁶.

«Поистине прекрасен был этот юноша: по семь пальцев на каждой стопе имел Кухулин и по столько же на каждой руке; его глаза горели семью зрачками каждый, а из них каждый сверкал, подобно драгоценному камню, семью искрами. На каж­дой щеке у него было по четыре родинки: синяя, малиновая, зеленая и желтая. Между одни ухом и другим вились пятьдесят ярко – желтых длинных локонов, что были как желтый воск пчелиный или как брошь из чистого золота, горящая в лучах солнца. На нем была зеленая накидка с серебряной застежкой на груди и вышитая золотом рубаха»¹⁷. Но когда им овладевал его пароксизм, «он становился страшным, многоликим, удиви­тельным и невиданным существом» Все у него, от головы до пят, вся плоть его и каждый член, и сустав, и сочлененье –  все тряслось. Его ступни, голени и колени перемещались и оказы­вались сзади. Передние мышцы головы оттягивались к задней части шеи и там вспучивались буграми, большими, чем голова месячного младенца. «Один глаз так далеко погружался вглубь головы, что вряд ли дикая цапля смогла бы добраться до него, прячущегося у затылка, чтоб вытащить наружу; другой же глаз, наоборот, неожиданно выкатывался и сам собою ложился на щеку. Его рот искривлялся, пока не доходил до ушей, и искры пламени сыпали из него. Звук ударов сердца, что мощно било в нем, похож был на громкий лай служившей ему цепной собаки или на рев льва, дерущегося с медведем. В небе среди туч над его головой видны были смертельные, бьющие вверх лучи и искры ярко – красного огня, которые поднимались над ним, вы­званные его кипящим, диким гневом. Волосы вставали дыбом на его голове, и мы можем предположить, что если бы над ней потрясли большую яблоню, то никогда ни одно яблоко не достиг­ло бы земли, скорее, все они остались бы на волосах, каждое пронзенное отдельным волоском, ощетинившимся от ярости. Его «героический пароксизм» был написан у него на лбу, и выглядело это, как нечто куда более длинное и толстое, чем оселок первоклас­сного тяжеловооруженного всадника. [И наконец] выше, толще, жестче, длиннее мачты большого корабля была струя темной крови, которая била вверх из самой макушки его черепа, а затем брыз­гами рассыпалась на все четыре стороны света; от этого образо­вывался магический туман –  мрак, похожий на дымчатую пеле­ну, окутывающую королевское жилище, когда зимним днем с заходом солнца король – время сгущает сумерки вокруг него»¹⁸.

3. Герой как воин

Место рождения героя или та далекая страна изгнания, из которой он возвращается зрелым человеком, чтобы свершить среди людей свои деяния, является центральной точкой мироздания, или Пупом Земли Точно так же, как расходятся волны от бьющего под водой ключа, так и формы вселенной кругами расходятся от этого источника.

«Над необъятными и неподвижными глубинами, под девятью сферами и семью ярусами небес, в центральной точке, где нахо­дится Пуп Земли, в умиротвореннейшем месте на земле, где не убывает луна и не заходит солнце, где царит вечное лето и ку­кушка кукует, не прерываясь, там пробудился Белый Юноша». Так начинается миф о герое сибирских якутов. Затем Белый Юноша отправляется в путь, чтобы узнать, где он находится и как выглядит место, где он обитает. –  На восток от него прости­ралось широкое нетронутое поле, в центре которого возвышал­ся огромный холм, а на его вершине росло гигантское дерево. Смола этого дерева была прозрачна и сладко пахла, кора никогда не высыхала и не трескалась, сок искрился серебром, роскош­ные листья никогда не увядали, а свисающие гроздьями цветы напоминали перевернутые чаши. Вершина дерева поднималась над семью ярусами небес и служила в качестве привязного столба для упряжки Верховного Бога; в то время как корни проникали в подземные пучины, где служили опорами жилищ тех фантастических существ, которым надлежало жить в этом месте. Своими листьями дерево разговаривало с небесными существами.

Когда Белый Юноша повернулся к югу, то увидел посреди зеленой, поросшей травой равнины тихое Молочное Озеро, ко­торое никогда не волнует ни одно дуновенье ветерка; а вокруг озера были творожные болота. К северу от юноши стоял хму­рый лес с деревьями, что шелестели, не смолкая ни днем ни ночью; а в нем –  всевозможные животные. За ним поднимались высокие горы, как будто бы одетые в шапки из белого кроли­чьего меха, они упирались в небо и защищали это место от се­верного ветра. К западу простирался густой кустарник, а за ним стоял лес высоких сосен; за лесом виднелись несколько ту­поконечных одиноких вершин.

Таким был мир, в котором Белый Юноша увидел свет дня. Однако очень скоро ему стало скучно в одиночестве, и он подо­шел к гигантскому дереву жизни. «Почтенная Высокая Госпо­жа, Мать моего Дерева и моего Места Обитания, –  взмолился он, –  все живое существует парами и производит потомство, только я –  один. Я хочу отправиться в путь и поискать себе жену такого же рода, как и я; я хочу помериться силой с другими такого же рода, как я; я хочу познакомиться с людьми –  жить так, как живут люди. Не откажи мне в благословении; смиренно молю тебя. Я склоняю свою голову и коленопрекло­ненный стою пред тобой».

Тогда зашелестели листья дерева, и мелкий, молочно – белый дождь упал с них на Белого Юношу. Почувствовалось теплое дуновение ветерка. Дерево застонало и из – под его корней по пояс вышла женщина ни молодая, ни старая, с открытым взгля­дом, длинными волосами и обнаженной грудью. Богиня пред­ложила юноше испить молока из ее щедрой груди, и, отведав его, он почувствовал, как сила его увеличилась во сто крат. Вместе с тем богиня посулила юноше всяческие блага и благословила его таким образом, что ни вода, ни огонь, ни железо, ни что – либо еще никогда не могли причинить ему никакого вреда¹⁹.

Рис. 17 Петроглиф времен палеолита (Алжир).

От пуповинной точки герой отправляется осуществлять свою судьбу. Его зрелые свершения вливают созидательную силу в мир.

Начал мудрый Вяйнямейнен.

Всколыхнулися озера,

Горы медные дрожали,

Камни твердые трещали,

Со скалы скала свалилась²⁰.

Эта строфа героя – барда прославляет магию слова, исходяще­го от великой силы; подобным образом и лезвие меча героя – воина сверкает энергией созидательного Источника: перед ней рушатся остовы Изжившего себя.

Ибо мифологический герой является не защитником сущего, а борцом за грядущие; дракон, который должен быть убит им, является именно чудовищем статус – кво: цепким хранителем прош­лого. Герой появляется из безвестности, но враг велик и прослав­ляем на троне власти; он –  враг, дракон, тиран, потому что исполь­зует в своих целях преимущества своего положения; не потому что он удерживает прошлое, а потому что он удерживает.

Тиран горд, и в этом его погибель. Он горд, потому что ду­мает о своей силе как о своей собственности; таким образом, он оказывается в роли шута, ошибочно принимающего тень за сущность; быть одураченным –  его рок. Мифологический герой, возвращающийся из тьмы, что является источником образов дня, приносит с собой знание тайны гибели тирана. Жестом, простым, как нажатие кнопки, он разрушает заворожившие всех формы. Свершение героя –  это всегда сокрушение крис­таллической структуры момента. Цикл следует дальше: мифо­логия фокусируется в точке роста. Отличительной чертой живого Бога являются его метаморфозы, его изменчивость, а не упря­мая неподатливость. Великая фигура момента существует толь­ко для того, чтобы быть разбитой, разрубленной на куски, ко­торые уже не собрать. Обобщая: страшный тиран является защитником чудовища – факта, а герой –  борцом за созидательность жизни.

Мировая эра вочеловеченного героя началась, когда люди заселили всю землю. Чудища, оставшиеся от первобытных вре­мен, и сегодня скрываются в удаленных районах, и то ли по злобе своей, то ли от отчаяния выступают против человеческого общес­тва. Их необходимо устранить. Кроме того, поднимаются, причиняя множество страданий, тираны человеческого рода, посягающие на благо своих соседей. Их необходимо подавить. Первые свершения героя –  это его действия по расчистке поля²¹.

Кут – о – йис, или «Мальчик – Сгусток Крови», вытащенный из кипящего котла и возмужавший за один день, убил кровожад­ного зятя своих приемных родителей, а затем начал бороться со всеми чудовищами округи. Он уничтожил племя жестоких медведей, за исключением одной самки, которая вот – вот долж­на была стать матерью. «Она так жалостливо просила сохранить ей жизнь, что он пожалел ее. Если бы он этого не сделал, то в мире не было бы медведей». Затем он истребил племя змей, но опять же за исключением одной, «которая вот – вот должна была стать матерью». Далее он намеренно пошел по дороге, о которой говорилось, что она опасна. «В пути его настиг силь­ный ураган, который унес его в пасть огромной рыбы. Это была рыба – прилипала, а ураганный ветер был вызван тем, что она всасывала в себя воздух. Попав в чрево рыбы, герой увидел там огромное множество людей. Многие из них были мертвы, но некоторые еще оставались живы. Он сказал им: ‘Где – то здесь до­лжно быть сердце. Давайте же танцевать’. И он покрасил свое лицо белой краской, глаза и рот обвел черными кругами, а к голове привязал кремниевый нож, так что его острие торчало вверх, и вытащил также несколько трещоток, сделанных из копыт. Затем люди начали танцевать. Некоторое время Кровя­ной Сгусток сидел, размахивая руками, как крыльями, и распе­вая песни. Затем он встал и начал танцевать, подпрыгивая до тех пор, пока нож на его голове не ударил в сердце. После чего он вырезал сердце, прорезал дыру между ребер рыбы и вы­пустил людей наружу.

И снова Кровяной Сгусток сказал, что должен отправляться в свои странствия. Перед отправлением люди предупредили его о том, что скоро ему встретится женщина, которая всегда пред­лагает померяться с ней силами и что он не должен разго­варивать с ней. Он, казалось, не обратил на сказанное внима­ния и, пройдя немного по дороге, увидел женщину, которая подзывала его к себе. ‘Нет, –  сказал Кровяной Сгусток, –  я спе­шу’. Однако, когда женщина позвала его к себе в четвертый раз, он ответил: ‘Хорошо, но ты должна немного подождать, ибо я устал. Я хочу отдохнуть. Когда я отдохну, то подойду к тебе и померяюсь с тобой силами’. Пока он отдыхал, он заметил множество больших ножей, торчащих из земли острием вверх и почти скрытых соломой. И тогда он понял, что женщина убивала людей, с которыми боролась, бросая их на эти ножи. Отдохнув, он подошел к ней. Женщина попросила его стать в том месте, где он заметил ножи; но он сказал: ‘Нет, я еще не совсем готов. Давай немного поиграем, прежде чем начнем’. И он начал играть с женщиной, но очень скоро схватил ее, бросил на ножи и таким образом разрезал пополам.

Кровяной Сгусток снова продолжил свое путешествие и спустя некоторое время пришел к лагерю, в котором находилось несколько старух. Старые женщины сказали ему, что немного дальше ему повстречается женщина на качелях, но он ни в коем случае не должен соглашаться качаться вместе с ней. Спустя некоторое время он подошел к месту, где увидел качели, стоящие на берегу быстрой реки, на них качалась женщина. Он некоторое время наблюдал за ней и увидел, что она убивала людей, раскачивая их, а затем сбрасывая с качелей вниз, в воду. Выяснив это, он подошел к женщине ‘У тебя здесь качели, покажи мне, как ты качаешься’, –  попросил он. ‘Нет, –  ответила женщина, –  я хочу посмотреть, как качаешься ты’ ‘Хорошо, –  сказал Кровяной Сгусток, –  но ты должна пока­зать мне, как это делается’. ‘Ладно, –  ответила женщина, –  сей­час я буду качаться. Смотри за мной. А потом я посмотрю, как это получится у тебя’. И она качнулась над рекой. Пока она делала это, Кровяной Сгусток рассмотрел, как действуют качели, и сказал женщине: ‘Качнись еще разок, пока я приго­товлюсь’; но на этот раз, как только женщина качнулась, он перерезал лиану, и женщина упала в воду. Это случилось на Реке Крутых Берегов»²².

Мы знакомы с подобными свершениями из детских сказок о Джеке Победителе Великанов и из классических сказаний о подвигах таких героев, как Геракл и Тесей. В большом количес­тве они также встречаются в легендах о христианских святых, как, например, в нижеследующем французском сказании о Свя­той Марте.

«В те времена в лесах по берегам Роны, между Авиньоном и Арлем, обитал дракон, наполовину зверь, наполовину рыба, больше, чем бык, длиннее, чем лошадь, с зубами острыми, как рога, и с большими крыльями по каждую сторону тела; это чудовище убивало всех путников и топило все корабли Оно попало сюда по морю из Галатии. Его породили Левиафан – чудовище с телом змеи, живущее в море –  и Онагр –  страшный зверь, который водится в Галатии и сжигает огнем все, к чему прикасается.

И Святая Марта по горячей просьбе людей выступила против этого дракона. Она нашла его в лесу пожирающим человека, окропила его святой водой и показала распятие. Чудовище тут же покорилось и, как овечка, подошло к святой, а она надела ему на шею свой пояс и отвела в близлежащую деревню. Там жители расправились с ним камнями и палками.

Рис. 18 Царь Тен (Египет, Первая Династия, ок 3200 г до Р X ) разбивает голову пленнику

И так как дракон был известен людям под именем Тараск, то в память об этом событии маленький городок был назван Тарасконом. До этих пор он назывался Нерлюк, что означает Черное Озеро, из – за мрачных лесов, которые в этом месте граничили с рекой»²³.

Цари – воители древности усматривали смысл своих деяний в сокрушении чудовищ Действительно, эта формула –  герой в сиянии доблести, отправляющийся на борьбу с драконом –  была прекрасным приемом самооправдания всех крестовых походов. Так было исписано клинописью бесчисленное количество скрижа­лей, с помпезным самодовольством повествующих о Саргоне, царе Аккада, разрушителе древних городов шумеров, от которых его собственный народ получил свою культуру.

«Саргон, царь Аккада, наместник богини Иштар, царь Киша, жрец – пашшиу²⁴ бога Ану, Царь Земли, великий наместник – ишакку²⁵ Энлиля: он нанес сокрушительный удар по городу Урука и снес его стены. Он бился с людьми Урука, пленил его и в оковах провел его через ворота Энлиля. Саргон, царь Аккада, сражался с человеком Уром и победил его; город его он разрушил, а стены его снес Он разрушил Э – Нинмар, снес его стены и захватил всю территорию от Лагаша до моря. И свое оружие обмыл он в море...».

4. Герой как любовник

Вырванная из рук врага гегемония, отвоеванная у злобного чудовища свобода, жизненная энергия, вызволенная из сетей тирана, –  все это символизирует женщина. Она является награ­дой в бесчисленных победоносных сражениях с драконом, невес­той, похищаемой у ревностно оберегающего ее отца, девст­венницей, спасенной от нечестивого любовника. Она является «второй половиной» самого героя, ибо «каждый из них представ­ляет обоих», если герой выступает монархом мира, то она –  этот мир, а если он воин, то она –  его слава. Она –  образ его судьбы, которую он должен вызволить из заточения обстоятельств Но если ему просто неведома его судьба или же он оказывается обма­нутым какими – то ложными соображениями, никакие усилия с его стороны не помогут ему преодолеть препятствия²⁶.

Великолепный юноша Кухулин при дворе своего дяди, коро­ля Конохура, стал причиной обеспокоенности баронов по пово­ду добродетели их жен. Они решили, что ему необходимо подыскать собственную жену Посланники короля отправились во все уголки Ирландии, но не смогли найти ни одной женщины, которая бы ему понравилась. Тогда Кухулин сам отправился к девушке, которую знал еще в Луглохта Лога, «Садах Луг». И он нашел ее на лугу для игр в окружении ее молочных сестер. Она обучала их вышиванию и изящному рукоделию Эмер подняла прекрасное лицо, узнала Кухулина и сказала: «Да не коснется тебя никакое зло!».

Когда отцу девушки, Форгаллу Коварному, рассказали, что они разговаривали друг с другом, тот сделал все возможное, чтобы отослать Кухулина обучаться военному мастерству к До – наллу Воинственному в Альбу, полагая, что юноша некогда не вернется. Доналл же поставил перед ним следующую задачу, а именно: отправиться в неосуществимое путешествие к некоей женщине – воительнице Скатах и убедить ее в том, чтобы она обучила его своему искусству сверхъестественной доблести. Героическое путешествие Кухулина исключительно просто и ясно демонстрирует все существенные элементы классической темы выполнения неосуществимого задания.

Путь лежал через равнину неудач: на ближней ее половине ноги путника увязали в трясине; на дальней –  стремительно вы­растала трава и цепко держала их на самых кончиках травинок. Но откуда ни возьмись, появился белокурый юноша, который дал Кухулину колесо и яблоко. Через первую половину равни­ны его вело за собой колесо, а через вторую –  яблоко. Кухулину следовало лишь строго следовать их тонкой направляющей линии, ни шагу не делая в сторону, и он перешел через эту равнину и вышел к узкой и опасной горной долине за ней.

Жилище Скатах находилось на острове, а на этот остров можно было попасть только через мост, круто выгнутый посе­редине. Когда кто – нибудь ступал на один из его концов, тут же поднимался другой и опрокидывал человека на спину. Кухулин был сбит три раза. Затем на него нашел его знаменитый паро­ксизм, и, собравшись с силами, он прыгнул на ближний край моста, затем одним геройским прыжком, как лосось, выпрыги­вающий и воды, он оказался в самой середине; второй конец моста не успел еще полностью подняться, когда герой, долетев до него, с силой оттолкнулся и оказался на земле острова.

У женщины – воительницы Скатах была дочь – красавица –  как это часто бывает у чудовищ –  и эта юная девушка в своем уеди­нении никогда не видела ничего подобного красоте юноши, ко­торый, будто с неба свалившись, очутился в лесу ее матери. Услышав от юноши о цели его визита, она рассказала ему, как лучше всего подойти к ее матери, чтобы убедить ее обучить его секретам ее сверхъестественной доблести. Ему следовало, при­менив свой геройский прыжок лосося, добраться до огромного тиса, где Скатах упражнялась со своими сыновьями, и, приста­вив меч к ее груди, изложить свое требование.

Кухулин, следуя наставлениям девушки, добился всего, что хотел, от воительницы – колдуньи –  и обучился ее искусству, и получил руку ее дочери без уплаты выкупа за невесту, и узнал свое будущее, и обладал ею самой. Он оставался у них целый год, в течение которого помог им победить в великом сражении против Амазонки Аифы, которая затем родила ему сына. И, на­конец, убив старуху, с которой они не поделили узкую тропинку на краю скалы, он отправился домой в Ирландию.

После еще одного сражения и еще одной любовной истории Кухулин вернулся и обнаружил, что Форгалл Коварный все еще настроен против него. Но на этот раз наш герой просто увез его дочь с собой, и они обвенчались при дворе короля. В своих похождениях он обрел способность справляться с любым противодействием. Единственное досадное обстоятельство – дядя его, король Конохур, воспользовался своим королевским правом первой ночи относительно невесты, прежде чем она по всем законам досталась жениху.

Тема невыполнимой задачи как необходимого условия, пред­шествующего брачному ложу, связывает свершения героев всех времен и народов. В рассказах этого типа родитель выступает в роли «скупого рыцаря»; искусное решение поставленной перед героем задачи равнозначно победе над драконом. Испы­тания –  чрезвычайно сложны. Их следует понимать как абсо­лютный отказ со стороны страшного родителя, не желающего позволить жизни течь своим чередом; тем не менее, рано или поздно появляется подходящий претендент, и любое задание в мире оказывается ему под силу. Неожиданные помощники, чудесные превращения времени и пространства –  все это спо­собствует достижению цели нашим героем; сама судьба (или суженая) протягивает ему руку и выдает слабое место в роди­тельском замысле. Преграды, оковы, пропасти, разного рода границы –  все отступает перед полновластным присутствием героя. Взор назначенного судьбой победителя сразу же находит брешь в крепостных валах любых обстоятельств, и достаточно одного его удара, чтобы расширить ее и прорваться.

Самой выразительной и глубокой особенностью этого яркого приключения Кухулина является тема единственного в своем роде, невидимого пути, который открывается перед героем, сле­дующим за катящимся колесом или яблоком. Данный момент следует рассматривать как знаменательный и символизирую­щий чудо судьбы. Перед человеком, которого не уводят в сто­рону от самого себя его чувства, рождающиеся от поверхност­ного взгляда на вещи, перед человеком, смело отвечающим на всякое проявление движущих сил своего собственного харак­тера, перед тем, кто, как сказал Ницше, есть «колесо, катяще­еся само по себе», трудности расступаются, и открывается не­предсказуемая широкая дорога.

5. Герой как правитель и тиран

Героизм активного действия является движущей силой кос­могонического цикла, привносящей жизнь в текущий момент, не давая угаснуть тому импульсу, который изначально привел в движение мир. Поскольку нашему глазу недоступен парадокс двойного фокуса, мы относимся к деянию героя как совершен­ному мощной рукой вопреки опасности и великой боли, однако, с другой точки зрения, это свершение, подобно архетипической победе Мардука над драконом в лице Тиамат, есть не что иное, как осуществление неизбежного.

Но наивысший героизм состоит не в том, чтобы поддерживать непрерывность движения вселенского круга, а в том, чтобы проникнуть взором по ту сторону всего преходящего, всех красот и всех ужасов мировой панорамы, чтобы вновь стало видимо Единое Присутствие. Это требует более глубокой мудрости, чем первое, и в мифологических паттернах не сводится к деянию, но выражается в значимой репрезентации. Символ первого – доблестный меч, символ второго –  скипетр самодержца или книга закона. Характерным подвигом героя в первом случае является завоевание невесты –  как воплощение самой жизни. Во втором случае –  это подвиг воссоединения с отцом, отец же воплощает в себе незнаемое.

Приключения второго типа вполне отвечают сюжетным ка­нонам религиозной иконографии. Даже в простой народной сказке внезапно открывается глубина, когда сын девственницы однажды спрашивает мать: «Кто мой отец?» Этот вопрос за­трагивает проблему человека и невидимого. За этим неизбежно следуют знакомые нам мифологические темы искупления и примирения.

Герой народа пуэбло, мальчик – кувшин, задал этот вопрос своей матери. ‘«Кто мой отец?’ –  спросил он. ‘Я не знаю’, – ответила она. Он снова спросил ее: ‘Кто мой отец?’ Но она просто продолжала плакать и не отвечала ему. ‘Где дом моего отца?’ –  спросил он. Она не смогла ответить ему. ‘Завтра я отправлюсь на поиски своего отца’ ‘Ты не сможешь найти сво­его отца, –  сказала она. –  Я никогда не была ни с одним юно­шей, поэтому нет такого места, где бы ты мог искать своего отца’. Но мальчик сказал: ‘У меня есть отец, я знаю, где он живет, я отправлюсь повидаться с ним’. Мать не хотела, чтобы он шел, но он настаивал. Рано утром на следующий день она приготовила ему завтрак, и он отправился на юго – восток, где находился родник, который они называли Ваийю повиди (у Лошадиного холма). Подходя к роднику, он увидел, что кто – то прогуливается невдалеке от него. Он подошел ближе. Это был мужчина. Он спросил мальчика: ‘Куда ты направляешься?’ ‘Я иду повидаться со своим отцом’, –  ответил мальчик. ‘А кто твой отец?’ –  спросил мужчина. ‘Мой отец –  тот, кто живет в этом роднике’. Ты никогда не найдешь своего отца’. –  ‘И все же я хочу попасть в этот родник, он там живет’. –  ‘Кто же твой отец?’ –  снова спросил мужчина. ‘Я думаю, что мой отец ты’, – ответил мальчик. ‘Откуда ты знаешь, что я твой отец?’ –  спросил мужчина. –  ‘Я просто знаю, что ты мой отец’. Мужчина посмот­рел на мальчика, пристальным взглядом, чтобы напугать его. Но мальчик продолжал повторять –  ‘Ты мой отец’. И тогда мужчина сказал: ‘Да, я твой отец. Я вышел из этого родника, чтобы встретить тебя’, –  и положил руку на плечо мальчика. Его отец был очень рад, что к нему пришел сын, и он забрал его с собой вниз, в глубины родника»²⁸.

Там, где усилия героя направлены на поиск неизвестного отца, основной символизм остается символизмом испытаний и пути обретения своей самости. В представленном выше примере испытание сведено к настойчивым вопросам и пугаю­щему взгляду. В ранее упоминавшейся сказке о женщине – улитке сыновей проверяли бамбуковым ножом. В нашем обзоре приключений героя мы видели, сколь беспощадным может быть отец. Так, для прихожан Джонатана Эдвардса он превратился в настоящего изверга.

Получив отцовское благословение, герой возвращается, чтобы представлять отца среди людей. Его слово как слово учителя (Моисей) или императора (Хуан Ди) является зако­ном Так как теперь он соприкасается с источником, то делает зримыми покой и гармонию центра мироздания. Он является воплощением Оси Мира, от которой расходятся концентри­ческие круги, –  Горы Мира, Дерева Мира; он как микрокосм является совершенным зеркалом макрокосма. Увидеть его значит понять смысл бытия. От его присутствия исходит благо; его слово –  это ветер жизни.

Но в характере нашего героя, представляющего отца среди людей, может произойти смещение. Такой кризис описан в персидской легенде, относящейся к зороастрийской традиции, об Императоре Золотого Века Джамшиде.

Воззрились все на трон и ничего ни видеть и ни слышать

не могли,

Один Джамшид, один он был Царем,

Все мысли поглощающим;

И в восхвалении и обожаньи смертного

Забыто было всеми поклонение Великому Творцу.

Тогда он горделиво своим вельможам молвил,

Опьяненный их громким восхищеньем,

«Нет равнь’х мне, науками своими

Обязана земля мне одному,

Владычества подобного не ведал мир,

Достойного и славного.

С земли людей болезни и нужду изгнал я;

Исходят от меня покой и радость в каждом доме;

Все, чпо прекрасно и велико, ждет повеленья моего;

Вселенной глас провозглашает великолепие правленья

моего,

Превосходящего все представимое для сердца человека,

Меня же объявляет единственным монархом мира».

Едва слова такие сорвались с уст его,

Слова пренебреженья и непочтенья к небесам высоким,

Угасло его величие земное –  и тогда

Все языки устали Джамшида славить.

И день Джамшида окутал мрак, и блеск его угас.

Что ж молвил моралист? «Когда царем ты был,

Все подданные были тебе покорны,

Но всякий, кто в гордости пренебрегает поклоненьем Богу,

Несет разор своей обители и дому». –

И увидав пренебреженье своего народа,

Он понял, чем был вызван гнев небес,

И ужас охватил его²⁹.

Не относя более славу и благодать своего правления к их трансцендентному источнику, правитель разбивает то объем­ное видение, поддерживать которое он призван. Он перестает быть посредником между двумя мирами. Видение человека уп­лощается, схватывая лишь человеческое измерение, а высшая сила остается в плоскости, не доступной для восприятия. Общество утрачивает идею, на которой оно доселе держалось. Все, что его связывает воедино отныне, –  это сила. Правитель становится тираном – чудовищем (Иродом – Нимродом), узурпато­ром, от которого мир должен быть спасен.

6. Герой как Спаситель

В посещении обители отца следует различать две ступени инициации. После первой сын возвращается как его эмиссар, после второй –  со знанием, что «Я и Отец –  одно». Герой, достиг­ший второго, высшего просветления, является спасителем мира, так называемой инкарнацией в самом высоком смысле. Здесь миф разворачивается, обретая космические пропорции. Слова такого героя обладают авторитетностью, превосходящей все, когда – либо произнесенное героями скипетра и книги закона.

«Смотрите все на меня. Не смотрите по сторонам, –  говорит Гроза Врагов, герой апачей. –  Слушайте, что я скажу. Мир рав­новелик моему телу. Мир равновелик моему слову. И мир рав­новелик моим молитвам. Небо всего лишь равновелико моим словам и молитвам. Времена года лишь равновелики моему телу, моим словам и моей молитве. То же и с водами; мое тело, мои слова, моя молитва больше, чем воды.

Тот, кто верит мне, тот, кто слушает, что я говорю, про­живет долгую жизнь. У того же, кто не слушает, кто думает иначе, жизнь будет короткой.

Не думайте, что я на востоке или на юге, на западе или на севере. Земля –  это мое тело. Я здесь. Я повсюду. Не думайте, что я нахожусь только под землей или наверху, в небе, или только во временах года, или по другую сторону вод. Все это есть мое тело. Поистине подземный мир, небо, времена года, воды и есть мое тело. Я везде и повсюду.

Я уже дал вам то, из чего вы должны приносить подношения мне. У вас есть два вида трубок, и у вас есть горный табак»³⁰.

Назначение подобной инкарнации –  ниспровергнуть своим присутствием притязания монстра – тирана, который тенью своей ограниченной личности закрывает источник благодати; герой – воплощение совершенно свободен от такого эгоцентризма и является прямой манифестацией закона. Герой как воплощение реализует свой героизм с грандиозным размахом –  свершает героические подвиги, убивает чудовище –  но все это с невидан­ной свободой действия, выполняемого лишь для того, чтобы сделать видимым глазу то, что в равной мере достижимо и для чистой мысли.

Кане, жестокий дядя Кришны, захвативший престол своего отца в городе Матхура, однажды услышал голос, который ска­зал ему: «Родился враг твой, смерть твоя неизбежна». Кришну и его старшего брата Балараму тайно унесли от колыбели их матери к пастухам, чтобы уберечь их от этого индусского двойника Нимрода. А он послал за ними демонов –  Путана с ядовитым молоком была первой из них –  но напрасно. Когда все его ухищрения потерпели крах, Кане решил заманить юно­шей в город. К пастухам был направлен посыльный с пригла­шением на жертвоприношение и большой турнир. Пригла­шение было принято. Пастухи и братья вместе с ними пришли и разбили лагерь за городской стеной.

Кришна и его брат Баларама отправились посмотреть на чуде­са города. Там были большие сады, дворцы и рощи. Они встретили мойщика белья и попросили его дать им какую – нибудь красивую одежду; когда тот засмеялся и отказал им, они отобрали у него одежду силой и очень развеселились при этом. Затем гор­бунья попросила Кришну позволить ей растереть его тело санда­ловой мазью. Он подошел к ней, стал своими ступнями на ее ступни и, положив ей под подбородок два пальца, поднял ее вверх и таким образом сделал ее фигуру прямой и стройной. И он ска­зал: «Когда я убью Канса, я вернусь и буду с тобой».

Братья пришли на место турниров, когда там никого не было. Здесь был установлен лук бога Шивы, огромный, как пальмовое дерево, большой и тяжелый. Кришна подошел к луку, натянул его и с громким треском сломал. Кане в своем дворце услышал этот звук и пришел в ужас.

Тиран послал воинов, чтобы они убили братьев в городе. Но братья сразили солдат и вернулись в свой лагерь. Они расска­зали пастухам, что их прогулка была интересной, затем поужи­нали и легли спать.

В эту ночь Кансу снились зловещие сны. Когда он проснул­ся, то приказал готовиться к состязанию, а трубачам трубить сбор. Кришна и Баларама появились как жонглеры вместе со своими друзьями – пастухами. Когда они вошли в ворота, им встретился разъяренный слон, могучий, как десять тысяч обык­новенных слонов, готовый растоптать их. Погонщик направил его прямо на Кришну. Баларама нанес слону своим кулаком такой удар, что тот остановился и попятился назад. Погонщик снова погнал слона, но когда братья вновь свалили его своими ударами наземь, он мгновенно умер.

Юноши вышли на поле. Каждый видел в них то, что откры­вала ему его собственная сущность: борцы думали, чти Кришна борец; женщины видели в нем сокровищницу красоты; боги знали, что он их повелитель, а Кане думал, что он Мара, сама Смерть Расправившись со всеми посланными против него бор­цами и убив напоследок сильнейшего из них, Кришна вскочил на царский помост, стащил за волосы тирана и убил его. Люди, боги и святые были восхищены, но жены царя вышли вперед, оплакивая его. Кришна, видя их горе, утешил их своей изна­чальной мудростью: «Никто не может жить и не умереть. Пред­ставлять себя обладающим чем – то –  значит заблуждаться; никто не является ни отцом, ни матерью, ни сыном. Есть только непрерывный круг рождения и смерти»³¹.

Легенды о спасителе описывают период одиночества как обусловленный нравственным падением человека (Адам в раю, Джамшид на троне). Однако, с точки зрения космогонического цикла, постоянное чередование справедливого и подлого харак­терно для сцены времен. В истории наций, точно так же, как и в истории вселенной, эманация ведет к растворению, юность – к старости, рождение –  к смерти, формосозидающая энергия – к мертвому грузу инерции. Жизнь вскипает, низвергая формы, затем убывает, оставляя позади ненужные обломки. Золотой век, правление императора мира, чередуется в биении каждого момента жизни с пустыней, с правлением тирана. Бог, который был творцом, в конце становится разрушителем.

С этой точки зрения, тиран – изверг в не меньшей мере пред­ставляет отца, чем прежний император мира, чье место он захватил, или же тот просветленный герой (сын), который до­лжен заменить его. Он является представителем устоев так же, как новый герой является носителем перемен. И так как каж­дый момент времени вырывается на свободу из пут предшест­вующего момента, то жадный дракон изображается как отно­сящийся к поколению, непосредственно предшествующему поколению спасителя мира.

Говоря конкретно, задача героя состоит в том, чтобы сразить сдерживающий аспект отца (дракона, подстрекателя испы­таний, изверга – царя) и освободить от его оков жизненные энергии, которые будут продолжать питать вселенную. Это может быть сделано либо в соответствии с волей отца, либо против его воли; он [Отец] может «выбрать смерть для своих детей», или же может случиться так, что Боги предопределят страдания отцу, делая его их жертвенной фигурой. Это не противоречащие доктрины, а различные способы передачи одного и того же содержания; в действительности Драконобо – рец и Дракон, приносящий жертву и жертва, единодушны за кулисами –  там, где нет полярности противоположностей, но смертельные враги на сцене –  там, где разворачивается вечная война между Богами и Титанами. В любом случае Отец – Дракон остается Плеромой, настолько же уменьшающейся с тем, что он выдыхает, насколько он увеличивается с тем, что получает обратно. Он является смертью, от которой зависит наша жизнь; и на вопрос: «Смерть одна или их много?» –  ответ будет: «Она одна, потому что бог один, но их много, потому что он здесь в своих детях».

Вчерашний герой завтра станет тираном, если не принесет себя в жертву сегодня.

С точки зрения настоящего, это спасение будущего столь беспечно, что оно кажется сущим нигилизмом. Слова Кришны, спасителя мира, обращенные к женам мертвого Канса, несут в себе пугающий подтекст; то же самое относится и к словам Иисуса: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч; ибо Я пришел разделить чело­века с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня»³³. Чтобы защитить неподготовленных, мифология прячет подобные предельные откровения за полупрозрачными масками, в то же время настойчиво и постепенно подводя к ним в наставительной форме. Это –  фигура спасителя, который устраняет тирана – отца, а затем сам вступает на престол (подобно Эдипу), занимая место своего родителя. Но чтобы смягчить брутальное отцеубийство, легенда замещает фигуру отца неким жестокосердным дядей или узурпатором Нимродом. Тем не менее, полускрытый факт остается фактом. Когда он открывается, вся картина замыкает­ся: сын убивает отца, но сын и отец –  это одно целое. Загадоч­ные фигуры снова растворяются в первичном хаосе. В этом за­ключается смысл конца (и возрождения) мира.

7. Герой как святой

Прежде чем мы перейдем к последнему эпизоду жизни, нам остается рассмотреть еще один тип героя: святого или аскета, отрекшегося от мира. «Тот, кто, очистившись посредством разу­ма, решительно контролируя свой ум, отказавшись от предметов чувственного удовлетворения, освободившись от привязан­ности и ненависти, живет в уединенном месте, мало ест, обуз­дал свое тело, ум и речь, кто всегда находится в состоянии ду­ховного экстаза, беспристрастен, свободен от ложного эго, ложной силы, ложной гордости, вожделения, гнева и ложного чувства собственности, кто не принимает ничего материально­го и всегда умиротворен –  тот безусловно поднялся до саморе­ализации»³⁴.

Это соответствует мифологическому паттерну обретения отца, но скорее в его скрытых, а не явных аспектах: свершение шага, от которого отрекся Боддхисаттва, шага, после которого нет возврата. Здесь подразумевается не парадокс дуалистичес­кой картины, а предельная явленность невидимого. Самость выжжена. Подобно мертвому листу дерева, гонимому ветром, тело продолжает передвигатьсся по земле, но душа уже раст­ворилась в океане блаженства.

Фома Аквинский в результате своих мистических пережи­ваний во время служения мессы в Неаполе отложил свое перо и чернила и оставил последние главы своей Суммы Теологии для завершения другому. «Дни моего писания, –  заявил он, –  закончились; ибо такое было открыто мне, что все, что я написал и чему учил, представилось мне ничего не значащим, поэтому я уповаю на Бога моего в том, что, равно как пришел конец моему учению, так и жизни моей наступит конец». Вскоре после этого, на сорок девятом году жизни, он умер.

Будучи по ту сторону жизни, эти герои оказываются по ту сторону мифа. Им уже незачем обращаться к мифу, так и мифу уже нечего сказать о них. Легенды о них существуют, но пред­ставляют и всю их набожность, и уроки их биографий неизбеж­но неадекватно; всегда на грани ложного пафоса. Они вышли из царства форм, куда ведет нисходящий путь инкарнации и где остается Боддхисаттва –  из царства видимого профиля Макропрозопа, Великого Лика. Когда сокрытое обнаруживается, миф оказывается предпоследним, а безмолвие – последним сло­вом. В тот момент, когда душа уходит в сокрытое, остается одно безмолвие.

Царь Эдип узнал, что женщина, которую он взял в жены, – его мать, человек, которого он убил, –  его отец; он вырвал свои глаза и в раскаянии бродил по земле. Фрейдисты утверждают, что каждый из нас убивает своего отца и берет в жены свою мать, всегда –  только бессознательно: иносказательные символи­ческие пути осуществления этого и рационализации следующе­го отсюда вынужденного действия определяют наши индивиду­альные жизни и общие пути цивилизации. Если бы чувствам было дано проникнуть в реальный смысл наших земных деяний и мыслей, мы бы познали то, что познал Эдип: плоть неожи­данно предстала бы как океан самоосквернения. В этом суть легенды о Папе Римском, Григории Великом, рожденном от инцеста и жившем в инцесте. В ужасе он бежит на скалу в море и там раскаивается в самой своей жизни.

Дерево теперь становится крестом: Белый Юноша, вкуша­ющий молоко, становится Распятым, глотающим желчь. Там, где ранее был расцвет весны, теперь расползается гниение. Однако за этим порогом, –  ибо крест –  это сам путь (солнечная дверь), а не конец пути, –  лежит блаженство в Боге.

«Он отметил меня своей печатью, чтобы я не предпочла иной любви, кроме любви к Нему.

Зима минула; горлица поет; расцвели виноградники Господь Иисус Христос обручил меня Своим кольцом, и как Свою не­весту короновал меня венцом. Платье, в которое облачил меня Господь, –  это золотом расшитое платье великолепия, а оже­релье, которым он меня украсил, –  бесценно»³⁵.

8. Уход героя

Последним актом в биографии героя является его смерть или уход. Здесь резюмируется весь смысл жизни. Нет необ­ходимости говорить о том, что герой не был бы героем, если бы смерть вызывала у него какой – либо страх; первым условием героизма является примирение со смертью.

«Сидя под дубом Мамры, Авраам увидел вспышку света и услышал сладкий аромат; оглянувшись вокруг, он увидел Смерть, во всем великолепии и красоте приближающуюся к нему. И Смерть сказала Аврааму: ‘Не думай, Авраам, что эта красота присуща мне, или что я в таком облике прихожу к каждому человеку. Нет, но если кто – либо так же праведен, как ты, тогда я надеваю эту корону и прихожу к нему, если же он грешник, я прихожу в облике разложения, и из его грехов делаю корону для своей головы и потрясаю его великим страхом, так что он приходит в полное смятение’. Авраам сказал ей: ‘Ты и есть та, что называют Смертью?’ Она же ответила: ‘Я есть имя горь­кое’ И Авраам ответил: ‘Я не пойду с тобой’ И Авраам сказал Смерти: ‘Яви нам свое разложение’ И Смерть открыла свое разложение, показав две головы, одна была с ликом змеи, вто­рая была подобна мечу. Все слуги Авраама, взглянув на растленный облик Смерти, умерли, но Авраам обратился с молит­вой к Богу, и он поднял их. Так как вид Смерти не смог заставить душу Авраама оставить его тело, Бог отделил его душу как во сне, и Архангел Михаил забрал ее на небо. После того как ан­гелы, принесшие душу Авраама, восславили Господа, воздав ему великую хвалу, и после того как Авраам преклонился перед Ним, раздался тогда голос Господа, и сказал Господь: ‘Отведите моего друга Авраама в Рай, туда, где жилища праведных Моих и обители святых Моих Исаака и Иакова в сердце его где нет ни забот, ни печали ни стенаний, а лишь покой и радость и вечная жизнь» ³⁶.

Иллюстрация XXIII Колесница Луны (Камбоджа)

Иллюстрация XXIV. Осень (Аляска)

Сравните со следующим сновидением. «Я оказался на мосту где встретил слепого скрипача. Все бросали монеты в его шляпу. Я подошел ближе и увидел, что музыкант не слеп. У него было косоглазие, и он сбоку смотрел на меня косящим глазом. Вне­запно там оказалась маленькая старушка, сидящая на обочине дороги. Было темно, и я был напуган. ‘Куда ведет эта дорога’ – подумал я. По дороге шел молодой крестьянин и взял меня за руку. ‘Ты хочешь пойти домой, –  спросил он, –  и выпить кофе?’ ‘Отпусти меня! Ты слишком крепко держишь меня!’ – закричал я и проснулся»³⁷.

Герой, который в своей жизни представлял дуалистическую перспективу, и после своей смерти остается объединяющим образом подобно Карлу Великому он лишь спит и пробужда­ется в час судьбы или находится среди нас в другом обличье.

Ацтеки рассказывают о крылатом змее Кетцалькоатле, мо­нархе древнего города Толдана в период золотого века его проц­ветания. Он обучил людей ремеслам, создал календарь и подарил народу кукурузу. Но когда время истекло, он и его народ были побеждены более сильной магией вторгнувшегося к ним наро­да, ацтеков Тецкатлипока, герой – воин более молодого народа и его времени, разбил город Толлан, и крылатый змей, царь зо­лотого века, еже: за собой свои дворцы, спрятал в горах свои сокровища, превратил свои деревья какао в мескитовые велел птицам с многоцветным опереньем, своим слугам лететь впереди него и в великой печали улетел. Он прибыл в город под названием Каухтитлан, где росло дерево, огромное и высокое и, подойдя к дереву, он сел под ним и посмотрел в зеркало, ко­торое принесли ему «Я стар», –  сказал он, и это место было названо «Старый Каухтитлан. «Отдыхая снова в другом месте на своем пути и оглядываясь на оставшийся позади Толлан, он заплакал и его слезы прошли сквозь камень. В этом месте он оставил след там, где сидел, и отпечаток своих ладоней. Далее на своем пути он встретил колдунов, которые, встав на его до­роге, не давали ему продолжить путь до тех пор, пока он не научил их обрабатывать серебро, дерево и перья, а также искусству рисования. Когда он пересекал горы, все его спутники которые были карликами и горбунами, умерли от холода Дальше он встретился со своим противником Тецкатлипокой, который победил его в игре в мяч. Еще дальше он нацелил свою стрелу на большое дерево почотль; стрела также представляла собой большое дерево почотль; так что, когда оно пронзило первое, получился крест. Таким образом, он продвигался вперед, остав­ляя после себя множество знаков и новых имен, покуда нако­нец не пришел к морю. Он отчалил от берега ьа плоту из змей. Как добрался он к цели своего путешествия, Тлапаллану, сво­его родного дома, не сообщается³⁸.

Согласно другому преданию, на берегу он причес себя в жер­тву на погребальном костре, а из его пепла восстали птицы с мно­гоцветным опереньем. Душа же его стала Утренней Звездой³⁹.

Жаждущий жизни герой может противиться своей смерти и на некоторое время отодвигать свершение своей судьбы. Пишут, что Кухулин услышал во сне крик «столь ужасающий и страш­ный, что он, как мешок, упал со своей кровати в восточном крыле дома». Он выбежал из дома без оружия. За ним бежала его жена, Эмер, неся его одежду и оружие. Он увидел повозку, запряженную гнедой лошадью, у которой была только одна нога, а дышло, проходя через ее круп, торчало изо лба. В повоз­ке сидела женщина с красными бровями, закутанная в малино­вую накидку. Рядом с повозкой шел огромный мужчина, также одетый в малиновый плащ. В руках у него был раздвоенный посох из орешника, а перед собой он гнал корову.

Кухулин объявил, что это его корова, жениина возразила, и Кухулин потребовал у нее ответа, почему говорит она, а не мужчина. Она ответила, что мужчина –  это Уартуе – сцео – Луахир – сцео. «Однако! –  сказал Кухулин. –  Удивительно длинное имя!» «Женщину, с которой ты разговариваешь, –  сказал мужчина, – зовут Фебор – бег – беоил квимдиуйр фолт сцеуб – гифит сцео уат». «Вы смеетесь надо мной», –  сказал Кухулин и запрыгнул в повозку. Он стал ногами на плечи женщины, приставив свое копье к ее голове. «Не играй со мной своим острым оружием!» – сказала она. «Тогда назови мне свое настоящее имя», –  сказал Кухулин. «Тогда ты слезь с меня, –  ответила она. –  Я автор сатир и увожу эту корову в качестве награды за поэму». «Давай же послушаем твою поэму», –  сказал Кухулин. «Только отойди подальше от меня, – сказала женщина, – сотрясание копьем над моей головой не пугает меня».

Кухулин отошел от нее и оказался меж двух колес повозки. Женщина спела ему вызывающую и оскорбительную песню. Он снова приготовился прыгнуть, но тут в одно мгновение лошадь, женщина, повозка и корова исчезли, а на ветке дерева оказа­лась черная птица.

«Ты опасная колдунья!» –  сказал Кухулин черной птице; ибо теперь он понял, что она была богиней сражений, Бадб, или Морриган. «Если бы я только знал, что это была ты, то мы бы так не расстались». «То, что ты сделал, –  ответила птица, – принесет тебе неудачу». «Ты не можешь причинить мне вреда», – ответил Кухулин. «Конечно же, могу, –  сказала женщина, –  Я всегда сторожила и буду сторожить твое смертное ложе».

Затем колдунья сказала ему, что она ведет корову с волшеб­ного холма Круахан, для того чтобы спарить ее с быком принад­лежащим этому мужчине, по имени Квильн; когда же теленку исполнится год, Кухулин умрет. Она сама выступит против него, когда он будет сражаться у брода с человеком, «таким же сильным, таким же непобедимым, таким же ловким, таким же страшным, таким же неутомимым, таким же благородным, таким же отважным, таким же великим», как он сам. «Я превращусь в угря, –  сказала она, –  и затяну петлю вокруг твоих ног в воде». Кухулин ответил ей угрозой на угрозу, и она исчезла под землей. Но на следующий год, в предсказанном поединке у брода он победил ее и остался жить, чтобы умереть в другой день⁴⁰.

Отголоски символизма спасения в потустороннем мире неожи­данно и почти игриво звучат в последнем эпизоде народной сказки народа пуэбло о мальчике – кувшине. «В глубине родника жило множество женщин и девушек. Они подбежали к маль­чику и стали обнимать его, радуясь, что их ребенок вернулся к ним. Так мальчик нашел своего отца, а также своих теток. Мальчик оставался там одну ночь и на следующий день отпра­вился домой и рассказал матери, что нашел своего отца. После этого его мать заболела и умерла. Тогда мальчик сказал себе: ‘Нет смысла мне оставаться с этими людьми’. Поэтому, оставив их, он отправился к роднику. Там была и его мать. Таким обра­зом они с матерью отправились жить к его отцу. Отцом его был Авайо – пи – ки (красная водяная змея). Он сказал, что не мог жить с ними наверху в Сикиат – ки. Поэтому он сделал так, что мать мальчика заболела и умерла и ‘пришла сюда, чтобы жить со мной. Теперь мы будем жить вместе’, –  сказал он сыну. Вот как получилось, что мальчик и его мать стали жить в роднике»⁴¹.

Этот рассказ, как и рассказ о женщине – улитке, точно повто­ряет каноны мифического повествования. Вся прелесть этих двух рассказов в очевидной невинности действующих сил.

Крайней противоположностью им является рассказ о смерти Будды: не лишенный юмора, как и все великие мифы, но в вы­сшей степени серьезный.

«Благословенный в сопровождении большого собрания жре­цов подошел к дальнему берегу реки Хираннавати близ города Кусинара и роще солевых деревьев Упаваттана Малласа; и, приблизившись, он обратился к почтенному Ананде:

‘Ананда, будь добр, разложи мне постель меж двух солевых деревьев изголовьем на север. Я устал, Ананда, и хочу прилечь’.

‘Хорошо, Преподобный Господин’, –  сказал смиренно поч­тенный Ананда Благословенному и разложил постель меж двух деревьев изголовьем на север. Тогда Благословенный лег на правый бок, подобно льву, и положил ногу на ногу, оставаясь сосредоточенно внимающим в своем сознании.

В это время два солевых дерева расцвели пышным цветом, хотя сезон цветения еще не наступил; и цветы их рассыпались по телу Татхагаты и неустанно осыпали его в знак почитания Татхагаты⁴². С неба пала также божественная пудра сандалового дерева; она осыпала тело Татхагаты и падала и рассыпалась в знак поклонения Татхагате. И музыка звучала в небе в знак почитания Татхагаты, и было слышно, как поют небесные хоры в знак поклонения Татхагате».

Во время последовавших затем бесед, когда Татхагата воз­лежал, подобно льву, на боку, перед ним стоял великий жрец, почтенный Упавана, обмахивая его опахалом. Благословенный велел ему встать сбоку, после чего Ананда, лицо, сопровожда­ющее Благословенного, обратился к Благословенному. «Препо­добный Господин, –  сказал он, –  молю тебя, поведай мне, в чем причина и основание того, что Благословенный был резок с почтенным Упаваной, сказав ему: ‘Встань сбоку, жрец; не стой передо мною?»

Благословенный ответил: «Ананда, почти все божества изо всех десяти миров собрались вместе, чтобы видеть Татхагату. Ананда, двенадцать лиг вокруг города Кусинары и рощи соле­вых деревье Упаваттана Малласа негде волоску упасть –  всюду теснятся могущественные боги. И эти боги, Ананда, гневаются и говорят: ‘Издалека явились мы, чтобы видеть Татхагату, ибо нечасто и в исключительных случаях Татхагата, святой и Высший Будда, является в мире; теперь же, этой ночью, в последнюю стражу, Татхагата уйдет в Нирвану; и этот великий жрец стоит перед Благословенным, заслоняя его, и мы не можем видеть Татхагату, хотя близки его последние минуты’. Вот почему эти боги рассержены, Ананда».

«Преподобный Господин, что же делают боги, которых видит Благословенный?»

«Одни из богов, Ананда, в воздухе, их умы исполнены земных страстей, они рвут на себе волосы и громко плачут, простирают свои руки и громко плачут, падают головой ниц и качаются взад и вперед, молвя: ‘Слишком скоро Благословенный уйдет в Нирвану; слишком скоро Свет Мира померкнет!’ Иные из богов, Ананда, на земле. Их умы исполнены земных страстей, они рвут на себе волосы и громко плачут, простирают свои руки и громко плачут, падают головой ниц и качаются взад и вперед, молвя: ‘Слишком скоро Благословенный уйдет в Нирвану; слишком скоро Свет Мира померкнет!’. Те же боги, что вольны от страс­тей, сосредоточенно внимая истине в сознании своем, те без не­терпения молвят: ‘Преходящи все вещи. Разве возможно, чтобы что – либо рожденное, появившись на свет и живя, будучи тлен­ным, не умерло? Такое невозможно».

Последние беседы продолжались некоторое время, и Благосло­венный дал утешение своим жрецам. Затем он обратился к ним:

«Теперь, о, жрецы, я покидаю вас; все составляющие бытия преходящи; усердно добивайтесь своего спасения».

И это было последнее слово Татхагаты.

«После этого Благословенный погрузился в первый транс; выйдя из первого транса, он погрузился во второй транс; выйдя из второго транса, он погрузился в третий транс; выйдя из треть­его транса, он погрузился в четвертый транс; выйдя из четвертого транса, он вошел в царство бесконечности пространства; выйдя из царства бесконечности пространства, он вошел в царство бес­конечности сознания; выйдя из царства бесконечности сознания, он вошел в царство пустоты; выйдя из царства пустоты, он вошел в царство, где нет ни восприятия, ни невосприятия; выйдя из цар­ства, где нет ни восприятия, ни невосприятия, он пришел к прек­ращению восприятия и ощущения.

После чего почтенный Ананда сказал почтенному Ануруддха следующее: ‘Почтенный Ануруддха, Благословенный ушел в Нирвану’. ‘Нет, брат Ананда, Благословенный еще не вошел в Нирвану; он пришел к прекращению восприятия и ощущения’.

Выйдя из царства прекращения восприятия и ощущения, Благословенный, вошел в царство, где нет ни восприятия, ни невосприятия; выйдя из царства, где нет ни восприятия, ни невосприятия, он вошел в царство пустоты; выйдя из царства пус­тоты, он вошел в царство бесконечности сознания; выйдя из царства бесконечности сознания, он вошел в царство бесконеч­ности пространства; выйдя из царства бесконечности простран­ства, он погрузился в четвертый транс; выйдя из четвертого транса, он погрузился в третий транс; выйдя из третьего тран­са, он погрузился во второй транс; выйдя из второго транса, он погрузился в первый транс; выйдя из первого транса, он пог­рузился во второй транс; выйдя из второго транса, он пог­рузился в третий транс; выйдя из третьего транса, он пог­рузился в четвертый транс; и выйдя из четвертого транса, Благословенный тут же перешел в Нирвану»⁴³.

Примечания

1. Giles, op.cit., pp.233 – 234; Rev.J.MacGowan, The Imperial History of China (Shanghai, 1906), pp.4 – 5; Friedrich Hirth, The Ancient History of China (Columbia University Press, 1908), pp.8 – 9.

2. Giles, op.cit., p.656; MacGowan, op.cit., pp.5 – 6; Hirth, op.cit., pp.10 – 12.

3. Giles, op.cit., p.338; MacGowan, op.cit., pp.6 – 8; Edouard Chavannes, Les memoires historiqu.es de Se – ma Ts’ien (Paris, 1895 – 1905), Vol.1, pp.25 – 36. См. также: John C.Ferguson, Chinese Mythology («The Mythology of All Races», Vol.VIII Boston, 1928), pp.27 – 28, 29 – 31.

4. Эта формулировка, конечно же, не совсем соответствует общепризнанному христианскому учению. Иисус сказал: «Царствие Божие внутри вас», однако Церковь утверждает, что так как человек создан только «по  образу и подобию» Бога, то различие между душой и ее Создателем абсолютно, таким образом защищая конечный замысел своей мудрости, дуалистическое различие между «вечной душой» человека и божественностью. Выход за рамки этой пары противоположностей не одобряется (безусловно отвергает­ся как «пантеизм» и в свое время был наказуем смертью на костре); тем не менее молитвы и свидетельства христианских мистиков изобилуют описаниями ощущения единения как растворяющего душу экстатического переживания, а видение Данте в конце Божественной Комедии, несомненно, выходит за рамки ортодоксального дуализма догмата о конечности ипостасей Троицы. Там, где этот догмат не нарушается, миф о путешествии к Отцу понимается буквально, как описывающий конечную цель человека.

В том же, что касается проблемы подражания Иисусу как человеческому образцу или размышления о Нем как о боге, историю христианских предс­тавлений на сей счет можно грубо обобщить следующим образом: (1) буквальное следование учителю, Иисусу, с таким же как и у него, отречением от мира (примитивное христианство); (2) созерцание Распятого Христа как божества в своем сердце и вместе с тем жизнь в мире как служение богу (раннее и средневековое христианство); (3) отказ от большинства инструмен­тальных приемов созерцания и жизнь в мире в качестве слуги или орудия господа, которого отныне человек не должен мысленно представлять себе (протестантское христианство); (4) попытка интерпретировать Иисуса как образец человеческого существа, но без принятия его аскетического пути (либеральное христианство).

5. Эти три легенды представлены в прекрасном психологическом исследовании доктора Отто Ранка The Myth of the Birth of the Hero (Nervous and Mental Disease Monographs; New York, 1910).

См : О Ранк Миф о рождении героя (М. –  К.:Рефл – бук –  Ваклер, 1997) Иной вариант третьей легенды можно найти в Gesta Romanorum, Tale LXXXI.

6. В действительности Карл Великий был безбородым и лысым.

7. См Joseph Bedier, Les legendes epiques (3rd edition; Paris, 1926).

8. Louis Ginzberg, The Legends of the Jews (Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1911), Vol.Ill, pp.90 – 94.

9. George Bird Grinnell, Blackfoot Lodge Tales (New York: Charles Scribner’s Sons, 1892, 1916), pp.31 – 32.

10. Elsie Clews Parsons, Tewa Tales (Memoirs of the American Folklore Society, XIX, 1926), p.193.

11. Смысл этого совета, который западному читателю может показаться стран­ным, заключается в том, что Путь Посвящения (bhakti tnarga) должен начинаться с вещей известных и милых сердцу ступающих на этот путь, а не с далеких, невообразимых абстракций Так как Бог присутствует во всем, то Он даст познать Себя через любой глубоко почитаемый объект. Кроме того, именно Бог внутри посвятившего ему себя делает для него возможным открытие Бога во внешнем мире. Это таинство иллюстрируется двойствен­ным присутствием Кришны во время акта поклонения.

12. См.: К Coomaraswamy, Myths of the Hindus and Buddhists (New York: Henry Holt and Company, 1914), pp 221 – 232.

13. Parsons, op.r.ii., p Ji>3.

14. Легендарные циклы средневековой Ирландии включают: (1) Мифологический цикл, который описывает переселение на остров доисторических народов, их великие сражения и свершения расы богов, известных как Дети Великой Матери Даны; (2) Милезианские летописи, или полуисторические хроники о последнем из прибывших народов, сыновьях Милезия, основателях кельтских династий, которые жили до прибытия англо – норманов во главе с Генрихом II в XII столетии; (3) Ольстерский цикл Рыцарей Красной Ветви, который, в первую очередь, описывает свершения Кухулина при дворе его дяди Конохура; этот цикл в значительной мере повлиял на развитие Артурова цикла в Уэльсе, Бретани и Англии –  двор Конохура послужил моделью для двора Короля Артура, а подвиги Кухулина –  для подвигов племянника Артура, Сэра Гавейна (Гавейн был первоначальным героем многих приклю­чений, приписываемых Ланселоту, Персивалю и Галаходу); (4) Цикл Фианны –  о героических воинах под предводительством Финна МакКула; самой важной в этом цикле является история любовного треугольника (Финн, его невеста Грианни и его племянник Диармид), множество эпизодов которой дошли до нас в известной легенде о Тристане и Изольде; (5) Легенды Ирландских Святых.

«Маленький народец» из популярного сказочного фольклора христиан­ской Ирландии является трансформацией прежних языческих божеств, Сынов Великой Матери Даны.

15.  «Tain bo Cuailgne» (Book of Leinster, 62 a – b): ed. by Wh.Stokes and E.Windisch, Irische Texte (Extraband zu Serie I bis IV; Leipzig, 1905), pp.106 – 117; английский перевод: Eleanor Hull The Cuchullin Saga in Irish Literature (London, 1898), pp.135 – 137.

16. Book of Leinster, 64B – 67B (Stokes and Windisch, op.cit., pp. 130 – 169); Hull, op.cit., pp.142 – 154.

17. См.: Eleanor Hull, op.cit.,p. 154; перевод из: Book of Leinster, 68A (Stokes and Windisch, op.cit., pp.168 – 171).

18. Hull, op.cit., pp.174 – 176; из: Book of Leinster, 77 (Stokes and Windisch, op.cit., pp.368 – 377). Сравните с преображением Кришны, см. выше, ее.231 – 234, а также илл.П, IV; XII.

19. Uno Holmberg (Uno Harva), Der Baum des Lebens (Annales Academiae Scientiarum Fennicae, Ser.B, Tom.XVI, No.3; Helsinki, 1923), pp.57 – 59; см. также: Известия Восточно – СибирскогоОтдела I Русского Географическо­го Общества, XV, ее.43 и далее.

20. Калевала, III, 295 – 300. Калевала, БВЛ, сер. I, том 12 (М.:Изд – во Худ.лит., 1977), с.59.

21. Здесь я придерживаюсь различения раннего героя –  титана – полуживотного (основателя города, дарителя культурных ценностей) –  и более позднего героя в его чисто человеческом обличий. Свершения последних часто вклю­чают уничтожение первых –  Питонов и Минотавров, щедрых дарителей благ прошлого. {Устаревший бог немедленно становится разрушающим жизнь демоном. Его образ должен быть разбит, а энергии – высвобождены.) Нередко свершения, относящиеся к ранним стадиям цикла, приписываются человечес­кому герою, или же один из ранних героев очеловечивается и доживает до более поздних времен; но такие контаминации и вариации не меняют общей формулы.

22. Clark Wissler and D.C.Duvall, Mythology of the Blackfeet Indians (Anthropo­logical papers of the American Museum of Natural History, vol.11, Part I; New York, 1909), pp.55 – 57. См. TaioKe:Thompson, op.cit., pp.111 – 113.

23. Jacobus de Voragine, op.cit., CIV, «Saint Martha, Virgin».

24. Одна из категорий жрецов, которым вверялось приготовление и нанесение священных притираний.

25. Главный жрец, правящий как наместник бога.

26. Занимательный и поучительный пример полной неудачи великого героя представлен в финской Калевале (руны IV – VIII), где Вяйнямейнен терпит неудачу в своих ухаживаниях вначале за Айно, а затем за «девушкой из Похъелы». Сам этот рассказ слишком пространный для настоящего контекста.

27. The Wooing of Emer (см.: tr. by Kuno Meyer in E.Hull, op.cit., pp.57 – 84).

28. Parsons, op.cit., p. 194.

29. Cm: Firdausi, Shah – Nameh, tr. by Janes Atkinson (London and New York, 1886), p.7.

Корни персидской мифологии уходят к общей индо – европейской основе, которая распространилась из Арало – Каспийских степей в Индию и Иран, а также в Европу. Основные божества Авесты –  самых ранних священных писаний персов –   очень близко соответствуют таковым самых ранних индусских текстов. Но в новых регионах распространения образовавшиеся две ветви формировались уже под совершенно различным влиянием: ведичес­кая традиция постепенно подчинялась воздействию индийских дравидов, а персидская –  шумеро – вавилонской традиции.

В начале I тысячелетия до Р.Х. персидская вера была коренным образом пересмотрена пророком Заратуштрой (Зороастром) в соответствии со строгим дуализмом принципов добра и зла, света и тьмы, ангелов и дьяволов. Этот перелом глубоко повлиял не только на персидское, но и на подчиненные иудейские верования, а через них (столетия спустя) –  на христианство. Произошел радикальный отход от более распространенных мифологических интерпретаций добра и зла как следствий, проистекающих от единого источника бытия, который будучи выше любых противоположностей, объединяет их в себе.

В 642 г.н.э. Персию наводнили фанатические приверженцы Магомета. Тех, кто не принимал новой веры, убивали. Оставшиеся в живых нашли прибежище в Индии, где они сохранились по настоящее, время как парсы («персы») Бомбея. Однако примерно три столетия спустя произошла магоме – тано – персидская литературная «Реставрация». Великими именами этого периода являются: Фирдоуси (940 – 1020?), Омар Хайям (?—123?), Низами (1140 – 1203), Джалаледдин Руми (1207 – 1273), Саади (1184? – 1291), Хафиз (?—1389?) и Джами (1414 – 1492). Шах – наме Фирдоуси («Эпос Царей») явля­ется пересказом в простой и возвышенной повествовательной стихотворной форме истории древней Персии до магометанского господства.

30. Opler, op.cit., pp.133 – 134.

31. См.: Nivedita and Coomaraswamy, op.cit., pp.236 – 237.

32. Coomaraswamy, Hinduism and Buddhism, pp.6 – 7.

33. От Матфея, 10:34 – 37.

34. Бхагавад – гита, 18:51 – 53.

35. Антифоны монахинь при их освящении как Невест Иисуса; из Католического Архиерейского Обрядника. См.: The Soul Afire, pp.289 – 292.

36. Ginzberg, op.cit., Vol.1, pp.305 – 306.

37. Wilhelm Stekel, Die Sprache des Traumes, No 421. Смерть здесь появляется, как отмечает доктор Штекель, в четырех символах: старый скрипач, косогла­зый скрипач, старуха и молодой крестьянин (крестьянин является Сеятелем и Жнецом).

38. Bernardino de Sahagun, Historia General de las Cosas de Nueva Espana (Mexico, 1829), Lib.III, Cap.xii – xiv.

39. Thomas A.Joyce, Mexican Archaeology (London, 1914), p.46.

40. «Tain bo Regamna», ed. by Stokes and Windisch, Irische Texte (zweite Serie, Heft.2; Leipzig, 1887), pp.241 – 254. См. также: Hull, op.cit., pp.103 – 107.

41. Parsons, op.cit., pp.194 – 195.

42. Tathagata: «достигший или пребывающий (gata) в таком состоянии (tatha)», то есть, Просветленный, Будда.

43. Buddhism in Translations (Harvard Oriental Series, 3), Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1896, pp.95 – 110.

Сравните со стадиями космической эманации, ее.260 – 263.

ГЛАВА IV. РАСТВОРЕНИЕ

1. Конец микрокосма

Могущественный герой, обладающий удивительными силами – способный одним пальцем поднять гору и преисполненный устра­шающей вселенской славы –  это каждый из нас: не наша физичес­кая самость, видимая в зеркале, а царь внутри нас. Кришна про­возглашает: «Я есть Параматма, о Арджуна, пребывающая в сердцах всех живых существ, Я –  их начало, середина и конец».¹ Именно в этом заключается суть молитв за умерших, в момент растворения личности –  индивид должен теперь вернуться к свое­му первоначальному знанию созидающего мир бога, который, покуда длилась жизнь индивида, отражался в его сердце.

«Когда истощается это [тело], истощается от старости или бо­лезни, то подобно тому, как освобождается от уз [плод] манго, или удумбары, или пиппалы, так и этот пуруша, освободившись от этих членов, снова спешит, как он шел [назад] к месту [новой] жизни.

Подобно тому как надзиратели, судьи, возницы, деревенские старосты поджидают приходящего царя с едой, питьем, ночле­гом, [говоря]: ‘Вот приходит Брахман, вот он приближается! Вот приходит Брахман, вот он приближается!’»².

Эта идея уже провозглашалась в Погребальных текстах древ­него Египта, где умерший поет о себе как о едином с Богом:

Я –  Атум, Я тот, кто был один;

Я –  Ра в первом его явлении

Я –  Великий Бог, сам себя породивший,

Который дал себе имена, владыка богов,

Которому нет равных среди богов.

Я был вчера, я знаю завтра.

Когда я молвил, появилось поле битвы богов.

Я знаю имя того Великого Бога, что внутри.

«Хвала Ра» его имя.

Я тот великий Феникс, что в Гелиополе³.

Но, как и в случае смерти Будды, способность человека пройти в обратном порядке весь путь через эпохи эманации зависит от его характера, каким он был при жизни. Мифы рас­сказывают об опасном путешествии души со множеством пре­пятствий, которые необходимо преодолеть. Эскимосы Грен­ландии перечисляют кипящий котел, кости таза, большую горящую лампу, стражей – чудовищ и две скалы, которые сталкива­ются друг с другом, а потом вновь расходятся⁴. Такие элементы являются стандартными чертами мирового фольклора и героичес­кой легенды. Мы обсуждали их выше в наших главах из части «Приключение героя». Они получили самое детальное и сущест­венное развитие в мифологии последнего странствия души.

Молитва ацтеков, которую следует произносить у смертного одра, предупреждает уходящего в мир иной об опасностях на обратном пути к богу мертвых, скелету Тцонтемоку, «тому, у Кого Выпадают Волосы». «Дорогое дитя! Ты прошел чрез муки этой жизни и пережил их. Теперь наш Бог изволил забрать тебя. Ибо мы не вечно наслаждаемся этим миром, а лишь краткий миг; мы вступаем в жизнь, выйдя из тени, чтобы пог­реться в лучах солнца И Бог даровал нам благословение знать друг друга и говорить друг с другом в этом бытии; но сейчас, в этот миг, бог, которого зовут Миктлантекульти, или Акультна – хуакатль, или же Тцонтемок, и богиня, известная как Микте – касихуатль, забрали тебя. Ты предстанешь пред Его престолом; ибо все мы должны будем отправиться туда: это место предоп­ределено всем нам, и оно безбрежно.

Мы не должны больше вспоминать тебя. Ты будешь обитать в самом темном из мест, где нет ни света, ни просвета Ты не вернешься и не уйдешь оттуда; и ты уже не будешь думать или беспокоиться о возвращении Тебя никогда больше не будет с нами Несчастными и осиротевшими оставил ты своих детей, своих внуков; не узнаешь ты, какими они станут, как они будут идти чрез муки жизни. Что ж до нас, то и мы скоро отправимся туда, где будешь ты».

Ацтекские старейшины и служители готовили тело к погре­бению; и, заворачивая его должным образом, на голову умершему выливали немного воды, говоря при этом: «Этим ты наслаждался, живя в мире». Затем брали небольшой кувшин воды и препод­носили ему со словами: «Вот это тебе в дорогу»; кувшин уста­навливали в складках савана. Затем умершего заворачивали в одеяла, прочно обвязывали и помещали перед ним, по одному, заранее приготовленные листы бумаги: «Смотри, с этим ты смо­жешь пройти между скал, что сталкиваются». «С этим ты прой­дешь по дороге, которую сторожит змея» «Этим ты удовлетвори­шь маленькую зеленую ящерицу, Ксочитональ». «А вот с этим ты перейдешь восемь пустынь леденящего холода». «Вот то, с чем ты пройдешь через восемь холмов». «Вот то, с чем ты выдержишь ветер обсидиановых ножей».

Умерший должен был взять с собой маленькую собаку с ярко рыжей шерстью, ей на шею вешали мягкую нить из хлопка; ее убивали и кремировали вместе с трупом. На этом маленьком животном ушедший должен был переплыть реку потусторонне­го мира. После четырех лет пути он прибывал с собакой к богу, которому подносил свои бумаги и дары. После чего он вместе со своим верным спутником бывал допущен в «Девятую Пучину»⁵.

Китайцы рассказывают о переходе через Волшебный Мост с помощью Нефритовой Девушки и Золотого Юноши. Индусы рисуют возвышающийся небесный свод и многоуровневый мир преисподних. После смерти душа опускается на уровень, соот­ветствующий ее относительной плотности, чтобы там обдумать и осознать все значение своей прошлой жизни Когда урок ус­воен, она возвращается в мир, чтобы подготовить себя к следу­ющему уровню опыта. Таким образом, она постепенно проходит через все уровни смысла жизни, пока не вырывается за преде­лы космического яйца. Божественная Комедия Данте являет­ся исчерпывающим обзором таких стадий: «Ад» – мучения духа, ограниченного страстями и порывами плоти; «Чистилище» – преобразование плотского восприятия в духовное; «Рай» – уровни духовного постижения.

Проникновенная и внушающая благоговение картина путе­шествия представлена в египетской Книге Мертвых. Умерший, мужчина или женщина, отождествляется с Осирисом и факти­чески выступает под этим именем. Тексты начинаются с гимнов восхваления Ра и Осириса, а затем переходят к таинствам распеленания души в подземном мире. В «Главе о наделении даром речи Осириса N»⁶ мы читаем: «Я выхожу из яйца в сокровен­ной стране». Это провозглашение идеи смерти как возро­ждения. Затем в «Главе об открытии уст Осириса N.» пробуж­дающаяся душа молится: «Да откроет бог Птах мои уста, и да ослабит бог моего города мои бинты и те бинты, что покрывают мои уста» «Глава о дарении Осирису N. памяти в Подземном Мире» и «Глава о дарении Осирису N. сердца в Подземном Мире» продвигают процесс возрождения вперед еще на две стадии. Затем начинаются главы об опасностях, с которыми предстоит встретиться и которые придется преодолеть одино­кому страннику на его пути к трону страшного судии.

Рис. 19 Осирис, судья мертвых

Книгу Мертвых хоронили вместе с мумией как руководство к преодолению опасностей на этом трудном пути, а ее главы зачитывались во время погребения. На одной из стадий подго­товки мумии вырезалось сердце умершего, и на его место поме­щался базальтовый скарабей в золотой оправе, символизи­рующий солнце, при этом произносилась молитва «Мое сердце, моя мать, мое сердце, моя мать, мое сердце превращений». Это предписывалось «Главой о недопущении того, чтобы сердце Осириса N было взято у него в Подземном Мире». Дальше, в «Главе об отражении нападения Крокодила» мы читаем «Уходи обратно, о Крокодил, что живет на западе. Уходи обратно, о Кро­кодил, что живет на юге Уходи обратно, о Крокодил, что живет на севере. В моей ладони вещи сотворенные, те же, что еще не появились на свет, –  в моем теле. Я облачен и полностью экипирован твоими магическими словами, о Ра, которые в небес­ах надо мною и в земле подо мною «Затем следует «Глава об отражении нападения Змей», затем «Глава об отражении нападок Апшаит». Душа кричит этому демону «Уйди от меня, о ты с губами терзающими». В «Главе об отпоре Двум Богиням Мерти» душа заявляет о своей цели и защищается, объявив себя сыном отца «Я сияю из ладьи Сектет, Я Хор, сын Осириса, и я пришел увидеть своего отца Осириса». В «Главе о дыхании воздухом Под­земного Мира» и «Главе об отражении нападения Змеи Перек в Подземном Мире» герой продолжает двигаться вперед, и затем наступает черед великого признания («Глава о том, как избежать расчленения в Подземном Мире»). «Мои волосы –  это волосы. Ну Мое лицо –  это лицо Диска. Мои глаза –  это глаза Хатор. Мои уши –  это уши Апуат. Мой нос –  это нос Кхенти – кхас. Мои губы –  это губы Анпу. Мои зубы –  это зубы Сергет. Моя шея –  это шея небесной богини Исиды. Мои руки –  это руки Ба – неб – Татту. Мои локти –  это локти Нейтх, Владычицы Саиса. Мой позво­ночник –  это позвоночник Сути. Мой фаллос –  это фаллос Осириса. Мои чресла –  это чресла богов Кхер – аба. Моя грудь – это грудь могучего Бога Ужаса. Нет ни одного члена моего тела, который бы не был членом кого – то из богов. Бог Тот полностью защищает мое то, и я есть Ра день за днем Нет той руки, что остановит меня, и никто не остановит моей руки».

Так же как много позднее в буддийском образе Боддхисат – твы в его ореоле присутствуют пятьсот преображенных Будд, каждый в окружении пятисот Бодцхисаттв, и каждый из них, в свою очередь, в окружении бесчисленных богов, так и здесь душа приходит ко всей полноте своего достоинства и силы, во­брав в себя богов, которые ранее считались обособленными от нее и вне ее Они являются проекциями ее собственной сущ­ности, и когда она возвращается в свое исконное состояние, все они также возвращаются в нее.

Рис. 20 Змея Кхети в Подземном Мире, истребляющая огнем врага Осириса

В «Главе о вдыхании воздуха и овладении водами Подземно­го Мира» душа объявляет себя стражем космического яйца «Хвала тебе, дерево сикомор богини Нут! Даруй мне от воды и от воздуха, что пребывают в тебе Я занимаю трон, что в Гермополисе, и сторожу и оберегаю яйцо Великой Курицы Оно растет, я расту, оно живет, я живу, оно вдыхает воздух, я вды­хаю воздух Я Осирис N торжествующий».

Далее следуют «Глава о недопустимости того, чтобы душа человека была отнята у него в Подземном Мире» и «Глава об испитии воды в Подземном Мире и о том, как не обжечься огнем», и после этого мы подходим к великой кульминации – »Главе о рождении днем в Подземном Мире», из которой мы узнаем, что душа и вселенское сущее едины «Я –  это Вчера, Сегодня и Завтра, и у меня есть силы родиться во второй раз, Я –  божественная сокрытая Душа, которая создает богов и ко­торая дает загробную пищу обитателям Подземного Мира Аментета и Небес Я –  указующий перст востока, обладатель двух божественных ликов, излучающих божественное сияние Я –  владыка людей, что рождаются, тот, кто выходит из тьмы, чьи формы существования принадлежат дому, в котором смерть Хвала вам, два ястреба, восседающие на ваших местах и вни­мающие словам, молвленным тем, кто ведет погребальное шест­вие к сокровенному месту, кто ведет Ра и кто следует за ним в наивысшее место святилища, что в небесных пределах! Хвала владыке святыни, помещенной в центре земли. Он –  это я, и я –  это он, и Птаа укрыл его небо хрустальным покровом..».

Рис. 21 Двойники Ани и его супруги, пьющие воду в потустороннем мире

После этого душа может странствовать по вселенной, как ей заблагорассудится, как это показано в «Главе о поднятии ног и выходе на землю», в «Главе о путешествии в Гелиополь и при­нятии там трона», в «Главе о человеке, принимающем любой образ, по своему желанию», в «Главе о вхождении в Великий Дом» и в «Главе о вступлении в присутствие божественных вер­ховных принцев Осириса». В главах так называемой Отрицающей Исповеди утверждается моральная чистота человека спасенного: «Я не вершил беззакония... Я не отнимал ничего силой.. Я не чинил насилия ни над одним живущим... Я не совершал кражи... Я не убивал ни мужчины ни женщины..». Книга заканчивается восхваляющими обращениями к богам, а затем идут: «Глава о жизни рядом с Ра», «Глава о побуждении человека вернуться назад на землю, чтобы увидеть свой дом», «Глава о придании душе совершенства» и «Глава о плавании в Великой Солнечной Ладье Ра»⁷.

2. Конец макрокосма

Как должна раствориться сотворенная форма индивида, так должна раствориться и вся вселенная:

«Когда стало известно, что по истечении ста тысяч лет цикл должен быть возобновлен, боги, зовущиеся Лока биюхас, обитатели неба чувственного наслаждения, разбрелись в бес­порядке по миру, волосы их были длинны и развевались на ветру, они плакали и утирая руками свои слезы, и на них были красные одежды. И они говорили следующее:

‘Почтенные, по истечении ста тысяч лет этот цикл должен быть возобновлен; этот мир будет уничтожен; могучий океан высохнет; и эта необозримая земля и Сумеру, монарх гор, все будет сожжено и уничтожено –  и разрушение этого мира будет простираться до самого мира Брахмы. Поэтому, почтенные, живите в приязни; живите в сострадании, в радости и бесст­растии; заботьтесь о своих матерях, заботьтесь о своих отцах; и уважайте старших рода своего’.

Это называется Циклическим Взрывом»⁸.

Конец мира в версии майя представлен иллюстрацией на последней странице Дрезденского кодекса⁹. В этом древнем ма­нускрипте записаны периоды обращения планет и основанные на этом расчеты великих космических циклов. Змеиные числа, которые появляются ближе к концу текста (называемые так потому, что включают в своем написании символ змеи), пред­ставляют мировые периоды длительностью около тридцати четырех тысяч лет –  двенадцати с половиной миллионов дней – и упоминаются снова и снова.

«В пределах этих почти невообразимых периодов, все меньшие единицы времени можно рассматривать как сводящиеся, в ко­нечном счете чуть ли не к нулю. Что значат несколько десятков лет, в ту или иную сторону, фактически с точки зрения веч­ности? Наконец, на последней странице манускрипта изобра­жено Крушение Мира, дорога к которому обозначена самыми большими числами. Здесь мы видим дождевую змею, протянувшую свое тело через все небеса и изрыгающую потоки воды. Огромные потоки воды изливаются из солнца и из луны. Старая богиня с когтями тигра и устрашающим ликом, злобная пок­ровительница наводнений и ливней, опрокидывает чашу небес­ных вод. Платье ее украшают скрещенные кости, страшный символ смерти, а голову ее венчает извивающаяся змея. Под нею изображен с направленным вниз копьем, символизи­рующим вселенское разрушение, черный бог. На его страшной голове неистовствует с разинутым клювом филин. Здесь дейст­вительно в живописной манере изображен последний всепожи­рающий катаклизм»¹⁰.

Одна из выразительнейших картин конца света представле­на в Эддах древних викингов. Один (Вотан), глава богов, спросил, какой рок ждет его самого и его богов, и Вельва, «Муд­рая Женщина», олицетворение самой Матери Мира, вещающей Судьбы, рассказывает ему¹¹:

Братья начнут биться друг с другом,

родичи близкие в распрях погибнут;

тягостно в мире, великий блуд,

век мечей и секир, треснут щиты,

век бурь и волков до гибели мира;

щадить человек человека не станет.

В стране гигантов, Етунхейм, запоет красный петух; в Валь – халле –  петух Золотой Гребень; черно – красный петух –  у чер­тога Хелль. У горной пещеры, у входа в мир мертвых, откроет свою огромную пасть и залает собака Гарм. Задрожит земля, обрушатся скалы, и будут вырваны с корнем деревья, море на­хлынет на землю. Все кандалы тех чудовищ, что были закованы в начале времен разорвутся: вырвется на волю Фенрис – Волк и побежит, нижней челюстью задевая землю, а верхней –  упираясь в небеса («он бы раскрыл свою пасть еще шире, если было бы место для этого»); из его глаз и ноздрей будет вырываться огонь. Обвивающая мир Змея космического океана поднимется в страш­ном гневе и поползет по земле вслед за Волком, изрыгая яд, так что отравит он весь воздух и всю воду. Будет спущен на воду Нагльфар (корабль, построенный из ногтей мертвых), и на нем уплывут гиганты. Другой корабль поплывет с обитателями ада. А с юга будут наступать люди огня.

Когда страж богов пронзительно протрубит в горн, воины, сыны Одина, будут созваны на последнюю битву. Со всех сто­рон света на поле сражения поспешат боги, гиганты, демоны, карлики и эльфы. Задрожит Иггдрасиль, Ясень Мира, и все, что есть на земле и на небе, охватит страх.

Один выступит против Волка, Тор –  против Змеи, Тюр –  против собаки, самого страшного монстра из всех, а Фрейр –  против Сурта, огненного человека. Тор убьет Змею, и, отойдя на десять шагов, из – за пролитого яда сам упадет замертво на землю. Один будет проглочен Волком и после этого Видар, наступив ногой на нижнюю челюсть волка, возьмет его верхнюю челюсть в свою руку и вырвет его глотку. Локи убьет Хеймдалля, и сам будет убит им. Сурт нашлет на землю огонь и сожжет весь мир.

Солнце померкло, земля тонет в море,

срываются с неба светлые звезды,

пламя бушует питателя жизни,

жар нестерпимый до неба доходит

Гарм лает громко у Гнипахеллира,

привязь не выдержит –  вырвется Жадный…

многое ведомо, все я провижу

судьбы могучих славных богов.

«Когда же сидел Он на горе Елеонской, то приступили к Нему ученики наедине и спросили: скажи нам, когда это будет? и какой признак. Твоего пришествия и кончины века?

Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас; ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: ‘я Христос’, и многих прельстят. Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады, моры и землетрясения по местам; все же это начало болезней. Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми на­родами за имя Мое; и тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепро­роки восстанут и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется. И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец. Итак, когда увидите мерзость запустения, реченную чрез пророка Даниила, стоящую на святом месте, – читающий да разумеет, –  тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; и кто на кровле, тот да не сходит взять что – нибудь из дома своего; и кто на поле, тот да не обращается назад взять одежды свои. Горе же беременным и питающим сосцами в те дни! Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою, или в субботу; ибо тогда будет великая скорбь, какой не было от на­чала мира доныне, и не будет. И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных сок­ратятся те дни. Тогда, если кто скажет вам: ‘вот здесь Христос’, или ‘там’, –  не верьте; ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если воз­можно, и избранных. Вот, Я наперед сказал вам. Итак, если скажут вам: ‘вот, Он в пустыне’, – не выходите; ‘вот, Он в пота­енных комнатах’, –  не верьте; ибо, как молния исходит от вос­тока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого; ибо, где будет труп, там соберутся орлы. И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и сла­вою великою; и пошлет Ангелов Своих с трубою громогласною, и соберут избранных Его от четырех ветров, от края небес до края их. От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее ста­новятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето; так, когда вы увидите все сие, знайте, что близко, при дверях. Истино говорю вам: не прейдет род сей, как все сие будет; небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут. О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один..»¹².

Примечания

1. Бхагавад – гита, 10:20.

2. Брихадараньяка упанишада, 4.3.36 – 37.

3. James Henry Breasted, Development of Religion and Thought in Egypt (New York: Charles Scribner’s Sons, 1912), p.275.

Сравните с поэмой о Талиезине, с.238 – 239, выше.

4. Franz Boas, Race, Language, and Culture (New York, 1940), p.514. См. выше, с.106.

5. Sahagun, op.cit., Lib.I, Apendice, Cap.i; ed.Robredo, Vol.1, pp.284 – 286.

Белые и черные собаки не могли переплыть реку, потому что белая сказала бы: «Я уже помылась!», а черная: «Я запачкалась!» Только ярко рыжие собаки могли добраться до берега мертвых.

6. N.: Приводится имя умершего; то есть –  Осирис Ауфанкх, Осирис Ани.

7. E.A.W.Budge (tr.), The Book of the Dead, The Papyrus of Ani, Scribe and Treasurer of the Temples of Egypt, about b.c. 1450 (New York, 1913).

Cm. E.A Уоллис Бадж, Путешествие души в царстве Мертвых; М.: «Золотой век», 1995, ее. 178 слл.

8. См.: Henry Clarke Warren, Buddhism in Translations, pp.38 – 39.

9. Sylvanus G.Morley, An Introduction to theStudy of the Maya Hieroglyphics (57th Bulletin, Bureau of American Ethnology; Washington, 1915), Plate 3 (facing p 32).

10. Ibid , p 32.

11. См. Старшая Эдда, «Прорицание Вельвы», 45, 54, 57; Младшая Эдда, «Видение Гюльви». Цитаты в переводе А. Корсуна.

12. От Матфея, 24:3 – 36.

ЭПИЛОГ

МИФ И ОБЩЕСТВО

1. Многоликий Протей

Завершенной и непогрешимой системы толкования мифов не существует, да и не может быть. Мифология подобна Протею, древнему богу моря, чьи речи всегда суть истина. Это бог, который

Разные виды начнет принимать и являться вам станет

Всем, что ползет по земле, и водою и пламенем жгучим*.

В своих жизненных странствиях наш герой, желая что – либо выведать у Протея, должен был ухватить его, в его мнимом обличий, и цепко держать, не выпуская, покуда он не явит себя в своей подлинной форме. Но и тогда этот хитрейший из богов никогда не открывал всей глубины своей мудрости, даже само­му искусному из вопрошающих. Он отвечал лишь прямо на пос­тавленный ему вопрос, и то, что он открывал, в равной мере могло быть и многозначимым, и пустячным, в зависимости от заданного вопроса..

Здесь ежедневно, лишь Гелиос неба пройдет половину:

В веянье ветра, с великим волнением темныя влаги,

Вод глубину покидает моской проницательный старец;

Вышед из волн, отдыхать он ложится в пещере глубокой;

Вкруг тюлени хвостоногие, дети младой Алосиды,

Стаей ложатся, и спят, и, покрытые тиной соленой,

Смрад отвратительный моря на всю разливают

 окрестность**.

Греческий царь – воитель Менелай, которому дочь Протея помогла найти дорогу к уединенному логову древнего отца морей и научила, как добиться от него ответа, хотел лишь узнать тайну своего собственного рока и отыскать своих друзей. И бог дал ему ответ.

Мифология интерпретировалась в современном сознании как примитивная, неумелая попытка объяснить мир природы (Фрей­зер); как продукт поэтической фантазии доисторических времен, неправильно понятый последующими поколениями (Мюллер); как хранилище аллегорических наставлений, направленных на адаптацию индивида к сообществу (Дюркгейм); как групповая фантазия, симптоматичная для архетипных побуждений, скры­тых в глубинах человеческой психики (Юнг); как средство передачи глубочайших метафизических представлений челове­ка (Кумарасвами); и наконец, как Откровение Бога детям Его (Церковь) Мифология, собственно, и есть все это вместе взя­тое. Суждения же о ней зависят от того, кто выступает в ка­честве судей. Ибо, если рассматривать ее не с точки зрения того, что она представляет собой, а с точки зрения ее воз­действия на умы, задавшись вопросом, что она значила для человечества в прошлом и что может значить сегодня, оказы­вается, что мифология в той же мере, что и сама жизнь, ответст­венна за все упования индивида, расы, эпохи, за все чем они одержимы.

В своих жизненных проявлениях индивид неизбежно только частично и искаженно представляет целостный образ человека. Он ограничен уже тем, что есть либо мужчиной, либо женщи­ной; в каждый момент своей жизни он ограничен опять же, будучи ребенком, юношей, взрослым или же старцем; кроме того, в своих жизненных ролях он по необходимости специали­зируется как торговец, ремесленник, вор или слуга, вождь или священник, мать, жена, монахиня, проститутка; он не может быть всем одновременно. Поэтому целостность –  полнота челове­ка –  заключена отнюдь не в отдельном лице, а в обществе как едином целом; индивид может быть только членом его, орга­ном. Сообществу, к коему он принадлежит, он обязан своим образом жизни, языком его мыслей и общения, идеями, кото­рыми он живет; к прошлому его общества восходят те гены, которые создают его тело. Отважившись отмежеваться, будь то в действиях, в помыслах или чувствах, он отлучается от самих источников своего существования.

Родовые обряды, связанные с рождением, инициацией, бра­ком, погребением, возведением в сан и так далее, и тому подобное, –  все это призвано служить для перевода смысла переломных моментов в жизни и деяниях индивида на язык классических, безличных форм. В них он открывается для са­мого себя не как конкретная личность, а как воин, невеста, вдова, священнослужитель, вождь; и в то же время они при­званы воскресить в памяти остального сообщества старые уроки архетипических стадий. Все участвуют в церемониале соответственно своему рангу и функциям. Все общество зримо для самого себя предстает как непреходящее живое единство. Поколения индивидов уходят как анонимные клетки некоего живого тела; но основополагающая, неподвластная времени форма остается. Выходя за рамки индивидуального видения в поле зрения сверхличностного, человек обнаруживает в себе новые силы, обогащается, находит опору и возвеличивается. В своей мирской роли, сколь бы скромна ни была она, он прича­щается к прекрасному празднественному образу человека – образу потенциально присущему, но неизбежно таимому в каж­дом их нас.

Уставы общественного долга переводят уроки празднества в русло нормального, повседневного существования, служа посто­янной опорой для индивида. И наоборот, отрешенность, бунт – или изгнание –  разрушают животворные связи С точки зрения единства социума, такой отверженный индивид –  просто ничто, сущая потеря. Тогда как человек, который может честно ска­зать, что он сыграл свою жизненную роль –  будь то священ­ника, проститутки, королевы или раба –  есть некто, в полном смысле слова быть.

Обряды инициации и возведения в сан преподают урок сущ­ностного единства индивида и общности; более широкий гори­зонт открывают календарные празднества. Подобно тому как индивид является органом общества, так род, племя, город – равно как и все человечество –  являются лишь фазами могучего космического организма.

Сезонные празднества так называемых примитивных наро­дов обычно представляются как попытки управлять природой. Такое представление ошибочно. В каждом действии человека присутствует что – то от желания управлять, особенно же в тех магических обрядах, которые, как считалось, вызывают дождь, исцеляют болезнь или предотвращают наводнение; и тем не менее во всех подлинно религиозных обрядах (в противополож­ность ритуалам черной магии) доминирующим мотивом являет­ся подчинение неотвратимости судьбы –  и в сезонных празд­нествах этот мотив особенно очевиден.

Насколько известно, нет ни одного племенного обряда, ко­торый был бы направлен на то, чтобы отвратить, скажем, приход зимы; напротив, все обряды готовят общину к тому, чтобы вместе со всей природой пережить этот страшный сезон холодов И весенние обряды отнюдь не пытаются заставить природу немедленно родить хлеб и плоды для изголодавшего племени; напротив, в этих обрядах всем миром готовятся к обычным сезонным работам. Здесь празднуют, отмечают и представляют само чудо годового цикла, с его радостями и тя­готами, как продолжающееся в жизненном круге человеческого сообщества.

Множество других символов непрерывности природного бытия заполняют мир сообщества, живущего в мифологи­ческих координатах. Например, кланы американских охотни­чьих племен обыкновенно считали себя потомками единого предка –  полуживотного, получеловека. Это предки, породив­шие не только людей данного клана, но также животных, именем которых называется клан; так, люди клана бобра счита­лись прямыми потомками бобров, были защитниками этих животных и, в свою очередь, сами были защищены животной мудростью своей лесной родни Или другой пример: хоган, или мазаные глиной хижины индейцев навахо из Новой Мексики и Аризоны, которые строились на основании их представлений о строении космоса. Вход в жилище был обращен на восток. Вос­емь сторон хижины соответствовали четырем сторонам света и промежуточным направлениям. Каждый линия и пересечение со­ответствовали элементам великого и всеобъемлющего хогана земли и неба И так как душа самого человека считалась тож­дественной по своей форме со всей вселенной, глиняная хижи­на являла собой образ изначальной гармонии человека и мира и напоминание о сокровенном жизненном пути к совершенству.

Но есть и другой путь –  диаметрально противоположный пути общественного долга и народного культа. С точки зрения приверженности долгу, любой, отверженный от общины, – ничто С другой же точки зрения, однако, это отчуждение есть первый шаг к вопрошанию. Каждый несет в себе все; поэтому вопрошание может быть направлено и к самому себе. Различия пола, возраста или призвания отнюдь не сущностные харак­теристики человека; это всего лишь маски, которые мы времен­но носим на сцене мира. Образ человека, сокрытый в нем, не следует путать с его одеждами. Мы считаем себя американ­цами, гражданами XX века, жителями Запада, цивилизован­ными христианами. Мы или добродетельны, или грешны. Одна­ко подобные определения не говорят нам, что значит быть человеком, они отмечают лишь случайные обстоятельства вре­мени и места рождения или статьи дохода. Что же в нас глав­ное? Каков фундаментальный характер нашего бытия?

Аскетизм средневековых святых и индийских йогов, мисте­рии инициации эллинов, древние философии Востока и Запада – все это способы смещения внимания индивидуального соз­нания вглубь от его поверхностных облачений. Все пред­варительные медитации взыскующего увлекают его ум и чувст­ва от внешних случайностей жизни, обращая его к глубинам. «Я не есть это и не есть то, –  медитирует он, –  не моя мать и не сын, только что умерший; не мое тело, болезненное и ста­реющее; не моя рука, не глаз, не голова; не совокупность всех этих вещей Я –  не мое чувство; не мой разум; не моя интуи­ция». Посредством такой медитации он проникает в свои глубины и наконец прорывается в бездонный предел осознания После подобных экзерсисов ни один человек уже не может всерьез считать себя мистером Таким – то и Таким – то из Такого – то и Та­кого – то города Соединенных Штатов Америки. –  Общество и общественный долг уходят на задний план. Мистер Такой – то и такой – то, открыв в себе величие человека, погружается в себя и свою отрешенность.

Это стадия Нарцисса, глядящего в воду, Будды, погружен­ного в созерцание в точке покоя, но это еще не конечная цель; необходимый шаг, но не последний. Цель –  не увидеть, а осоз­нать, что ты и есть эта сущность; и в этой своей сущности че­ловек обретает свободу странствовать по миру. Более того, сам мир являет себя в этой сущности Сущность человека в себе и сущность мира едины. Поэтому нет больше необходимости ни в отрешенности, ни в уходе из мира. Куда бы ни лежал путь героя, что бы он ни избрал своим поприщем, он будет неизмен­но ощущать это присутствие как свою сущность, ибо тем самым он обретает способность видения Это означает конец одино­чества Точно так же, как приобщение к социуму приводит к осознанию Всего сущего в себе самом, так и изгнание приводит героя к осознанию Самости во всем сущем.

Фокусируясь в этой точке, вопрос о самодостаточности и альтруизме перестает существовать Индивид теряет себя в за­коне и возрождается в тождестве со вселенной Для Него и через Него создан мир «О Магомет, –  сказал Бог, –  если бы не было тебя, Я не сотворил бы небо».

3. Герой нашего времени

Все это, однако, слишком далеко от современности, ибо де­мократический идеал самоопределения индивида, изобретение энергетической машины и развитие научных методов исследо­вания настолько преобразовали всю жизнь человека, что наше многовековое наследие, весь не подвластный времени универ­сум символов терпит крушение. Как говорил ницшевский Зара – тустра «Все боги умерли»*.

Знакомая история, сказанная – пересказанная в тысячах вариа­ций. Это героический цикл нашего времени, сказка о вступлении человечества в пору зрелости. Чары прошлого, рабство традиции – все это было сокрушено решительным и мощным ударом. Пелена мифических грез развеялась, разум открыт для полного пробуж­дения сознания; современный человек возник из невежества бы­лого, подобно бабочке, появляющейся из кокона, или же солнцу, выходящему на рассвете из утробы матери – ночи.

И дело не просто в том, что не осталось ни одного потаен­ного места, куда бы не проникало всевидящее око телескопов и микроскопов; нет больше того общества, которое было неког­да учреждено богами. Социум не является более носителем какого бы то ни было религиозного содержания, но есть политико – экономической организацией. Его идеалы не являются более выражением смысла некоего священнодейства (иератической пантомимы) как земного воплощения небесных форм, но есть выражением мирских устоев, отмеченных многотрудной и бес­пощадной борьбой за вполне материальные ресурсы и вполне, осязаемое превосходство. Какое бы то ни было изолированное общество, «сонное царство» покоящееся в пределах мифоло­гических горизонтов, не может существовать более, разве что, в качестве территории, подлежащей эксплуатации. В самих же, прогрессивных общественных системах, все, что еще сохрани­лось от общечеловеческого наследия древности – ритуальность, мораль, искусство, –  все это переживает полный упадок.

Таким образом, проблема, стоящая перед человечеством се­годня, совершенно противоположна всему, чем жили люди сравнительно стабильных эпох, к которым относятся великие мифологии, столь согласующиеся между собой и ныне извест­ные лишь как заблуждения. Тогда весь смысл сводился к груп­пе, к великим анонимным формам –  отнюдь не к самовыра­жению индивида, теперь же нет никакого смысла ни в группе, ни в чем бы то ни было вообще, кроме самого индивида все –  в индивиде. Но это совершенно бессознательный смысл. Человек не ведает, куда он идет. Он не ведает, что им движет. Связу­ющие нити между сознанием и бессознательным в человечес­кой психике были разорваны, и сами мы разрываемся на части. Героическое деяние, ждущее своего свершения, сегодня уже не то, что во времена Галилея. То, что было тьмой, обернулось светом, но и свет обернулся тьмою. Героическое деяние нашего времени должно состоять в вопрошании, дабы снова извлечь на свет божий забытых Атлантов, соразмерных герою по духу.

Вполне очевидно, что осуществление этой работы духа не означает ни возвращения назад, ни отказа от революционных завоеваний современности, проблема состоит только и только в том, чтобы придать современному миру духовную значимость, или, скорее (если выразить тот же принцип иными словами), только и только в том, чтобы сделать возможным для каждого человека, мужчины и женщины, достижение всей полноты че­ловеческой зрелости в условиях современной жизни. Уже сами по себе эти условия таковы, что формулы древних истин либо уже недейственны, либо невнятны, либо попросту пагубны для нашего сознания. Сегодняшнее сообщество –  это планета, а отнюдь не нация в своих собственных границах; поэтому схемы, задающие проецирование агрессии вовне, служившие ранее для консолидации группы, ныне способны лишь сеять раздор. Национальная идея, с государственным флагом в качестве то­тема, сегодня способна служить лишь возвеличиванию младен­ческого эго, а вовсе не разрешению инфантильной ситуации. Ее пародийные ритуалы парадов на площадях служат целям своекорыстного тирана, дракона, а вовсе не Бога, в котором са­модостаточность превращается в ничто. А многочисленные свя­тые этого антикульта –  то бишь патриотов, чьи вездесущие фотографии под стягами используются как иконы официозного храма –  есть не что иное, как местные стражи порогов, наши демоны – великаны (вспомним великана – людоеда Липкие Воло­сы), и первейшая задача героя состоит в том, что их победить.

И ни одна из великих мировых религий неспособна, как уже стало ясно, ответить на этот вызов. Поскольку все они нерас­торжимо связаны с самими основаниями раздора, будучи инст­рументами пропаганды и самовосхваления (Даже буддизм в последнее время претерпевает деградацию, усваивая уроки За­пада). Вселенский триумф секуляризированного государства отбросил все религиозные организации на такие определенно вторичные и, в конечном счете, недееспособные позиции, что церковное действо представляет собой сегодня не более чем ха­нжескую церемонию по воскресеньям, в то время как на всю оставшуюся неделю остается лишь деловая этика и патрио­тизм. Подобная притворная святость –  отнюдь не то, в чем нуж­дается мир сегодня; необходима, скорее, трансформация всего социального порядка, с тем чтобы в каждой детали, в каждом акте нашего мирского бытия проступили черты животворного образа вселенского бого-человека и были осознаны как нечто реально присущее каждому из нас и действенно значимое.

Это работа, которая не под силу нашему сознанию самому по себе Сознание не способно изобрести (или даже предпо­ложительно угадать) какой – либо действенный символ –  во вся­ком случае, не в большей мере, чем предсказывать или конт­ролировать ночные сновидения Все это происходит на другом уровне, через неизбежно долгий и довольно тягостный процесс, причем не только в глубинах каждой живой души в необозри­мых пределах современного мира, но и на полях сражений, где разворачивается битва титанов, в которую сегодня вовлечена вся наша планета. Мы наблюдаем чудовищные столкновения.

Симплегад, между которыми должна совершить свой путь душа, –  не идентифицируя себя ни с одной из сторон.

Но одно мы можем сказать уже сейчас, а именно –  что с появлением новых символов, когда они обретут зримый образ, в разных концах света они будут в чем – то разниться; все жизнен­ные реалии –  региональные, расовые, культурные особенности – все это должны соединить в себе новые жизнеспособные символические формы. Поэтому человеку важно понять и су­меть увидеть за разнообразием символов откровение об одном и том же спасении. «Истина одна, –  читаем мы в Ведах, –  ... мудрецы называют ее многими именами». Одна единая песня множится в модуляциях совокупного хора человеческих голо­сов. Пропаганда того или иного из локальных решений пробле­мы –  излишне расточительная и даже опасная затея. Стать че­ловеком значит научиться распознавать черты Бога во всем удивительном многообразии человеческих лиц.

Это, наконец, дает нам подсказку, на что же должно быть нацелено героическое свершение наших дней, и раскрывает действительные причины распада всех унаследованных нами религиозных доктрин. Центр тяжести, если можно так выра­зиться, в мире тайн и опасностей определенно сместился. Для живших охотой примитивных народов тех далеких тысяче­летий, когда саблезубый тигр, мамонт или любой другой, пусть даже помельче, представитель животного царства был пер­вейшим воплощением инаковости, чуждости, чужеродности как таковой –  будучи одновременно и источником опасности, и пищей насущной –  главной общечеловеческой проблемой были психологические узы причастия, приобщения к самой дикости этих существ. Бессознательная идентификация, трансформи­руясь в формы сознания, получала воплощение в фигуре мифического тотемного предка –  получеловека, полуживотно­го. Животные становились учителями человечности. В актах буквальной имитации, –  вроде тех, что сегодня можно увидеть разве что на детских площадках (или же в сумасшедшем доме), – происходило действительное разрушение человеческого эго и благодаря этому достигалась согласованность и связность об­щественной организации. Подобным же образом племена, живу­щие растительной пищей, соотносили себя с растением; будучи представлены в ритуалах, сев и сбор урожая идентифици­ровались с человеческим воспроизводством, рождением чело­века, достижением зрелости. Однако и растительный, и животный мир в конечном итоге могли быть контролируемы общес­твом. Затем великое поле неведомого, таящего назидательный смысл, переместилось выше –  на небеса –  и все человечество –  было вовлечено в качестве действующих лиц и исполнителей в священнодейство в чертогах лунного короля или короля – солн­ца, в сакральный парад планет, символическую литургию высших сфер, определяющих мироустройство.

Сегодня все эти мистерии утратили свою значимость; их символика уже не представляет никакого интереса для нашей психики. Идея космического закона, которому служит все су­ществующее и должен повиноваться человек, давно уже прош­ла все предварительные мистические стадии, представленные в древней астрологии, и ныне просто принимается, конечно же, с механистической точки зрения, как нечто само собой разуме­ющееся. Когда западная наука спустилась с небес на землю (от астрономии XVII века к биологии века XIX) и наконец сосре­доточила свое внимание на самом человеке (в антропологии и психологии XX века), тем самым обозначилось колоссальное смещение фокуса человеческого вопрошания о тайне. Ни живот­ный мир, ни растительное царство, ни тайны небесных сфер, а человек как таковой являет собой сегодня главную тайну. Че­ловек и есть то чужеродное присутствие, с которым (и через которое) силы эгоцентризма должны прийти к своему пределу, через него эго будет распято, чтобы воскреснуть, в его образе общество должно претерпеть преображение. Человек, понима­емый, однако, не как «Я», но как «Ты»: ибо никакие идеалы и институции какого бы то ни было племени или расы, единого континента или же социального класса, даже целой эпохи – ничто не может быть мерилом неистощимой и чудесной в своем многообразии божественной экзистенции, каковой есть сама жизнь в каждом из нас.

Герой современности, сегодняшний индивид, – отважившийся, внемля зову, искать обитель того сущего, с которым должна свершиться наша общая судьба как искупление, –  не может и не должен ждать, пока его сообщество отрешится от своей удруча­ющей гордыни, страхов, рассудительной скупости и санкцио­нированных свыше ханжеских заблуждений. Для каждого из нас настал судный день –  каждому нести крест спасителя –  и не в блистательный миг триумфа своего рода – племени, но в безмолвии своего, ни с кем не разделенного отчаяния.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Ил.I. Укротитель Чудовищ (Шумер). Мозаика из раковин (предположительно, инкрустация арфы) из царской гробницы в Уре. Центральная фигура, очевидно, представляет Гильгамеша (Любезно предоставлено музеем Фила­дельфийского университета).

Ил.II. Плененный Единорог (Франция). Фрагмент гобелена «Охота на Едино­рога», изготовленного, предположительно, по заказу Франциска I Французс­кого, ок 1514 г. (Любезно предоставлено Музеем искусств Метрополитен, Нью – Йорк).

Ил.III. Мать богов (Нигерия). Одудуа, держащая на коленях младенца Огуна, Бога войны и железа Пес посвящен Огуну Служитель в образе человека бьет в барабан. Раскрашенное дерево (Музей Хорнимана, Лондон. Фото – M.E.Sadler, Arts of West Africa, International Institute of African Languages and Culture, Oxford Press, London, 1935.)

Ил.IV. Бог в военном облачении (Бали). Кришна в своем устрашающем воплощении. Цветная деревянная статуя. (Фото: C.M.Pleyte, Indonesian Art,The Hague, 1901.)

Ил.V Богиня Сехмет (Египет). Диоритовая Статуя. Период Империи.Карнак (Любезно предоставлено Музеем искусств Метрополитен, Нью – Йорк.)

Ил.VI Медуза (Древний Рим). Мрамор, барельеф; Дворец Ронданини, Рим Датировка сомнительна. (Коллекция Глиптотеки, Мюнхен. Фото: H.Brunn, F Bruckmann, Denkmaler griechischer und romischer Sculptur, Verlagsansalt fur Kunst und Wissenschaft, Munich, 1880 – 1932.)

Ил.VII Колдун. Пещерный рисунок времен палеолита (Французские Пиренеи) Самое раннее из известных изображений колдуна, ок. X тыс. до Р. X. Наскальный рисунок черной краской; пещера «Трех братьев», Арьеж, Франция (Фото графа Бегуена, исследователя наскальной живописи.)

Ил.VIII. Плачущий Вселенский Отец, Виракоча (Аргентина). Плита,обнару­женная в районе Андальгала (Катамарка, Аргентина); предположительно идентифицируется как изображение божества Виракочи, принадлежавшего к культуре, предшествовавшей инкам. Голову Виракочи венчает солнечный диск, в руках –  молнии, из глаз струятся слезы, на плечах –  Имаймана и Такапу, сыновья и вестники Виракочи, в облике животных. (Фото:Ргосее – dings of the International Congress of Americans. Vol.XII, Paris, 1902.)

Ил.IX Шива, Бог Космического танца (Южная Индия). Бронза, X – – XII в.н.э. (Музей в Мадрасе. Фото: A.Rodin, A.Coomaraswamy, E.B.Havell, v.Goloubeu, Sculptures Civaites de I’lnde, Ars Asiatica III, Brussels and Paris, 1921.)

Ил.X. Двуполый предок (Судан). Резьба по дереву. Обнаружено в районе Бандьягара (Французский Судан). (Коллекция Лауры Харден. Фото У.Эванса Любезно предоставлено Музеем современных искусств, Нью – Йорк.)Ил.XI. Боддхисаттва (Китай). Гуан Инь. Роспись по дереву. Поздняя Династия Сун (960 – – 1279). (Любезно предоставлено Музеем искусств Мет­рополитен, Нью – Йорк.)

Ил.XII. Боддхисаттва (Тибет). Боддхисаттва – Ушнишаситатапатра, окружен­ный Буддами и Боддхисаттвами. Сто семнадцать голов символизируют его присутствие в разных сферах бытия. В левой руке –  Ось Мира, в правой – Колесо Закона. Под ногами –  люди мира, молящие о Просветлении (под «ступнями благословения») и пребывающие во власти вожделения, вражды и иллюзий (под «ступнями гнева»). Солнце и луна символизируют чудо священ­ного брака между вечностью и временем, нирваной и миром как их отождес­твление. Ламы в верхней и центральной части рисунка олицетворяют орто­доксальный путь тибетских гуру. (Любезно предоставлено Американским музеем естественной истории, Нью – Йорк.)

Ил.XIII. Ветвь вечной жизни (Ассирия). Крылатое существо, несущее ветвь гранатового дерева. Гипс; дворец ассирийского царя Ашурнасирапала II (885 – 860 г. до н.э.), Калху (Нимруд). (Любезно предоставлено Музеем искусств Метрополитен, Нью – Йорк.)

Ил.XIV. Боддхисаттва (Камбоджа). Фрагмент, обнаруженный при раскопках развалин Ангкора (XII ст до Р.Х.). Фигура Будды, венчающая голову Боддхисаттвы, является его отличительной особенностью (ср. ил.Х и XI) (Музей Гиме, Париж. Фото: Angkor, ed.’Tell», Paris, 1935.)

Ил.XV. Возвращение (Древний Рим). Мраморный барельеф, найденный в 1887 г. на территории, некогда примыкавшей к Вилле Лодовико. (МузейТерме, Рим. Фото: Antike Denkmaler, heraus. vom Kaiserlich Deutchen Archaeologisc – hen Institut, Berlin, Vol.11, 1908.)

Ил.XVI. Космическая Львица –  Богиня, несущая Солнце (Северная Индия). Из манускрипта –  XVIII в., Дели. (Любезно предоставлено Библиотекой П.Моргана, Нью – Йорк.)

Ил.XVII Источник жизни (Фландрия). Центральная панель триптиха Жана – Бельгамба, ок.1520 г Женская фигура справа –  Надежда; слева –  Лю­бовь.(Любезно предоставлено Пале де Бо – Арс, Лиль.)

Ил XVIII Лунный царь и его подданые (Южная Родезия). Доисторический наскальный рисунок (Дайана Boy Фарм, Русапи, Южная Родезия).Предпо­ложительно связано с легендой о Мвуетси, Лунном человеке. В поднятой правой руке – –  рог нгона. Открывший этот рисунок Л.Фробениус датирует его прибл. 1500 г. до н.э.

Ил.XIX Мать богов (Мексика). Иксциуна, рождающая божество. Статуэтка из полудрагоценного камня. (Фото, любезно предоставленное Музеем естест­венной истории, Нью – Йорк.)

Ил.XX. Тангороа, порождающий богов и людей (Австралия). Резьба по дереву, относящаяся к полинезийской культуре (архипелаг Тубуаи, остров Руруту). (Любезно предоставлено Британским Музеем.)

Ил.XXI Чудовище Хаоса и Бог Солнца (Ассирия) .Типе; дворец ассирийского царя Ашурнасирапала II (885 – – 860 г. до н.э.), Калху (Нимруд). В качестве Бога здесь, очевидно, выступает Ашур как верховное божество (Ориг. фото: A.H.Layard, Monuments of the Nineveh, Second Series, London, 1853; сам гипсовый фрагмент сейчас находится в Британском Музее.)

Ил.XXII Юный Бог Злаков (Гондурас). Фрагмент, выполненный в известняке (древний город майя Копан). (Любезно предоставлено Американским музеем естественной истории, Нью – Йорк.)

Ил.XXIII. Колесница Луны. (Камбоджа). Барельеф в Ангкоре, ок.XII в. н э.(Фото: Angkor, ed.’Tell», Paris, 1935.)

Ил.XXIV. Осень (Аляска). Танцевальная маска эскимосов. Раскрашенное дере­во. Район реки Кускоквим, юго – запад Аляски. (Любезно предоставлено Культурным фондом американских индейцев, Нью – Йорк.)

Рис.1. Силены и Менады Черно – белый рисунок на амфоре, ок.450 – 500 г. до Р.Х., найденной в захоронении (Гела, Сицилия).(Monumenti Antichi, publicati per cura della Reale Accademia dei Lincei, Vol.XVII, Milan, 1907, Pl.XXXVII.)

Рис.2. Минотавромахия. Античный сосуд, рисунок в красном цвете, V в. до Р.Х.Тесей, убивающий Минотавра мечом; письменные источники представляют героя, убивающего чудовище в рукопашной схватке. (Collection de vases grecs de M. le Comte Lamberg, expl. et publ. par A. de la Bord, Paris, 1813, Pl.XXX.)

Рис.З. Осирис в образе быка переносит своего почитателя в потусторонний мир Египетская гробница, Британский Музей. (Е.A.W.Budge, Osiris and the Egyptian Resurrection, London, New York, 1911, Vol.1, p.13.)

Рис.4. Улисс и Сирены. Полихромная роспись по белому фону, лекиф, V в. до Р.Х. (Центральный музей, Афины). (Е.Sellers, «Three Attic Lekythos from Eretria», Journal of Hellenic Studies, Vol.XIII, 1892, Pl.I.)

Рис.5. Путешествие по ночному морю. Иосиф в колодце –  Погребение Христа –  Иона и Кит. Страница из германского издания XV в. (Biblia Pauperum, 1471), изображающая ветхозаветные предзнаменования явления Христа. (Ed. of the Weimar Gesselschaft der Bibliophilen, 1906.)

Рис.6. Исида в образе ястреба соединяется с Осирисом в потустороннем мире Подразумевается момент зачатия Гора, в будущем –  одного из действующих лиц акта воскрешения его отца. Из барельефов на стенах храма Осириса (Дендера), посвященных ежегодным мистериям в честь бога Осириса. (Е.A.W.Budge, Osiris and the Egyptian Resurrection, Vol.11, p.28.)

Рис.7. Исида, дающая душе хлеб и воду. (Ibidem, p. 134.)

Рис.8. Укрощение чудовища. Давид и Голиаф –  Муки Ада –  Самсон и Лев. (Biblia Pauperum.)

Рис.9a. Сестра Медузы Горгоны, преследующая Персея, убегающего с головой Медузы Согласно письменным источникам, герой скрывается, становясь невидимым. Роспись по амфоре в красном цвете, V в. до Р.Х. (Коллекция антиквариата, Мюнхен). (A.Furtwangler, F.Hauser, K.Reichhold, Griechische Vasenmalerei, Munich, 1904 – 1932, P1.134.)

Рис.9б. Персей, убегающий с головой Медузы Горгоны. Изображение на обратной стороне той же амфоры. (Ibidem.)

Рис.10. Воскрешение Осириса. Бог выходит из яйца, Исида (ястреб) защищает его крыльями. Гор, зачатый в священном браке (рис.6), держит перед лицом отца крест анк –  символ жизни. Барельеф (Филе). (Е.A.W.Budge, Osiris and the Egyptian Resurrection, Vol.11, p.58.)Рис 11 Возвращение героя Самсон –  Христос –  Иона (Btblta Pauperum )

Рис.12. Возвращение Ясона Эта версия путешествия Ясона в письменной традиции не представлена «В росписи вазы художник, очевидно, представил в несколько непривычном виде идею рождения героя из драконова семени» (J Harrison, Themis, A Study of the Social Origins of Greek Religion, Cambridge University Press, 1927, p 435) (Изображение на вазе из Этрусской коллекции Ватикана Фото Д Андерсона, Рим )

Рис.13. Схема творения мира Космическое яйцо (в нижней части рисунка) и первые люди (в верхней части рисунка), придающие форму миру (К Р Emory, «The Tuamotuan Creation Charts by Paiore», Journal of the Polynesian Society, Vol48 No 1, p3)

Рис.14. Отделение Неба от Земли Изображение, характерное для египетских гробниц и папирусов Бог Шу – Хека разделяет Нут и Себа Так изображался один из моментов сотворения мира (W M Muler, Egyptian Myphology, The Myphology of All Races, Vol XII, Boston, 1918, p. 44).

Рис.15. Хнум, который лепит сына фараона на гончарном круге, и Тот, отмеряющий его земной век Папирус периода Птолемеев (Е A W Budge, The Gods of the Egyptians, London, 1904, Vol II, p. 50).

Рис.16. Нут (Небо), порождающая Солнце, солнечные лучи падают на голову Хатхор (Любовь и Жизнь) Шар во рту у Нут символизирует заходящее солнце, которое будет вскоре проглочено ею чтобы вновь родиться с восходом (Ibidem, Vol I, p 101 )

Рис.17. Петроглиф времен палеолита (Алжир) Обнаружено среди следов палеолитической стоянки в вблизи Тиута Животное из семейства кошачьих между охотником и страусом, по всей вероятности, является прирученной охотничьей пантерой, рогатое животное рядом с матерью охотника – одомаш­ненное животное на пастбище (L Frobemus, H Obermaier, Hadschra Maktu – ba, Munich, 1925, Vol II, PI 78).

Рис.18. Царь Тен (Египет, Первая Династия, ок 3200 г до Р X), разбивающий голову пленника Пластинка из слоновой кости (Абидос) «Характерная деталь –  фигура шакала позади пленника, символизирующая бога (Анубиса или Апуат), что означает жертвоприношение этому богу из рук фараона» (Е A W Budge, Ostns and the Egyptian Resurrectuion, Vol I, pp 97, 207).

Рис.19. Осирис, судья мертвых Позади фигуры Осириса изображены Исида и Нефти Перед ним на цветке (лотос или лилия) изображены его внуки, сыновья Гора Ниже изображено озеро священных вод, божественный исток Нила на Земле (предельное начало которого –  на небесах) Папирус Хунефе – ра (Е A W Budge, Osiris and the Egyptian Resurrection, Vol I, p. 20).

Рис.20. Змея Кхети в Подземном Мире, истребляющая огнем врага Осириса Фрагмент, изображающий момент прохождения Солнечной Ладьи через Подземный Мир в восьмой час ночи Из так называемой «Книги Пирамид» (EAW Budge, The Gods of the Egyptians, Vol I, p. 193).

Рис.21. Двойники Ани и его супруги, пьющие воду в потустороннем мире Из «Папируса Ани» (Е A W Budge, Osiris and the Egyptian Resurrection, Vol II, p. 130).

* Зигмунд Фрейд, Будущее одной иллюзии (Психоанализ Культура, М , Ренессанс 1992), сс. 54 – 55.

* Myriad (англ.) – здесь обозначает десять тысяч – Прим. перев.

* Последний удар (франц ) – Прим перев.

* Кварта в Англии равна 1,14 л; в Америке – 0,95 л. – Прим. перев.

* Из глубин (лат ) – Прим перев.

* См Бытие, 3 18 – 19.

* Гомер, Одиссея, IV, 401, 417 – 418 (перевод В.А Жуковского).

** Там же, 400 – 406

* Nietzsche Thus Spake Zarathustra, 1 22 3   

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?