Пересечение порога, ведущего в мир повседневности

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 10Следующая ⇒

4. Преодоление первого порога

Сопровождаемый направляющими его и – помогающими ему персонификациями его судьбы, герой продвигается вперед в своем приключении до тех пор, пока не приходит к «стражу порога», стоящему у входа в царство, где правят некие высшие силы. Такие хранители оберегают мир с четырех сторон –  а также сверху и снизу –  они определяют границы настоящего или горизонт жизни героя. За ними тьма, неизвестное и опас­ность, так же как вне родительской опеки для ребенка лежит опасность, а вне защиты общества скрывается опасность для члена племени Обычный человек более чем удовлетворен тем, что остается в пределах указанных границ, он даже гордится этим, и общественное мнение дает ему все основания опасаться малейшего шага в неизвестное. Так, моряков на кораблях Ко­лумба, дерзнувших вырваться за горизонты средневекового разума –  и выйти, как они считали, в безбрежный океан бес­смертного бытия, окружающего космос подобно не имеющей ни начала ни конца мифологической змее, кусающей свой хвост³⁷ – нужно было, как детей, подгонять вперед хитростью и убеж­дением, когда они боялись сказочных левиафанов, русалок, драконов и других чудищ пучины.

Народная мифология населяет вероломными и опасными су­ществами все безлюдные места, находящиеся в стороне от обы­денной жизни племени. Так, например, готтентоты описывают великана – людоеда, которого порой можно встретить среди кус­тарниковых зарослей и песков Глаза у него размещены на подъеме стопы, поэтому, чтобы увидеть, что происходит, он до­лжен опуститься на четвереньки и поднять вверх одну ногу. Тогда его глаз видит то, что происходит сзади; в остальное же время он постоянно обращен в небо. Этот монстр охотится на людей, которых разрывает в клочья своими страшными, длин­ными, как пальцы, зубами. Говорится также, что эти создания охотятся группами³⁸. Другое призрачное существо готтентотов, Хай – ури, продвигается вперед, перепрыгивая через заросли кус­тов, вместо того, чтобы обходить их³⁹. Опасное одноногое, однорукое и однобокое существо –  получеловек –  невидимое, если смотреть на него сбоку, встречается во многих частях земли. В Центральной Африке существует поверье, что такой получеловек говорит встретившему его следующее: «Раз мы встретились с тобой, то давай драться». Если его победить, он взмолится: «Не убивай меня. Я покажу тебе множество целебных средств», – и тогда удачливый человек становится искусным вра­чевателем. Но если побеждает получеловек (которого называют Чируви, «загадочное существо»), его жертва умирает⁴⁰.

Области неизведанного (пустыня, джунгли, морские, глубины, далекая земля и т.п ) являются открытым полем для проекции содержания бессознательного. Поэтому кровесмесительное либидо и отцеубийственное деструдо индивида и его общества отражаются в образах, предполагающих угрозу насилия и вооб­ражаемое опасное наслаждение –  не только в фигурах великанов – людоедов, но и в виде сирен загадочно обольстительной, нос­тальгической красоты. Русским крестьянам например, известны некие «Дикие Женщины» лесов, которые живут в горных пеще­рах, где ведут домашнее хозяйство, как обычные люди. Это статные женщины с крупной широкой головой, длинными косами и телом, покрытым волосами. Когда они бегут или кор­мят своих детей, то перебрасывают свои груди через плечо. Ходят они группами. С помощью притираний, приготовленных из корней лесных деревьев, они могут делаться невидимыми. Они норовят уморить плясками или защекотать до смерти каж­дого, кто в одиночку забредет в лес, и всякий, кто случайно оказался свидетелем их игрищ с танцами, которых нельзя видеть, умирает. С другой стороны, людям, которые оставляют для них еду, они жнут пшеницу, прядут, присматривают за их детьми и прибирают в доме; если девочка начешет конопли для их пряжи, они дают ей листья, которые превращаются в золото. Они с удовольствием берут себе в любовники людей, часто вы­ходят замуж за деревенских юношей и слывут прекрасными женами. Но, как и все сверхъестественные супруги, они безо всякого следа исчезают, как только муж малейшим образом погрешит против их эксцентричных представлений о супружес­ком долге⁴¹.

Еще одним примером, иллюстрирующим связь опасного злого существа с элементом обольщения, является русский «Старик Водяной». Он может искусно менять свой вид и по поверью топит людей, которые купаются в полночь или в пол­день. Бесприданниц или утонувших девушек он берет себе в жены. У него особый талант заманивать несчастных женщин в свои сети. Он любит танцевать лунными ночами. И всегда, когда его жена собирается рожать, он отправляется в деревню за повивальной бабкой. Но его можно распознать по воде, со­чащейся из – под краев его одежды. Он лыс, имеет похожий на бочонок живот, одутловатые щеки, зеленую одежду и высокую шапку из камыша; но он может также появляться в образе привлекательного юноши или какого – нибудь хорошо известного в деревне человека. Этот Водяной не силен на берегу, но в своей стихии он не имеет равных себе. Он живет в глубинах рек и озер, предпочитая места поближе к водяным мельницам. На протяжении дня он прячется, как старая форель или лосось, но ночью всплывает на поверхность и плещется и бьется, как рыба, выгоняя свой подводный скот, овец и лошадей, пастись на берег, или же взбирается на верхушку колеса водяной мель­ницы и не спеша расчесывает свои зеленые волосы и бороду. Весной, просыпаясь от долгого сна, он разбивает лед вдоль реки, нагромождая огромные торосы. Он на потеху ломает ко­леса водяных мельниц. Но в хорошем расположении духа он гонит стаи рыб в сети рыбаков или предупреждает о приближаю­щихся наводнениях. Повивальную бабку, которая следует за ним, он щедро одаривает золотом и серебром. Его прекрасные дочери, высокие, бледные и с оттенком печали, одетые в проз­рачные зеленые платья, терзают и мучают утонувших. Они любят сидеть на ветвях деревьев и красиво поют⁴².

Аркадский бог Пан является самым известным классичес­ким примером опасного создания, обитающего сразу же за пре­делами защищенной территории человеческого поселения. Его латинскими двойниками были Сильван и Фавн⁴³. Он изобрел пастушью свирель, на которой играл танцующим нимфам, а его спутниками были сатиры⁴⁴. У людей, случайно забредших в его владения, он вызывал чувство «панического» страха, внезапно­го беспричинного испуга. И тогда любая мелочь –  треснувшая ветка, трепетание листа –  наполняла разум воображаемой опасностью, и в безумном усилии избавиться от своего собст­венного разбуженного бессознательного жертва испускала дух в своем бегстве от ужаса. Однако Пан был милостив к тем, кто почитал его, и дарил им блага божественной природы: достаток фермерам, скотоводам и рыбакам, которые подносили ему свои первые плоды, и здоровье всем, кто должным образом отно­сился к его святилищам исцеления. А также дарил он мудрость – мудрость Средоточия, Центра Мироздания; ибо преодоление порога является первым шагом в священную область вселенско­го источника. На горе Ликаон пророчествовала нимфа Эрато, ко­торую вдохновлял Пан, так же, как Аполлон –  предсказательницу в Дельфах. Плутарх приводит экстаз оргиастических обрядов Пана – наряду с исступлением Кибелы, вакхическим неистовством Диониса, поэтическим самозабвением, вдохновленным музами, военным безумием бога Ареса (Марса) и, самой неистовой изо всех, без­умной страстью любви –  в качестве примера божественного «наития», что подавляет разум и высвобождает разрушительно – созидательные силы тьмы.

«Мне приснилось, –  говорит среднего возраста, женатый мужчина, –  что я хочу попасть в удивительный сад. Но перед ним стоял сторож, который не разрешал мне войти. Я видел в саду мою приятельницу фройлен Эльзу; она хотела протянуть мне руку над оградой. Но сторож помешал этому, он взял меня за руку и отвел домой.

‘Будьте благоразумны –  в конце концов, – сказал он. –  Вы же знаете, что не должны делать этого’⁴⁵.

Это сновидение выявляет значение первого, или охраняюще­го аспекта стража порога. Лучше не бросать вызов надзирате­лю установленных границ. И все же, лишь переступив эти границы и пробудив другой, деструктивный, аспект этой же силы, человек, живой или после смерти, переходит в новую область реального. На языке пигмеев Андаманских островов слово oko – jumu («мечтатель», «тот, кто говорит из грез») обоз­начает тех глубоко уважаемых и внушающих страх индивидов, которые отличаются от своих соплеменников наличием сверхъ­естественных способностей, которые можно обрести, только встретившись с духами –  непосредственно в джунглях, в необыч­ном сновидении или через смерть и возврат к жизни⁴⁶. Всегда и повсюду приключение –  это переход за завесу, отделяющую известное от неизвестного; силы, которые стоят на границе, опас­ны; иметь с ними дело –  рискованно; однако перед всяким, кто обладает уверенностью и отвагой, эта опасность отступает.

Рис. 4 Улисс и Сирены

На островах Банкс (Новые Гебриды), если юноше, возвра­щающемуся ближе к закату с рыбалки на камнях, случается увидеть «девушку, голова которой увенчана цветами, подзыва­ющую его со склона горы, мимо которой лежит его тропа, и он узнает в ней какую – то девушку из своей или соседней деревни, юноша в нерешительности останавливается и думает, что она, должно быть, тае⁴⁷; он вглядывается пристальнее и замечает, что ее локти и колени сгибаются не в ту сторону; это открывает ее подлинную сущность, и юноша убегает. Если ему удается ударить искусительницу листом драконова дерева, та обретает свою собственную форму и змеей уползает прочь». Но эти же самые змеи, что вызывают такой сильный страх, по поверью ста­новятся близкими друзьями для тех, кто вступает с ними в сно­шения⁴⁸ С такими демонами, одновременно представляющими опасность и являющимися дарителями магической силы, предс­тоит встретиться каждому герою, который хотя бы на дюйм выходит за рамки своей традиции.

Два ярких восточных сюжета послужат нам для разъяс­нения неоднозначности этого сложного перехода и покажут, каким образом, несмотря на то, что перед подлинной психо­логической готовностью все ужасы должны отступить, излиш­не дерзкого искателя приключений, переоценившего свои силы, может постигнуть постыдное поражение.

Первая история –  о проводнике каравана из Бенареса, кото­рый дерзнул повести свой богато нагруженный караван в пя­тьсот повозок в безводную пустыню демонов. Заранее зная о риске, он предусмотрительно погрузил на повозки огромные глиняные кувшины, наполненные водой, так что, здраво рас­суждая, его шансы успешно совершить переход через пустыню, длиной не более шестидесяти лиг, были очень велики. Но когда он прошел половину пути, великан – людоед, обитавший в этой пустыне, подумал: «Я заставлю этих людей вылить ту воду, что они взяли с собой». И он сотворил чарующую взор повозку, за­пряженную молодыми чисто белыми бычками и с заляпанными грязью колесами, и появился с ней на пути у нашего каравана. Впереди него и позади него шагали демоны, составлявшие его свиту. Головы и одежды их были мокрыми, а сами они были обве­шаны гирляндами белых и голубых водяных лилий, в руках несли букеты белых и красных цветов лотоса и жевали мясистые стебли водяных лилий, с которых стекали капельки воды и грязь. И когда караван и компания демона разошлись в стороны, чтобы уступить Друг другу дорогу, великан – людоед дружески приветствовал про­водника. «Куда вы направляетесь?» –  вежливо спросил он. На что проводник каравана ответил: «Господин, мы идем из Бенареса. Но я вижу, что вы идете обвешанные голубыми и белыми водяными лилиями, с белыми и красными цветами лотоса в руках, жуете мясистые стебли водяных лилий, перепачканные грязью, и капли воды стекают с ваших одежд. Разве там, откуда вы держите путь, идет дождь? А озера сплошь покрыты голубыми и белыми водя­ными лилиями и красными и белыми цветами лотоса?».

И великан – людоед сказал: «Ты видишь эту темно – зеленую полосу деревьев? За ней одна сплошная масса воды, все время идет дождь; все рытвины залиты водой; а повсюду озера, спло­шь укрытые красными и белыми цветами лотоса». А затем, пока мимо него одна за другой проезжали повозки, он поинтересо­вался: «А какой же у вас товар в этой повозке, и вот в той? Последние идут очень тяжело; что же за товар на них?» «Там у нас вода», –  ответил проводник «Вы, конечно же, поступили разумно, взяв с собой воду; но теперь у вас нет причины обреме­нять себя. Разбейте глиняные кувшины на куски, вылейте воду, идите налегке». Великан – людоед отправился своей дорогой, а скрывшись из виду, сразу вернулся в свой город людоедов.

А безрассудный проводник каравана по своей собственной глупости внял совету людоеда, разбил глиняные кувшины и на­правил повозки вперед. А впереди не было ни капельки воды Его люди изнывали от жажды. Они двигались до заката солнца, а затем распрягли повозки, поставили их в круг, а быков привя­зали к колесам. Не было ни воды для быков, ни жидкой овсянки, ни вареного риса для людей. Обессилевшие люди попадали кто где придется и уснули. В полночь из своего города пришли великаны – людоеды, поубивали всех до единого быков и людей, обглодали их мясо, оставив одни лишь голые кости, после чего удалились. Кости людей и животных остались лежать, разбро­санные на все стороны света, а пять сотен повозок стояли пол­ными и нетронутыми⁴⁹.

Вторая история несколько иного плана. Она повествует о юном принце, который только что закончил обучение военному искусству у всемирно известного учителя. Получив в качестве знака отличия титул Принца Пяти Оружий, он принял от своего учителя пять видов оружия, поклонился и вооруженный таким образом зашагал по дороге, ведущей в город его отца, царя. На его пути находился некий лес. Люди предостерегли принца. «Господин, не входите в этот лес, –  сказали они, –  в нем живет великан – людоед по имени Липкие Волосы; он убивает всех, кого увидит».

Но принц был самоуверен и бесстрашен, как гривастый лев. Он вошел в лес, невзирая ни на что. Когда он добрался до его середины, показался сам великан – людоед. Он вырос перед принцем внезапно, ростом с пальмовое дерево, а голову себе он сделал такую большую, как летний домик с колоколообразной крышей, с глазами огромным, как жертвенные чаши, и с двумя клыками, такими большими, как гигантские луковицы или почки; у него был ястребиный клюв; брюхо его было покрыто пятнами; руки и ноги его были темно – зеленого цвета. «Куда ты направля­ешься? –  грозно спросил он. –  Остановись! Ты моя добыча!».

Принц Пяти Оружий ответил безо всякого страха, с боль­шой уверенностью в своем умении и мастерстве, каким он не­давно обучился. «Людоед, –  сказал он, –  я знал, что делаю, когда вошел в этот лес. Подумай хорошо, прежде чем нападать на меня; ибо моя ядовитая стрела пронзит твою плоть, и ты упадешь, не сойдя с места!»

Пригрозив таким образом людоеду, молодой принц вложил в свой лук стрелу, пропитанную ядом, и выпустил ее. Она при­липла прямо к волосам людоеда Тогда принц одну за другой выпустил в него пятьдесят стрел. И все они прилипли прямо к волосам людоеда; тот стряхнул их все до единой, и они попа­дали к его ногам, а сам он приблизился к молодому принцу.

Принц Пяти Оружий пригорозил великану – людоеду во вто­рой раз и, вытащив свой меч, нанес ему мастерский удар. Меч, длиной в тридцать три дюйма, прилип прямо к волосам людое­да. Тогда принц ударил его копьем. Но и оно прилипло к воло­сам людоеда. Увидев это, принц ударил людоеда булавой, кото­рая также прилипла к волосам людоеда.

Увидев, что и булава прилипла, принц сказал: «Господин лю­доед, ты никогда прежде не слышал обо мне. Я Принц Пяти Оружий. Когда я вошел в этот лес, в котором ты обитаешь, я надеялся не на лук и подобное оружие; когда я вошел в этот лес, я надеялся лишь на себя. И сейчас я разобью тебя и сотру тебя в прах!» Заявив так о своей решимости, с громким криком он ударил людоеда правой рукой. И его рука прилипла прямо к во­лосам людоеда. Он ударил его левой рукой.Но и она прилипла. Он ударил правой ногой. Она также прилипла. Он ударил левой ногой, но и она прилипла. Тогда принц подумал: «Я разобью его своей головой и сотру его в прах!» И он ударил великана головой. Но и она также прилипла прямо к волосам людоеда⁵⁰.

Принц Пяти Оружий попал в ловушку пять раз и, прочно прилипнув пятью частями тела, свисал с великана – людоеда. Но, невзирая на все, он не утратил отваги. Что ж до великана – лю­доеда, то он подумал: «Это непростой человек, это человек бла­городного происхождения, это лев, а не человек! Ибо, хотя такой великан – людоед, как я, поймал его, он не дрожит и не трясется! За все время, что я поджидаю путников на этой дороге, мне еще никогда не встречался человек, подобный ему! Почему, скажите на милость, он не боится?» Не отваживаясь съесть принца, он спросил: «Юноша, почему ты не боишься? Почему ты не дрожишь от страха смерти?»

«А почему, людоед, я должен бояться? Ведь всякая жизнь неизменно имеет свой конец. Да кроме всего, в животе у меня еще одно оружие –  удар молнии. Если ты съешь меня, то это оружие переварить не сможешь. Оно разорвет твои внутренности на куски и клочья и убьет тебя. В этом случае мы погибнем оба. Вот почему я не боюсь!»

Читатель должен понимать, что Принц Пяти Оружий имел в виду Оружие Знания, которое было в нем. В действитель­ности этот молодой герой был не кто иной, как Будущий Будда в своем предшествующем воплощении⁵¹.

«Этот юноша говорит правду», –  подумал людоед, охвачен­ный ужасом перед смертью. «Мой желудок не сможет пере­варить даже такого маленького, как фасолина, кусочка плоти этого человека – льва. Я отпущу его!». И он отпустил Принца Пяти оружий. Будущий Будда изложил ему Учение, покорил его, убедил пожертвовать своими интересами, а затем превратил в духа, име­ющего право принимать подношения в лесу. Напомнив великану – людоеду, что он должен быть внимательным, юноша покинул лес и, едва выйдя из него, рассказал всю эту историю людям; после чего отправился своей дорогой⁵².

Символизируя собой мир, к которому нас привязывают пять органов чувств и от которого невозможно отрешиться действиями физических органов, великан – людоед был покорен лишь тогда, когда Будущий Будда, оставшись без защиты пяти оружий своего преходящего титула и физической природы, прибегнул к неимеющему названия, невидимому шестому: божественному удару молнии знания трансцендентного принципа, который лежит вне воспринимаемой чувствами сферы имен и форм. И сразу же ситуация изменилась. Он оказался уже не пойманным, а освобож­денным; и теперь он воспринимал себя навеки свободным. Сила монстра из чувственного мира явлений была развеяна, а сам он встал на путь самоотречения. Отрекшись от своих интересов, он приобщился к божественному –  стал духом, имеющим право принимать подношения –  как и сам мир, если его осознавать не как что – то конечное, а просто как имя и форму того, что превос­ходит и в то же самое время присуще всем именам и формам.

«Стены Рая», скрывающие Бога от человеческого взора, Николай Кузанский описывает как состоящие из «совмещения противопол­ожностей», а его ворота охраняются «высочайшим духом разума, который преграждает путь до тех пор, пока не будет побежден»⁵³. Пары противоположностей (бытие и небытие, жизнь и смерть, кра­сота и уродство, добро и зло и все остальные полярности, что подчиняют чувства надежде и страху, а органы действия –  само­защите и захвату) –  это те же сталкивающиеся скалы, Симплегады, которые грозят неминуемой смертью путникам, но между ними всегда проходят герои. Эта тема известна во всем мире. У греков это были два скалистых островка в Черном море, которые сталки­вались вплотную как будто под властью шторма, но Ясон на «Арго» проплыл между ними, и с тех пор они стоят в отдалении друг от друга⁵⁴. Близнецы из легенды навахо были предупреждены о подобной опасности Женщиной Пауком; однако защищенные цве­точной пыльцой, символом пути, и орлиными перьями, выдернутыми из живой птицы солнца, они смогли продолжить свой путь⁵⁵.

Как дым жертвоприношения поднимается к небу через сол­нечную дверь, так и герой, освободившийся от эго, проходит сквозь стены мира, свое эго он оставляет в волосах великана – людоеда, сам же идет дальше.

5. Во чреве кита

Идея о том, что преодоление магического порога является пере­ходом в сферу возрождения, символизируется распространенным по всему миру образом лона в виде чрева кита. Герой, вместо того чтобы покорить или умилостивить силу, охраняющую порог, быва­ет проглочен и попадает в неизвестное, представляясь умершим.

Мисхе – Нахма, Царь всех рыб,

В гневе ринулся из моря,

И сверкая в свете солнца, он

Пасть разверз и проглотил

И корабль и Гайявату⁵⁶

Эскимосы, живущие на берегах Берингова пролива, рассказы­вают о герое – хитреце Вороне: однажды, сидя на берегу и пр­осушивая свою одежду, он увидел самку кита, степенно прибли­жающуюся к берегу. Он закричал: «Дорогая, в следующий раз, когда вынырнешь, чтобы глотнуть воздуха, открой рот и закрой глаза». Затем он быстро облачился вороном, собрал палочки для разведения огня и взлетел над водой. Самка кита вынырнула на поверхность. Она сделала так, как ей сказали. Ворон устремился через ее раздвинутые челюсти прямо в утробу. Пораженная самка кита защелкнула челюсти и издала трубный звук; Ворон внутри нее встал на ноги и огляделся вокруг⁵⁷.

У зулусов есть история о двух детях и их матери, прогло­ченных слоном. Когда женщина попала в желудок животного, «она увидела огромные леса и большие реки и много возвышен­ностей; с одной стороны располагалось множество скал; еще было много людей, построивших там свою деревню; и много собак, и много скота; все это было внутри слона»⁵⁸.

Ирландский герой Финн Мак Кул был проглочен чудовищем неопределенной формы, известным в кельтском мире как peist. Маленькую немецкую девочку Красную Шапочку проглотил волк. Любимого героя полинезийцев, Мауи, проглотила его прапрабабушка Хайн – нуи – те – по. И весь греческий пантеон, исклю­чая лишь Зевса, был проглочен их отцом Хроносом.

Греческий герой Геракл, остановившийся в Трое на пути домой с поясом царицы Амазонок, узнает, что городу не дает покоя чудовище, посланное морским богом Посейдоном. Зверь выходил на берег и пожирал людей. В качестве искупительной жертвы царь велел приковать к морским скалам свою дочь, прекрасную Гесиону, и замечательный герой согласился спасти ее за вознаграждение. В должное время чудовище всплыло на поверхность моря и разверзло свою огромную пасть. Геракл бросился в его глотку, прорубил себе путь через его брюхо и вышел из мертвой твари, сам цел и невредим.

Эта распространенная тема подчеркивает, что переход порога является формой самоуничтожения. Сходство с темой Симплегад очевидно. Но здесь, вместо того чтобы выходить наружу, за рамки видимого мира, герой, чтобы родиться заново, отправля­ется вовнутрь. Исчезновение соответствует вхождению верую­щего в храм –  где он вспоминает, кем и чем является, а именно: прахом и пылью –  если, конечно, он не бессмертен. Внутрен­ность храма, чрево кита и божественная земля за пределами мира –  одно и то же. Поэтому подходы и входы в храмы защищены огромными фантастическими фигурами, расположенными по обе стороны: драконами, львами, разителями дьявола с обнаженными мечами, злобными карликами и крылатыми быками. Это хранители порога, призванные для того, чтобы отгонять всякого, кто не готов встретиться с высшим безмолвием внутри. Это –  предваритель­ные ипостаси опасного аспекта духа, соответствующие мифо­логическим великанам – людоедам на границе привычного мира или же двум рядам зубов кита. Они иллюстрируют тот факт, что истово верующий в момент входа в храм претерпевает преобра­жение. Его мирская природа остается снаружи; он сбрасывает ее, как змея кожу. Находясь внутри, он, можно сказать, умирает по отношению ко времени и возвращается в Лоно Мира, к Центру Мироздания, в Земной Рай. Тот факт, что любой может физически пройти мимо стражей храма, не умаляет их значения; ибо если самозванец не способен прикоснуться к святая святых, значит по сути он остался снаружи. Всякий, кто не способен понять бога, видит в нем дьявола, и потому не допускается к нему. Таким обра­зом, аллегорически вхождение в храм и прыжок героя в пасть кита являются тождественными событиями, одинаково обознача­ющими на языке образов «центростремительное» и обновляющее жизнь действо.

«Ни одно существо, –  пишет Ананда Кумарасвами, –  не может достичь высшего уровня Бытия не прекратив своего существо­вания»⁵⁹. Действительно, физическое тело героя на самом деле может быть умерщвлено, расчленено и разбросано по земле или над морем –  как в египетском мифе о спасителе Осирисе: он был помещен в саркофаг и брошен в Нил своим братом Сетом⁶⁰, а когда вернулся из мертвых, брат убил его снова, разорвал тело на четыр­надцать частей, и разбросал их по всей земле. Воинственные близнецы – герои навахо должны были пройти не только сталки­вающиеся скалы, но и камыш, что режет путника на куски, и тростниковые кактусы, что разрывают его на части, и зыбучие пески, что засасывают его. Герой, чья привязанность к эго уже уничтожена, переступает границы мира и возвращается обратно, попадает в дра­кона и выходит из него так же легко, как царь переступает порог покоев своего дворца. И в этом заключается его способность спасать; так как его переход и возвращение демонстрируют, что за всеми противоречиями феноменального мира остается Несотворенно – Нетленное и что бояться нечего.                                                                                                                                                                             

И так происходит по всему миру –  люди, чья функция заклю­чалась в том, чтобы сделать оплодотворяющую жизнь мистерию убиения дракона очевидной, свершали над своими телами великий символический акт –  разбрасывание своей плоти, подобно телу Осириса, ради обновления мира. Во Фригии, например, в честь умерщвленного и воскресшего спасителя Аттиса двадцать второ­го марта срубали сосну и приносили ее в храм Великой матери, Кибелы Там ее, подобно телу умершего, обматывали лентами и убирали фиалковыми венками. К середине ствола привязы­вали изображение юноши. На следующий день происходило це­ремониальное оплакивание под звуки труб. Двадцать четвертое марта было известно как День Крови –  верховный жрец пускал кровь из своих рук, которую подносил как жертвоприношение; жрецы низшего ранга кружились в ритуальном танце под звуки барабанов, горнов, флейт и цимбал до тех пор, пока не впадали в экстаз, они кололи ножами свои тела, орошая кровью алтарь и дерево; а новообращенные, подражая богу, смерть и воскре­шение которого они – праздновали, кастрировали себя и падали без чувств⁶¹.

В том же духе царь Квилакары, одной из южных провинций Индии, по завершении двенадцатого года своего правления, в день торжественного праздника, велел возвести деревянные под­мостки и задрапировать их шелком. Совершив ритуальное омо­вение в бассейне, с пышными церемониями, под звуки музыки, он затем отправился в храм, где совершил богослужение. После чего перед всем народом он взошел на подмостки и, взяв в руки несколько очень острых ножей, стал отрезать свои члены –  нос уши, губы и сколько смог свою плоть. Он разбрасывал вокруг части своего тела, пока не пролил столько собственной крови, что начал терять сознание, и тогда в завершение он перерезал себе горло⁶².

Рис. 5  Путешествие в Море Ночи. Иосиф в колодце –  Погребение Христа –  Иона и Кит

Примечания

1. Grimms’ Fairy Tales, No.l, «The Frog King».

2. The Psychopathology of Everyday Life (Standard Edn., VI; orig. 1901).

3. Evelyn Underhill, Mysticism: A Study in the Nature and Development of Man’s Spiritual Consciousness (New York: E.P.Dutton and Co., 1911), Part II, «The Mystic Way», Chapter II, «The Awakening of the Self».

4. Sigmund Freud, Introductory Lectures on Psycho – Analysis (tr. by James Strachey, Standard Edition, XVI; London: The Hogarth Press, 1963), pp.396 – 97 (Orig 1916 – 17).

5. Malory, Le Morte d’Arthur, I, xix. Это преследование оленя и появление «ищущего зверя» отмечает начало таинств, связанных с Поисками Святого Грааля.

6. George A.Dorsey and Alfred L.Kroeber, Traditions of the Arapaho (Field Columbia Museum, Publication 81, Anthropological series, vol.V; Chicago, 1903), p 300. Reprinted in Stith Thompson’s Tales of the North American Indians (Cambridge, Mass., 1929), p.128.

7. К.ГЮнг, Психология и алхимия (М.: Рефл – Бук, К :Ваклер, 1997), пар.71, 73 (Orig. 1935).

8. Wilhelm Stekel, Die Sprache des Traumes (Wiesbaden: Verlag von J.F.Berg – mann, 1911), p.352. Доктор Штекель указывает на взаимосвязь между кроваво – красным закатом и мыслью о крови, выхаркиваемой при туберкулезе легких.

9. См. –  Henry Clarke Warren, Buddhism in Translations (Harvard Oriental Series, 3) Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1896, pp 56 – 57.

10. В представленном выше разделе, как и на нижеследующих страницах, я не пытался дать исчерпывающую информацию. Подробное изложение (как, например, у Фрейзера в Золотой Ветви) значительно увеличило бы объем всех глав, но от этого основная линия мономифа не стала бы яснее. Вместо этого в каждом разделе я привожу несколько выразительных примеров из ряда широко разбросанных, типичных преданий. В ходе своей работы я постепенно менял первоисточники, так что читатель сможет познакомиться с различными нюансами. К тому времени, когда он подойдет к последней странице, он ознакомится со множеством мифологий. Если он захочет проверить, возможно ли было привести все примеры в каждом подразделе мономифа, то ему следует всего лишь обратиться к первоисточникам и пролистать некоторые из огромного множества сказок.

11.  Притчи, 1:24 – 27, 32

12. «Духовные книги иногда цитируют [эту] латинскую пословицу, которая приводит в ужас не одну душу» (Ernest Dimnet, The Art of Thinking, New York –  Simon and Schuster, Inc., 1929, pp 203 – 204).

13. Francis Thompson, The Hound of Heaven.

14. Ibid

15. Овидий, Метаморфозы, I, 504 – 553 (цит.пр.), сc.22 – 23.

16. См выше, с. 19.

17. Фрейд –  комплекс кастрации.

18. Jung, Психология и Алхимия, пар.58, 63.

19. Змея (в мифологии символ земных вод) точно соответствует отцу Дафны, реке и речному богу Пенею.

20. Grimm, No.50

21. См. The Thousand Nights and One Night (Bombay, 1885), Vol. I, pp 164 – 167.

22. Бытие, 19:26.

23. Werner Zirus, Ahasverus, der Ewige Jude (Stoff –  und Motivgeschichte der deutschen Literatur 6, Berlin and Leipzig, 1930), p.l

24. Выше, с.!!!?125 См.: Otto Rank, Art and Artist, (New York: Alfred A.Knopf, Inc , 1943),pp 40 – 41: «Если мы сравним невротический тип с продуктивным, то станет ясно, что первый страдает от чрезмерного сдерживания своей импульсивной жизни. И тот и другой фундаментально отличаются от среднего типа, который принимает себя таким, как он есть, своей склон­ностью использовать свое волеизъявление в преобразовании самого себя. Однако существует и различие, заключающееся в том, что невротик в добровольной трансформации эго не идет дальше предварительной, раз­рушительной работы и поэтому не способен отделить творческий процесс в целом от собственной личности и перенести его на идеальную абстракцию. Продуктивный художник также начинает... с этого воссоздания себя, которое заканчивается идеологически построенным эго; [но в его случае] это эго затем оказывается в состоянии перенести созидательную силу воли со своей собственной личности на идеи этой личности и таким образом делает ее объективной. Следует признать, что этот процесс в какой – то мере ограничен внутренним миром самого индивида и не только в его конструктивном, но и в деструктивном аспекте Это объясняет, почему почти никакая про­дуктивная работа не свершается без болезненных кризисов «невротического характера».

25. Burton, op. cit., Vol. Ill, pp 213 – 228.

26. Bruno Gutmann, Volksbuch der Wadschagga (Leipzig, 1914), p.144.

27. Washington Matthews, Navaho Legends (Memoirs of the American Folklore Society, Vol V, New York, 1897), p.109

Цветочная пыльца является символом духовной энергии у американских индейцев Юго – Запада. Она щедро используется во всех ритуалах как для того, чтобы отогнать прочь зло, так и для того, чтобы обозначить символический путь жизни. (Относительно обсуждения символизма приклю­чения героя у навахо см.: Jeff King, Maud Oakes, and Joseph Campbell, Where the Two Came to Their Father, A Navaho War Ceremonial, Bollingen Series I 2nd edn., Princeton University Press, 1969, pp.33 – 49.)

28. Данте, «Рай», XXXIII, 12 – 21 (цит.пр., с. 520).

29. См. Oswald Spengler, The Decline of the West, tr by Charles Francis Atkinson (New York: Alfred A.Knopf, Inc., 1926 – 28), Vol I, p.144. «Предположим, – Добавляет Шпенглер, –  что сам Наполеон, как ‘эмпирическая личность’ пал бы при Маренго –  тогда то, что он выражал, было бы реализовано в какой – либо иной форме». Герой, который в таком смысле и до такой степени обезличен, в период своего эпохального свершения олицетворяет динамизм развития культуры в целом; «между ним как фактом и другими фактами существует гармония метафизического ритма» (с. 142). Это соответствует идее Томаса Карляйля о Герое Царе как Человеке свершения (On Heroes, Hero – Worship and The Heroic in History, Lecture VI).

30. В эллинистические времена произошло слияние Гермеса и Тота в фигуру Гермеса Трисмегиста, «Гермеса Трижды Величайшего», которого считали покровителем и учителем всех наук, и особенно алхимии. «Герметически» закрытая реторта, в которую помещены мистические металлы, считалась иной сферой –  особой областью более высоких сил, сравнимой с мифологи­ческим царством; и металлы там подвергаются странным метаморфозам и трансмутациям, символизирующим преображения души при заступничестве сверхъестественного. Гермес был знатоком древних мистерий инициации и представлял то нисхождение божественной мудрости в мир, которое предс­тавлялось также образами божественных спасителей. (См.: К.Г.Юнг, Психология и Алхимия, ч.Ш «Религиозные идеи в алхимии».В отношении реторты см. пар.338 В отношении Гермеса Трисмегиста см. пар. 173 и указатель, s.v.).

31. Нижеследующее сновидение дает нам яркий пример слияния противополож­ностей в бессознательном: «Мне приснилось, что я отправился на улицу публичных домов к одной из девушек. Когда я вошел, она превратилась в мужчину, который полураздетым лежал на диване. Он сказал: «Это не беспокоит тебя (что я теперь мужчина)?» Мужчина выглядел старым, с седыми бачками. Он напомнил мне одного старшего лесничего, хорошего друга моего отца» (Wilhelm Stekel, Die Sprache des Traumes, pp.70 – 71). «Bee сновидения, –  отмечает доктор Штекель, –  имеют бисексульную направлен­ность. Там, где бисексуальность явно не различима, она прячется в скрытом содержании сновидения» (ibid., с.71).

32. Колодец символизирует бессознательное. Ср. со сказкой о Короле Лягушек

33. Ср. с лягушкой из сказки. В домагометанской Аравии джиннами и ифритами называлли демонов, обитающих в пустынных и диких местах. Волосатые и уродливые или же в образе животных, иногда –  страусов или змей –  они представляли серьезную опасность для незащищенных людей. Пророк Маго­мет признавал существование этих языческих духов (Коран, 37:158) и включил их в магометанскую систему, которая признает три сотворенных Аллахом воплощения разума: ангелы, созданные из света, джинны –  из чистого огня, и человек –  из праха земли. Магометанские джинны способны по своему желанию принимать любую форму, но не плотнее сущности огня и дыма, таким образом они могут делать себя видимыми для смертных. Существуют три категории джиннов: небесные, земные и подводные. Пред­полагается, что многие из них приняли истинную веру, и они считаются добрыми; остальные –  злые. Последние живут и действуют вместе с падшими ангелами, главой которых является Иблис («Отчаявшийся»).

34.  Мариды являются особенно могущественным и опасным классом джиннов.

35.  Burton, op.cit., Vol.Ill, pp.223 – 230.

36. Ср. со змеей в сновидении, выше, с.71.

37. Leonard S.Schultze, Aus Namaland und Kalahari (Jena, 1907), p.392.

38. Ibid., pp 404, 448.

39. David Clement Scott, A Cyclopaedic Dictionary of the Manga’anja Language in British Central Africa (Edinburg, 1892), p.97.

Ср. с нижеследующим сновидением двенадцатилетнего мальчика: «Однажды ночью мне приснилась ступня. Мне привиделось, что она лежит внизу, на полу, и я, не ожидая такой вещи, споткнулся о нее и упал. Мне показалось, что она выглядит так же, как и моя собственная ступня. Внезапно она подпрыгнула и побежала за мной; мне снилось, что я выпрыгнул прямо в окно, выбежал через двор на улицу и побежал так быстро, как только могли нести меня мои ноги. Мне снилось, что я добежал до Вулвича, и в этот момент ступня неожиданно схватила меня и начала трясти, после чего я проснулся. Эта ступняа снилась мне несколько раз».

Этот мальчик слышал рассказ о том, что его отец, моряк, не так давно в результате несчастного случая в море сломал лодыжку (C.W.Kimmins, Children’s Dreams, An Unexplored Land; London: George Allen and Unwin, Ltd., 1937, p.107).

«Ступня, –  пишет Фрейд, –  является древним сексуальным символом, часто встречающимся в мифологии» (Three Essays on the Theory of Sexuali­ty, p. 155). Следует отметить, что имя Эдип означает «опухшая ступня».

40. Ср.: V.J.Mansikka, in Hastings’ Encyclopaedia of Religion and Ethics, Vol.IV, p.628; «Demons and Spirits (Slavic)». В этом томе под общим заголовком «Демоны и Духи» собрана целая группа статей (в которых отдельно описаны африканские, океанические, ассирийско – вавилонские, буддийские, кельтские, китайские, индусские, джайнистские, японские, еврейские, му­сульманские, персидские, римские, славянские, тевтонские и тибетские версии), написанных рядом специалистов, которые превосходно знакомят с этой темой.

41. Ibid., p.629. Сравните с Лорелеей. Обсуждение славянских лесных, полевых и водяных духов в статье Мансикки основано на исчерпывающей книге: Hanus Machal (Prague, 1891), английский сокращенный вариант которой можно найти в: Machal, Slavic Mythology (The Mythology of All Races, Vol. Ill; Boston, 1918).

42. В александрийские времена Пан отождествлялся с фаллическим египетским богом Мином, который, кроме всего прочего, был стражем дорог в пустыне.

43. Ср. с Дионисом, известным фракийским двойником Пана.

44. Wilhelm Stekel, Fortschritte und Technik der Traumdeutung (Wien –  Leipzig – Bern: Verlag fur Medizin, Weidmann und Cie., 1935), p.37.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                           

Согласно доктору Штекелю, сторож символизирует «сознание или, если предпочитаете, комплекс всей морали и ограничений, присущих сознанию. Фрейд, –  продолжает доктор Штекель, –  представил бы сторожа как ‘супер – эго’. Но в действительности он является всего лишь ‘интер – эго’. Сознание не дает вырваться наружу опасным желаниям и аморальным действиям. В таком смысле следует в общем интерпретировать всех сторожей, полицейских и поддерживающих порядок служащих в сновидениях» (ibid., pp. 37 – 38).

45. A.R.Radcliffe – Brown, The Andaman Islanders (2nd edition, Cambridge Univer­sity Press, 1933), pp.175 – 177.

46. Плавающая морская змея с темными и светлыми полосами на теле, всегда в той или иной мере вызывающая при встрече страх.

47. R.H.Codrington, The Melanesians, their Anthropology and Folklore (Oxford University Press, 1891), p.189.

48. Jataka 1:1. См.: Buddhist Parables (Yale University Press, 1922), pp.32 – 34.

49. Считается, что приключение Принца Пяти Оружий является самым ранним из известных примеров знаменитой и почти повсеместно встречающейся сказки из народного фольклора о смоляном бычке и т.п. (См.: Aurelio М Espinosa, «Notes on the Origin and History of the Tar – Baby Story», Journal of American Folklore, 43, 1930, pp 129 – 209; «A New Classification of the Fundamental Elements of the Tar – Baby Story on the Basis of Two Hundred and Sixty – Seven Versions», ibid., 56, 1943, pp 31 – 37; Ananda K.Coomaraswamy, «A Note on the Stickfast Motif», ibid., 57, 1944, pp. 128 – 131.)

50. Удар молнии (vajra) является одним из основных символов буддийской иконографии и означает духовную силу буддизма (несокрушимого просвет­ления), которая разбивает иллюзорные реалии мира. Абсолютный, или Ади Будда на Тибете представлен в образе «Держателя Алмазной Молнии» (Vajra – Dhara, на тибетском Dorje – Chang).

В образах богов, пришедших из древней Месопотамии (Шумер и Аккад, Вавилония и Ассирия), молния в такой же форме, как vajra, является также заметным элементом (см. илл. XXI); от них ее унаследовал Зевс.

Нам также известно, что воины примитивных народов говорили о своем оружии, как об ударе молнии Sicut in coelo et in (егга[Как на небе и на земле (лат ) . Прим ред.]: посвященный воин является действующей силой божьей воли; его подготовка включает не только мастерство владения оружием, но и тренировку духовных способностей Смертноносную энергию его ударам, наряду с физической силой и химическим ядом, придавала и магия (сверхъестественная сила удара молнии). Совершенному мастеру физическое оружие не требовалось вообще, достаточно было силы его магического слова.

Эту тему иллюстрирует притча о Принце Пяти Оружий. Но она учит и тому, что человек, который гордится или полагается только на свои приобре­тенные физические качества, заранее является побежденным. «Мы имеем здесь образ героя, –  пишет доктор Кумарасвами, –  который, возможно, запутался в сетях эстетического восприятия [«пять частей тела» представля­ют пять органов чувств], но благодаря своему подлинному моральному превосходству ему удается не только выпутаться самому, но и освободить других» (Journal of American Folklore, 57, 1944, p 129)

51. Jataka, 55:1, 272 – 275, Buddhist Parables, pp 41 – 44.

52. Nicholas Cusanus, De visione Dei, 9, 11; cit. by K.Coomaraswamy, «On the One and Only Transmigrant» (Supplement to the Journal of the American Oriental Society, April – June, 1944), p.25.

53. Овидий, Метаморфозы, VII, 62; XV, 338.

54. Выше, с.77 – 78

55. Longfellow, The Song of Hiawatha, VIII. Приключение, которое Лонгфелло приписывает вождю ирокезов Гайявате, в действительности относится к культурному герою алгонкинов Манабозхо Гайявата –    действительное историческое лицо XVI столетия

56. Leo Frobenius, Das Zeitalter des Sonnengottes (Berlin, 1904), p.85.

57. Henry Callaway, Nursery Tales and Traditions of the Zulus (London, 1868), p 331.

58. Ananda K.Coomaraswamy, «Akimcanna: Self – Naughting» (New Indian Antiqua – ry,Vol.Ill, Bombay, 1940), p.6, note 14, цитируется и обсуждается Фомой Аквинским (Thomas Aquinas, Summa Theologica, I, 63, 3).

59. Саркофаг или гроб являются альтернативой чрева кита. Сравните с Моисеем в корзине из тростника.

60. Sir James G.Frazer, The Golden Bough (one – volume edition), pp.347 – 349.

61. Duarte Barbosa, A Description of the Coasts of East Afrika and Malabar in the Beginning of the Sixteenth Century (Hakluyt Society, London, 1866), p 172, cited by Frazer, op.cit , pp 274 – 275.

Это такое же жертвоприношение, которое отверг Царь Минос, когда утаил быка от Посейдона. Как показал Фрейзер, ритуальное цареубийство являлось распространенной традицией в древнем мире. «В Южной Индии, – пишет он, –  жизнь и правление царя заканчивались с полным оборотом планеты Юпитер вокруг Солнца. В Греции же, с другой стороны, судьба царя висела на волоске по завершении каждых восьми лет... Не будучи чрезмерно опрометчивыми, мы можем предположить, что дань из семи юношей и семи девушек, которых афиняне должны были каждые восемь лет присылать Миносу, имеет некоторое отношение к пролонгации царской власти на следующий восьмилетний цикл» (ibid, p.280). Жертвоприношение быка, кото­рое требовалось от Царя Миноса, подразумевало, что в соответствии с традиционной схемой он принесет в жертву себя по завершении восьми лет своего правления Но вместо себя он, по – видимому, предложил замену – афинских юношей и девушек. Наверное, именно таким образом божествен­ный Минос превратился в монстра Минотавра, в царя, что уничтожает сам себя, в тирана Хвата, а священное государство, в котором каждому определено его место, превратилось в торговую империю, где каждый выступает сам за себя Практика таких замен, по – видимому, приобрела общий характер во всем античном мире ближе к концу существования великих ранних священных государств, в период III –  II тысячелетий до Р.Х.

ГЛАВА II. ИНИЦИАЦИЯ

1. Путь испытаний

Перейдя через порог, герой оказывается в фантастической стране с удивительно изменчивыми, неоднозначными формами, где ему предстоит пройти через ряд испытаний. Это излюблен­ная часть мифа – приключения. Она составила целый мир лите­ратуры об удивительных странствиях, состязаниях и суди­лищах. Герою неявно помогает советом, амулетами и тайными силами сверхъестественный помощник, которого он встречает перед входом в эту страну. Или же может быть так, что о су­ществовании милосердной силы, всюду помогающей ему в этом сверхчеловеческом переходе, он впервые узнает только здесь.

Одним из наиболее известных и самых очаровательных ‘_и примеров темы «трудного испытания» является поиск Психеей своего пропавшего возлюбленного, Купидона¹ Здесь все главные роли поменялись местами: вместо влюбленного, стремящегося за – ⁴ воевать невесту, как раз сама невеста стремится найти своего ¹ возлюбленного; и вместо жестокого отца, не пускающего дочь к ее возлюбленному, здесь ревнивая мать, Венера, скрывает своего сына, Купидона, от его невесты. Когда Психея обратилась с моль­бой к Венере, богиня схватила ее за волосы и сильно ударила _у –  головой о землю, затем взяла целую гору пшеницы, ячменя, – . проса, семян мака, гороха, чечевицы и бобов, смешала все это и велела девушке перебрать до наступления ночи. Психее ‘ помогла целая армия муравьев. Затем Венера велела ей настричь золотой шерсти опасных диких овец с острыми рогами и ядови­тыми зубами, которые паслись в недоступной лесной чаще. Но зеленый тростник научил Психею, как собрать в тростниковых зарослях клочья золотой шерсти, которые овцы оставляли на своем пути. Теперь богиня потребовала принести воды из ледя­ного ключа, бьющего на вершине высокой скалы, охраняемой недремлющим драконом. Это трудное задание выполнил за Психею орел. И наконец ей было велено принести из самой преисподней шкатулку сверхъестественной красоты. Но высокий заступник научил ее, как спуститься в подземный мир, дал ей мо­неты для Харона и приманку для Цербера и ускорил ее путь.

Путешествие Психеи в потусторонний мир является всего лишь одним из подобных бесчисленных путешествий бесчис­ленных героев сказок и мифов. Самыми опасными из них явля­ются походы шаманов у народов Крайнего Севера (саамов, жителей Сибири, эскимосов и некоторых племен американских индейцев), когда они отправляются на поиски потерявшейся или похищенной души больного соплеменника, чтобы вернуть ее обратно Сибирские шаманы для такого путешествия обла­чаются в магические одежды, изображающие птицу или оленя, постоянного спутника шамана, образ его души. Его барабан представляет его животное –  орла, оленя или лошадь; считает­ся, что он летает или скачет верхом на нем. Другим его вспо­могательным инструментом является шест, который он носит с собой. Ему также прислуживает целая армия близких ему, невидимых духов.

Один из ранних путешественников, побывавших у саамов, оставил нам яркое описание причудливого исполнения обряда одним из этих странных эмиссаров, имеющих доступ в царство мертвых². Так как иной мир (тот свет) –  это мир вечной ночи, то обряд шамана должен происходить после наступления тем­ноты В тускло освещаемом мерцающим огнем жилище забо­левшего человека собираются его друзья и соседи и внимательно наблюдают за жестами колдуна Сперва он вызывает духов – помощников, те появляются, невидимые для всех, кроме самого шамана. Две женщины в церемониальных нарядах, но без поясов и с льняными капюшонами на головах, мужчина без пояса или капюшона и не достигшая зрелости девочка помогают шаману. Тот обнажает свою голову, развязывает пояс и шнурки на обуви, закрывает лицо ладонями и начинает кружиться. Внезапно, отча­янно жестикулируя, он кричит: «Запрягите оленя! Подготовьте его в дорогу!». Схватив топор, он начинает ударять себя им по коленям и замахиваться в направлении женщин. Он голыми руками вытаскивает из костра горящие поленья, три раза обе­гает вокруг каждой из женщин и, в конце концов, падает на землю, «как мертвый». На протяжении всего этого времени никому не разрешается дотрагиваться до него. Пока он лежит в трансе, за ним нужно наблюдать настолько внимательно, чтобы даже муха не могла сесть на него. Его дух покинул его и осматривает свя­щенные горы, на которых обитают боги. Женщины – помощницы перешептываются друг с другом, пытаясь угадать, в какой части иного мира он может сейчас находиться³. Если они, верно, назы­вают гору, шаман двигает рукой или ногой. Наконец он начинает возвращаться. Тихим, слабым голосом он произносит несколь­ко слов, услышанных в потустороннем мире. Затем женщины начинают петь. Шаман медленно пробуждается, называет причину болезни и то жертвоприношение, что требуется совершить. Затем он объявляет, сколько времени потребуется для выздоровления больного.

«Во время своего утомительного путешествия, –  пишет дру­гой наблюдатель, –  шаману приходится встречаться с рядом препятствий (pudak), которые ему следует преодолеть и с ко­торыми не всегда можно легко справиться. Пройдя через тем­ный лес и широкую горную гряду, где он иногда натыкается на кости других шаманов и их верховых животных, погибших в пути, шаман достигает дыры в земле. Теперь, когда перед ним открываются глубины потустороннего мира с его удивительными явлениями, начинается самый сложный этап приключения... За­добрив стражей царства мертвых и преодолев многочисленные опасности, он наконец приходит к Владыке Преисподней, самому Эрлику. И последний с ужасным ревом бросается на него; но если шаман достаточно искусен, то ему удается успокоить чудовище и обещаниями роскошных подношений заставить отступить. Этот момент диалога с Эрликом является критическим моментом обря­да. Шаман впадает в экстатическое состояние»⁴.

«В каждом примитивном племени, –  пишет доктор Геза Рохейм, –  мы находим в центре общины знахаря – шамана, и не­трудно показать, что этот знахарь является либо невротиком, либо психотиком, или что, по крайней мере, его мастерство базируется на тех же механизмах, что и невроз ыш психоз. Че­ловеческие группы приводятся в действие своими групповыми идеалами, а они всегда коренятся в инфантильных ситуациях»⁵. «Ситуация младенчества модифицируется или претерпевает инверсию в процессе созревания, снова модифицируется в связи с необходимостью приспособления к реальности, и все же она не исчезает совсем и задает те незримые либидозные связи, без которых не может существовать ни одна человечес­кая группа»⁶. Таким образом, знахари просто делают явствен­ными и открытыми для всех фантастические символы, которые присутствуют в психике каждого взрослого члена их общины. «Они являются лидерами в этой инфантильной игре и громо­отводами общей тревоги. Они сражаются с демонами, для того чтобы остальные могли охотиться за своей добычей и в целом бороться с реальностью»⁷.

Итак, получается, что если кто – либо –  в каком – либо общес­тве –  предпринимает опасное путешествие во тьму, намеренно или ненамеренно спускаясь в извилистые закоулки своего соб­ственного духовного лабиринта, он скоро оказывается в стране символических образов (любой из которых может его поглотить), которая не менее удивительна, чем дикий мир сибирских священ­ных гор и препятствий инициации. В терминологии мистиков это вторая стадия Пути, стадия «очищения Самости», когда чувства «очищаются и смиряются», а энергии и влечения «сосредоточи­ваются на трансцендентных вещах»⁸; или, говоря более совре­менным языком, это процесс разложения, преодоления или преобразования инфантильных образов нашего собственного прошлого. Каждую ночь в наших сновидениях мы все так же встречаемся с вечными опасностями, фантастическими сущест­вами, испытаниями, таинственными помощниками и фигурами наставников; в их облике нам представляется не только вся картина настоящего, но также и ключ, к тому, что мы должны сделать, чтобы спастись.

«Я стоял перед темной пещерой, –  рассказывает о своем сно­видении в начале курса психоанализа один пациент, –  и содро­гался от мысли, что не смогу найти дорогу обратно».⁹ «Я видел одного зверя за другим, –  записал в своей книге сновидений Эмануэль Сведенборг виденное им в ночь 19 – 20 октября 1744 г., – они расправили свои крылья, и оказалось, что это драконы. Я летел над ними, но один из них поддерживал меня»¹⁰. А столетие спустя (13 апреля 1844 г.) драматург Фридрих Геббель написал: «Во сне меня с огромной силой несло по морю; кругом были ужасные бездны, и то там, то здесь встречались скалы, за кото­рые можно было ухватиться»¹¹. Фемистоклу приснилось, что змея обвила его тело, затем приблизилась к шее, а когда кос­нулась лица, то превратилась в орла, который схватил его когтями, поднял вверх, перенес на значительное расстояние и опустил на внезапно появившийся золотой жезл герольда, причем так благополучно, что он сразу же избавился ото всех своих больших тревог и страхов¹².

Специфические психологические проблемы человека очень часто с трогательной простотой и силой раскрываются в сновидении: «Я должен был взобраться на гору. На пути было множество разного рода препятствий. Мне приходилось то перепрыгивать через канаву, то пробираться через густой кус­тарник, и наконец я вынужден был остановиться, потому что у меня перехватило дыхание». Это сновидение заики¹³.

«Я стояла у озера, которое казалось совершенно спокойным. Внезапно налетела буря, поднялись высокие волны, так что все мое лицо забрызгало водой»; это сновидение девушки, которая боялась краснеть (ereuthophobia), когда она краснела, ее лицо покрывалось испариной¹⁴.

«Я следовал за девушкой, которая шла впереди меня по тем­ной улице. Я мог видеть ее только сзади и восхищался ее великолепной фигурой. Меня охватило страстное желание, и я побежал за ней. Внезапно луч света, будто бы отпущенный пружиной, пересек улицу и преградил мне путь. Я проснулся с колотящимся сердцем». Этот пациент гомосексуалист; пересе­кающий луч является фаллическим символом¹⁵.

«Я сел в машину, но не знал, как ею управлять. Сидящий за мной человек давал мне указания. Наконец все пошло, как следует, и мы приехали на площадь, где стояло много женщин. Мать моей не­весты приветствовала меня с огромной радостью». Этот мужчина был импотентом, но нашел в психоаналитике своего учителя¹⁶.

«Камень разбил лобовое стекло моего автомобиля. Теперь я была открыта ветру и дождю. И я заплакала. Доберусь ли я когда – нибудь до нужного места на этом автомобиле?» Этот сон приснился девушке, которая потеряла свою девственность и это ее беспокоило¹⁷.

«Я увидел лежающую на земле половину лошади. У нее было только одна передняя нога, она пыталась встать, но ей это не удавалось». Этот пациент поэт, которому приходилось зараба­тывать на жизнь, работая журналистом¹⁸.

«Меня укусил ребенок». Этот сон приснился человеку, стра­дающему психосексуальным инфантилизмом¹⁹.

«Я оказался закрыт в темной комнате вместе со своим братом. У него в руке был большой нож. «Ты сведешь меня с ума и доведешь до сумасшедшего дома», –  сказал я ему. Он рассмеялся со злобным удовлетворением, отвечая: «Ты никуда не денешься от _Меня. Нас сковывает цепь». Я посмотрел на свои ноги и впервые заметил, что меня с братом сковывала толстая железная цепь». Брат, комментирует доктор Штекель, репрезентирует болезнь пациента²⁰.

«Я иду по узкому мостику, –  снится шестнадцатилетней девуш­ке, –  внезапно он ломается подо мной, и я падаю в воду. За мной ныряет полицейский и крепкими руками вытаскивает на берег. И тут мне неожиданно кажется, что я мертва. И полицейский тоже выглядит очень бледным, как мертвец»²¹.

«Человеку снится, что он оказывается абсолютно покинут и одинок в глубоком подвале. Стены помещения, в котором он находится, становятся все уже и уже, так что он не может ше­вельнуться». В этой картине сочетаются идеи материнского лона, заточения, тюремной камеры и могилы.²²

«Мне снится, что я должен пройти через бесконечные коридо­ры. Затем я долгое время остаюсь в маленькой комнатке, которая выглядит, как бассейн, какие бывают в банях. Меня заставляют оставить бассейн, и я должен пройти через мокрый, скользкий, узкий коридор, после чего я выхожу через маленькую решетча­тую дверь наружу. Я чувствую себя как заново рожденный и думаю: ‘Это означает для меня духовное возрождение благодаря психоанализу’²³.

Не может быть никакого сомнения в том, что психологи­ческие проблемы, которые предшествующие поколения решали с помощью символов и ритуалов своего мифологического и религиозного наследия, сегодня мы (поскольку являемся неве­рующими, а если и верующими, то унаследованные нами веро­вания не в состоянии отражать реальные проблемы современ­ной жизни) должны решать самостоятельно или, в лучшем случае, лишь с пробным, импровизированным и зачастую не очень эффективным направляющим руководством. В этом наша проблема как современных, «просвещенных» индивидуумов, Для которых вследствие рационализма все боги и демоны перес­тали существовать²⁴. Тем не менее в том множестве мифов и легенд, что дошли до нас и собраны со всех уголков земли, мы по – прежнему способны узреть за общими начертаниями нечто такое, чем отмечен и наш человеческий путь. Однако для того чтобы внять и последовать ему, человек должен каким – то образом пройти очищение и отречение. И наша проблема отчасти состоит в том, как это сделать. «Или вы думали, что войдете в рай, когда вам еще не пришло подобное тому, что пришло к про­шедшим до вас?»²⁵.

Самым древним из дошедших до нас повествований о про­хождении через ворота метаморфоз является шумерский миф о спуске богини Инанны в преисподнюю.

От «великого превыше» она устремилась помыслами к

«великому прениже»,

Богиня из «великого превыше» устремилась помыслами к

«великому прениже».

Инанна из «великого превыше» устремилась помыслами к

«великому прениже».

Моя госпожа покинула небо, покинула землю,

в преиспод­нюю спустилась она,

Инанна покинула небо, покинула землю,

в преисподнюю спустилась она,

Оставила власть, оставила владенья,

в преисподнюю спустилась она.

Она облачилась в свои королевские одежды и драгоценные каменья. Семь божественных повелений пристегнула она к сво­ему поясу. Она была готова войти в «страну, из которой нет возврата», в потусторонний мир смерти и тьмы, где правит ее сес­тра и ее враг, богиня Эрешкигал. Опасаясь, что сестра может убить ее, Инанна велела Ниншубуру, своему посланнику, в том случае, если она не вернется через три дня, отправиться на небо и бить тревогу в месте, где собираются боги.

И Инанна спустилась вниз. Она пришла к замку из лазу­рита, у ворот которого ее встретил главный привратник, кото­рый спросил, кто она и зачем пришла. «Я царица небес, места, где восходит солнце», –  ответила она. «Если ты царица небес, – сказал привратник, –  места, где восходит солнце, то скажи на милость, зачем пришла ты в страну, из которой нет возврата? Как сердце твое привело тебя на дорогу, на которой путнику нет возврата?». Инанна заявила, что она пришла, чтобы присут­ствовать на церемонии похорон мужа своей сестры, господина Гугаланны, после чего Нети, привратник, попросил ее подож­дать, пока он не доложит Эрешкигал. Нети было велено отво­рить перед царицей небес семь ворот, но придерживаться уста­новленного обычая и у каждого входа снимать часть ее одежды.

И чистой Инанне сказал он: «Входи, Инанна, входи».

И как вошла она в первые врата,

Снята была шугурра, «корона равнины» с ее головы.

«Скажи на милость, что это?»

«О Инанна, законы преисподней чрезвычайно совершенны.

О Инанна, не подвергай сомненью обычаи преисподней».

Когда вошла она во вторые ворота,

Был взят у нее жезл из лазурита.

«Скажи на милость, что это?»

«О Инанна, законы преисподней чрезвычайно совершенны.

О Инанна, не подвергай сомненью обычаи преисподней».

Когда вошла она в третьи ворота,

С шеи было снято ожерелье из лазурита.

«Скажи на милость, что это?»

«О Инанна, законы преисподней чрезвычайно совершенны.

О Инанна, не подвергай сомненью обычаи преисподней».

Когда вошла она в четвертые ворота,

С ее груди были сняты сверкающие каменья.

«Скажи на милость, что это?»

«О Инанна, законы преисподней чрезвычайно совершенны.

О Инанна, не подвергай сомненью обычаи преисподней».

Когда вошла она в пятые ворота,

С ее руки было снято кольцо золотое.

«Скажи на милость, что это?»

«О Инанна, законы преисподней чрезвычайно совершенны.

О Инанна, не подвергай сомненью обычаи преисподней».

Когда вошла она в шестые ворота,

С ее груди был снят нагрудник.

«Скажи на милость, что это?»

«О Инанна, законы преисподней чрезвычайно совершенны.

О Инанна, не подвергай сомненью обычаи преисподней».

Когда вошла она в седьмые ворота,

Все одежды ее светлости были сняты с ее тела.

«Скажи на милость, что это?»

«О Инанна, законы преисподней чрезвычайно совершенны.

О Инанна, не подвергай сомненью законы преисподней».

Обнаженную ее подвели к трону. Она низко поклонилась. Перед троном Эрешкигал сидели семь судей преисподней, Аннунаки, устремив взгляды на Инанну –  взгляды смерти.

При их словах, словах, что терзают дух,

Несчастная женщина превратилась в труп,

Труп был подвешен к столбу²⁶

Инанна и Эрешкигал, две сестры, свет и тьма, согласно древ­нему способу символизации, вместе представляют одну богиню в двух ее ипостасях; и их конфронтация резюмирует всю суть труд­ной дороги испытаний. Герой, будь то бог или богиня, мужчина или женщина, персонаж мифа или человек, наблюдающий за собой во сне, обнаруживает и ассимилирует свое противополож­ное (свою собственную ранее неизвестную самость), либо прог­латывая его, либо будучи проглочен им. Один за другим барьеры сопротивления разбиваются. Он должен отречься от своего дос­тоинства, добродетели, красоты и жизни и подчиниться или поко­риться абсолютно невыносимому. Тогда он обнаруживает, что он и его противоположность не разнородны, а есть одна плоть²⁷.

Тяжелое испытание является углублением проблемы первого порога, когда все еще не решен вопрос: может ли эго предать себя ^ смерти? Ибо эта неотступная Гидра многоголова; отрубишь одну ‘, голову –  появятся две новые, если не прижечь обрубок надле­жащим образом. Исход в страну испытаний представляет только лишь начало долгого и действительно опасного пути завоеваний ‘ и озарений инициации. Теперь следует убить дракона и преодолеть множество неожиданных препятствий –  снова и снова. В ходе этого будет еще немало сомнительных побед, преходящих наитий и мимолетных картин чудесной страны.

2. Встреча с Богиней

Последнее приключение, когда все преграды и великаны – лю­доеды остались позади, обычно представляется как мистичес­кий брак торжествующего героя – души с Царст­венной Богиней Мира. Это переломная точка –  в надире, в зените или на краю земли, в центре Вселенной, под сводами храма или в самом потаенном уголке нашего сердца.

На западе Ирландии бытует сказка о принце Острова Одино­чества и хозяйке удивительного пылающего колодца Туббер Тинти. Надеясь исцелить королеву Эрина, отважный юноша отпра­вился за водой из колодца Туббер Тинти. Следуя совету своей тетки – волшебницы, которую он повстречал в пути, принц вер­хом на удивительно грязной, тощей, маленькой, косматой ло­шаденке, которую она дала ему, пересек огненную реку и благо­получно миновал рощу ядовитых деревьев. Лошадь со скоростью ветра промчалась мимо замка Туббер Тинти; принц запрыгнул с нее в открытое окно и оказался внутри, цел и невредим.

«Все это необозримое место было заполнено спящими морскими и земными чудовищами – огромными китами, скользкими угрями, медведями и зверьем всякого вида и формы. Принц, пробираясь мимо них и переступая через них, наконец подошел к огромной лестнице. Поднявшись наверх, он вошел в комнату, где увидел самую красивую женщину из тех, что ему когда – либо доводи­лось видеть, она спала, лежа на кушетке. ‘Мне нечего сказать тебе’, –  подумал он и пошел дальше; и так он заглянул в две­надцать комнат. В каждой была женщина прекраснее, чем в предыдущей. Но когда он подошел к тринадцатой комнате и открыл дверь, взор его был ослеплен блеском золота. Он за­стыл на месте, пока снова не обрел способность видеть, а затем вошел. В большой светлой комнате стояла золотая кровать на золотых колесах Колеса непрерывно вращались; кровать неус­танно двигалась по кругу, не останавливаясь ни днем, ни ночью На ней лежала королева Туббер Тинти; и хотя двенадцать ее де­вушек были прекрасны, рядом с ней они не казались бы такими. В ногах кровати находился сам Туббер Тинти –  огненный коло­дец. На колодце была золотая крышка, и он вращался по кругу вместе с кроватью королевы.

‘Честное слово, –  сказал принц, –  я отдохну здесь немного’. И он прилег на кровать и не вставал с нее шесть дней и ночей»²⁸.

Хозяйка Дома Сна является хорошо известным персонажем сказок и мифов. Мы уже сталкивались с ней, говоря об образах Брюнхильды и маленькой Спящей Красавицы²⁹. Она –  образец всех образцов красоты, ответ на все желания, сулящая блажен­ство цель земных и внеземных поисков каждого героя. Она мать, сестра, возлюбленная, невеста. Все, что в этом мире манит нас, все, что обещает наслаждение –  все это знаки ее существования, если не в реальном мире –  в его городах и лесах, то в глубинах сна. Ибо она есть воплощение обещания совершенства; залог возвращения души по завершении ее изгнания и скитаний в мире упорядоченных неполноценностей к испытанному ранее блаженству, к пестящей и лелеющей «доброй» матери, молодой и красивой, которую мы некогда познали и, можно сказать, вкусили в далеком прошлом. Время развело нас, но она не исчезла, а как бы застыла в безвременьи на дне вечного моря.

Однако сохранившийся в памяти образ не только милосер­ден; ибо в скрытой сфере детских воспоминаний взрослого че­ловека также сохраняется, а иногда даже имеет большую силу образ «злой» матери –  (1) отсутствующей, недоступной матери, против которой направлены агрессивные фантазии и со стороны которой страшатся ответной агрессивности; (2) не разрешаю­щей, запрещающей, наказывающей матери; (3) матери удер­живающей подле себя растущего ребенка, пытающегося оттол­кнуться от нее; и наконец, (4) желанной, но запретной матери (эдипов комплекс), присутствие которой является соблазном опасного желания (комплекс кастрации). Это и лежит в основе образов таких недосягаемых великих богинь, как целомудрен­ная и ужасная Диана –  ее расправа над юным охотником Акте – оном лишь демонстрирует то, какой заряд страха содержится в подобных символах блокированных желаний ума и тела.

Актеону случилось увидеть опасную богиню в полдень; в тот роковой момент, когда солнце завершает свой, по – юношески полный сил, подъем, останавливается и срывается вниз навст­речу смерти Все утро посвятив охоте за дичью, он оставил своих друзей отдыхать, вместе с испачканными кровью добычи собаками, а сам безо всякой цели, покинув знакомые ему охот­ничьи угодия, отправился бродить, исследуя окрестные леса Он обнаружил долину, густо поросшую кипарисами и соснами С любопытством он спустился туда и нашел там пещеру с тихим журчащим родником и ручейком, который привел его к озеру, поросшему камышом. Этот тенистый укромный уголок был излюбленным местом отдыха Дианы, и в этот момент она нагая купалась здесь вместе со своими нимфами. Она оставила в стороне охотничье копье, колчан, лук с ослабленной тетивой, а также сандалии и платье. Одна из нимф уложила ее косы в узел; а другие поливали ее водой из больших кувшинов.

Когда молодой странник внезапно появился в этом укром­ном уголке, женщины подняли крик и окружили свою госпожу, стараясь своими телами скрыть ее от недостойного взора Но ее голова и плечи возвышались над ними Юноша увидел ее и продолжал смотреть Она поискала взглядом свой лук, но он лежал далеко, поэтому она быстро взяла то, что было под рукой, а именно, воду и плеснула в лицо Актеону. «Теперь рас­сказывай, как ты меня без покрова увидел, ежели сможешь о том рассказать», –  гневно крикнула она ему.

На голове юноши выросли рога Его шея стала большой и длинной, кончики ушей заострились Его руки вытянулись до ног, а ладони и ступни превратились в копыта В ужасе он бросился прочь –  удивляясь тому, как стремительно он бежит Но остановившись, чтобы перевести дух и напиться воды, он увидел свое отражение в воде и в ужасе отпрянул.

Иллюстрация V. Богиня Сехмет (Египет)

Иллюстрация VI. Медуза (Древний Рим)

Ужасная участь затем постигла Актеона. Его собственные собаки, учуяв запах большого оленя, с лаем бросились через лес. После мгновенной радости от звука их голосов он уж было оста­новился, но непроизвольно испугался и побежал. Стая преследо­вала его, постепенно приближаясь. Когда собаки нагнали его, и первая из них бросилась, чтобы вцепиться ему в бок, Актеон попытался окликнуть их по именам, но голос, вырвавшийся из его глотки, не был человеческим. Собаки остановили его своими клы­ками. Он упал, и его собственные товарищи по охоте, криками подгоняя собак, успели нанести ему coup de grace*.

Диана, чудесным образом знавшая об этом паническом бег­стве и смерти Актеона, теперь могла быть спокойна³⁰.

Мифологическая фигура Вселенской Матери привносит в космос атрибуты женственности, являющей себя в первой, ле­леющей и оберегающей близости. Эта фантазия изначально спонтанна, ибо существует близкое и явное соответствие между отношением маленького ребенка к своей матери и отно­шением взрослого к окружающему его материальному миру³¹. Но во многих религиозных традициях встречается и сознатель­но контролируемое педагогическое использование этого архетипного образа с целью очищения, уравновешивания и посвя­щения ума в природу зримого мира.

В тантрийской литературе средневековой и современной Индии обитель этой богини называется Мани – двипа, «Остров Драгоценных Камней»³². Там в роще исполняющих желания де­ревьев стоит ложе – трон богини. Пляжи этого острова из золо­того песка. Их омывают неспешные волны океана, образуемого нектаром бессмертия. Сама богиня пылает огнем жизни; земля, солнечная система, галактики уходящего вдаль космоса –  все растет в ее лоне. Ибо она есть создательница мира, вечная ма­терь и вечная дева. Она объемлет объемлющее, питает питаю­щее и есть жизнь всего живущего.

Она также есть смерть всего смертного. Весь цикл существо­вания свершается под ее властью, от рождения, через юность, зрелость и старость, к могиле. Она является и лоном и могилой: свиньей, пожирающей свой опорос. Таким образом, она объеди­няет «доброе» и «злое», являя собой две формы сохранившегося в памяти образа матери, и не только собственной матери человека, но и вселенской матери. Верующий должен рассматривать и одну и другую с равным беспристрастием. Развивая такое отношение, человек очищает свой дух от своих инфантильных сантиментов и обид, и его ум открывается непостижимому присутствию, которое существует в первую очередь не как «добро» или «зло» с точки зрения его детского комфорта, его благополучия и невзгод, но как закон и образ сущности бытия.

Великий индуистский мистик прошлого столетия Рамакришна (1836 – 1886) был священником во вновь возведенном храме в честь Космической Матери в Дакшинесваре, пригороде Каль­кутты. Скульптурное изображение богини в храме представляло ее в двух ее аспектах одновременно, ужасном и милосердном. Ее четыре руки представляют символы ее вселенской силы: верхняя левая рука угрожающе воздета с окровавленной саблей, ниж­няя –  держит за волосы отрубленную человеческую голову; верхняя правая рука поднята в жесте «не бойся», нижняя – простерта в даровании благ. На шее у нее ожерелье из челове­ческих голов; ее юбка –  кольцо из человеческих рук; ее длин­ный язык высунут в готовности лизать кровь. Она представляет собой Космическую Силу, всеединство вселенной, гармонию всех пар противоположностей, удивительным образом сочета­ющую в себе ужас абсолютного разрушения с безличным, но все же материнским утешением. Как само изменение, река вре­мени, поток жизни, богиня одновременно создает, сохраняет и уничтожает. Ее имя –  Кали, Черная; ее титул –  Проводник через Океан Бытия³³.

Однажды в тихий полдень Рамакришна увидел прекрасную женщину, вышедшую из Ганга и идущую к роще, где он медити­ровал. Он понял, что она вот – вот должна родить. Через мгно­вение ребенок появился на свет, и женщина начала нежно качать его. Но вскоре облик ее стал ужасен, она схватила мла­денца своими, теперь страшными, челюстями и раздавила его. Проглотив его, она снова вошла в Ганг и исчезла³⁴.

Лишь гений, способный к высочайшему пониманию, может вынести всю полноту откровения возвышенности этой богини. Для более ограниченных людей она приглушает свой блеск и являет себя в образах, достойных их неразвитых сил. Увидеть ее в полном блеске было бы невыносимо для любого духовно неподготовленного человека: свидетельством чему является не­счастный случай с сильным и молодым мужчиной, Актеоном. Он не был святым, а был охотником, не готовым к откровению образа, который следует созерцать без обычных человеческих (то есть инфантильных) оттенков и подтекстов желания, удивле­ния и страха.

Женщина, на образном языке мифологии, представляет все­общность того, что может быть познано. Герой –  это тот, кто приходит, дабы познать. По мере того, как он продвигается впе­ред в постепенной интуиции, которая составляет его жизнь, образ богини претерпевает для него ряд преображений: она никогда не может быть величественнее, чем он сам, хотя всегда может обещать большее, чем он способен на данный момент постичь. Она манит, она направляет, она наставляет его разорвать свои путы. И, если он способен соответствовать ее сущности, то он и она, познающий и познаваемая, будут свободны от всех ограниче­ний. Женщина является проводником к возвышенному кульмина­ционному моменту чувственной авантюры. Несовершенный взор низводит ее до низшего состояния; злой взор невежества превра­щает в банальность и безобразие. Но взор понимания восста­навливает ее в ее величии. Герой, который может принять ее такой, как она есть, без излишнего смятения, но с той сердеч­ностью и твердостью, которых она требует, –  потенциальный Царь, воплощенный бог ее сотворенного мира.

Так, например, существует рассказ об ирландском царе Эохаиде и его пяти сыновьях: о том, как, отправившись однажды на охоту, сыновья заблудились, оказавшись в совершенно незна­комом месте. Мучимые жаждой, они поочередно отправлялись на поиски воды. Первым отправился Фергюс: «и он наткнулся на колодец, который сторожила старуха. Облик ее был таков: от головы до стоп все ее члены и части были чернее угля; седые пучки жестких волос, что пробивались сквозь кожу головы, были похожи на хвост дикой лошади; серпами своих позеленевших от времени клыков, что торчали у нее изо рта и загиба­лись назад, касаясь ушей, она могла бы срубить зеленую ветку дуба в полном соку; у нее были почерневшие, слезящиеся и помутневшие глаза; кривой, с широкими ноздрями нос; морщи­нистый, весь в пятнах, мерзкого вида живот; кривые, бугристые голени с массивными лодыжками и парой широких ступней, уг­ловатые колени и синюшные ногти. Весь вид старой карги был омерзителен. ‘Так вот как обстоит дело’, –  произнес юноша. ‘Именно так’, –  ответила она. ‘Значит, ты сторожишь этот колодец?’ – спросил он, и она ответила: ‘Да’. ‘Ты не позволишь мне набрать немного воды?’ ‘Позволю, –  согласилась она, –  только, если ты поцелуешь меня’. ‘Нет’, –  сказал он. ‘Тогда не получишь воды’ ‘Клянусь, –  продолжал он, –  что скорее умру от жажды, чем по­целую тебя!’ После чего юноша отправился туда, где остались его братья, и поведал им, что не добыл воды.

Точно так же отправлялись на поиски воды Олиол, Бриан и Фиахра и так же приходили к тому же колодцу. Каждый из них просил у старухи воды, но отказывался целовать ее.

И наконец, когда пришла очередь Ниала отправиться за водой, он также пришел к этому самому колодцу. ‘Женщина, позволь мне набрать воды!’ –  попросил он. ‘Я дам тебе воды, –  сказала она, – только поцелуй меня’. Он ответил: ‘Я не только поцелую, а даже обниму тебя!’ После чего он наклонился, обнял ее и поцеловал. Когда он сделал это и посмотрел на нее, то увидел девушку, грациознее которой не было во всем мире, с лицом, прекраснее которого не было во вселенной: каждой своей частичкой, от головы до пят, она была, как только что вы­павший снег, лежащий на обочинах дороги; у нее были округ­лые и царственные плечи, длинные, тонкие пальцы и прямые ноги, радующие глаз; ее гладкие, мягкие белые ступни отде­ляли от земли бледно – бронзовые сандалии; на ней была прос­торная накидка из чистейшей шерсти малинового цвета, а в платье –  брошь из белого серебра; зубы ее сверкали жемчугом, у нее были царственные глаза и алый, как ягоды рябины, рот. ‘Эта женщина – галактика очарования’, – сказал юноша. ‘Воис­тину это так’. ‘Но кто же ты?’ –  продолжал он. ‘Я Королевская Власть’, –  ответила она и произнесла следующее:

‘Король Тары! Я Королевская Власть... Теперь иди, к своим братьям, –  продолжала она, –  и возьми с собой воду; кроме того, отныне и вовеки веков королевство и верховная власть будут принадлежать тебе и твоим детям. И так же как вначале меня ты увидел уродливой, безобразной и отвратительной, а в конце прекрасной, –  такова и королевская власть: ибо без сра­жений, без жестоких столкновений ее нельзя завоевать; но в конечном итоге тот, кто, несмотря ни на что, стал царем, ока­зывается благородным и справедливым’³⁵

Такова, стало быть, королевская власть. Сама жизнь такова. Богиня, страж неистощимого колодца –  независимо от того, найдет ли ее Фергюс или Актеон, или Принц Острова Одиночества –  требует, чтобы герой был наделен тем, что трубадуры и менестрели называют «милостью сердечной». Ни животное желание Актеона, ни утон­ченное отвращение Фергюса не могут ее постичь, оценить ее спо­собна лишь доброта: в романтической изысканной поэзии Японии Х – ХИ столетий это называлось aware («милостивое участие»)...

В милостивом сердце Любовь находит пристанище,

Как птицы под сенью зеленой дубрав.

Прежде милостивого сердца природа

Не знала Любви, как и милостивого сердца –  прежде Любви.

Ибо с появлением солнца тут же

И свет разливается; не могло быть

Прежде солнца рождения света.

Так и Любовь проявляется в милосердии

Самости; пусть даже

В жаре чрезмерном срединного пламени³⁶.

Встреча с богиней (которая воплощена в каждой женщине) является последним испытанием способности героя заслужить благо любви (милосердие: amor fati), которая, как оболочка вечности, присуща самой жизни.

Когда же искатель приключения в данном контексте пред­ставлен не юношей, а девушкой, то она, благодаря своим ка­чествам, своей красоте или своему страстному желанию, до­стойна стать супругой бессмертного. В этом случае небесный жених спускается к ней и ведет к своему ложу –  хотела она того или нет. И если она избегала его, то пелена спадает с ее глаз; если она искала его, то ее желание находит удовлетворение.

Девушку из племени Арапахо, которая последовала за дико­бразом по выросшему до небес дереву, заманили в лагерь небес­ного народа. Там она стала женой небесного юноши. Именно он, в образе манящего дикобраза, завлек ее в свое небесное жилище.

Царская дочь из детской сказки на следующий день после происшествия у родника услышала стук в дверь своей комнаты в замке: это явился Король лягушек с требованием исполнить обе­щание. И, несмотря на огромное отвращение принцессы, лягушонок последовал за ней к ее креслу за столом, ел вместе с ней с ее маленькой золотой тарелочки и пил из ее чашечки и даже настоял на том, чтобы лечь спать с ней в ее маленькой шелковой постели Во вспышке раздражения принцесса схватила лягушонка и швыр­нула о стену. Когда тот упал на пол, то оказался царским сыном с добрыми и прекрасными глазами. А затем мы узнаем, что они поженились и в красивой карете отправились в ожидавшее юношу царство, где они стали царем и царицей.

Рис. 6 Исида в образе Ястреба соединяется с Осирисом в потусторон­нем мире

Или опять же, когда Психея прошла все трудные испытания, сам Юпитер дал глотнуть ей элексира бессмертия; так что с тех пор и навеки она соединилась с Купидоном, своим возлюб­ленным, в раю, где царит совершенство.

Греческая ортодоксальная и римско – католическая церкви отмечают подобное таинство праздником Успения

«Дева Мария вознесена в брачный чертог небесный, где Царь Царей восседает на звездном престоле. О Дева Премудрая, камо грядеши, лучезарная, аки утренняя звезда? Вся Ты краса и усла­да Дщерь Сиона, блага яко луна, избранна яко солнце»³⁷.

3. Женщина как искусительница

Мистический брак с царственной богиней мира символизи­рует полное господство героя над жизнью; ибо женщина есть жизнь, а герой –  есть познавший ее господин. А испытания героя, предшествовавшие его предельному опыту и свершению, символизировали те кризисы осознания, благодаря которым развивалось его сознание, пока не обрело способность вынести полное обладание матерью – разрушительницей, своей суженой. С этим он узнает, что он и отец едины: он занимает место отца.

Таким образом, проблема, представленная в пограничной ситуации, может показаться далекой от интересов обычных людей. Тем не менее всякая неспособность справиться с жиз­ненными коллизиями, в конечном счете, должна быть отнесена на счет ограниченности сознания. Войны и вспышки раздраже­ния являются паллиативами невежества; раскаяние –  слишком поздно пришедшим озарением. Весь смысл повсеместно расп­ространенного мифа о пути героя заключается в том, что он должен служить общим примером для всех мужчин и женщин, независимо от того места, что они занимают на социальной лестнице. Поэтому он сложен из самых общих образов. Чело­век должен только определить свое собственное местополо­жение относительно этой общей человеческой формулы, а затем ее помощью выйти за ограничивающие его стены. Кто они его великаны – людоеды? Это нерешенные загадки его собственной человеческой сущности. Что есть его идеалы? Это знаки его постижения жизни.

В кабинете современного психоаналитика этапы героичес­кой авантюры снова и снова обнаруживаются в сновидениях и иллюзиях пациента. С психоаналитиком в роли помощника, жреца инициации, постигаются глубины из глубин неведения о себе. И всегда после первого трепета в точке отправления приключение оборачивается путешествием во тьму, ужас, к отвращению и фантасмагорическим страхам.

Сущность этой любопытной коллизии заключается в том, что наши сознательные представления о том, какой должна быть жизнь, редко соответствуют тому, каковой она действительно есть. Как правило, мы отказываемся признать в себе или в наших ближних обилие того давящего, самозащитного, зловонного, плотоядного, развратного нервного возбуждения, которое состав­ляет самую суть органической клетки. Мы склонны скорее все приукрашивать и истолковывать по – своему; всячески убеждая себя, что все ложки дегтя в бочке меда, все волоски в супе явля­ются виной кого – то другого, неприятного и отталкивающего.

Но когда нас внезапно осеняет или мы просто не можем не заметить, что все, что мы думаем или делаем, неизменно несет на себе печать плоти, тогда мы, как правило, переживаем отвращение: жизнь, явления жизни, органы жизни, в част­ности, женщина как великий символ жизни –  все это ста­новится невыносимым для чистой души.

О, если б этот плотный сгусток мяса

Растаял, сгинул, изошел росой!

Иль если бы предвечный не уставил

Запрет самоубийству! Боже! Боже!

Так восклицает великий герой своего времени, Гамлет:

Каким докучным, тусклым и ненужным

Мне кажется все, что ни есть на свете!

 О мерзость! Это буйный сад, плодящий

Одно лишь семя; дикое и злое

В нем властвует. До этого дойти!³⁸

Простодушный восторг Эдипа от первого обладания царицей превращается в агонию духа, когда он узнает, кто эта женщина. Как и Гамлета, его постоянно преследует моральный образ отца. Подобно Гамлету, он отворачивается от прелестей мира и ищет во тьме царство иное, более высокое, чем это, отравленное кровосмешением и изменой, управляемое погрязшей в роскоши и пороках матерью. Ищущий жизнь за гранью жизни должен пройти мимо нее, преодолеть искушения ее зова и подняться ввысь, в чистый и беспредельный эфир.

И многократно, ясно бог воззвал: Эдип, Эдип, что медлишь ты идти? И так уже ты запоздал намного!³⁹

Там, где это отвращение Эдипа – Гамлета не перестает тер­зать душу, там мир, тело и, прежде всего женщина становятся символами уже не победы, а поражения. Тогда монашеско – пуританская, отрицающая все мирское этическая система ради­кально и немедленно преображает образы мифа. Герой уже больше не может оставаться в невинности с воплощенной богиней, ибо она стала царицей греха.

«До тех пор, пока человек не отрешился от этого, подобного трупу, тела, –  пишет индуистский монах Шанкарачарйя, –  он является нечистым и страдает как от своих врагов, так и от рождения, болезни и смерти; но когда он думает о себе как о Чистом, как о сущности Добра и как о Недвижимом, он ста­новится свободным... Отбросьте прочь ограничение тела, кото­рое инертно и развратно по своей природе. Не думайте больше о нем. Ибо вещь, которую изрыгнули наружу (как вы должны были вытолкнуть наружу ваше тело), может вызвать лишь отвращение, едва лишь придя на ум»⁴⁰.

Эта точка зрения знакома Западу по житиям и писаниям святых. «Когда Святой Петр увидел, что его дочь Петронилла слиш­ком красива, он стал молить Бога о милости, чтобы она забо­лела лихорадкой. Однажды, когда его ученики были подле него, Тит спросил: ‘Ты лечишь все недуги, почему ты не сделаешь так, чтобы Петронилла поднялась с постели?’ И Петр ответил ему: ‘Потому что я доволен ее состоянием’. Это никоим образом не означает, что не в его власти было излечить ее; ибо тут же он сказал ей: ‘Встань, Петронилла, и поторопись обслужить нас’. И Девушка, излечившись, встала и подошла, чтобы прислужить им. Но когда она закончила, ее отец сказал ей: ‘Возвращайся в посте­ль, Петронилла!’ Она вернулась, и ее тут же охватила лихорадка. Позднее же, когда она стала совершенной в своей любви к Богу, ее отец вернул ей совершенное здоровье.

В ту пору благородный господин, по имени Флакк, поражен­ный ее красотой, пришел просить ее руки. Она ответила: ‘Если ты хочешь жениться на мне, то пришли девушек, чтобы они про­водили меня к твоему дому’. Но когда девушки прибыли, Петронилла тотчас стала поститься и молиться. Получив причастие, она снова слегла в недуге и спустя три дня отдала свою душу Богу»⁴¹.

«В детстве Святой Бернар Клервосский страдал от головных болей. Однажды к нему пришла молодая женщина, чтобы своими песнями облегчить его страдания. Но возмущенный ребенок вы – провадил ее из комнаты. И Бог вознаградил его за такое рвение; ибо он тут же встал со своей постели и был исцелен. 

Извечный враг человека, увидев в юном Бернаре такое ус­тремление к целомудрию, постарался расставить для него ло­вушки. Однако, когда однажды юнец, подстрекаемый дьяволом, все – таки задержал свой взгляд на женщине, ему вдруг стало стыдно за самого себя, и он вошел в ледяную воду пруда для искупления и оставался там, пока не продрог до костей. В дру­гой раз, когда он спал, в постель к нему легла обнаженная де­вушка. Бернар, заметив ее, молча отвернулся от нее, уступив таким образом ей часть своего ложа, и снова уснул. Лаская и поглаживая его некоторое время, несчастная вскоре настолько устыдилась своего поступка, несмотря на все свое бесстыдство, что вскочила с кровати и бежала, полная отвращения к самой себе и восхищения перед юношей.

Опять же, когда однажды Бернар вместе со своими друзьями воспользовался гостеприимством одной богатой госпожи и остал­ся в ее доме, она, увидев его красоту, воспылала страстью к нему. Ночью она поднялась со своего ложа и легла рядом с гостем. Но он тотчас, как почувствовал кого – то рядом с собой, начал кричать: ‘Воры! Грабители!’ После чего женщина сразу же убежала, весь дом поднялся на ноги, зажгли фонари, и все бросились на поиски грабителя. Но так как никого не нашли, все вернулись в свои постели и уснули, кроме той самой госпожи, которая, будучи не в силах сомкнуть глаза, снова поднялась и юркнула в постель к своему гостю Бернар опять стал кричать: ‘Воры!’ И снова под­нялся крик, и начались поиски. И даже после этого хозяйка дома в третий раз предприняла попытку и вновь была отвергнута; после чего она наконец отказалась от своей порочной затеи, либо по причине страха, либо отчаявшись добиться успеха. На следу­ющий день в дороге спутники Бернара спросили его, почему ночью ему так навязчиво снились воры. И он ответил: ‘Мне действительно пришлось отражать нападения вора; ибо хозяй­ка пыталась лишить меня сокровища, потеряв которое, я бы уже никогда не обрел его вновь’.

Все это убедило Бернара в том, что жить рядом со змеей опасно/ Поэтому он решил уйти от мира и вступить в мона­шеский орден Цистерцианцев»⁴².

Однако даже монастырские стены и уединение пустыни не могут защитить от женского присутствия; ибо до тех пор пока плоть отшельника облекает его кости и пульсирует жизнью, мирские образы всегда готовы возмутить его разум. Святого Антония, который предавался аскезе близ египетских Фив, смущали сладострастные галлюцинации –  дело рук демонов – искусителей, привлеченных магнетизмом его одиночества. Видения такого рода, с чреслами неотразимой привлекательности и пер­сями, взывающими к прикосновению, на протяжении всей исто­рии монашества не покидали пристанищ отшельников. «Ah! bel ermite! bel ermite . Si tu posais ton doigt sur mon epaule, ce serait comme une trainee de feu dans tes veines. La possession de la moindre place de mon corps t’emplira d’une joie plus vehemen – teP! que la conquete d’un empire. Avance tes levres...»⁴³

Коттон Мадер из Новой Англии пишет: «Пустыня, через которую мы идем в Землю Обетованную, полна Огненных лета­ющих змеев. Но, хвала Богу, ни одному из них пока еще не удалось окончательно сбить нас с пути! Весь наш путь к Небес­ам лежит мимо Логовищ Львов и Леопардовых Гор; на пути нашем толпятся сонмища Дьяволов... Мы бедные путники, идущие по миру, который есть не что иное, как Дьяволово Поле или Дьявольский Острог, где каждый Укромный уголок есть прибежище Дьявола с сущей Бандой Разбойников, готовых на­броситься на всякого, кто обращен своим ликом к Сиону»⁴⁴.   

4. Примирение с отцом

«Тетива Божьего Гнева натянута, и Лук готов выпустить Стре­лу; Правосудие нацеливает Стрелу в ваше Сердце и натягивает Тетиву; и нет ничего, кроме Соизволения Господа, Гнев Гос­подний, –  и никаких Обещаний и Обязательств, ничего, что бы удержало эту Стрелу за Миг от того, как хлынет из жил ваша Кровь...»

Эти слова Джонатана Эдвардса вселяли страх в сердца его прихожан в Новой Англии, раскрывая перед ними не приукра­шенный ничем страшный лик отца. Проповедь была призвана пригвоздить их к скамьям жуткими картинами мифологическо­го суда божьего; ибо хотя пуританство не допускало образов рукотворных, оно не ограничивало себя в образах словесных. «Гнев Божий, –  вещал Эдварде, –  подобен великим Водам, пока еще сдерживаемым; но их собирается все больше и больше, они поднимаются все выше и выше, пока им не будет дан Выход; и чем дольше сдерживается Поток, тем стремительнее и сильнее хлынут его Воды, если наконец дать ему волю. Воистину Пра­восудие над вашими порочными Деяниями еще не свершилось; Потоки Возмездия Божьего сдерживаемы; но Вина ваша со Временем непрестанно растет, и каждый День вы навлекаете на себя все больший Гнев Его; Воды непрестанно поднимаются и прибывают; и нет ничего, кроме Соизволенья Господнего, что бы сдерживало эти Воды, не поддающиеся усмирению и с силой рвущиеся вперед; и стоит Господу лишь убрать свою Руку от преграждающих путь этим Водам Врат, как они тут же отво­рятся, и огненные Потоки Неудержимого Гнева Господнего ринутся вперед с немыслимой Яростью и падут на вас со все­могущей Силой; и будь Сила ваша в Десять Тысяч Раз более, чем теперь, да и в Десять Тысяч Раз сильнее Силы самого упор­ного, несокрушимого Дьявола в Аду, то и тогда ничто не помо­жет вам противостоять и вынести Гнев Божий...»

Пригрозив водной стихией, пастор Джонатан далее обраща­ется к картине огня. «Для Бога, что держит вас над Преисподней Ада, как держат Паука или другое мерзкое Насекомое над Огнем, вы ненавистны и достойны страшного гнева; его Гнев, обращенный к вам, пылает подобно Огню, он видит в вас исчадия, достойные лишь быть брошенными в Огонь; его Очи настолько чисты, что не могут вынести вашего вида; в его Очах вы в Десять Тысяч Раз отвратительнее самой отвратной, в наших глазах, ядовитой Змеи. Вы согрешили против него бес­конечно больше, чем любой упрямый Бунтовщик против своего Господина; и все же каждое Мгновение ничто, кроме его Руки, не удерживает вас от падения в Огонь...

О, Грешник!.. Ты висишь на тонкой нити, вокруг которой сверкают вспышки Пламени Гнева Господнего, готового каждую Секунду оборвать ее, объяв огнем; и никакой Заступник вам не поможет, и вам не за что ухватиться, чтобы спасти себя; нет ничего, что могло бы удержать вас от Пламени Гнева, –  ничего вам присущего, ничего из того, что вы когда-либо свершите, ничего из того, что вы могли бы свершить, –  ничего, что бы побудило Господа подарить вам одно лишь Мгновение...»

А теперь, наконец, предлагается картина второго рождения – однако лишь на мгновение:

«Так все вы, никогда не испытавшие великой Перемены в Сердцах своих от действия могучей Силы Духа ГОСПОДНЕГО на ваши души, все, не рожденные заново и не ставшие новыми Существами и не восставшие из смерти в Грехе к Обновлению и к прежде никогда не испытанному Свету и Жизни (как бы вы ни исправляли свою Жизнь во множественных Вещах, какие бы набожные Чувства вы ни питали, какую бы Форму Религии вы ни исповедовали в Семьях своих и в Уединении и в Храме Господнем и как бы строго ее ни придерживались), –  все вы в Руках разгневанного Бога; ничто, кроме одного его Соизво­ления, не удерживает вас от того, чтобы сию же Секунду и на веки вечные быть подвергнутым Уничтожению»⁴⁵.

«Одно лишь соизволение Бога», что оберегает грешника от стрелы, потопа и огня, в традиционной фразеологии христиан­ства называется «милосердием» Божьим, а «могучая сила духа Господа», которая изменяет сердце –  это «милость» Божья. В образах мифологии, как правило, милосердие и милость предс­тавлены так же ярко, как справедливость и гнев, и таким обра­зом сохраняется равновесие, и сердце скорее ощущает поддер­жку, чем карается на своем пути. «Не бойтесь!» –  гласит жест руки бога Шивы, исполняющего перед поклоняющимися ему танец вселенского разрушения⁴⁶. «Не бойтесь, ибо все благопо­лучно пребывает в Боге. Формы, что приходят и уходят –  одной из которых и есть ваше тело –  это мелькание моих конечностей в танце. Узнавайте Меня во всем, и чего вам тогда бояться?» Магия священных таинств (обретающих действенность через Страсти Господни или благодаря медитациям Будды), оберега­ющая сила примитивных амулетов и талисманов и сверхъестес­твенные помощники мифов и сказок всех народов мира –  все это заверения человечества в том, что стрела, огонь и потоп не так жестоки, как кажутся.

Ибо страшный лик отца является отражением собственного эго его жертвы –  берущего свое начало от чувственной картины детства, оставшейся позади, но проецируемой вперед; идолопок­лонничество, таящееся в фиксации на этой несуществующей вещи, само по себе уже есть нечто неправедное, оставляющее че­ловека охваченным ощущением греха, что и удерживает потен­циально созревший дух от более уравновешенного и реалистичного взгляда на отца, а вместе с этим и на мир в целом. Примирение – не более, чем избавление от этого, самопорождаемого двойного монстра, в коем слиты воедино дракон, представляемый Богом (супер-эго)⁴⁷, и дракон, представляемый Грехом (подавляемое ид). Но это требует отрешения от привязанности к самому эго, что и есть всего сложнее. Человек должен верить, что отец милосерден, и полагаться на это милосердие. Вместе с этим центр веры пере­носится за пределы заколдованного круга скупых данных Богом ограничений, и страшные великаны – людоеды исчезают.

Именно в этом испытании герой может обрести надежду и поддержку в женском образе заступничества, магией которого (заклинаниями или покровительством) он защищен в ходе всех пугающих переживаний отцовской инициации, грозящей раско­лом эго. Ибо если невозможно верить во вселяющий ужас облик отца, вера тогда должна быть сосредоточена на ком – то другом (на Женщине – Пауке, на Благословенной матери); и эта надежда на поддержку помогает пережить кризис –  который в конечном итоге приводит к осознанию того, что отец и мать есть отражение друг друга и по существу суть одно и то же.

Когда воинственные боги – близнецы навахо оставили Женщину – Паука и благодаря ее совету и оберегающим талисманам благо­получно миновали опасности сталкивающихся скал, тростника, что режет на куски, кактусов, что разрывают на части, и зыбучих песков, они наконец пришли к дому Солнца, их отца. Дверь охраняли два медведя, которые встали на дыбы и зарычали; но слова, которым научила мальчиков Женщина – Паук, заставили зверей лечь на землю. После медведей Близнецам угрожали две змеи, затем ветры, затем молнии: стражи последнего порога⁴⁸. Однако всех их легко успокоили слова молитвы.

Выстроенный из бирюзы дом Солнца, огромный и квадратный в основании, стоял на берегу могучего потока. Мальчики вошли в него и увидели женщину, сидящую у западной стены, двух красивых юношей –  у южной и двух красивых девушек –  у север­ной. Девушки, не говоря ни слова, поднялись, окутали новопри­бывших четырьмя небесными покрывалами и уложили их, и те спокойно лежали, пока трещотка, висевшая над дверью, не прос­тучала четыре раза, и одна из девушек сказала: «Идет наш отец».

Носящий солнце вошел в свой дом, снял со своей спины сол­нце и повесил его на крючок на западной стене комнаты, где оно некоторое время раскачивалось, издавая мерные звуки. Он повернулся к старшей женщине и гневно спросил: «Кто эти двое, что вошли сюда сегодня?» Но женщина не ответила. Юноши и девушки лишь молча глядели друг на друга. Носитель солнца еще четыре раза задавал свой вопрос, прежде чем жен­щина наконец ответила: «Было бы лучше, если бы ты не говорил так много. Двое юношей пришли сюда сегодня в поисках своего отца. Ты же говорил мне, что ни к кому не заходишь, когда покидаешь дом, и что у тебя не было другой женщины, кроме меня. Тогда чьи же это сыновья?» Она указала на покрывала, и дети многозначительно глянули друг на друга.

Носящий солнце развернул все четыре покрывала (одеяния рассвета, голубого неба, желтого вечернего света и тьмы), и мальчики упали на пол. Он тут же схватил их и в ярости швыр­нул на огромные острые шипы белой раковины, что лежала у восточной стены. Мальчики крепко ухватились за свои перья жизни и отскочили назад. Тогда он бросил их на острые высту­пы из бирюзы на южной стене, затем на желтый гелиотис на западе и на черную скалу на севере⁴⁹. Мальчики каждый раз крепко хватались за свои перья жизни и отскакивали обратно. «Хотелось бы, –  сказал Отец – Солнце, –  чтобы они действитель­но были моими детьми».

Затем страшный отец попробовал обварить мальчиков паром в бане. Но им помогли ветры, которые защитили от пара один уголок, где дети смогли спрятаться. «Да, это мои дети», –  сказал Отец – Солнце, когда они вышли, но это была лишь его уловка, ибо он все еще намеревался уличить их во лжи. Последним испытанием явилась курительная трубка, набитая ядом. Пок­рытая колючими волосками гусеница предупредила мальчиков и дала им положить что-то себе в рот. Они курили трубку безо всякого вреда для себя, передавая ее друг другу, до тех пор пока не выкурили. Они даже сказали, что она пришлась им по вкусу. Отец – Солнце возгордился ими. Он был полностью удов­летворен. «А теперь, дети мои, –  спросил он, –  что вы хотите от меня? Зачем вы искали меня?» Так герои – близнецы заво­евали полное доверие Солнца, своего отца⁵⁰.

Необходимость большой осторожности со стороны отца, при­нимающего в свой дом только тех, кто прошел тщательную про­верку, иллюстрируется неудачей юного Фаэтона, описанной в известном греческом мифе. Фаэтон родился в Эфиопии у дев­ственницы, товарищи донимали его вопросами об отце, и он отправился через Персию и Индию на поиски дворца Солнца; ибо мать сказала ему, что его отец Феб –  бог, правящий солнеч­ной колесницей.

«Дворец Солнца поднимался в небо на высоких колоннах, блестевших золотом и бронзой, что горели как огонь. Верхушку фронтона венчала светящаяся слоновая кость; двойные раздвиж­ные двери сияли отполированным до блеска серебром. А тончай­шая отделка превосходила красоту самих материалов».

Поднявшись по крутой лестнице, Фаэтон вошел во дворец. Там он увидел Феба, восседавшего на изумрудном троне в окру­жении Часов и Времен Года, а также Дня, Месяца, Года и Сто­летия. Отважному юноше пришлось остановиться у порога, ибо его глаза смертного не могли вынести такого сияния; но отец мягко заговорил с ним из другого конца зала.

«Зачем ты пришел? –  спросил отец. –  Чего ты хочешь, о Фа­этон, сын, которым может гордиться любой отец?»

Юноша почтительно ответил: «О мой отец (если дозволяешь мне так называть тебя), о Феб! Свет всего мира! Прошу тебя о доказательстве, мой отец, благодаря которому все могли бы знать, что я твой родной сын».

Великий бог отложил свою сверкающую корону в сторону и попросил юношу приблизиться. Он заключил его в свои объятия и затем пообещал, скрепив свое обещание клятвой, что любое желание юноши будет удовлетворено.

Фаэтон пожелал колесницу своего отца и права управлять крылатыми лошадьми в течение одного дня. «Такая просьба, –  сказал отец, –  говорит о том, что мое обе­щание было опрометчивым» Отстранив от себя юношу, он попы­тался отговорить его. «В своем неведении ты просишь о том, что не может быть дано даже богам, –  сказал он –  Каждый бог волен поступать по своему желанию, но никто, кроме меня, не властен занять мое место в моей огненной колеснице; даже сам Зевс».

Так убеждал его Феб Но Фаэтон был непреклонен Не в сос­тоянии нарушить свою клятву, отец медлил насколько это было возможно, но в конце концов был вынужден провести своего упрямого сына к удивительной колеснице: ее оси и дышло были золотыми, ее колеса –  с золотыми ободами и с серебряными спицами. Хомут был отделан драгоценными камнями и хризоли­тами. Часы уже выводили четверку пышущих огнем и насытив­шихся божественной пищей лошадей из их высоких стойл. Они надели на них звенящие уздечки; огромные животные копытами били по перекладинам ограждения. Феб смазал лицо Фаэтона особой мазью, чтобы защитить его от огня, а затем надел на его голову сияющую корону.

«Внемли по крайней мере предостережениям своего отца, – советовал ему бог, –  не усердствуй с кнутом и крепко держись за поводья. Кони сами достаточно быстро несут. И не следуй прямой дорогой через пять поясов неба, а сверни у развилки влево –  следы моих колес будут ясно видны тебе. Кроме того, чтобы небеса и земля прогревались одинаково, не поднимайся слишком высоко и не опускайся слишком низко; ибо если ты поднимешься слишком высоко, то опалишь небо, а если опус­тишься слишком низко, то подожжешь землю. Самый безопас­ный путь посередине.

Но торопись! Ибо пока я говорил, прохладная Ночь уже достигла своей цели на западном берегу. Нас зовут. Смотри, алеет рассвет. Мальчик мой, пусть лучше Фортуна помогает тебе и правит тобою там, где тебе будет трудно. Вот, держи поводья».

Тетис, богиня моря, открыла заграждение, и лошади резко рванули с места; разбивая своими копытами тучи, разгоняя своими крыльями воздух, опережая все ветры, что поднимались в той же восточной части. И тут же –  ибо колесница была слишком легка без своего привычного веса –  повозку начало раскачивать, как корабль без балласта, бросаемый волнами. Охваченный ужасом возничий забыл о поводьях и уже не обращал никакого внима­ния на дорогу. Дико взметнувшись вверх, упряжка задела небесные высоты, потревожив самые далекие созвездия. Большая и Малая Медведицы опалились. Змея, лежавшая свернувшись кольцом вокруг полярных звезд, разогрелась и с поднявшимся жаром стала опасно свирепой. Волопас, бросив свой плуг, бежал. Скорпион стал бить своим хвостом.

А далее, после того как колесница, сталкиваясь со звездами, некоторое время неслась по неизведанным небесным путям, она низверглась к облакам у самой земли; и Луна в изумлении увидела лошадей своего брата, мчащихся ниже ее собственной колесницы. Облака превратились в пар. Земля вспыхнула пла­менем. Горы запылали; стены городов обрушились; народы пре­вратились в пепел. Это было время, когда народ Эфиопии стал черным; ибо от жара кровь приливала к поверхности их тел. Ливия превратилась в пустыню. Нил в ужасе бежал на край земли и спрятал там свою голову, где она скрыта и поныне.

Мать Земля, прикрывая рукой свои опаленные брови, зады­хаясь от горячего дыма, подняла свой зычный голос и призвала Юпитера, отца всех вещей, спасти его мир. «Взгляни вокруг! – закричала она ему. –  Небо от полюса до полюса в дыму. Великий Юпитер, если погибнет море и земля, и все сферы небесные, тогда мы снова окажемся в хаосе начала! Подумай! Подумай об опасности, грозящей нашей вселенной! Спаси от пламени то, что еще осталось!»

Юпитер, Всемогущий Отец, призвал в свидетели богов, что если быстро не предпринять меры, то все будет потеряно. После чего он поспешил к зениту, взял в свою правую руку молнию и метнул ее из – за спины. Повозка разлетелась; охваченые ужасом лошади вырвались на свободу; Фаэтон с охвачен­ными пламенем волосами, подобно метеору, полетел вниз. И его горящее тело упало в реку По.

И Наяды той земли поместили его тело в гробницу, на кото­рой была начертана следующая эпитафия:

Здесь погребен Фаэтон, колесницы отцовской возница.

Пусть ее не сдержал, но, дерзнув на великое, пал он⁵¹.

Эта история о родительском потворстве иллюстрирует античное представление о том, что когда силы жизни оказывают­ся в руках недостаточно посвященных, то это влечет за собой хаос. Когда ребенок перерастает широко распространенную идилию материнской груди и обращается лицом к миру зрелых деяний, он духовно переходит в сферу отца, который ста­новится для своего сына знаком его назначения, а для дочери зна­ком ее будущего мужа. Известно ему это или нет, независимо от его положения в обществе, отец является инициирующим жре­цом, при посредничестве которого юное создание вступает в больший мир. И точно так же, как ранее мать представляла «добро» и «зло», так теперь это воплощается в нем, но только с одним усложением –  в картине появляется новый элемент соп­ерничества: сына с отцом за господство во вселенной и дочери с матерью за то, чтобы быть этим завоеванным миром.

Традиционная идея инициации сочетает приобщение к прие­мам, обязанностям и прерогативам своего призвания с радикаль­ной коррекцией своего эмоционального отношения к родитель­ским образам Мистагог (отец или фигура его замещающая) вверял символы своего служения только сыну, который действительно достиг очищения от изживших себя инфантильных катексисов, ко­торому ни бессознательные ни даже сознательные и, возможно, логически обоснованные мотивации самовозвеличивания, собст­венного предпочтения или негодования уже не помешают спра­ведливо, бесстрастно использовать обретенные силы. В идеале посвященный человек оказывается лишенным своей обычной человеческой сущности и представляет беспристрастную косми­ческую силу. Он является дважды рожденным: он сам стал отцом. И поэтому он сам теперь может играть роль иниции­рующего, проводника, солнечной двери, через которую человек может пройти от инфантильных иллюзий «добра» и «зла» к восприятию величия космического закона, чистого от надежды и страха, к состоянию покоя в понимании откровения бытия.

«Однажды мне приснилось, –  рассказывает маленький маль­чик, –  что меня взяли в плен пушечные ядра [sic]. Они все начали подпрыгивать и кричать. Я с удивлением увидел, что на­хожусь в гостиной своего дома. Горел огонь, а над ним котел, полный кипящей воды. Они бросили меня в него, и время от времени появлялся повар, который тыкал в меня вилкой, про­веряя не приготовился ли я уже. Затем он вытащил меня и передал хозяину, который собирался откусить от меня, и в этот момент я проснулся»⁵².

«Мне приснилось, что я за столом со своей женой, –  расска­зывает культурный джентельмен, –  во время еды я протягиваю руку через стол, беру нашего второго ребенка, младенца, и как ни в чем не бывало начинаю засовывать его в зеленую суповую чашку, полную горячей воды или какой – то еще горячей жидкос­ти; ибо он приготовлен, как куриное фрикассе.

Я положил кушанье на доску для нарезания хлеба и разре­зал его своим ножом. Когда мы съели почти все, за исклю­чением маленького кусочка, такого как куриный желудок, я обеспокоенно взглянул на жену и спросил: ‘Ты уверена, что именно этого от меня хотела? Ты хотела съесть его на ужин?’

Привычно нахмурившись, она ответила: ‘После того, как он так хорошо получился, уже больше ничего не оставалось де­лать’. Я заканчивал последний кусочек, когда проснулся»⁵³.

Этот архетипный кошмар отца – людоеда реализуется в испы­таниях примитивной инициации. Как мы уже видели, мальчиков австралийского племени мурнгинов вначале сильно пугают, вы­нуждая их убегать к своим матерям. Великий Змей Отец тре­бует их крайней плоти⁵⁴. Это возлагает на женщин роль защит­ниц. Звучит чудовищный рог, называемый Йурлунггур, что означает зов Великого Змея Отца, который вылез из своей норы. Когда мужчины приходят за мальчиками, женщины хватают копья и делают вид, что не только сражаются, но также плачут и причитают, так как маленькие создания будут отняты у них и «съедены» Треугольная площадка для плясок мужчин представ­ляет собой тело Великого Змея Отца. На ней в течение многих ночей мальчикам показывают многочисленные танцы, символи­зирующие различных тотемных предков, и учат мифам, объясня­ющим существующий мировой порядок. Их также отправляют в длительное путешествие к соседним и далеким кланам, имити­рующее мифологические блуждания фаллических предков⁵⁵.

Таким образом, так сказать, «в утробе» Великого Змея Отца их знакомят с интересным новым объективным миром, что ком­пенсирует для них потерю матери; и центральной точкой (axis mundi) воображения вместо женской груди становится мужс­кой фаллос.

Кульминацией посвящения в долгом ряду обрядов является освобождение собственного героя – пениса мальчика от защиты его крайней плоти, посредством пугающего и болезненного на­падения на него мужчины, выполняющего обрезание⁵⁶. У арунта, например, звук трещоток доносится со всех сторон, когда наступает момент этого решающего разрыва с прошлым. Ночью, в причудливом свете костра внезапно появляется обрезающий и его помощник. Шум трещоток –  это голос великого демона церемонии, а пара оперирующих мужчин –  его призраки. Со своими бородами, засунутыми в рот, что означает гнев, с широко расставленными ногами и вытянутыми вперед руками двое мужчин стоят совершенно неподвижно. Тот, кто непосредственно будет проводить операцию, стоит впереди с маленьким кремниевым ножом в правой руке, которым он и будет оперировать. Его помощник стоит сразу же за ним, так что их тела соприкаса­ются друг с другом. Затем в свете костра приближается другой мужчина, удерживая щит на своей голове и одновременно щел­кая большим и указательным пальцами обеих рук. Трещотки создают невероятный шум, который слышен даже женщинам и детям, в их далеко отстоящем лагере. Мужчина со щитом на голове опускается на одно колено немного впереди оперирующе­го, и тут же одного из мальчиков поднимают с земли несколько его дядьев, которые подносят его ногами вперед к щиту и поме­щают сверху на него, в то время как все мужчины глубокими громкими голосами повторяют нараспев монотонный речита­тив. Операция проходит быстро, страшные фигуры тут же покидают освещенное место, мальчика, который находится в полубессознательном состоянии, берут под свою опеку и позд­равляют мужчины, к статусу которых он только что присоеди­нился. «Ты вел себя хорошо, –  говорят они, –  ты не кричал»⁵⁷.

Мифология австралийских туземцев свидетельствует о том, что в ранних обрядах инициации юношей убивали⁵⁸. Таким образом, видно, что, кроме всего прочего, этот ритуал является драматизированным выражением агрессии старшего поколения в эдиповском преломлении; а обрезание –  смягченной каст­рацией⁵⁹ Но эти обряды также удовлетворяют каннибалический отцеубийственный импульс подрастающей группы мужчин и в то же самое время открывают милосердный, самопожертвенный аспект архетипного отца; ибо в течение длительного периода символического посвящения инициируемых некоторое время за­ставляют питаться только свежей кровью, взятой у старших мужчин. «Туземцы, –  как рассказывали нам, –  особенный интерес проявляют к христианскому обряду причастия и, услышав о нем от миссионеров, сравнивают его со своими собственными обря­дами принятия крови»⁶⁰.

«Вечером приходят мужчины и занимают свои места соглас­но племенному обычаю. Мальчик ложится головой на колени своего отца Он должен лежать совершенно неподвижно, иначе Умрет. Отец закрывает ему глаза ладонями, ибо считается, что если мальчик увидит то, что будет происходить, умрут его отец и мать. Сосуд из дерева или коры ставится рядом с одним из братьев матери мальчика. Мужчина, легко перетянув свою руку, протыкает ее в верхней части костью из носа и держит руку над сосудом до тех пор, пока в нем не наберется некоторое количество крови. Затем свою руку протыкает мужчина, сидя­щий рядом с ним, и так далее до тех пор, пока сосуд не на­полнится. Он может вмещать около двух кварт*.

Мальчик делает большой глоток крови. На тот случай, если его желудок не примет ее, отец мальчика держит его за горло, чтобы не дать ему извергнуть кровь, потому что, если это случится, умрут его отец, мать и все братья и сестры Остаток крови выливается на него.

Далее, начиная с этого времени, иногда в течение целого ме­сяца, мальчику не разрешается принимать никакой иной пищи, кроме человеческой крови. Этот закон установил Йамминга, мифический предок... Иногда крови в сосуде дают застыть, и тогда опекун своей костью из носа разрезает ее на куски, и мальчик ест их, в первую очередь две концевые части Кровь до­лжна быть разделена на равные куски, иначе мальчик умрет»⁶¹.

Часто мужчины, дающие свою кровь, теряют сознание и остаются вследствие потери крови в состоянии комы в течение часа или более⁶². «В былые времена, –  пишет другой исследо­ватель, –  эту кровь (которую ритуально пили новообращенные) брали от убиваемого с этой целью человека, а части его тела съедали»⁶³ «Здесь, –  комментирует доктор Рохейм, –  мы подходим как никогда близко к ритуальному представлению убийства и поедания первичного отца»⁶⁴.

Не может быть никакого сомнения в том, что какими бы не­просвещенными ни казались нам обнаженные австралийские дикари, их символические церемонии представляют сохранившу­юся до нынешних времен невероятно древнюю систему духовно­го просвещения, широко распространенные свидетельства ко­торой можно встретить не только во всех землях и островах Индийского океана, но также и в памятниках древних центров цивилизации, к коей мы склонны себя относить⁶⁵. Что именно было известно древним людям, по опубликованным материалам наших западных исследователей судить сложно. Но из срав­нения деталей австралийского ритуала со знакомыми нам в более высокоразвитых культурах, можно видеть, что и великие темы, и вечные архетипы, и их воздействие на душу остаются одними и теми же.

«Приди, о Дифирамб,

Войди в мое мужское лоно»⁶⁶.

Крик Зевса, Громовержца, обращенный к его сыну Дионису, звучит лейтмотивом всех греческих мистерий инициирующего второго рождения. «И громкие крики взревели к тому же отку­да – то от невиданных, страшных видений и из барабана, как будто из подземного грома в воздухе, преисполненном ужасом, родился образ»⁶⁷. Само слово «Дифирамб» в качестве эпитета смерти и воскресения Диониса понималось греками как озна­чающее «некто из двойной двери», то есть тот, кто пережил бла­гоговейное чудо второго рождения. И мы знаем, что хоровые песни (дифирамбы) и мрачные, кровью отдающие обряды в честь этого бога –  ассоциировавшиеся с возрождением рас­тения, возрождением луны, возрождением солнца, возро­ждением души и свершаемые в сезон воскрешения года и, стало быть, воскрешения бога –  представляют собой ритуальные начала аттической трагедии. Во всем древнем мире такие широко расп­ространенные обряды и мифы, как смерть и воскрешение Таммуза, Адониса, Митры, Вирбия, Аттиса, Осириса и различных живо­тных, их представляющих (козлов и овец, быков, свиней, лошадей, рыб и птиц), хорошо известны всем, обратившимся к сравнительному анализу религии; популярные карнавальные празднества –  вроде Зеленой Троицы, чествования Джона Ячмен­ного Зерна, Проводов Зимы, Встречи Лета и Умерщвления Ро­ждественского Крапивника –  продолжают эту традицию, в атмос­фере веселья, уже в наше время⁶⁸; через христианскую церковь (в мифологии Падения и Искупления, Распятия и Воскресения, «второго рождения» крещения, символического удара по щеке во время конфирмации, символического причастия Кровью и Плотью) в ее ритуалах, а иногда на деле мы приобщаемся к этим бессмертным образам инициирующей мощи, благодаря священ­ному действию которой человек, начиная со своих первых дней на земле, рассеивал ужас своей феноменальности и приходил ко всепреображающему видению бессмертного бытия. «Ибо, если кровь тельцов и козлов и пепел телицы чрез окропление освящает оскверненных, дабы чисто было тело, то кольми паче Кровь Христа, Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу, очистит совесть нашу от мертвых дел, для служения Богу живому и истинному!»⁶⁹

У басумбва в Восточной Африке есть народная сказка о мужчине, которому явился его мертвый отец, гнавший скот Смерти, и провел его по дороге, что вела под землю, как бы в огромную нору. Они пришли к просторному месту, где находи­лись какие – то люди. Отец спрятал сына и отправился спать. На следующее утро появился Великий Вождь Смерть. Одной сто­роной он был прекрасен; другая же –  гниющая –  кишела чер­вями. Его спутники подбирали падающие на землю личинки. Когда они закончили промывать его язвы, Вождь – Смерть ска­зал: «Тот, кто родился сегодня, если отправится торговать, будет ограблен. Женщина, зачавшая сегодня, да умрет с зача­тым ребенком Мужчина, что возделывает землю сегодня, да потеряет весь урожай. Тот, кто отправится в джунгли, да будет съеден львом».

Таким образом, провозгласив всеобщее проклятие, Вождь – Смерть отправился отдыхать. Но на следующее утро, когда он появился, его спутники промыли его прекрасную сторону, умастив ее маслом. Когда они закончили, Вождь – Смерть произ­нес благословение: «Тот, кто родится сегодня, да будет богат. Пусть женщина, зачавшая сегодня, родит ребенка, который проживет до старости. Тот, что родится сегодня, пусть идет торговать; пусть заключает только выгодные сделки; пусть смело торгует вслепую. Мужчина, что войдет в джунгли, да будет у него богатая добыча; да совладает он даже со слонами. Потому что сегодня я провозглашаю благословение».

Тогда отец сказал сыну: «Если бы ты пришел сегодня, то обладал бы многим. Но теперь ясно, что тебе предопределена бедность. Завтра тебе лучше уйти».

После чего сын вернулся к себе домой⁷⁰.

Солнце Преисподней, Повелитель Мертвых, является дру­гой стороной того же лучезарного царя, что дарит день и правит днем; ибо –  «Кто посылает вам удел с неба и земли? И кто выво­дит живое из мертвого и выводит мертвое из живого? И кто правит делом?»⁷¹ Здесь уместо вспомнить сказку вачага об очень бедном человеке, Кьязимба, которого старуха перенесла к зениту неба, где в полдень отдыхает Солнце⁷²; там Великий Вождь одарил его процветанием. Можно также вспомнить лу­кавого бога Эдшу, описанного в сказке, родившейся у другого берега Африки⁷³: его величайшим удовольствием было сеять раздор. Это различное видение одного и того же страшного Провидения. Оно вмещает в себя и от него исходят все противо­речия, добро и зло, жизнь и смерть, боль и радость, блага и лишения. Как фигура, стоящая у солнечной двери, – это источник всех пар противоположностей «У Него –  ключи тайного  к Нему ваше возвращение, потом Он сообщит вам, что вы делали»⁷⁴.

Иллюстрация VII. Колдун. Пещерный рисунок времен палеолита (Французские Пиренеи.)

Иллюстрация VIII. Плачущий Вселенский Отец, Виракоча (Аргентина)

Таинство внутренне противоречивого отца прекрасно пере­дает образ великого доисторического перуанского бога по имени Виракоча. Его тиарой является солнце; в каждой руке он держит по молнии; а из его глаз в виде слез идут дожди, что освежают жизнь долин мира. Виракоча –  Вселенский Бог, тво­рец всех вещей; и тем не менее в легендах о его появлениях на земле он изображается бредущим, как нищий, в лохмотьях и всеми поносимый. При этом вспоминается Проповедь о Марии и Иосифе, которым было отказано в ночлеге некогда в Вифле­еме⁷⁵, и классическая история о том, как Юпитер и Меркурий просили о ночлеге в доме Филемона и Бавкиды⁷⁶. Также вспоми­нается никем не узнанный Эдшу Эта тема часто встречается в мифологии; ее суть хорошо выражают слова из Корана «и куда бы вы ни обратились, там лик Аллаха»⁷⁷. «Этот Атман, скрытый во всех существах, не проявляется, но острым и тонким рассудком его видят проницательные»⁷⁸. «Разломи палку, — гласит афоризм в духе гностиков, –  и там найдешь Христа».

Следовательно, проявляя таким образом свою вездесущ­ность, Виракоча сходен по своему характеру с высочайшими вселенскими богами. Более того, знаком нам и этот синтез в себе бога – солнца и бога – бури. Мы знаем его из древнеиудейской мифо­логии о Яхве, в котором объединены черты двух богов (бога бури и солнечного бога); он виден у навахо в ликах отца богов – близнецов; он очевиден в характере Зевса, а также в сочетании молнии и солнечной короны в некоторых формах образа Будды. Суть за­ключается в том, что милость, льющаяся во вселенную через сол­нечную дверь, –  это и энергия молнии, которая разрушает, сама являясь неразрушимой: разбивающий иллюзии свет –  то же самое, что и свет творящий. Или опять же, с точки зрения вторичной полярности природы: пламя, горящее в солнце, присутствует также и в грозе, несущей влагу земле; энергия, стоящая за элементарной парой противоположностей, огнем и водой, одна и та же.

Но самая удивительная и глубоко трогающая черта Вирако­ча, этого замечательного перуанского образа универсального бога (деталь, которая является его специфической особенностью) –  это слезы. Живительные воды –  это слезы Бога. В этом смысл монашского отречения от мира: «Все в жизни есть тлен» соот­носится с миропорождающим заветом отца: «Да будет жизнь!» В полном понимании жизненных мучений сотворенных его рукой созданий, в полном осознании моря страданий, раздирающих разум огней заблуждающейся и самое себя опустошающей, похотливой и гневливой, им же сотворенной вселенной, этот бог уступает жизни право поддерживать жизнь. Удерживать оплодот­воряющие воды означало бы уничтожение мира; дать им волю означает создание мира, который мы знаем. Ибо сущность вре­мени –  это течение, разложение существующего на мгновения; а сущность жизни – это время. В своем сострадании, в своей любви к тленным формам творец людей сохраняет это море страданий; но так как он осознает, что делает, то осеменяющие воды жизни, которые он дарует миру, –  это слезы из его глаз.

Парадокс сотворения, приход из вечности тленных форм – это отцовская тайна зачатия. Ее никогда нельзя объяснить пол­ностью. Поэтому в каждой системе теологии существует своя пуповинная точка, Ахиллесово сухожилие, которого коснулся перст матери жизни, и возможность совершенного знания здесь ограничена. Проблема героя заключается в том, чтобы постичь себя (а вместе с тем и мир) именно в этой точке; разбить и уничтожить этот ключевой узел своего ограниченно­го существования.

Проблема героя, собирающегося встретиться с отцом, заклю­чается в том, чтобы, забыв про ужас, открыть свою душу до такой степени, чтобы быть готовым понять, каким образом величие Бытия оправдывает самые отвратительные и безумные трагедии этой огромной безжалостной вселенной. Герой преступает преде­лы жизни с ее своего рода слепым пятном и на мгновение поднимается до способности смотреть на источник света. Он видит облик отца, понимает его и приходит к примирению с ним.

В библейском сказании об Иове Господь не делает никакой попытки оправдать –  ни с человеческой, ни с какой – либо иной точки зрения –  недостойную плату, определяемую им своему добродетельному слуге, «человеку непорочному, справедли­вому и богобоязненному и уклоняющемуся от зла». И вовсе не за их собственные грехи слуги Иова были убиты халдейскими воинами, а его сыновья и дочери раздавлены упавшей крышей. Когда его друзья прибыли, дабы утешить его, они с благо­честивой верой в правосудие Господне сказали, что Иов, должно быть, свершил какой – то грех, за что и заслужил такое страш­ное наказание. Но честный, смелый, отстаивающий истину на земле и страдающий Иов настаивал, что свершения его были благими; после чего утешитель его, Елиуй, обвинил его в бого­хульстве за то, что мнит он себя более справедливым, чем Бог.

Когда Господь отвечает Иову из бури, Он не делает никакой попытки оправдать с этической точки зрения содеянное Им, а лишь восхваляет Свое Присутствие и советует Иову поступать на земле подобным образом в человеческом подражании небес­ному пути: «Препояшь, как муж, чресла твои: Я буду спра­шивать тебя, а ты объясняй Мне. Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя? Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он? Укрась же себя величием и славою, облекись в блеск и великолепие. Излей ярость гнева твоего, посмотри на все гор­дое, и смири его. Взгляни на всех высокомерных, и унизь их, и сокруши нечестивых на местах их. Зарой всех их в землю, и лица их покрой тьмою. Тогда и Я признаю, что десница твоя может спасать тебя»⁷⁹.

Нет ни слова объяснения, никакого упоминания о двусмыс­ленном споре с Сатаной, описанном в главе первой Книги Иова; только лишь немилосердная демонстрация факта из фактов, а именно: человек не может судить волю Бога, которая исходит из того, что лежит вне человеческих категорий. Категорий, ко­торые воистину полностью и окончательно сокрушает Всемо­гущий в Книге Иова. Тем не менее для самого Иова это откро­вение представляется имеющим душеспасительный смысл. Он был героем, который своей отвагой в огненном горниле, своим нежеланием сломиться и пасть ниц перед распространенным пониманием образа Всевышнего доказал свою способность смело встретить откровение большее, чем все, что удовлетво­ряло его друзей. Его слова из последней главы никак нельзя истолковывать как простое отчаяние. Это слова человека, ко­торый увидел нечто превосходящее все, что было сказано в оправдание случившегося. «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле»⁸⁰. Набожные утешители посрам­лены; Иову дарован новый дом, новая прислуга и новые дочери и сыновья. «После того Иов жил сто сорок лет, и видел сыновей своих и сыновей сыновних до чертвертого рода. И умер Иов в старости, насыщенный днями»⁸¹.

Сын, который действительно созрел, чтобы понять отца, муки испытания переносит с готовностью; для него мир уже не явля­ется юдолью слез, а блаженство дарующим проявлением веч­ного Присутствия Сравните с гневом рассерженого Бога, каким он являлся Джонатану Эдвардсу и его пастве, нижеследующий полный любви стих написанный в одном из жалких восточно­европейских гетто того же столетия:

О, Владыка Вселенной,

Я буду петь Тебе песнь.

Где Тебя можно найти,

И где Тебя не найти?

Куда я иду –  там ты.

Где я остаюсь –  там тоже Ты.

Ты, Ты и только Ты.

Все, что добро –  благодаря Тебе.

Все, что зло –  тоже благодаря Тебе.

Ты есть, Ты был и Ты будешь.

Ты правишь, Ты правил и Ты будешь править.

Небеса –  Твои и Земля –  Твоя.

Ты заполняешь высшие сферы,

И низшие Ты тоже заполняешь.

Куда бы я ни обернулся, там есть Ты⁸².

5. Апофеоз

Одним из самых могущественных и почитаемых Боддхисаттв в Махаяна буддизме Тибета, Китая и Японии является Носящий Лотос, Авалокитешвара, «Владыка, Глядящий Вниз с Жалостью», называемый так потому, что он с состраданием относится ко всем живым существам, страдающим от экзистен­циального зла бытия⁸³. К нему обращена повторяемая миллионом молитвенных кругов и храмовых гонгов Тибета молитва От mani padme hum, «Драгоценный камень –  в лотосе». К нему, наверное, ежеминутно направлено больше молитв, чем к любому другому из богов, известных человечеству; ибо когда в своей последней жизни на земле в качестве человеческого су­щества он разбил для себя все преграды последнего порога (что открыло перед ним безвремение пустоты за всеми ведущими к разочарованию загадками – миражами определяемого именами и границами космоса), он остановился: он поклялся, что прежде чем войдет в пустоту, он приведет к просветлению все без исключения существа; и с тех пор он привносит в зримый облик существования божественную благодать своего спаси­тельного присутствия, так что самая скромная молитва, адре­сованная ему, во всей обширной духовной империи Будды, ока­зывается благосклонно услышанной. В различных образах он пересекает десять тысяч миров и появляется в час нужды и молитвы. В человеческой форме он являет себя двуруким, в сверхчеловеческих образах –  с четырьмя руками или с шестью, а также с двенадцатью или же с тысячей рук, и в одной из своих левых рук он держит лотос мира.

Подобно самому Будде, это богоподобное создание является образом божественного состояния, которого достигает челове­ческий герой, когда переступает последний порог ужаса не­знания. «Когда оболочка сознания разрушается, тогда он ста­новится свободным ото всех страхов, вне досягаемости перемен»⁸⁴. Это потенциальное освобождение, которое есть внутри всех нас и которого может достичь каждый –  через геройство; ибо, как мы читаем’ «Всякое существование есть существование Будды»⁸⁵; или опять же (и это иной способ выражения одного и того же утверждения): «Все сущее лишено самости».

Весь мир наполняет собой и освещает Боддхисаттва («тот, чье бытие есть просветление»); но не мир вмещает его –  скорее, именно он держит мир, лотос. Боль и радость не окружают его, но он вмещает их –  в своем глубоком покое. И так как он есть тот, кем можем быть все мы, само его присутствие, его образ, простое произнесение его имени спасительно. «На нем венок из восьми тысяч лучей –  полное отражение состояния совер­шенной красоты. Его тело пурпурно – золотого цвета. В его ладонях смешан цвет пяти сотен лотосов, в то время как на кончике каждого пальца его восемьдесят четыре тысячи печа­тей, и в каждой печати восемьдесят четыре тысячи цветов; каждый цвет излучает восемьдесят четыре тысячи лучей, мягких и нежных и освещающих все существующие вещи. Этими драго­ценными руками он привлекает и обнимает все существа. По всему нимбу, окружающему его голову, рассеяны чудесно пре­ображенные Будды, число которых пятьсот, каждого из них окру­жают пятьсот Боддхисаттв, они же, в свою очередь, окружены бесчисленными богами. Когда он ступает своей ногой на землю, во всех направлениях все покрывается цветами рассыпа­ющихся бриллиантов и драгоценных камней. Лицо его цвета зо­лота. В своей высокой короне из драгоценных камней Будда возвышается на полных двести пятьдесят миль»⁸⁶.

В Китае и Японии этот возвышенно мягкий Боддхисаттва представлен не только в мужском образе, но также и в женс­ком Кван Инь в Китае, Кваннон в Японии –  эта Мадонна Даль­него Востока –  являет миру милосердную заботу женщины. Ее можно встретить в каждом буддийском храме Дальнего Востока. Она одинаково священна как для наивного, так и для мудрого; ибо за ее обетом стоит глубокое понимание, спасающее и под­держивающее мир. Остановка на пороге нирваны, решение воз­держаться до скончания времени (которое не кончается никогда) от погружения в безмятежную заводь вечности представляют собой осознание того, что разделение между вечностью и вре­менем является лишь кажущимся –  созданным рациональным разумом в силу необходимости, но растворяющимся в совер­шенном знании разума, который переступил через пары противоположностей. Это –  понимание того, что время и бес­конечность являются двумя аспектами одной и той же целост­ной реальности, двумя плоскостями одного и того же недели­мого и невыразимого; драгоценный камень вечности находится в лотосе рождения и смерти: от mani padme hum.

Первым удивительным моментом, который следует здесь отметить, является двоякополый характер Боддхисаттвы: в мужском образе –  Авалокитешвара, в женском –  Кван Инь. Объединяющие в себе мужское и женское начало боги нередко встречаются в мире мифа. Их появление всегда связано с некой тайной; они уводят ум за грани объективного восприятия в символическую сферу, где двойственность отсутствует. Об Авонавилоне, главном божестве народности зуни, боге – создате­ле и вместилище всего сущего, иногда говорят как о мужском образе, однако в действительности это он – она. Священная женщина Тай Юань, Великая и изначальная из Китайских хроник, сочетает в своем образе мужской принцип Ян и женс­кий –  Инь⁸⁷. Каббалистические учения средневековых иудеев, так же как писания христианских гностиков II столетия предс­тавляют Слово, Ставшее Плотью, как андрогинию –  каковым было состояние Адама на момент его сотворения, до того как женский аспект, Ева, был перемещен в другую форму. И у гре­ков не только Гермафродит (сын Гермеса и Афродиты)⁸⁸, но также и Эрос, бог любви (первый из богов согласно Платону)⁸⁹, были двуполы. «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их»⁹⁰ Если задаться вопросом относительно природы образа Божьего, то ответ на него следует искать в тексте, где он вы­ражен вполне ясно. «Когда Священный, будь Он Благословен, создал первого человека, Он создал его двуполым»⁹¹. С переме­щением женского начала в другую форму начинается нисхож­дение от совершенства к двойственности; за этим, естественно, следует открытие двойственности добра и зла, изгнание из Рая, где «Бог ходил по земле», и возведение стены Рая, образуемой «совпадением противоположностей»⁹²; посредством этой стены Человек (теперь мужчина и женщина) отрезан не только от видения, но даже от воспоминания образа Бога.

Это библейский вариант мифа, известного во многих стра­нах. В нем представлен один из основных путей символизации таинства творения: развитие вечности во время, разделение одного на два, а затем на множество, а также зарождение новой жизни посредством воссоединения пары.

Этот образ относится к началу космогонического цикла и столь же правомерно –  к моменту завершения миссии героя, когда стена Рая растворяется, и происходит новое открытие и вос­становление божественной формы и новое обретение мудрости⁹⁴. Тиресий, слепой провидец, был двупол –  его глаза были за­крыты для ломанных форм мира отраженного света и пар противоположностей, однако в своей внутренней темноте он увидел судьбу Эдипа⁹⁵. В одной из своих форм, известной как Ардханариша (Бог полуженщина – полумужчина), Шива являет­ся слитым в одном теле с Шакти, своей супругой (он как правая сторона, она как левая)⁹⁶ Образы предков некоторых африкан­ских и меланезийских племен имеют на одном теле груди матери, бороду и пенис отца⁹⁷. И в Австралии, примерно через год после тяжелого испытания обрезания юноша, вступающий в полную зрелость, подвергается второй ритуальной операции – нижнего надрезания (нижняя часть пениса разрезается для образования постоянной щели в уретре) Этот разрез называется «лоном пениса», символизируя мужское влагалище Благо даря обряду герой становится больше, чем мужчиной⁹⁸.

Кровь для ритуальных рисунков и для приклеивания белых птичьих перьев к своему телу австралийские отцы берут из своих нижних надрезов Они вновь вскрывают старые раны и пускают кровь» Она одновременно символизирует менстру­альную кровь и мужскую сперму, а также мочу, воду и мужское молоко Кровотечение демонстрирует, что старики несут в себе источник жизни и питания¹⁰⁰, то есть они являют собой неис­тощимый мировой фонтан¹⁰¹.

Зов Великого Отца Змея звучал для ребенка тревожно, мать была его заступницей. Но приходил отец. Он был проводником и вершителем посвящения в тайны неведомого. Как первый незваный гость в раю ребенка с его матерью отец является архетипным врагом, поэтому на протяжении всей жизни любой враг символизирует (для бессознательного) отца. «Кто бы ни был убит, становится отцом»¹⁰². Отсюда и почитание голов, прине­сенных домой с набегов на враждебные племена, в общинах, где практикуется охота за головами (в Новой Гвинее, напри­мер)¹⁰³. Отсюда и непреодолимое стремление воевать побуждение уничтожить отца постоянно трансформируется в общест­венно значимое насилие. Старшие мужчины родовой общины или племени защищают себя от своих растущих сыновей психологической магией своих тотемных обрядов. Они разыг­рывают роль страшного отца, а затем намекают, что являются также и кормящей матерью. Таким образом образуется новый рай, раздвигающий границы прежнего. Но в этот рай не допус­каются традиционно враждебные роды или племена, на кото­рые продолжает систематически проецироваться агрессия. Все «доброе» содержание матери – отца сохраняется для дома, в то время как «злое» выносится во внешний круг. «Кто этот необрезанный филистимлянин, что так поносит воинство Бога живого?»¹⁰⁴. «И не слабейте в поисках этих людей Если вы стра­даете, то и они страдают так, как вы страдаете, притом что вы надеетесь от Аллаха на то, на что они не надеются»¹⁰⁵.

Тотемный, родовой, племенной или агрессивно насаждае­мый миссионером культ –  все это лишь частичные решения психологической проблемы преодоления ненависти любовью, они инициируют лишь отчасти. В них эго не уничтожается, скорее, рамки его раздвигаются, вместо того чтобы заботиться толь ко о себе, индивид становится преданным своему обществу. Тем временем остальная часть мира (то есть, большая часть че­ловечества) остается за пределами сферы его симпатии и забо­ты, потому что она вне сферы заботы его бога И вследствие этого здесь происходит драматический разрыв между двумя принципами –  любви и ненависти, что щедро иллюстрируют страницы истории Вместо того чтобы очистить свое собствен­ное сердце, фанатик пытается очистить мир Законы Града Божьего применяются лишь к непосредственно окружающей его общности (племени, церкви, нации, классу и т п ), в то время как огонь вечной священной войны направляется (с чистой совестью и с искренним чувством благочестивого служения) против любого необрезанного, любого варвара, язычника, тузем­ца любого чужого волей случая сопредельного народа¹⁰⁶.

Иллюстрация IX. Шива, Бог Космического танца (Южная Индия)

Иллюстрация X. Двуполый предок (Судан)

Мир составляют возникшие в результате этого, борющиеся друг с другом группы людей приверженцы тотема, флага, партии Даже так называемые христианские нации –  которые, как пред полагается, должны следовать учению Мирового Спасителя – более известны в истории своей колониальной жестокостью и междоусобной борьбой, чем каким – либо практическим прояв­лением абсолютной любви, синонимичной действительному покорению эго, мира эго и родового бога эго, –  любви, которой учил открыто признаваемый ими верховный Бог «Но вам слу­шающим говорю любите врагов ваших, благотворите ненавидя­щим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас. Ударившему тебя по щеке подставь и другую, и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад. И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними. И если любите любящих вас, какая вам за то благодарность, ибо и грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность ибо и грешники то же делают. И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обрат­но, какая вам за то благодарность ибо и грешники дают взай­мы грешникам, чтобы получить обратно столько же. Но вы любите врагов ваших, и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего, и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего, ибо Он благ и к неблагодарным и злым. Итак будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд»¹⁰⁷.

Если мы освободимся от предрассудков своего собственного, локально ограниченного церковного, племенного или нацио­нального толкования мировых архетипов, то сможем понять, что высшая инициация –  это не инициация наших местных за­ботливых отцов, которые затем ради собственной защиты проецируют агрессию на соседей. Благая весть, которую принес Спаситель Мира и которой столь многие возрадовались, жаж­дали проповедовать, но, по – видимому, не желали демонстри­ровать, заключается в том, что Бог есть любовь, что его можно и должно любить и что мы все без исключения –  его дети¹⁰⁸. Такие сравнительно тривиальные вопросы, как устоявшиеся детали символа веры, формы вероисповедания и устройство епископальной организации (которые настолько поглотили инте­рес западных теологов, что сегодня они серьезно обсуждаются как принципиальные вопросы религии)¹⁰⁹, сводятся к изощрениям в педантизме, если не удерживать их в подчинении основам учения. Действительно, там, где об этом забывали, сказывался регрессивный эффект: образ отца сводился к тотемному смыслу. Именно это, конечно же, и случилось во всем христианском мире. Как будто нам было предоставлено решать или постигать, кому из нас всех отдает предпочтение Отец. Тогда как учение предс­тавляет нас далеко не так лестно: «Не судите, да не судимы бу­дете»¹¹⁰ Крест Спасителя Мира, несмотря на поведение на словах поклоняющихся ему священников, является гораздо более демок­ратичным символом, чем местный флаг¹¹¹.

Понимание предельного –  и решающего –  смысла спаситель­ных для мира слов и символов традиции христианства было столь основательно извращено на протяжении бурных столе­тий, прошедших с момента объявления Св. Августином свя­щенной войны Civitas Dei против Civitas Diaboli, что совре­менный мыслитель, желая познать смысл мировой религии (то есть доктрины всеобщей любви), должен обращаться к другому великому и (намного более древнему) всеобщему вероучению: вероучению Будды, где первичным словом до сих пор остается мир –  мир всему сущему¹¹².

Нижеследующие тибетские стихи, например, из двух гимнов поэта – святого Миларепы были сложены приблизительно в то же время, когда Папа Урбан II призывал к Первому Крестовому походу.

В Городе Иллюзий Шести Плоскостей Мира

Всем движет грех и помрачение, рожденные пороком;

Там существо следует велениям пристрастий и

предубеждений,

Так никогда и не постигнув Равенства:

О сын мой, избегай пристрастий и предубеждений¹¹³ .

Осознайте Пустоту Всех Вещей,

И сострадание родится в сердцах ваших;

Утратьте все различия меж собой и другими,

И будете готовы служить другим вы;

И когда в служении другим вы добьетесь успеха,

Тогда вы встретитесь со мною;

И, найдя меня, вы достигнете Просветления¹¹⁴.

Покой лежит в основе всего, потому что Авалокитешвара – Кваннон, великий Боддхисаттва, Безграничная Любовь, вклю­чает в себя каждое чувствующее существо, внимает каждому и пребывает в каждом (без исключения). Он видит все –  и мимолетное совершенство изящных крылышек насекомого –  он сам и есть их совершенство и их мимолетность; и длящееся годами страдание человека, самого себя терзающего, заблудше­го, запутавшегося в сетях своего собственного незамысловато­го бреда, потерявшего надежду, но все же несущего в себе не­раскрытую, абсолютно неизведанную тайну освобождения. И он Безмятежен над человеком и над ангелами; и ниже челове­ка, демонов и несчастных умерших: все они притягиваются к Боддхисаттве лучами его драгоценных рук, и они –  это он, а он – это они. Мириады ограниченных, скованных центров сознания на каждом уровне существования (и не только в этой нашей вселен­ной, ограниченной Млечным Путем, но и далее в глубинах кос­моса) –  галактика за галактикой, вселенная за вселенной, миры, возникающие из вечной бездны пустоты, вспыхивающие жизнью, а затем как мыльный пузырь исчезающие; снова и снова; бесчис­ленное множество жизней; все страдающие; каждый ограничен своим собственным скудным узким кругом – дерущиеся, убивающие, ненавидящие и жаждущие успокоения с победой: все они – Дети, безумные персонажи преходящего, но неисчерпаемого, для­щегося мирового видения. Bсe – Объемлющего, сущностью кото­рого есть сущность Пустоты: «Бог, Взирающий Вниз с Состра­данием».

Но это имя означает также: «Бог, Видимый Внутри»¹¹⁵. Мы все являемся отражениями образа Боддхисаттвы. Страждующий внутри нас есть это божественное сущее. Мы и этот обе­регающий нас отец едины. Это спасительное проникновение в сущность. Этим оберегающим отцом является каждый встреча­ющийся нам человек. И поэтому следует знать, что, хотя для этого несведущего, ограниченного, страдающего, защищающе­го себя тела всякое угрожающее ему другое тело есть враг, это тело тоже есть Бог. Великан – людоед разбивает нас, но герой достойно проходит инициацию «как мужчина»; и смотрите –  это и был отец: мы в Нем и Он в нас¹¹⁶. Милостивая, оберегающая нас мать нашего тела не может защитить нас от Великого Отца Змея; смертное, материальное тело, которое она подарила нам, отдано в руки этой пугающей силы. Но не смерть венчает наше испытание Нам даны новая жизнь, новое рождение, новое знание бытия (так что мы живем не только в этом теле, а во всех телах мира, как Боддхисаттва). Наш отец сам явил себя как лоно, как мать, как второе рождение¹¹⁷.

В этом заключается значение образа двуполого бога. Он и есть главным таинством инициации. Нас отнимают от матери, «пережевывают» и по кусочкам ассимилируют в уничтожающее мир тело великана – людоеда, для которого самые бесценные формы и существа являются лишь блюдами на его пиру; но затем, чудодейственно возродившись, мы оказываемся чем – то большим, чем были прежде. Если Бог –  это родовой, племен­ной, национальный или конфессиональный архетип, то мы, стало быть, борцы за его дело; но если он –  господь самой все­ленной, тогда мы выступаем как просветленные, для которых все люди –  братья. И в том и в другом случае родительские образы и идеи «добра» и «зла» остаются позади. Мы больше не желаем и не боимся; мы теперь и есть тот, к кому стремились и кого боялись. Все боги, Боддхисаттвы и Будды присутствуют в нас, как в ореоле могущественного держателя лотоса мира.

Поэтому: «пойдем и возвратимся к Господу! ибо Он уязвил –  и Он исцелит нас, поразил –  и перевяжет наши раны; оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицем Его. Итак познаем, будем стремиться познать Господа; как утренняя заря –  явление Его, и Он придет к нам как дождь, как поздний дождь оросит землю»¹¹⁸.

Это суть первого чуда Боддхисаттвы: двуполый характер его образа. К тому же два явно противоположных мифологических свершения объединяются: Встреча с Богиней и Примирение с Отцом. Ибо в первом посвященный узнает, что мужчина и женщина являются (как это сказано в Упанишадах) «двумя половинами расколотой горошины»¹¹⁹; тогда как во втором обнаруживается, что Отец предшествует разделению полов: местоимение «Он» было не более чем манерой выражения, миф с привлечением темы Сына –  не более чем направляющей линией, которую следует стереть. И в обоих случаях обна­руживается (или, скорее, вспоминается), что герой сам являет­ся тем, кого он был призван найти.

Второй удивительный момент в мифе о Боддхисаттве, который следует отметить, –  это стирание границы между жизнью и осво­бождением от жизни, что символизируется (как мы уже видели) самоотречением Боддхисаттвы от Нирваны. Вкратце: Нирвана означает «Гашение Тройственного Огня Желания, Враждебности и Иллюзии»¹²⁰. Как должен помнить читатель, в легенде об иску­шении под Деревом Бо (выше, с.39) противником Будущего Будды был Кама – Мара, буквально «Желание – Враждебность» или «Любовь и Смерть», маг Иллюзии. Он был олицетворением Трой­ственного Огня и трудностей последнего испытания, стражем последнего порога, пройти который необходимо вселенскому герою на своем высочайшем пути к Нирване. Подавив в себе до переломной точки первичного тлеющего уголька Тройственный Огонь, который есть движущей силой Вселенной, Спаситель видит вокруг себя отраженными, как в зеркале, последние про­екции фантазий, порожденных примитивным желанием физичес­кого тела жить как живут другие люди –  согласно обычным побуждениям страсти и вражды, в иллюзорном окружении причин и следствий, целей и средств, воспринимаемых чувст­вами. Он подвергается последней яростной атаке пренебрежен – ной плоти. И это является моментом, от которого зависит все; ибо от одного уголька может вновь заняться большой пожар.

Эта знаменательная легенда дает нам прекрасный пример близкой связи восточного мифа с психологией и метафизикой. Яркие воплощения готовят разум к доктрине о тесной зави­симости внутреннего и внешнего миров. Читателя, несомненно, поразило определенное сходство этой древней мифологической Доктрины движущих сил психики с современным учением Школы Фрейда. Согласно Фрейду, желание жизни {эрос или либидо, соответствующие буддийскому Кама, «страсть») и Желание смерти (танатос или деструдо, соответствующие буддийскому Мара, «враждебность или смерть») –  два побуж­дения, которые не только движут индивидом изнутри, но также и оживляют для него весь окружающий мир¹²¹ Кроме того, скрытые в бессознательном иллюзии, пробуждающие желание и отвращение, в обеих системах рассеивает психологический анализ (санскритское vweka) и просветление (санскритское vidya) Однако цели этих двух учений –  дошедшего до нас через поколения и современного –  не совсем сходны

Психоанализ –  это метод лечения людей, чрезмерно страда­ющих от бессознательно неверно направленных желаний и неприязней, которые сплетают вокруг них свою паутину из не­реальных страхов и амбивалентностей, освобожденный от них пациент оказывается способен со сравнительным удовлетво­рением занять свое место в культуре своего времени с ее более реалистичными страхами и предубеждениями, эротическими и религиозными устремлениями, деловыми предприятиями, во­йнами, развлечениями и домашними заботами Но для того, кто намеренно предпринял сложное и опасное путешествие за пре­делы владений своей общины, эти интересы также предстают как основанные на заблуждении Поэтому целью религиозного учения является не излечение индивида для того, чтобы вер­нуть его к общим иллюзиям, а полное отделение его от иллю­зий, и не посредством реорганизации желания (эроса) и враж­дебности (танатоса) –  ибо это лишь помещает иллюзию в новый контекст –  а посредством радикального погашения побуждений, следуя славным буддийским Восьмиричным Путем.

Правильная Вера, Правильные Намерения,

Правильная Речь, Правильные Действия,

Правильная Жизнь, Правильные Старания,

Правильная Забота, Правильная Концентрация

С окончательным «уничтожением иллюзии, желания и враж­дебности» (нирвана) разум постигает, что все это не есть тем, чем он мыслил его раньше мысль уходит. Дух покоится в своем истинном состоянии. И может пребывать в нем до тех пор, пока не сбросит с себя тело.

Звезды, тьма, лампа, призрак, роса, пена,

Сон, вспышка молнии и облако

Так мы будем смотреть на все сотворенное¹²².

Иллюстрация XI. Бодхисаттва (Китай).

Иллюстрация XII. Бодцхисаттва (Тибет)

Однако Боддхисаттва не отвергает жизнь. Обратив свое внимание от внутренней сферы, стоящей над мыслью истины (которая может быть описана как «пустота», так как она пре­восходит речь), вновь наружу, к миру явлений, он постигает во вне тот же океан бытия, который нашел внутри «Форма есть пус­тота, а пустота воистину есть форма. Пустота не отличается от формы, а форма не отличается от пустоты. Что есть форма, то и есть пустота; а что есть пустота, то есть форма. И то же самое относится к восприятию, имени, концепции и знанию»¹²³. Прев­зойдя иллюзии своего прежнего самоутверждающегося, самообо­роняющегося, озабоченного самим собой эго, он познает, как внутри, так и снаружи, один и тот же покой. То, что он видит снаружи, является видимым аспектом великой, превосходящей мысль пустоты, обусловливающей его собственные восприятия эго, форму, ощущения, речь, концепции и знания. Он полон сос­традания к терроризирующим самих себя существам, живущим в страхе перед своим собственным кошмаром. Он поднимается, воз­вращается к ним и пребывает с ними как не имеющий эго центр, демонстрирующий принцип пустоты во всей его простоте. И в этом состоит его великий «акт сострадания»; ибо посредством этого акта открывается истина –  в понимании того, кто погасил в себе Тройственный Огонь Желания, Враждебности и Иллюзии, этот мир есть Нирвана. От такого человека идут «волны благодати», несущие всем нам освобождение «Эта наша жизнь в мире есть активность самой Нирваны, ни малейшего различия не существует между ними»¹²⁴.

Таким образом, можно сказать, что современная терапевти­ческая цель, заключающаяся в возвращении к жизни, в конечном итоге достижима благодаря древнему религиозному учению, только круг, пройденный Боддхисаттвой, является большим кругом; и его отход от мира рассматривается не как упущение, а как первый шаг на этом благородном пути, в отдаленнейшей поворотной точке которого достигается понимание глубокой пустоты вселен­ского круга. Такой идеал хорошо известен также и в индуизме человек, свободный в жизни (jtvan mukta), не имеющий жела­ний, сострадательный и мудрый «Истинный йог видит Меня во всех существах, и также видит все существа во Мне. Такой йог поклоняется Мне и всегда остается во Мне, при всех обсто­ятельствах»¹²⁵.

Существует сказание о последователе Конфуция, который обратился к двадцать восьмому буддийскому патриарху, Бодхидхарме, с просьбой “успокоить его душу’. Бодхидхарма ответил: ‘Покажи мне ее, и я успокою ее”. На что конфуцианец сказал: ‘В этом моя беда, я не могу найти ее”. Тогда Бодхидхарма сказал: ‘Твое желание исполнено’. Конфуцианец понял и ушел с миром¹²⁶.

Те, кто знают не только то, что Вечный живет в них, но и то, что и они и все вещи в действительности есть Вечный, обитают в рощах исполняющих желания деревьев, пьют напиток бес­смертия и повсюду слышат неслыханную музыку вечного сог­ласия. Они бессмертны. Даосские пейзажи Китая и Японии в высшей степени выразительно передают божественность этого земного состояния. Четыре благоволящих животных –  феникс, единорог, черепаха и дракон –  обитают в ивовых садах, бамбуковых рощах, средь слив, в дымке священных гор, невдалеке от высокочтимых сфер. Мудрецы с изможденными телами, но вечно молодыми душами медитируют среди этих скал, скачут верхом на странных символических животных через вечные потоки или восхититель­но беседуют за чашкой чая под звуки флейты Лай Цзай-хо.

Хозяйкой земного рая китайских бессмертных является ска­зочная богиня Хси Ванг My, «Золотая Мать Черепахи». Она живет во дворце на горе Кун-лун, окруженном благоухающими цветами и золотой стеной вокруг сада, с зубчатыми башнями из драгоценных камней¹²⁷. Она есть чистая квинтэссенция за­падного ветра. Ее гостей на «Празднике Персиков» (празднуется, когда созревают персики, один раз каждые шесть тысяч лет) обслуживают грациозные дочери Золотой Матери в беседках и павильонах у Озера Драгоценных Камней. В нем играют воды удивительного источника. Подаются костный мозг феникса, печень дракона и другие мясные кушанья; персики и вино даруют бес­смертие. Слышна музыка невидимых инструментов; песни, что сле­тают с бессмертных уст; танцы девиц, которых можно здесь видеть, являются проявлениями радости вечности во времени¹²⁸.

Церемонии чаепития в Японии устраиваются в духе даосского земного рая. Помещение для чайной церемонии, которое называ­ется «обителью фантазии», является эфемерным строением, соо­ружаемым, чтобы огородить момент поэтической интуиции. На­зываемое также «обителью пустоты», оно лишено украшений. Временно там вешается одиночная картина или ставится ком­позиция из цветов. Домик для чаепития называется «обителью несимметричного»: несимметричное предполагает движение; наме­ренно незаконченное оставляет вакуум, в который может пог­ружаться воображение наблюдателя.

Гость подходит к нему по садовой дорожке и должен пригнуть­ся, чтобы пройти через низкий вход. Он почтительно кланяется картине или композиции из цветов, кипящему чайнику и занимает свое место на полу. Простейший предмет, обрамленный гос­подствующей в чайной церемонии простотой, выделяется своей загадочной красотой, его безмолвие хранит тайну существования во времени. Каждому гостю предоставляется возможность почув­ствовать это в самом себе. Таким образом, каждый гость созер­цает вселенную в миниатюре и начинает осознавать свое скрытое родство с бессмертными.

Великие мастера чайных церемоний стремились создать мо­мент, подводящий к переживанию божественного чуда; затем это ощущение из чайного домика переносилось в дом; а из каж­дого дома переходило на всю нацию¹²⁹. На протяжении длитель­ного и мирного периода Токугавы (1603 – 1868), до прихода Коммодора Перри в 1854 г., весь уклад японской жизни настолько был пропитан значимой формализацией, что бытие до мель­чайших деталей превращалось в сознательное выражение веч­ности, а сам ландшафт –  в святилище. Подобным же образом по всему Востоку, по всему античному миру и в доколумбовой Америке общество и природа являли разуму невыразимое. «Рас­тения, камни, огонь, вода –  все они живые. Они смотрят на нас и видят наши нужды. Они видят, когда у нас нет ничего, чтобы защитить себя, –  говорил старый рассказчик из племени апачей, – и именно тогда они открываются и заговаривают с нами»¹³⁰. Это то, что буддисты называют ‘проповедью неодушевленого’.

Однажды один индусский аскет прилег отдохнуть у священ­ного Ганга, положив ноги на принадлежащий к символам Шивы «лингам» (сочетание фаллоса и вульвы, символизирующее соединение Бога со своей Супругой). Проходивший мимо жрец. Увидел отдыхающего в таком положении мужчину и отчитал его. «Как осмелился ты осквернить этот символ Бога, положив на него ноги?» –  гневно обратился он к нему. Аскет ответил: Добрый господин, я сожалею об этом, но не могли бы вы взять мои ноги и положить туда, где нет такого священного лингама?» Жрец схватил аскета за лодыжки и повернул ноги вправо, но когда он опустил их, из земли вырос фаллос, и ноги по – прежнему попирали его. Жрец снова подвинул их, и другой фаллос принял их. «Я понял!» –  сказал посрамленный жрец, поклонился отдыхающему святому и отправился своей дорогой.

Третий удивительный момент мифа о Боддхисаттве заключа­ется в том, что первое чудо (а именно двуполая форма) симво­лизирует второе (тождественность вечности и времени). Ибо на языке божественных образов мир времени является великим материнским лоном. Жизнь в нем, зачатая отцом, состоит из ее тьмы и его света. Мы были зачаты в матери и жили в ней отде­ленные от отца, но когда мы покидаем лоно времени в момент нашей смерти (которая является нашим рождением в вечность), мы попадаем в его руки. Мудрые понимают, даже пребывая в этом лоне, что они пришли от отца и вернутся к нему; в то время как очень мудрые знают, что он и она по существу есть одно.

В этом заключается смысл тех тибетских образов соедине­ния Будды и Боддхисаттвы со своими собственными женскими аспектами, которые казались такими непристойными многим христианским критикам. Согласно одному из традиционных взглядов на эти вспомогательные средства медитации, женскую форму (тибетское: уит) следует рассматривать как время, а мужскую (yab) –  как вечность. Объединение этой пары дает начало миру, в котором все вещи являются одновременно пре­ходящими и вечными, созданными по образу этого самопознав­шего себя полумужского – полуженского воплощения Бога. Пос­вященный через медитацию подходит к воспоминанию этой Формы форм (yab – yum) внутри себя. Или же, с другой стороны, мужскую фигуру можно рассматривать как символизирующую инициирующий принцип и путь инициации; в этом случае жен­ская представляет цель, к которой ведет инициация. Но этой целью является Нирвана (вечность). Таким образом, получает­ся, что обе фигуры, мужскую и женскую, следует попеременно представлять себе и как время, и как бесконечность. То есть обе они суть одно и то же, каждая есть и то и другое, и двой­ственная форма (yab – yum) является лишь следствием иллюзии, которая сама по себе, однако, ничем не отличается от просвет­ления¹³².

Это высшее выражение великого парадокса, посредством ко­торого раскалывается стена, образуемая парами противополож­ностей, и инициант допускается к видению Бога, который, соз­давая человека по своему подобию, сотворил его мужчиной и женщиной. В правой, мужской, руке он держит молнию, кото­рая является наиболее полным соответствием его мужского образа, в то время как в своей левой руке он держит колокол, символизирующий богиню. Молния представляет одновременно и путь и вечность, тогда как колокол – «просветленный дух»; звук этого колокола есть прекрасный голос вечности, который слышим для чистого ума во всем мироздании, а следовательно и в себе самом¹³³.

Именно этот колокол звонит во время христианской мессы причастия в тот момент, когда Бог, благодаря силе слов освя­щения, нисходит в хлеб и вино. Таково же и христианское тол­кование смысла происходящего: Et Verbum caw factum est¹³⁴ , или, иными словами, «Драгоценный камень –  в Лотосе»: От mani padme hum¹³⁵.

6. Вознаграждение в конце пути

Принц Острова Одиночества шесть дней и ночей оставался на золотом ложе со спящей королевой Туббер Тинти. Ложе помещалось на золотых колесах, которые непрерывно вра­щались Ложе катилось по кругу, не останавливаясь ни днем, ни ночью. На седьмой день он сказал: «Пришло время оставить это место». И он сошел с ложа и наполнил три сосуда водой из огненного колодца. В золотой комнате стоял золотой стол, а на столе лежала баранья нога и хлеб; и если бы все люди Эрина на протяжении двенадцати месяцев ели со стола, эта баранья нога и этот хлеб не убавились бы.

«Принц сел за стол, вволю насытился бараниной с хлебом и оставил их такими, какими нашел. Затем он поднялся, взял сосу­ды с водой, положил их в свою котомку и уже собирался выйти из комнаты, когда вдруг подумал: ‘Жаль уходить, не оставив чего – нибудь, чтобы королева могла узнать, кто здесь побывал, пока она спала’. И он написал письмо, сообщая, что сын Короля Эрина и Королевы Острова Одиночества провел шесть дней и ночей в зо­лотой комнате Туббер Тинти, набрал воды из огненного колодца и поел с золотого стола. Положив письмо под подушку Королевы, он подошел к открытому окну, спрыгнул на спину своей худой и Косматой лошаденки, и та целым и невредимым доставила его Домой, миновав деревья и реку»¹³⁶.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                    

Легкость, с которой завершается здесь путешествие, означает, что герой выше простого человека, он королевской крови. Такая легкость характерна для многих сказок и всех легенд, в которых описываются свершения воплощенных богов. Там, где обычному герою предстояло бы испытание, избранный не встречает никаких препятствий и не делает никаких ошибок. Колодец –  это Центр Мироздания, его огненная вода –  это неразрушимая сущность бытия, кровать, безостановочно катящаяся по кругу, подразумева­ет Ось Мира. Спящий замок –  это пучина, в которую погружается сознание во сне, где индивидуальная жизнь находится на грани рас­творения в огне однородной энергии: растворение в ней означало бы смерть; но отсутствие огня –  это тоже смерть. Тема неиссякающей пищи (берущая свое начало в детской фантазии), символи­зирующая вечно животворные, формообразующие силы вселенско­го источника, является сказочным соответствием мифологического образа неистощимой щедрости пира богов. Сведение вместе двух великих символов –  встречи с богиней и похищения огня –  с пре­дельной ясностью и простотой раскрывает статус антропоморф­ных сил в сфере мифа. Сами по себе они являются не конечной целью, а стражем, воплощением или носителем –  живительным напитком, молоком, пищей, огнем –  благодати нетленной жизни. Такой образ можно легко интерпретировать как изначально (хотя, вероятно, и не всецело) психологический; на самых ранних стадиях развития ребенка можно наблюдать признаки зарождения «мифологии», отражающей состояние вне преврат­ностей времени. Они появляются как реакция, как спонтанный эффект защитных механизмов против страшных фантазий о; разрушении тела, которые осаждают ребенка, когда его отлу­чают от материнской груди¹³⁷. «Ребенок реагирует вспышкой раздражения, и фантазия, которая сопровождает эти вспышки раздражения, состоит в том, чтобы вырвать все из тела матери... После этого ребенок боится возмездия за эти свои побуждения, то есть боится, что у него самого все будет вырвано изнутри»¹³⁸. Беспокойство за целостность своего тела, фантазии о ее вос­полнении, безмолвная глубокая потребность в невредимости и защите от «злых» сил, грозящих нам изнутри и снаружи, начинают руководить развивающейся психикой; они сохраняются в качестве определяющих факторов и в последующей невроти­ческой и даже нормальной жизненной деятельности, в духов­ных стремлениях, религиозных верованиях и ритуальных обы­чаях взрослого.

Практика, например, знахаря, этого центрального ядра всех примитивных обществ, «зарождается... на основе детских фан­тазий разрушения тела с привлечением ряда защитных меха­низмов»¹³⁹. В Австралии основная концепция знахарства заклю­чается в том, что духи изымают внутренности колдуна и заменяют их галькой, кристаллами кварца, чем – то вроде веревки, а иногда еще и небольшой змеей, наделяя их силой¹⁴⁰. «Первая формула сводится к фантазии (мои внутренности уже уничтожены), за этим следует реакция (мои внутренности –  это не что – то разла­гающееся, полное фекалий, а нечто не подвластное разло­жению, наполненное кристаллами кварца). Второй является проекция: ‘Это не я пытаюсь проникнуть в тело, а чужие кол­дуны, которые вводят субстанцию болезней в людей’. Третья фор­мула –  восстановление: ‘Я пытаюсь не разрушать внутренности людей, я исцеляю их’. Однако в это же время элемент первона­чальной фантазии, относительно ценного содержимого, вырван­ного из тела матери, возвращается в виде техники врачевания: высосать, вытащить, стереть что – то с пациента»¹⁴¹.

Другой образ неподвластности разрушению представлен в народных представлениях о духовном «двойнике» –  внешней душе, которую не затрагивают повреждения и утраты данного тела и которая пребывает в безопасности в некотором отдален­ном месте¹⁴². «Моя смерть, –  говорит один из таких устраша­ющих персонажей, –  далеко отсюда и отыскать ее нелегко, она в широком океане. В этом океане есть остров, а на острове растет зеленый дуб, а под дубом –  железный сундук, а в сундуке –  ма­ленький ларец, а в ларце –  заяц, а в зайце –  утка, а в утке – яйцо; и тот, кто найдет яйцо и разобьет его, в тот же час убьет и меня»¹⁴³. Сравните со сновидением современной преуспеваю­щей деловой женщины: «Меня выбросило на берег пустынного острова. Там оказался также и католический священник. Он пытался что – то сделать, чтобы перебросить доски с одного острова на другой, так чтобы по ним можно было пройти. Мы перешли на другой остров и там спросили женщину, куда я ушла. Она ответила, что я ныряю с какими – то ныряльщиками. Затем я пошла куда – то вглубь острова, где было прекрасное озеро, полное драгоценностей и самоцветов, и другая ‘я’ ныря­ла там с аквалангом. Я стояла там, глядя вниз и наблюдая за самой собой»¹⁴⁴. Существует прелестная индусская сказка о Царской дочери, которая была согласна выйти замуж только за того мужчину, который найдет и разбудит ее двойника в Стране Солнечного Лотоса, на дне морском¹⁴⁵. Прошедшего инициа­цию австралийца после женитьбы его дед подводит к священ­ной пещере и показывает там небольшой кусок дерева с выре­занными на нем аллегорическими рисунками: «Это, –  говорят ему, –  твое тело; это и твое тело –  одно и то же. Не переноси его в другое место, иначе тебе будет больно»¹⁴⁶. Манихейцы и христианские гностики I ст. н. э. учили, что когда душа бла­женного попадает на небеса, ее встречают святые и ангелы и преподносят ей ее «одеяние из света», которое сберегалось для нее.

Рис. 7 Исида дает душе хлеб и воду

Высшим блаженством для Нетленного Тела является дляще­еся беспрерывно пребывание в Неиссякаемом Молочном Раю: «Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нем, все любящие его! возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нем, чтобы вам питаться и насыщаться от сосцев утешений его, упиваться и наслаждаться преизбытком славы его. Ибо так говорит Гос­подь: вот, Я направляю к нему мир как реку, и богатство наро­дов –  как разливающийся поток для наслаждения вашего; на руках будут носить вас и на коленах ласкать»¹⁴⁷. Даром «Все Исцеляющего», неистощимого соска является пища для души и тела, сердечный покой. Гора Олимп поднимается к небесам; боги и герои пируют там амброзией ( от греч.: а –  не, pgoxog – смертный). В зале Вотана в горах четыреста тридцать две тысячи героев вкушают неиссякаемую плоть Сахримнира, Космического Вепря, и запивают ее молоком, что струится из вымени козы Хейдрун –  она кормится листьями Иггдрасиля, Ясеня Мира На сказочный холмах Эрина бессмертный Туатха Де Данаан питается самовозрождающимися свиньями Мананнан, вволю запивая их элем Гвибне. В Персии в саду на Горе Хара Березаити боги пьют дающую бессмертие хаома, приготовлен­ную из дерева жизни Гаокерена. Японские боги пьют саке, полинезийские –  аве, ацтекские боги пьют кровь мужчин и дев­ственниц. И спасенным в горнем саду Яхве подают неиссякающее восхитительное мясо химерных созданий –  Бегемота, Левиафана и Зиза, и пьют они напитки четырех сладких рек Рая¹⁴⁸.

Очевидно, что детские фантазии, которые сохраняются в нашем бессознательном, постоянно питают и миф, и сказку и учение церкви как символы нетленного существа. Это позитив­ный фактор, потому что разум чувствует себя в своей стихии < среди этих образов и как бы вспоминает что – то, уже известное ранее. Но это обстоятельство является к тому же и негативным фактором, ибо при этом чувства опираются на символы и ярос­тно сопротивляются всякой попытке выйти за их пределы. Чудовищная пропасть между теми, по – детски блаженными мас­сами, что наполняют мир набожностью, и тем, кто поистине свободен, открывается на границе, где символы отступают и остаются по ту сторону. «О вы, –  пишет Данте, покидая Зем­ной Рай, –  которые в челне зыбучем, желая слушать, плыли по волнам вослед за кораблем моим певучим, поворотите к вашим берегам! Не доверяйтесь водному простору. Как бы, отстав, не потеряться вам! Здесь не бывал никто по эту пору: Минерва веет, правит Аполлон, Медведиц –  Музы указуют взору»¹⁴⁹. Здесь лежит линия, за которую мышление не выходит, за кото­рой все чувства поистине мертвы: как последняя станция на горной железной дороге, откуда уходят альпинисты и куда они возвращаются, чтобы общаться с теми, кто любит горный воз­дух, но боится высоты. Невыразимое понимание неописуемого блаженства приходит к нам непременно облаченное в образы, напоминающие воображаемое блаженство детства; отсюда обманчивая детскость сказок. Отсюда также и неадекватность любого чисто психологического толкования¹⁵⁰.

Изощренный юмор детских представлений, подвергнутых искусной мифологической обработке метафизического учения, великолепно передает один из наиболее хорошо известных великих мифов восточного мира: индусское предание о великой битве в начале времен между титанами и богами за напиток бессмертия. Прадавнее земное существо, Кашиапа, «Человек Черепаха», взял в жены тринадцать дочерей еще более древне­го патриарха демиурга Дакши, «Бога Добродетели». Двое из этих дочерей, по имени Дити и Адити, родили соответственно титанов и богов. Однако в бесконечном ряде семейных распрей многие из этих сыновей Кашиапы были убиты. Но вот верхов­ный жрец титанов великим аскетизмом и медитациями снискал благосклонность Шивы, Бога Вселенной. Шива наделил его способностью оживлять мертвых. Это обеспечило титанам преимущество над богами, что вскоре дало о себе знать в одной из последующих битвах. Боги в смятении отступили, и, устроив совет, обратились к верховным богам Брахме и Вишну¹⁵¹. И те посоветовали им заключить со своими братьями – врагами вре­менное перемирие, во время которого они могли бы склонить титанов помочь им взбить Молочный Океан бессмертной жизни, чтобы добыть масло Амрита (Amrita: а –  не, mrita –  смертный) – «нектар бессмертия». Польщенные приглашением, которое они посчитали за признание своего превосходства, титаны с радостью согласились принять в этом участие; и таким образом началось эпохальное совместное приключение в начале четырех веков мирового цикла. В качестве «пестика» для взби­вания была выбрана Гора Мандара Васуки, Царь змей, сог­ласился быть веревкой, с помощью которой нужно было крутить гору Сам Вишну, в образе черепахи, нырнул в Молочный Океан для того, чтобы своей спиной поддерживать основание горы. После того как змею намотали на гору, боги ухватились за один ее конец, а титаны –  за другой. И затем на протяжении тысячи лет вся чесная компания взбивала океан.

Первым с поверхности океана поднялся черный ядовитый дым, называющийся Калакута, «Черная Вершина», то есть вы­сочайшая концентрация силы смерти. «Выпей меня», –  сказала Калакута; и работу нельзя было продолжать до тех пор, пока не найдется кто – нибудь, способный выпить ее. Обратились к отстраненно сидящему в одиночестве Шиве. Величаво вышел он из глубоко сосредоточенной медитации и направился к месту взбивания Молочного Океана. Набрав настой смерти в кубок, он одним глотком осушил его и своей силой йога удерживал напиток в горле. Горло его посинело. Поэтому к Шиве обращаются как к «Синей Шее», Нилакантха.

Взбивание возобновилось, и вскоре из неистощимых глубин начали подниматься совершенные формы концентрированной силы. Появились Апсары (нимфы), богиня счастья Лакшми, мо­лочно – белая лошадь по имени Уччайхшравас, «Громко Ржащая», жемчужина драгоценностей Каусиубха и другие замечательные вещи числом тринадцать. Последним появился искусный лекарь богов Дханвантари, держащий в руке луну, чашу нектара жизни.

И тут началась великая битва за обладание бесценным напит­ком. Одному из титанов, Раху, удалось украсть глоток, но он был обезглавлен до того, как жидкость прошла по его горлу; его тело истлело, а голова осталась бессмертной. Эта голова и сейчас не­престанно следует через небеса за луной, пытаясь снова схватить ее. Когда ей это удается, чаша луны легко проходит через рот и снова выходит из горла: вот почему бывают затмения луны.

Но Вишну, беспокоясь о том, чтобы боги не потеряли своего превосходства, превратился в прекрасную танцующую девуш­ку. И пока титаны, которые были весьма похотливыми соз­даниями, стояли, застыв без движения, очарованные прелес­тями девушки, она схватила чашу – луну с напитком Амрита, немного подразнила их ею, а затем неожиданно передала чашу богам. Вишну тут же снова превратился в могущественного героя, встал на сторону богов против титанов и помог оттес­нить врага к скалам и темным ущельям нижнего мира. Теперь боги вечно вкушают напиток Амрита в своих прекрасных двор­цах на вершине горы Сумеру, в Центре мира¹⁵².

Юмор является критерием истинно мифологической тональ­ности, в отличие от более буквальной и сентиментальной тео­логической. Боги, как и иконы, сами по себе не являются ко­нечной целью. Их занимательные мифы переносят разум и дух не куда – то наверх к ним, а по ту сторону их, в пустоту, отку­да более тяжеловесные теологические догмы кажутся не более чем педагогическими уловками: их функция – увести недалекий интеллект прочь от нагромождения конкретных фактов и событий в сравнительно возвышенную область, где в качестве последнего воздаяния мы можем наконец узреть все Бытие – будь то небесное, земное или инфернальное –  преобразованным в подобие готового в любой миг рассеятся, периодически пов­торяющегося простого детского сна –  блаженного и ужасного. «С одной точки зрения, все эти божества существуют, –  ответил недавно тибетский лама на вопрос разумного западного гостя, – с другой –  они нереальны»¹⁵³. Ортодоксальное учение древних Тантр гласит следующее: «Все эти мысленно представляемые божества являются лишь символами, отображающими различ­ные явления, что встречаются на Пути»¹⁵⁴; это же утверждает и доктрина современных психоаналитических школ¹⁵⁵.

То же самое метатеологическое понимание, по – видимому, подразумевается в последних строках Данте, где просветлен­ный путешественник наконец – то способен проникнуть своим бесстрашным взором за педелы блаженного видения Отца, Сына и Святого Духа к единому Вечному Свету¹⁵⁶.

Таким образом, богов и богинь следует рассматривать как воплощения и хранителей эликсира Бессмертного Бытия, но не как что – то Предельное в его первичном состоянии. Следова­тельно, то, что герой ищет в своей встрече с ними, это в конеч­ном итоге не они сами, а их благосклонность, то есть сила их всеподпирающей субстанции. Эта и только эта чудесная энергия – субстанция и есть Нетленное; имена и образы богов, которые повсюду воплощают, распространяют и представляют ее, приходят и уходят. Это чудодейственная энергия молний Зевса, Яхве и Высшего Будды, плодородие дождя Виракоча, до­бродетель, провозглашаемая колокольным звоном во время Мессы, когда вершится причастие¹⁵⁷, это свет окончательного просветления святого и мудреца. Ее стражи осмеливаются до­пустить к ней только должным образом проверенных.

Но боги могут быть слишком строгими, слишком осторож­ными, в этом случае герой должен хитростью выманить у них их сокровище. Таковой была задача Прометея. В таком распо­ложении духа даже высшие боги кажутся злобными, скрыва­ющими жизнь страшными существами, и герой, который обма­нывает, убивает или усмиряет их, чтится как спаситель мира.

Полинезийский Мауи отправился к Маху-ика, стражу огня, чтобы добыть у него его сокровище и отдать его человечеству. Мауи подошел прямо к гиганту Маху-ика и сказал ему: «Расчисть от кустарника это ровное поле, чтобы мы смогли померяться с тобой силами в честном соревновании». Мауи, следует сказать, был великим героем и мастером на всякие хитрости.

Маху-ика поинтересовался: «В какой же доблести и мастер­стве мы будем с тобой соревноваться?».

«В мастерстве бросания», –  ответил Мауи. Маху-ика согла­сился; тогда Мауи спросил: «Кто начнет?» Маху – ика ответил: «Я начну». Мауи дал свое согласие, и Маху-ика схватил Мауи и подбросил его в воздух; Мауи взлетел высоко и упал прямо в руки Маху-ика; снова Маху-ика бросил Мауи вверх, пригова­ривая: «Я брошу – подброшу –  ты вверх полетишь».

Рис. 8 Покорение чудовища Давид и Голиаф Мучения Ада Самсон и Лев174

Мауи полетел вверх, и Маху-ика произнес следующее закли­нание:

Лети вверх до первого уровня,

Лети вверх до второго уровня,

Лети вверх до третьего уровня,

 Лети вверх до четвертого уровня,

Лети вверх до пятого уровня,

Лети вверх до шестого уровня,

Лети вверх до седьмого уровня,

Лети вверх до восьмого уровня,

Лети вверх до девятого уровня,

Лети вверх до десятого уровня!

Мауи несколько раз перевернулся в воздухе, полетел вниз и упал рядом с Маху -ика; тогда Мауи сказал: «Все веселье до­стается тебе!».

«Конечно же! –  воскликнул Маху-ика. –  А ты думаешь, что сможешь подбросить кита высоко в небо?».

«Я могу попытаться!» –  ответил Мауи. И Мауи ухватился за Маху-ика и подбросил его вверх, приговаривая: «Я брошу – под­брошу –  ты вверх полетишь».

Маху-ика полетел вверх, и теперь Мауи произнес заклинание:

Лети вверх до первого уровня,

Лети вверх до второго уровня,

Лети вверх до третьего уровня,

Лети вверх до четвертого уровня,

Лети вверх до пятого уровня,

Лети вверх до шестого уровня,

Лети вверх до седьмого уровня,

Лети вверх до восьмого уровня,

Лети вверх до девятого уровня,

Лети вверх –  прямо в небо!

Маху-ика несколько раз перевернулся в воздухе и начал падать вниз; когда он почти достиг земли, Мауи выкрикнул сле­дующие волшебные слова: «Тот человек, что вверху, –  пусть упадет прямо на свою голову!».

Маху-ика упал; его шея сложилась в гармошку, и Маху-ика умер. Герой Мауи тут же ухватил голову великана Маху-ика и отрубил ее, затем он завладел сокровищем пламени, которое он подарил миру¹⁵⁸.

Самой замечательной сказкой о поиске эликсира в месопотамской добиблейской традиции является сказание о Гильгамеше, ле­гендарном царе шумерского города Урука, который отправился на поиски кресса водяного, растения бессмертия, растения вечной молодости. Благополучно миновав львов, охраняющих подножия гор, и людей – скорпионов, сторожащих несущие на себе небо вершины, он оказался среди гор, в райском саду цветов, плодов и драгоценных камней. Устремившись вперед, он пришел к морю, окружающему мир. В пещере рядом с морем жила Сидури-Сабиту, воплощение богини Иштар, и эта женщина, пряча от него свое лицо, закрыла перед ним ворота. Но когда он расска­зал ей свою историю, она пустила его к себе и посоветовала ему прекратить поиски и научиться довольствоваться радостями смертной жизни:

«Гильгамеш, зачем ты идешь этой дорогой? Той жизни, что ты ищешь, ты никогда не найдешь. Когда боги сотворили человека, смерть определили они человечеству в удел, а жизнь оставили в своих собственных руках. Насыть свое чрево, Гильгамеш; на­слаждайся день и ночь; и каждый день готовь себе приятную за­баву. И день и ночь будь весел и игрив; пусть одеяния твои будут прекрасны, тело омыто и чиста голова. Уважь дитя, что за руку тебя возьмет. Пусть будет счастлива супруга на твоей груди»¹⁵⁹.

Но так как Гильгамеш продолжал настаивать, Сидури-Сабиту позволила ему пройти и предупредила об опасностях в пути.

Женщина посоветовала Гильгамешу отыскать перевозчика Урсанапи, которого он нашел, когда тот рубил деревья в лесу, охра­няемый группой сопровождавших его людей. Гильгамеш разбил спутников перевозчика (они назывались «те, что радуются жизни», «те, что из камня»), и тот согласился переправить его через воды смерти. Это путешествие заняло полтора месяца. Перевозимого предупредили о том, чтобы он не дотрагивался до воды.

Далекая земля, к которой они приближались, была местом Жительства Утнапишти, героя первого потопа¹⁶⁰, который обитал здесь со своей женой в вечном мире. Утнапишти издалека заме­тил на нескончаемых водах приближающееся одинокое малень­кое суденышко и подумал про себя: «Почему ‘те, что из камня’, чья лодка, разбиты, и кто – то, не состоящий на службе моей, плывет в ней? Тот, что приближается разве он не человек?».

Высадившись на берег, Гильгамешу пришлось выслушать от патриарха долгий пересказ истории о потопе. Затем Утнапишти велел своей жене испечь семь хлебов и положить их у изго­ловья Гильгамеша, лежащего спящим у лодки. Утнапишти дотро­нулся до Гильгамеша, тот проснулся, и хозяин велел перевозчику Урсанапи отвести гостя к бассейну помыться и дать ему чистую одежду. После этого Утнапишти открыл Гильгамешу тайну рас­тения. «Гильгамеш, нечто тайное открою я тебе и дам тебе свое наставление это растение подобно шиповнику в поле, шип его, как розы шип, вопьется в руку твою. Но если рука твоя до рас­тения этого доберется, ты вернешься в родные земли».

Это растение росло на дне космического моря Урсанапи снова вывез героя в открытое море Гильгамеш привязал к своим ногам камни и нырнул¹⁶¹. Он устремился вниз, превос­ходя все рекорды выносливости, в то время как перевозчик оставался в лодке. Достигнув дна бездонного моря, ныряльщик сорвал растение, хотя оно поранило его руку, избавился от кам­ней и устремился к поверхности. Когда он вынырнул на повер­хность и лодочник втащил его обратно в лодку, Гильгамеш с триумфом произнес «Урсанапи, это то растение, с которым че­ловек сможет обрести всю полноту жизненной силы. Я отвезу его в Урук, город овчарен. Его имя означает ‘В своей старости человек снова становится молодым’. Я отведаю его и снова обрету здоровье своей юности».

И они поплыли через море. Когда они пристали к берегу, Гильгамеш искупался в прохладном озерце и прилег отдохнуть. Но пока он спал, змея учуяла удивительный аромат растения, метнулась вперед и утащила его. Съев растение, змея тут же обрела способность сбрасывать кожу и таким образом возвра­щать себе молодость. А Гильгамеш, проснувшись, сел и запла­кал, «и слезы текли по крыльям его носа»¹⁶².

И по сей день возможность физического бессмертия пленяет сердца людей. Утопическая пьеса Бернарда Шоу Назад к Ма­фусаилу, написанная в 1921 г, превращает эту тему в современ­ную социобиологическую притчу. За четыреста лет до этого более педантичный Понсе де Леон в поисках земли Бимини, где он рассчитывал найти источник юности, открывает Флориду. А за столетия до этого и на большом расстоянии от этих мест китайский философ Ко Хун провел последние годы своей долгой жизни, изготавливая пилюли бессмертия. «Возьмите три фунта чистой киновари, –  писал он, –  и один фунт белого меда. Сме­шайте их. Высушите смесь на солнце. Затем подержите над огнем до тех пор, пока из этой смеси можно будет сформовать пилюли. Каждое утро принимайте по десять пилюль размером с конопля­ное семя. В течение года седые волосы потемнеют, сгнившие зубы заменятся новыми, а тело станет гладким и лоснящимся. Если старик будет долгое время принимать это снадобье, то прев­ратится в юношу. Тот, кто принимает его постоянно, будет на­слаждаться вечной жизнью и никогда не умрет»¹⁶³. Однажды в гости к одинокому экспериментатору и философу явился его друг, но все, что он нашел, –  пустые одежды Ко Хуна. Старец исчез, он ушел в царство бессмертных¹⁶⁴.

Иллюстрация XIII. Ветвь вечной жизни (Ассирия).

Иллюстрация XIV. Боддхисаттва (Камбоджа)

Поиск физического бессмертия берет свое начало от ошибоч­ного понимания традиционного учения. Основная же проблема, напротив, заключается в следующем расширить зрачок глаза, так чтобы тело, сопутствующее личности, не загораживало поле зрения. В этом случае бессмертие воспринимается как реальный факт «Вот оно, здесь!»¹⁶⁵.

«Все вещи находятся в процессе развития, поднимаются и воз­вращаются. Растения расцветают, но только для того, чтобы вер­нуться к корню. Возвращение к корню подобно поиску покоя. Поиск покоя подобен движению навстречу судьбе. Движение на­встречу судьбе подобно вечности. Познание вечности есть прос­ветление, а непризнание вечности несет беспорядок и зло.

Познание вечности делает человека понимающим, понима­ние расширяет его кругозор, широкий кругозор приносит бла­городство, благородство подобно небесам.

Небесный подобен Дао Дао есть Вечный Разложения тела не следует бояться» (Лао Цзы, Дао дэ Цзин)¹⁶⁶.

У Японцев есть пословица «Боги только смеются, когда люди молят их о богатстве». Благо, даруемое верующему, всегда соизмеримо с его достоинствами и характером его высшего жела­ния благо –  это просто символ жизненной энергии, приземлен­ный до уровня сиюминутных запросов. Ирония, конечно же, за­ключается в том, что, хотя герой, завоевавший благосклонность бога, может просить его о благе полного просветления, все, чего он обычно ищет, –  это продление жизни, оружие, чтобы убить соседа, или здоровье для своего ребенка.

Греки рассказывают о Царе Мидасе, которому посчастли­вилось заслужить обещание Бахуса исполнить любое его желание. Он попросил о том, чтобы все, к чему бы он ни при­коснулся, превращалось в золото. Когда Мидас ушел от Бахуса, по пути для пробы он сорвал веточку дуба, и та сразу стала золотой; он поднял камень, тот превратился в золото; яблоко стало золотым самородком в его руке. В восторге он приказал устроить великолепный пир, чтобы отпраздновать это чудо. Но когда он сел за стол и коснулся пальцами жареного мяса, оно превратилось в золото; вино, коснувшись его губ, стало жидким золотом. А когда его маленькая дочь, которую он любил больше всего на свете, пришла утешить отца в его несчастье, то она превратилась в прелестную золотую статую в ту же секунду, как Мидас обнял ее.

Муки преодоления собственных ограничений есть муки ду­ховного роста. Искусство, литература, миф и культ, философия и аскетические дисциплины являются инструментами, помогаю­щими индивиду переступить черту своих ограниченных гори­зонтов в нескончаемо ширящиеся сферы осознания По мере того, как он переступает порог за порогом, одолевает дракона за драконом, величие божества, к которому он взывает для исполнения своего высочайшего желания, растет и распростра­няется, в конце концов, на весь космос. И тогда, наконец, разум прорывается сквозь ограничивающую сферу космоса к осоз­нанию, превосходящему все восприятия формы, –  все симво­лизации, всех богов –  к осознанию неотвратимой пустоты.

Поэтому когда Данте делает последний шаг в своих духов­ных странствиях и приближается к предельному символическо­му видению Триединого Бога в образе Небесной Розы, ему суж­дено испытать еще одно просветление, сделав шаг за пределы образа Отца, Сына и Святого Духа. Он пишет: «Бернард с улыб­кой показал безгласно, что он меня взглянуть наверх зовет; но я уже так сделал самовластно. Мои глаза, с которых спал налет, все глубже и все глубже уходили в высокий свет, кото­рый правда льет. И здесь мои прозренья упредили глагол людей; здесь отступает он, а памяти не снесть таких обилий»¹⁶⁷.

«Туда не проникает глаз, не проникает ни речь, ни разум. Мы не знаем, не распознаем, как можно учить этому. Поистине, это отлично от познанного и выше непознанного»¹⁶⁸.

Это высшее и предельное распятие не только героя, но и его бога. Здесь в равной мере прекращают свое существование и Сын, и Отец –  как две личины, скрывающие то, чему нет имени. Ибо как плоды мечтаний, питаемые жизненной энергией одного мечтателя, являют нам лишь смутный рисунок наложения сложно и разнонаправленно устремленных векторов одной единой силы, так и все возможные формы всех сущих миров, будь то земных или божественных, отражают вселенскую силу одной и единой непостижимой тайны: силу, которая строит атомы и управляет орбитами звезд

Этот источник жизни образует саму сердцевину человечес­кого индивида, и человек откроет его в себе –  если сможет сор­вать скрывающие его покровы. Языческий германский бог Один (Вотан) отдал глаз за то, чтобы разорвать пелену света, засло­няющую знание этой бесконечной тьмы, а затем перенес ради него мучения распятия:

Знаю, висел я

в ветвях на ветру

девять долгих ночей,

 пронзенный копьем,

посвященный Одину,

в жертву себе же,

на дереве том,

чьи корни сокрыты

 в недрах неведомых¹⁶⁹.

Победа Будды под Деревом Бо является классическим вос­точным примером такого подвига. Мечом своего разума он пронзил пузырь вселенной –  и она превратилась в ничто. Весь мир естественного восприятия, а также континенты, небеса и преисподний традиционных религиозных верований распались – вместе с их богами и демонами. Но чудом из чудес явилось то, что, и распавшись, все, однако, затем возродилось, ожило и засияло в лучезарном свете истинного бытия. Воистину, даже боги спа­сенных небес, сливая свои голоса в дружном хоре, приветству­ют человека – героя, который проник выше их, в ту пустоту, что была их истоком, их жизнью: «Флаги и знамена, стоящие на восточном краю мира, развернули свои полотнища до западного края мира; а стоящие на западном краю мира –  до восточного края мира; стоящие на северном краю мира –  до южного края мира; а стоящие на южном краю мира – до северного края мира; в то время как те, что стояли на земле, взметнули свои полот­нища вверх, до самого мира Брахмы; а те, что стояли в Брахма – Мире, опустили до самой земли. Во всех десяти тысячах миров. Расцвели, благоухая, деревья; деревья в садах сгибались под тяжестью своих плодов; на стволах других деревьев расцвели лотосы стволов; на ветвях деревьев расцвели лотосы ветвей; на лианах –  лотосы лиан; висящие лотосы –  в небе; лотосы побегов пробились меж камней и поднялись семерками. Все десять тысяч миров уподобились гирлянде цветов, подброшенной в воздух, или же толстому ковру из живых цветов; между мирами все преис­подние, протяженностью в восемь тысяч лиг, которые ранее даже свет семи солнц не в состоянии был осветить, теперь были залиты сиянием; океан глубиною в восемьдесят четыре тысячи лиг стал сладким на вкус; реки остановили свое течение; слепые от рож­дения прозрели; калеки от рождения исцелились; а путы и кан­далы плененных разорвались и упали»¹⁷⁰.

Примечания

1. Apuleius, The Golden Ass (Modern Library edition), pp. 131 – 141.

2. Knud Leem, Beskrlvelse over Finmarkens tapper Vblker (Copenhagen, 1767), pp. 475 – 478.

3. Женщины могут и не определить местонахождение шамана в мире ином, в таком случае его духу не удастся вернуться в тело. Или блуждающий дух враждебного шамана может вступить с ним в поединок и сбить с пути. Рассказывают, что многим шаманам не удалось вернуться (E.J.Jessen, Afhandling от de Norske Finners og tappers Hedenske Religion, p.31. Эта работа включена в книгу: Leem, op.cit., в качестве приложения с отдельной пагинацией.)

4. Uno Harva, Die rellglosen Vorstellungen der altaischen Vblker («Folklore Fellows Communications», No. 125, Helsinki, 1938), pp.558 – 559; Г.Н.Потанин, Очерки Северо – западной Монголии (СПб., 1881), т.IV, ее.64 – 65.

5. Geza Roheim, The Origin and Function of Culture (Nervous and Mental Disease Monographs, no 69), pp.38 – 39.

6. Ibid., p.38.

7. Ibid., p.51.

8. Underbill, op.cit., Part II, Chapter III. Сравните выше, с.63.

9. Wilhelm Stekel, Fortschritte und Technik der Traumdeutung, p. 124.

10. Svedenborgs Drommar, 1744, «Jemte andra hans anteckningar efter original – handsknfter meddelade af G E Klemming» (Stockholm, 1859), цит. в: Ignaz Jezower, Das Buch der Traume (Berlin: Ernst Rowohlt Verlag, 1928), p.97

Сам Сведенборг прокомментировал свое сновидение следующим образом: «Драконы такого рода, в которых невозможно узнать драконов, пока они не расправят крылья, символизируют ложную любовь. Я как раз пишу на эту тему».

11.  Jezower, op.cit., p.166.

12. Плутарх, Фемистокл, 26; Jezower, op.cit., p. 18.

13. Stekel, Fortschritte und Technik der Traumdeutung, p.150.  

14. Ibid, p 153.

15. Ibid, p 45.

16. Ibid., p208.

17. Ibid, p.216.

18.  Ibid , p 224.

19.  Ibid, p 159.

20. Ibid , p.21

21. Stekel, Die Sprache des Traumes, p.200. «Конечно, –  пишет доктор Штекель –  ‘быть мертвым’ здесь означает ‘быть живым’. Она начинает жить и полицейский ‘живет’ с ней. Они умирают вместе. Это проливает яркий свет на распространенную фантазию двойного самоубийства».

Следует также отметить, что это сновидение включает чуть ли не универсальный мифологический образ узкого, как клинок, моста, который мы встречаем в романтическом эпизоде спасения Ланселотом царицы Гиневеры из замка Царя Смерти (см. –  Heinrich Zimmer, The King and the Corpse, ed. J.Campbell (New York: Bollingen Series, 1948), pp.171 – 172; D.L.Coomaraswa – my, «The Perilous Bridge of Welfare», Harvard Journal of Asiatic Studies, 8).

22. Stekel, Die Sprache des Traumes, p.287.

23. Ibid , p 286.

24.  «Эта проблема не нова, –  пишет К.Г.Юнг, –  ибо во все времена до нас люди верили в богов в той или иной форме Только беспримерное обеднение символизма могло дать нам возможность вновь открыть богов в качестве психических факторов, то есть, архетипов бессознательного... Небо стало для нас космическим пространством физиков, а божественный эмпирей – светлой памятью о некогда существовавших вещах. Но ‘сердце горит’, а непонятное беспокойство грызет корни нашего существа» («Archetypes of the Collective Unconscious», ed clt., par.50).

25. Коран, 2 –  210(214).

26. S N Kramer, Sumerian Mythology (American Philosophical Society Memoirs, Vol.XXI; Philadelphia, 1944), pp.86 – 93. Мифология Шумера для нас, людей Запада, имеет особое значение; ибо она послужила началом вавилонской, ассирийской, финикийской и библейской традиции (последняя дала начало магометанству и христианству), а также оказала значительное влияние на языческие религии кельтов, греков, римлян, славян и германцев.

27. Или, как это сформулировал Джеймс Джойс: «...равные друг другу противо­положности, развитые одной и той же силой природы или духа, как единственное условие и средство ее hlmundher проявления и поляризован­ные для воссоединения путем симфиза их антипатий» (Finnegans Wake р.92).

28. Jeremiah Curtin, Myths and Folk – tore of Ireland (Boston: Little, Brown and Company, 1890), pp. 101 – 106.

29. Выше, cc.’!!? – !!!?

30. Овидий, Метаморфозы, 138 – 252.

31. Ср.: J C.Flugel, The Psycho – Analytic Study of the Family («The International Psycho – Analytiral Library», No.3, 4th edition; London: The Hogarth Press, 1931), chapters xii and xiii.

«Существует, –  отмечает профессор Флюгель, –  очень широкая связь, с одной стороны, между понятием ума, духа или души и мужского принципа; и с другой стороны, между понятием тела или вещества (материя –  то, что относится к матери) и идеей матери или женского начала. Сдерживание эмоций и чувств, относящихся к матери [в нашем иудейско – христианском монотеизме], в силу такой ассоциации привело к возникно­вению тенденции к недоверию, презрению, отвращению или враждебности по отношению к человескому телу, ко всему земному, к материальной Вселен­ной вообще, наряду с тенденцией превозносить и преувеличивать духовное начало, будь то в человеке или в общем порядке вещей. Вполне вероятно, что многие из наиболее выраженных идеалистических тенденций в философии значительной долей своей привлекательности для многих умов обязаны именно сублимации этой реакции, направленной против матери, в то время как более догматичные и ограниченные формы материализма, в свою очередь, наверное, представляют возвращение подавляемых чувств, , первоначально связанных с матерью» (ibid., p. 145, annot. 2).

32. Священные писания индуизма (Шастры) подразделяются на четыре класса (1) Шрути, которые считаются прямым божественным откровением; сюда входят четыре Веды (древние книги псалмов) и некоторые из Упанишад (древние философские книги); (2) Смрити, которые включают традиционные учения ортодоксальных мудрецов, канонические наставления для домашних ритуалов и некоторые трактаты относительно мирских и религиозных законов; (3) Пурана, которые в основном являются мифологическими и эмпирическими произведениями; в них затрагиваются вопросы космотонических, теологических, астрономических и физических знаний; (4) Тантра, тексты, описывающие методы и ритуалы поклонения божествам и овладения сверхчеловеческой силой. Среди Тантр есть группа особенно, важных писаний (называющихся Агамы), которые, как считается, были непосредственно открыты Вселенским Богом Шивой и его Богиней Парвати (Поэтому они называются «Пятой Ведой».) Они поддерживают мистическую традицию, известную в частности как «тантра», которая оказала значительное влияние на поздние формы индусской и буддийской иконографии Тантрийский символизм был перенесен средневековым буддизмом из Индии на Тибет, в Китай и Японию.

Нижеследующее описание Острова Драгоценных Камней основано на’ Sir John Woodroffe, Shakti and Shakta (London and Madras, 1929), p.39, Heinrich Zimmer, Myth and Symbols in Indian Art and Civilization, ed. by J.Campbell (New York: Bollingen Series, 1946), pp.197 – 211. Относительно изображения мистического острова см.: Zimmer, fig.66.

33. The Gospel of Sri Ramakrishna (New York, 1942), p.9.

34. Ibid, pp.21 – 22.

35. Standish H.O’Grady, Silva Gadelica (London: Williams and Norgate, 1892), Vol II, pp.370 – 372. Варианты, отличные от этого, можно найти в: Chaucer Canterbury Tales, «The Tale of the Wyf of Bathe»; Gower, Tale of Florent; The Weddynge of Sir Gawen and Dame Ragnell (mid – fifteenth – century poem); The Marriage of Sir Gawaine (seventeenth century ballad). См.: W.F.Bryan and Germaine Dempster, Sources and Analogues of Chaucer’s Canterbury Tales (Chicago, 1941).

36. Гвидо Гвиничелли ди Маньяно (1230—1275?), О милостивом сердце.

37. Антифон вечерни на праздник Успения Богородицы (15 августа) .

38. Уильям Шекспир, ГамлетЛ. II (пер. М.Лозинского).

39. Софокл, Трагедии, перевод С.Шервинского (М/ Худ.лит , 1988) 1675 – – 77

40. Shankaracharya, Vivekachudamani, 396 and 414 (Mayavati, 1932).

41. Jacobus de Voragine, The Golden Legend, LXXVI, «Saint Petronilla, Virgin». (Сравните со сказкой о Дафне ) Впоследствии Церковь, не желая представ­лять Св Петра как породившего ребенка, говорит о Петронилле как о девушке, находившейся под его опекой.

42. Ibid., CXVII.

43. Gustave Flaubert, La tentation de Saint Antoine (La reine de Saba). [«O прекрасный отшельник! Прекрасный отшельник!... Возложи свой перст на мое плечо –  и будто бы огонь пробежит по твоим жилам. Обладание малейшей частью моего тела преисполнит тебя радостью, куда большей, чем завоевание целой империи» (Густав Флобер, Искушение святого Антония. –  Прим ред.]

44. Cotton Mather, Wonders of the Invisible World (Boston, 1693), p.63.

45. Jonathan Edwards, Sinners in the Hands of an Angry God (Boston, 1742).

46. См. иллюстрацию IX. Символизм этого выразительного образа был прекрасно представлен Кумарасвами (Ananda K.Coomaraswamy, The Dance of Siva (New York, 1917), pp.56 – 66), и Циммером (Heinrich Zimmer, Myths and Symbols in Indian Art and Civilization, pp.151 – 175). Вытянутая правая рука держит барабан, его удары –  это пульс времени, а время –  это первый принцип созидания; вытянутая левая рука держит пламя, которое является пламенем гибели сотворенного мира; вторая правая рука застыла в жесте «не бойся», в то время как вторая левая, указывающая на поднятую левую ногу, находится в положении, символизирующем «слона» (слона, «прокладывающе­го дорогу через джунгли мира», то есть божественного проводника); правая нога покоится на спине карлика, демона «Незнания», обозначающего переход душ от Бога в материю, но левая нога поднята, обозначая освобождение души: левая нога –  это нога, на которую указывает «рука – слон», и представ­ляет она основание утверждения «Не бойся». Голова Бога уравновешена, безмятежна и спокойна посреди динамизма созидания и разрушения, кото­рый символизируется раскачивающимися руками и ритмом медленного притопывания правой ноги. Это означает, что в центре все спокойно Правая серьга Шивы мужская, левая –  женская; ибо Бог включает в себя и находится выше любой пары противоположностей. Выражение лица Шивы не печальное и не радостное, а является ликом Недвижимой Движущей Силы, пребываю­щей вне мирской радости и боли и вместе с тем присутствующей в них. Волны буйно ниспадающих волос, длинных и непричесанных, как подобает индийскому йогу, разметались в танце жизни; ибо то, что составляет сущность радостей и горестей жизни, и то, что обретается посредством углубленной медитации, есть два аспекта одного и того же универсального, не – двойственного Существа – Сознания – Блаженства. Браслеты Шивы, кольца на запястьях и лодыжках и брахманскую нить –  образуют живые змеи (Брахманская нить –  это обычно хлопчатобумажная нить, которую в Индии полагалось носить представителям трех высших каст –  так называемым дважды рожденным. Она надевалась через голову и правую руку таким образом, что лежала на левом плече и шла по телу (груди и спине) до правого бедра. Это символизировало второе рождение дважды рожденного, а сама нить представляла порог, или солнечную дверь, так что дважды рожденный обитал одновременно и во времени и в вечности). Это означает, что он прекрасен благодаря Силе Змеи –  таинственной Созидательной Энергии Бога, которая является материальной и формальной причиной его само – проявления как внутреннего, так и в качестве вселенной со всеми ее сущест­вами. В волосах Шивы можно увидеть череп, символизирующий смерть, на лбу украшение Властелина Разрушения, а также полумесяц, символи­зирующий рождение и умножение, которые также суть его блага для этого мира. В его волосах также находится цветок дурмана –  растения, из которого готовят опьяняющий напиток (сравните с вином Диониса и вином Обедни). В его локонах скрыт образ богини Ганга, ибо именно на его голову ниспадает с небес божественный Ганг, откуда затем дарящие жизнь и спасение воды мягко разливаются по земле для физического и для духовного возрождения человечества. Позу танцующего Бога можно рассматривать как символизи­рующую слог AUM ЗП или 32° , который является вербальным эквива­лентом четырех состояний сознания и их сфер восприятия (А –  сознание в состоянии бодрствования, U –  сознание в состоянии сна, М –  сон без сновидений, безмолвие вокруг священного слога –  Неявленное Трансценден­тное. Таким образом, Бог и в самом верующем, и вне его.

Такая фигура иллюстрирует функцию и значение рукотворного образа и показывает, почему для идолопоклонников не нужны были долгие проповеди. Верующий мог вникнуть в смысл божественного символа в глубокой тишине и в подходящее для него время. Кроме того, такие же браслеты, как на руках и лодыжках бога, носят и его поклонники, и означают они то же, что и браслеты бога. Они сделаны из золота, тогда как у бога –  это змеи, золото – металл, не подверженный коррозии –  символизирует бессмертие, бессмертие является таинственной созидательной энергией Бога, что и есть красотой тела.

Подобным образом в деталях антропоморфных идолов дублируется, интерпретируется и подтверждается множество других деталей жизни и местных обычаев. Так человек на каждом шагу получает поддержку для медитации. Он постоянно живет среди безмолвной проповеди.

47. Или «интер – эго» (см выше, с 101, примечание 45).

48. Сравните многочисленные пороги, которые преодолела Инанна, выше, сс. 111 – 112.

49. Четыре символических цвета, представляющие стороны света, играют значительную роль в иконографии и культе навахо. Это белый,  синий, желтый и черный, обозначающие, соответственно, восток, юг, запад и север. Они соответствуют красному, белому, зеленому и черному на шляпе африканского бога – хитреца Эдшу (см с 50 – 51, выше), ибо Дом Отца, как и сам Отец, символизирует Центр.

Герои – близнецы подверглись испытанию символами четырех направ­лений, призванному выяснить, не присущи ли им изъяны и ограничения какой – либо из сторон света.

50. Matthews, op at , рр 110 – 113.

51. Овидий, цит пр , II, 327 – 328.

52. Kimmins, op at, р 218 – 219.

53. Wood, op cit, p 22.

54. Выше, с 23.

55. W Lloid Warner, A Black Civilization (New York and London Harper and Brothers, 1937), pp 260 – 285.

56. «Отец [то есть обрезающий] является именно тем, кто разлучает ребенка с матерью, –  пишет доктор Рохейм –  То, что отрезается у мальчика, по сути, является его матерью Головка мужского полового члена в крайней плоти – это ребенок в утробе матери» (Geza Roheim, The Eternal Ones of the Dream, pp 72 – 73).

Интересно отметить, что обряд обрезания до сих пор практикуется в мусульман­стве и иудаизме, где женский элемент был тщательно изъят из официальной, строго монотеистической мифологии «Поистине, Аллах не прощает, чтобы Ему придавали сотоварищей, –  читаем мы в Коране –  Они призывают помимо Него только женский пол» (Коран, 4 116, 117).

57. Sir Baldwin Spencer and F J Gillen, The Arunta (London Macmillan and Co , 1927), Voll, pp 201 – 203

58. Roheim, The Eternal Ones of the Dream, pp 49.

59. Ibid , p 75.

60. Ibid , p 227, cit R and С Berndt, «A Preliminary Report of Field Work in the Ooldea Region, Western South Australia», Oceania, XII (1942), p 323.

61. Roheim, The Eternal Ones of the Dream, pp 227 – 228, cit D Bates, The Passing of the Aborigines (1939), pp 41 – 43.

62. Roheim, The Eternal Ones of the Dream, p 231.

63. R H Matheus, «The Walloonggura Ceremony», Queensland Geografical Jour­nal, NS, XV (1899 – 1900), p 70, cit by Roheim, The Eternal Ones of the Dream, p 232.

64. В одном из зарегистрированных случаев двое мальчиков открыли глаза, когда не должны были этого делать «Тогда старшие мужчины, каждый с каменным ножом в руке, вышли вперед Склонившись над мальчиками, они вскрыли каждому из них вены Полилась кровь, и все другие мужчины издали крик смерти Мальчики безжизненно лежали на земле Старый wirreenuns (зна­харь), окунув каменные ножи в кровь, прикоснулся ими к губам всех присутствующих Тела жертв ритуала Boorah были зажарены на огне Каждый мужчина, что присутствовал на пяти Boorah, съел кусок этой плоти, всем остальным видеть это не разрешалось» (К Langloh Parker, The Euahlayi Tribe, 1905, pp 72 – 73, cit by Roheim, The Eternal Ones of the Dream, p 232).

65. В отношении обнаруженной в современной Меланезии удивительно сох­ранившейся символической системы, по существу идентичной с таковой египетско – вавилонского и троянско – критского «комплекса лабиринтов» II тысячелетия до Р X , см John Layard, Stone Men of Malekula (London Chatto and Windus, 1942) У Фд Найт в своей книге –  W F J Knight, Cumaean Gates (Oxford, 1936) –  обсуждал явное сходство «путешествия в потусто­ронний мир» у малекула с классическим нисхождением Энея и вавилонянина Гильгамеша У Дж Перри –  W J Perry, The Children of the Sun (New York E P Dutton and Co , 1923) –  полагал, что свидетельства этой неразрывности культур можно обнаружить на всем культурном массиве, начиная от Египта и Шумера, через острова Океании вплоть до Северной Америки Многие ученые указывали на близкое соответствие деталей классических греческих и примитивных австралийских обрядов инициации, особенно Джейн Харрисон –  Jane Harrison, Themis, A Study of the Social Origins of Greek Religion (2nd revised edition, Cambridge University Press, 1927). До сих пор не ясно, каким образом и в какие времена мифологические и культурные формы различных архаичных цивилизаций могли распрост­раниться в самые отдаленные уголки земли; однако с уверенностью можно заявить, что лишь немногие (если вообще какие – либо) из так называемых «примитивных культур», изучавшихся нашими антропологами, имеют аборигенное происхождение. Как правило, это или местная адаптация или локальная вырожденная форма и невероятно древняя «окаменелость» обыча­ев, родившихся в совершенно иных странах, часто в намного более сложных обстоятельствах, и у других рас.

66. Еврипид, Вакханки, 526 и далее.

67. Эсхил, фр.57; цитирует Джей Хариссон {Themis, p 61) в обсуждении роли трещоток в классических и австралийских обрядах инициации. В отношении темы трещотки см.’ Andrew Lang, Custom and Myth (2nd revised edition; London: Longmans, Gree, and Co , 1885), pp 29 – 44.

68. Все они описаны и подробно обсуждены в Золотой Ветви Джеймса Д. Фрейзера.

69. К евреям, 9 – 13 – 14.

70. Le P.A Capus des Peres – Blancs, «Contes, Chants et Proverbes des Basumbwa dans l’Afrique Orientale», Zeitschrift fur afrikanische und oceanische Sprac – hen, Vol.III (Berlin, 1897), pp.363 – 364.

71. Коран, 10:32(31).

72. Выше, с.76 – 77.

73. Выше, с.51. Басумбва (сказка о Великом Вожде – Смерти) и вачага (сказка о Кьязимбе) –  это народы Восточной Африки; йоруба (сказка об Эдшу) населяют западное побережье Нигерии.

74. Коран, 6:59, 60.

75. От Луки, 2:7.

76. Овидий, Метаморфозы, VIII, 618 – 724.

77. Коран, 2:109 (115).

78. Катха упанишада, 3:12.

79. Иов, 40:2 – 97.

80. Там же, 42:5 – 6.

81. Там же, 42.16 – 17.

82. Leon Stein, «Hassidic Music», The Chicago Jewish Forum, Vol.11, No.l (Fall, 1943), p 16.

83. Хинаяна буддизм (сохранившийся на Цейлоне, в Бирме и Таиланде) почитает Будду как человеческого героя, высшего святого и мудреца. С другой стороны, Махаяна буддизм (распространенный на севере) считает Просвет­ленного спасителем мира, воплощением вселенского принципа просветления.

Боддхисаттва –  это человек на пороге достижения состояния Будды: согласно точке зрения Хинаяна –  это адепт, который в следующей реинкар­нации будет Буддой; согласно точке зрения Махаяна (как будет видно из нижеследующих строк) –  это тип спасителя мира, представляющий в част­ности вселенский принцип сострадания. Слово Боддхисаттва (санскрит) означает: «тот, чьим бытием или сущностью является просветление».

В Махаяна буддизме существует целый пантеон, в котором представлены во множестве Боддхисаттвы и прошлые и будущие Будды. Все они в той или иной мере вбирают в себя проявляющиеся силы трансцендентного, единственного Ади – Будды («Извечного Будды»), который является высшим возможным источником и крайним пределом всего бытия, висящим в пустоте небытия, подобно чудесному шару.

84. Prajna – Paramita – Hridaya Sutra, «Sacred Books of the East», Vol.XLIX, Part II, p 148; also p 154.

85. Vajracchedika («The Diamond Cutter»), 17, ibid., p 134.

86. Amitayur – Dhyana Sutra, 19; ibid , pp 182 – 183.

87. Ян –  это светлый, активный, мужской принцип, а Инь –  темный, пассивный, женский; в своем взаимодействии они есть первооснова, образующая весь мир форм («десять тысяч вещей»). Они исходят из Дао как источника и закона бытия и являются его проявлением. Дао означает «дорога» или «путь» Дао –  это путь или ход развития вещей, судеб, космического порядка. Поэтому Дао есть также «истина» и «праведность». В своем единстве Ян и Инь как Дао обозначаются следующим образом ©. Дао лежит в основе космоса Дао присутствует в каждой сотворенной вещи.

88.  «Для мужчин я Гермес; для женщин я Афродита; я ношу символы обоих своих родителей» (Anthologia Graeca ad Fidem Codices, Vol.11).

«Одна часть его от отца, все остальное у него от матери» (Martial, Epigrams, 4, 174; Loeb Library, Vol.11, p.501).

Овидий описывает Гермафродита в Метаморфозах(\М, 288 и далее) До нас дошло множество классических образов Гермафродита. См.: Hugh Ham­pton Young, Genital Abnormalities, Hermaphroditism, and Related Adrenal Diseases (Baltimore –  Williams and Wilkins, 1937), Chapter I, «Hermaphroditism in Literature and Art».

89. См. –  Платон, Диалоги («Пир»)

90. Бытие, 1:27.

91. См комментарии к Книге Бытия –  Midrash Rabbah 8:1.

92. Выше, с.95.

93. Ср. с Джеймсом Джойсом: «в небесной канцелярии... уже нет браков, человек с нимбом, двуполый ангел, сам себе является женой» (Ulysses, Modern Library edition, p.210.

94. Софокл, Царь Эдип. См. также: Овидий, Метаморфозы, III, 324 и далее, 511 и 516. Относительно других примеров двуполых жрецов, богов или провидцев см. –  Геродот, 4, 67; Теофраст, Характеры, 16, 10 – 11; J.Pinkerton, Voyage and Travels, chapter 8, p.427; «A New Account of the East Indies», by Alexander Hamilton, cit by Young, op.cit., pp.2 and 9.

95. Cm .: Zimmer, Myths and Symbols in Indian Art and Civilization, Figure 70

96. См.: иллюстрацию X.

97. См.: В.Spencer and F.J Gillen, Native Tribes of Central Australia (London, 1899), p 263; Roheim, The Eternal Ones of the Dream, pp.164 – 165. Нижнее надрезание искусственно образует гипоспадию, наподобие встречающейся у некоторых гермафродитов (См. портрет гермафродита в книге: Young, op. cit, p.20.

98. Roheim, The Eternal Ones of the Dream, p.94.

99. Ibid., pp.218 – 219.

100. Ср. со следующим образом Боддхисаттвы Дармакары: «Из его уст исходил сладкий и более чем небесный аромат сандалового дерева. Изо всех его волосяных пор поднимался аромат лотоса, и он был приятен каждому, благодатен и красив; наделен во всей полноте самым лучшим и ярким цветом. Также и тело его было украшено всеми добрыми знаками и отметинами, его волосяные поры и ладони его рук испускали все самое прекрасное – всевозможные цветы, фимиамы, благовония, притирания, гирлянды, зонтики, флаги, знамена и звуки музыки всевозможных инструментов. С ладоней его рук струились также всевозможные яства и напитки, пища простая и утонченная, и сладости, и всякого рода удовольствия и наслаждения» (The Larger Sukhavati – Vyuha, 10; «Sacred Books of the East», Vol. XLIX, Part II pp.26 – 27).

101. Roheim, War, Crime and the Covenant, p.57.

102. Ibid., pp. 48 – 68.

103. I Царств, 17:26.

104. Коран, 4:104.

105. «Ибо ненависть никогда не останавить ненавистью: ненависть можно оста­новить любовью, это древнее правило» (Buddhist Dhammapada, 1:5; «Sacred Books of the East», Vol.X, Part I, p.5).

106. От Луки, 627 – 36.

Сравните со следующим письмом христианина:

В год 1682 от Рождества Христова

Вам, мой старый и любимый Мистер Джон Хиггинсон: Сейчас в море находится корабль под названием Желанный, на борту которого 100 или более еретиков и злодеев, зовущихся квакерами, с В.Пенном, который является главным негодяем и стоит во главе их. Генеральный Суд в связи с этим препоручил святую миссию капитану брига Дельфин Малачи Хаскотту –  ловко перехватить вышеупомянутый Желанный, как можно ближе к полуострову Кейп – Код, и пленить вышеупомянутого Пенна и его безбожную команду, дабы имя Господа Бога было восстановлено на земле этой новой страны, а не подвергалось глумлению в языческом культе этих людей. Большую прибыль можно получить, продав их всех на Барбадосе, где за рабов хорошо платят ромом и сахаром, и мы не только совершим благое дело для Господа, наказав нечестивых, но и принесем большую пользу Его Преосвященству и народу.

Ваш во Христе Коттон Мадер.

(См.: Robert Phillips, American Government and Its Problems, Houghton Mifflin Company, 1941; Karl Menninger, Love Against Hate, Harcourt, Brace and Company, 1942, p.211.)

107. См.: От Матфея, 22:37 – 40; От Марка, 12:28 – 34; От Луки, 10:25 – 37. Говорится также, что Иисус поручил своим апостолам «учить все народы» (От Матфея, 28.19), но не подвергать гонениям, не грабить и не преследовать святым законом тех, кто не станет слушать. «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби» (Там же, 10:16).

108. Доктор Карл Меннингер отмечает (op.cit., рр.195 – 196), что хотя еврейских раввинов, протестанских и католических священников в отношении теоретических расхождений по общим вопросам иногда еще можно примирить, то когда они начинают говорить о правилах и принципах достижения вечной жизни, их взгляды безнадежно расходятся «До этого момента программа безукоризнена, –  пишет доктор Меннингер, –  но если никто определенно не знает, каковы правила и принципы, все превращается в абсурд». Ответом на это, безусловно, является сказанное Рамакришной: «Бог создал различные религии для того, чтобы удовлетворить требования различных людей, стремящихся к Богу, различных времен и стран. Все учения –  это лишь множество путей; но путь ни в коей мере не есть Сам Бог. Воистину, человек может прийти к Богу, если будет следовать по любому пути с искренней приверженностью... Пирожное с сахарной глазурью можно есть, начиная как спереди, так и с боку. В любом случае вкус его будет сладок» (The Gospel of Sri Ramakrishna, New York, 1941, p.559).

109. От Матфея, 7:1.

110. «Как разбойники подстерегают человека, так сборище – священников убивают на пути в Сихем и совершают мерзости... Злодейством своим они увеселяют царя и обманами своими –  князей» (Осия, 6:9; 7:3).

111. Я не называю ислам, потому что здесь также учение проповедуется с точки зрения священной войны и таким образом искажается. Несомненно верно, что там, так же как и здесь, многим было известно, что истинное поле битвы разворачивается не в географическом пространстве, а в психологическом (ср.: Rumi, Mathnawi, 2. 2525: «Что означает ‘обезглавить’? Умерщвить плотскую душу в священной войне»); тем не менее общераспространенные и ортодоксальные положения как магометанского, так и христианского учений были настолько жесткими, что различение принципа любви в проповедях любого из этих вероучений требует очень тонкого прочтения.

112. Гимн Основных Заповедей Великого Святого и Боддхисаттвы Миларепы (ок. 1051 – 1135 н.э. См.: Tibet’s Great Yogi Milarepa (Oxford University Press, 1928), p.285.

113. Гимн Заповедей Йоги Миларепы, ibid., p.273. «Пустота Всех Вещей» (санскрит: ‘sunyafa, «опустошенность») означает, с одной стороны, иллюзор­ность природы ощущаемого мира, с другой стороны, неправомерность отне­сения тех свойств, что могут быть известны нам из нашего восприятия мира ощущаемого, к миру Вечному.

В Небесном Сиянии Пустоты

Не существует даже тени вещи или идеи,

И все ж она наполняет все известные предметы;

Почтение Неизменной Пустоте.

(Гимн Миларепы в восхваление своего учителя, ibid., p. 137.)

114.  Avalokita (санскрит) означает «смотрящий вниз», но также «видимый»; isvara –  «Бог»; отсюда «Бог.Взирающий Вниз [с Состраданием]», есть и «Бог, Видимый [Внутри]» (в санскрите а и i объединяются в е; отсюда Avalokites – vara). См.: W.Y.Evans – Wentz, Tibetan Yoga and Secret Doctrine (Oxford University Press, 1935), p.233, note 2.

115. Эта же идея часто выражается в Упанишадах; то есть «это я отдает себя тому я, то я отдает себя этому я. Таким образом они обретают друг друга. В этой форме оно познает тот мир, в той форме оно воспринимает этот мир» (Aitareya Aranyaka, 2. 3. 7). Мистикам ислама это также известно: «Тридцать лет всевышний Бог был моим зеркалом, теперь я –  сам себе зеркало; то есть тем, кем я был, я уже не являюсь, всевышний Бог – его собственное зеркало. Я говорю, что я –  свое собственное зеркало; ибо моими устами говорит Бог, я исчез» (Bayazid, cit. in The Legacy of Islam, T.W.Arnold and A.Guillaume, editors, Oxford Press, 1931, p.216).

116. «Я вышел из пребывания Байазидом, как змея выходит из своей кожи. Затем я посмотрел. Я увидел, что любящий, любимый и любовь –  одно и то же, ибо в мире единства все может быть одним» (Bayazid, loc. cit.).

117. Осия, 6:1 – 3.

118. Брихадараньяка упанишада, 1.4.3.

119. Глагол nirva (санскрит) буквально означает «гаснуть» в значении огня, который перестает разгораться... Лишенный источника огонь жизни «умирот­воряется», то есть гасится с обузданием разума, человек достигает «покоя Нирваны», «деспирации в Боге»... Прекращая питать огонь, мы достигаем покоя, о котором в другом предании сказано, что «он дает понимание» (Ananda Coomaraswamy, Hinduism and Buddhism; New York: The Philosophi­cal Library, no date, p.63). Слово «де – спирация» образовано как буквальный латинизм санскритского «нирвана»; nir –  «прочь, наружу, из, из чего – то, от, от чего – то»; vana –  «выдутый»; nirvana –  «выдутый, ушедший, угасший».

120. См.: Зигмунд Фрейд, По ту сторону принципа удовольствия. См. также: Karl Menninger, Love against Hate, p.262.

121. Vajracchedika, 32; «Sacred Books of the East», op.cit., p. 144.

122. The smaller Prajna – Paramita – Hridaya; ibid., p. 153.

123. Nagarjuna, Madhyamika Shastra.

«To, что бессмертно, и то, что смертно, гармонично слито, ибо они ни едины, ни раздельны» (Ашвагхоша).

«Этот взгляд, –  пишет доктор Кумарасвами, цитируя эти тексты, –  с дра­матической силой выражен в афоризме: Yas klesas so bodhi, yas samsaras tat nirvanam –  «To, что есть грех, есть также и мудрость, сфера Становления также является Нирваной» (Ananda К.Coomaraswamy, Buddha and the Gospel of Buddhism; New York: G.P.Putnam’s Sons, 1916, p.245).

124. Бхагавад – гита, 6:29, 31 (Москва –  Ленинград – Калькутта – Бомбей – Нью – Дели, 1986), ее.325,327.

Сказанное представляет совершенное достижение того, что мисс Эвелин Андерхилл назвала «целью Мистического Пути: Жизнью Истинного Единения: состоянием Божественного Плодородия: Обожествлением» (op.cit., passim). Однако мисс Андерхилл, подобно профессору Тойнби совершает распространенную ошибку, полагая, что этот идеал является отличительной чертой христианства. «Можно с уверенностью сказать, – пишет профессор Салмони, –  что вплоть до настоящего времени западная мысль всегда искажалась необходимостью самоутверждения» (Alfred Salmo – ny, «Die Rassenfrage in der Indienforschung», Sozialistische Monatshefte 8, Berlin, 1926, p.534).

125. Coomaraswamy, Hinduism and Buddhism, p.74.

126. Это стена Рая, описанная выше. Но теперь мы внутри. Хси Ванг My –  это женский аспект Бога, который гуляет по Саду, который сотворил человека по образу своему, мужчину и женщину (Бытие, 1:27).

127. Ср.: Е.Т.С.Werner, A Dictionary of Chinese Mythology (Shanghai 1932), p.163.

128. См.: Okakura Kakuzo, The Book of Tea (New York, 1966). См. также: Daisetz Teitaro Suzuki, Essays in Zen Buddhism (London, 1927), Lafcadio Hearn, Japan (New York, 1904).

129. Morris Edward Opler, Myths and Tales of the Jicarilla Apache Indians (Memoirs of the American Folklore Society, Vol.XXXI, 1938), p.110.

130. Cp с индусской богиней Кали, которая изображается попирающей ногами распростертое тело бога Шивы, своего супруга. Меч смерти в ее руке является знаком духовной дисциплины. Истекающая кровью человеческая голова говорит верующему, что если он потеряет свою жизнь ради нее, то найдет ее. Жесты «не бойся» и «дарение благ» учат, что она защищает своих детей, что пары противоположностей вселенской агонии –  отнюдь не то, чем кажутся, и что для человека, сосредоточившегося на вечности, фантасма­гория равно преходящих «добра» и «зла»  является лишь умозрительным построением –  как и сама богиня; хотя по видимости она попирает ногами бога, в действительности она есть его блаженное видение.

Богиня Острова Драгоценных Камней также представляет два аспекта бога: первый –  лицо, обращенное вверх –  неразрывно слит с нею и является созидательным, радующимся миру аспектом; но второй –  лицо, обращенное в сторону –  является deus absconditus, божественной сущностью самой в себе и самой по себе, вне происходящего и вне перемены, пассивной, дремлющей, пустой, стоящей даже выше чуда таинства двуполости. (См.: Zimmer, Myths and Symbols in Indian Art and Civilization, pp.210 – 214.)

131. Сравните с барабаном сотворения в руке индусского Танцующего Шивы.

132. «И Слово стало плотью», стих молитвы к пресвятой богородице, прославля­ющий зачатие Иисуса в лоне Марии. См. также: Иоанн 1:14.

133. В этом разделе просматривался следующий ряд отождествлений

Пустота

Мир

Вечность

Время

Нирвана

Сансара

Истина

Иллюзорность

Просветление

Сострадание

Бог

Богиня

Враг

Друг

Смерть

Рождение

Молния

Колокол

Драгоценный Камень

Лотос

Субъект

Объект

Яб

Юм

Ян

Инь

Дао

Высший Будда

Боддхисаттва

Дживан Мука

Слово, Ставшее Плотью

Сравните с героем Упанишад (Каушитаки упанишада, 1:4), который достиг мира Брахмы: «Точно так же как человек, управляющий колесницей, смотрит вниз на два ее колеса, так и он смотрит на день и ночь, поступки добрые и злые и на всякую пару противоположностей. Ему неведомы ни добрые свершения, ни злые, он познал Бога и идет прямо к Богу».

134. Curtin, op.cit, pp 106 – 107.

135. См.: Melanie Klein, The Psychoanalysis of Children, The International Psycho – Analytical Library, No.27 (1937).

136. Roheim, War, Crime and the Covenant, pp. 137 – 138.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        

137. Roheim, The Origin and Function of Culture, p.50.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          

138. Ibid., pp.45 – 50.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                     

139. Ibid., p.50. Сравните с защитным механизмом сибирского шамана, вытаскива­ющего голыми руками горящие угли из костра и бьющего по своим ногам топором, оставаясь невредимым.

140. Смотрите обсуждение Фрейзером внешней души (Frazer, op.cit., pp.667 – 991).

141. Ibid, p.671.

142. Pierce, Dreams and Personality (D.Appleton and Co.), p.298.

143. «The Descent of the Sun», in F.W.Bain, A Digit of the Moon (New York: G P.PutnanV’s Sons, 1910), pp.213 – 325.

144. Roheim, The Eternal Ones of the Dream, p.237. Этот талисман является так называемой чурингой тотемного предка юноши. Другую чурингу, представля­ющую материнского тотемного предка, юноша получил во время обрезания Еще раньше, при рождении, в его колыбель была помещена оберегающая чуринга. Трещотка является разновидностью чуринги. «Чуринга, –  пишет доктор Рохейм, –  считается физическим двойником, и некоторые сверхъес­тественные существа, наиболее близко связанные с чурингой, в центрально – австралийских верованиях являются невидимыми двойниками туземцев. Подобно чуринге, эти сверхъестественные существа называются агрипа mborka (другое тело) реальных людей, которых они защищают» (ibid., p.98).

145. Исайя, 66:10 – 12.

146. Ginzberg, op.cit., Vol.1, pp.20, 26 – 30. Подробные заметки относительно Мессианского пира смотрите в: Ginzberg, Vol.V, pp.43 – 46.

147. Данте, «Рай», II, 1 – 9, цит.пр., с.379 – 380.

148. В опубликованной литературе по психоанализу рассматриваются источники символов в сновидениях, а также их скрытое значение для бессознательного и следствия их действия на психику; но другой факт –  что великие учителя использовали их сознательно в качестве метафор –  остается без внимания: молчаливо предполагается, что великие учителя прошлого были невротиками (за исключением, конечно, некоторых из греков и римлян), ошибочно некритично принимавшими свои фантазии за откровение. В таком же духе и откровения психоанализа многими неспециалистами рассматриваются как продукт «извращенного ума» доктора Фрейда.

149. Брахма, Вишну и Шива, соответственно Создатель, Хранитель и Раз­рушитель, составляют троицу в индуизме, как три аспекта действия одной созидающей субстанции. После VII столетия до Р.Х. статус Брахмы претер­пел изменение, и он стал просто созидающим посредником Вишну. Таким образом, индуизм сегодня разделен на два основных лагеря: в одном, главным образом, поклоняются созидателю – хранителю Вишну, в другом –  Шиве, разрушителю мира, который соединяет душу с вечным. Но эти двое, в конечном итоге, суть одно. В данном мифе именно благодаря их единому действию добывается эликсир жизни.

150. См . Ramayana, I, 45; Mahabharata I, 18; Matsya Purana, 249 – 251 и многие другие тексты См также.: Zimmer, Myths and Symbols in Indian Art and Civilization, pp 105 ff.

151. Marco Palhs, Peaks and Lamas (4th edition, London: Cassel and Co., 1946), p324

152. Shn – Chakra – Sambhara Tantra, Volume VII «Tantric Texts» (London, 1919), p 41 «Когда возникает сомнение относительно божественности этих мыслен­но представляемых богов, –  гласит дальше текст, –  следует сказать: ‘Эта Богиня –  всего лишь воспоминание тела’, –  и помнить, что Боги составляют собой Путь»(/ос.с(7.)

153. Ср., например. C.G Jung, «Archetypes of the Collective Unconscious» (orig. 1934; Collected Works, vol.9, part I; New York and London, 1959). «Наверное, существуют многие, –  пишет доктор J.C.Fliigel, –  кто до сих пор хотел бы сохранить представление о квазиантропоморфном Боге – Отце как об экстраментальной реальности, даже несмотря на то, что чисто психическое происхождение такого Бога стало очевидным» (The Psychoanalytic Study of the Family, p.236).

154. «Рай», XXXIII, 82 и далее.

155. См выше, с. 168.

156.  J F Stimson, The Legends of Maul and Tahaki (Bernice P.Bishop Museum Bulletin, No.127; Honolulu, 1934), pp.19 – 21.

157. Этот отрывок, отсутствующий в стандартном ассирийском варианте этой легенды, встречается в намного более раннем вавилонском фрагментарном тексте (см.: Bruno Meissner, «Ein altbabylonisches Fragment des Gilgamose – pos», Mttteilungen der Vorderasiatischen Gesellschaft, VII, I; Berlin, 1902, p.9). Часто отмечалось, что совет пророчицы чисто гедонистический, но следует также заметить, что в этом отрывке представлено испытание инициации, а не моральная философия древних вавилонян. Так и в Индии, столетия спустя, когда ученик подходил к своему учителю с просьбой открыть тайну бессмертной жизни, то вначале учитель отговаривал его, описывая прелести смертной жизни (Катха упанишада, 1:21, 23 – 25). И только если ученик продолжал настаивать, то допускался к следующей инициации.

158. Вавилонский прототип библейского Ноя.

159. Хотя на пути сюда героя предостерегли о том, что воды касаться нельзя, теперь он может безо всякого вреда для себя входить в нее. Это мерило той силы, которую он обрел, посетив древних хозяев Вечного Острова. Утнапишти – Ной, герой потопа, является архетипным образом отца; его остров, Центр Мира, является прообразом последующего греко – римского Острова Благословенных.

160. Представленный выше пересказ основан на: P.Jensen, Assyrisch – babylonische Mythen und Epen (Keilinschnftliche Bibliothek, VI, I; Berlin, 1900), pp.116 – 273. Вариант Йенсена является подстрочным переводом основного сохранившего­ся текста, ассирийской версии из библиотеки Царя Ашурбанипала (668 – 626 до Р X.). Также были найдены и расшифрованы отрывки намного более древнего вавилонского варианта и еще более древнего шумерского оригинала ( III тысячелетие до Р.Х.).

161. Ко Hung, Net Pien, Chapter VII (Obed Simon Johnson, A Study of Chinese Alchemy Shanghai, 1928, p 63).

Ко Хун разработал несколько других, очень интересных рецептов, один – делающий тело «бодрым и роскошным», другой – дающий способность ходить по воде Относительно обсуждения места Ко Хуна в китайской философии см Alfred Forke, «Ко Hung, der Philosoph und Alchimist», Archtv fur Geschic – hte der Philosophw, XLI, 1 – 2 (Berlin, 1932), pp 115 – 126.

162. Herbert A Giles, A Chinese Biographical Dictionary (London and Shanghai, 1898), p372.

163. 165 Афоризм в духе тантризма.

164. Лао Цзы, Дао дэ цзин 16.

165. Данте, «Рай», XXXIII 49 – 57 цит пр , сс. 379 – 380.

166. Кена упанишада, 1 3.

167. Старшая Эдда, «Речи Высокого», 138 {цит пр ), с 202

168. Jataka, Introduction, 1, 75 (см Henry Clarke Warren, Buddhism in Translati ons (Harvard Oriental Series, 3) Cambridge, Mass Harvard University Press, 1896, pp 82 – 83).

ГЛАВА III. ВОЗВРАЩЕНИЕ

1. Отказ от возвращения

Когда герой завершает свои искания, проникнув к источнику силы или снискав благосклонность некоего мужского или жен­ского, человеческого или животного ее воплощения, искателю приключений еще предстоит возвращение со своим обретен­ным жизнепреобразующим трофеем Полный круг, правило мономифа, требует, чтобы герой приступил теперь к выпол­нению следующей своей задачи –  доставил руны мудрости, Зо­лотое Руно или спящую принцессу в царство людей, откуда он вышел и где это благо может помочь возрождению общины, нации, планеты или десяти тысяч миров.

Но нередко герой отказывается исполнить свой долг Даже Будда после своего триумфа сомневался, можно ли донести до других откровение осознанного им Рассказывают и о святых, что так и ушли из мира, пребывая в божественном экстазе Таких героев, о которых повествуется, что они навечно избрали своей обителью благословенный остров не ведающей старения Богини Бессмертного Бытия, действительно немало.

Существует трогательная сказка о древнем индусском царе – воителе по имени Мучукунда Он родился от левой половины своего отца, так как отец по ошибке проглотил детородную на­стойку, приготовленную браминами для его жены¹; и как под­тверждение многообещающего символизма этого чуда, рожден­ное без матери диво, плод мужского лона, выросло таким царем среди царей, что когда однажды боги потерпели поражение в своей вечной борьбе с демонами, они обратились к нему за помощью Он помог им одержать великую победу, и они со своего божественного соизволения обещали ему исполнение его самого большого желания. Но что может пожелать тот царь, что сам почти всемогущ? Какое величайшее благо из благ мог бы представить себе такой господин среди людей? Сказание гласит, что царь Мучукунда очень устал после битвы: все, что он попросил, –  это чтобы ему даровали сон без конца и чтобы любой человек, случись ему нарушить сей сон, был бы сожжен дотла, как только царь откроет глаза.

Это благо было даровано ему. Глубоко в недрах горы, в пещер­ном гроте царь Мучукунда лег спать и покоился там, в глубоком сне. Одна эра сменяла другую, люди, народы, цивилизации, мировые эпохи поднимались из небытия и уходили снова, а допо­топный царь оставался в своем бессознательном блаженстве. Вне времени, как фрейдовское бессознательное под всеми напласто­ваниями исполненного драматизма и подвластного времени мира колеблющихся восприятий нашего «я», этот древний человек в не­драх горы, погруженный в глубокий сон, все жил и жил.

Его пробуждение наступило –  но с неожиданным поворотом, который в совершенно новом свете представляет всю проблему завершения героического круга, а также проясняет тайну прось­бы могущественного царя о сне как величайшем мыслимом благе.

Вишну, Владыка Мира, воплотился в личность прекрасного юноши по имени Кришна, который после спасения земли Индии от тиранической расы демонов занял в ней престол. Он правил, и ничто не нарушало поистине утопический мир его владений до тех пор, пока с северо-запада неожиданно не вторглась армия вар­варов. Царь Кришна выступил против них. И, как и подобает его божественной природе, играючи, одержал победу простой хитростью. Без оружия и увешанный лотосами он вышел из своей крепости и когда вражеский царь поддался соблазну погнаться за ним, надеясь поймать его, он неожиданно нырнул в пещеру. Варвар последовал за ним и обнаружил кого – то лежащего спящим в гроте.

«Ага! –  подумал он. –  Он заманил меня в пещеру, а теперь притворяется безобидно спящим».

Он пнул ногой лежащую перед ним фигуру, и та заше­велилась. Это был царь Мучукунда. Спящий поднялся, и глаза, что были сомкнуты на протяжении бессчисленного множества кругов сотворения, мировой истории и крушения миров, мед­ленно открылись свету. Первый взгляд их поразил вражеского царя, который вспыхнул огненным факелом и тут же прев­ратился в дымящуюся кучку пепла. Мучукунда повернулся, и второй его взгляд упал на увешанного цветами прекрасного юношу, в котором разбуженный царь сразу же узнал по его сиянию воплощение Бога. И Мучукунда преклонился перед своим Спасителем с такими словами:

«Владыка мой, Бог! Когда я жил и трудился как человек, я просто жил и трудился –  непрестанно сбиваясь с пути; в течение многих жизней, рождение за рождением, я искал и страдал, не зная, где остановиться или отдохнуть. Горе я ошибочно принимал за радость. Миражи, рожденные над пустыней, я в заблуждении принимал за сулящие свежесть воды. Я гнался за наслажденьями, а получал лишь страдания. Царская власть и земные блага, бо­гатство и могущество, друзья и сыновья, жена и последователи, все, что манит чувства, –  я этого хотел, ибо верил, что оно принесет мне блаженство. Но как только что бы то ни было ста­новилось моим, в то же мгновение оно меняло свою природу и оборачивалось обжигающим огнем.

Затем я нашел свою дорогу в общество богов, и они с радостью приняли меня своим товарищем. Так где же можно остановиться? Где покой? Все создания этого мира, включая богов, обмануты игрою твоих уловок, мой Бог, мой Владыка; вот почему они продолжают свой тщетный круг рождений, жизненной агонии, старости и смерти. В промежутке между жизнями они предстают перед владыкой смерти и вынуждены терпеть нещадные муки всех и всяческих преисподних. И все это исходит от тебя!

Мой Бог и Владыка, обманутый хитрой твоей игрою, я также был жертвою мира, блуждая в лабиринте иллюзий, я бился в сетях сознания своего «я». Поэтому теперь я пытаюсь утешиться твоим Присутствием –  безграничным, и невыразимым –  желая лишь свободы от всего этого».

Когда Мучукунда вышел из своей пещеры, он увидел, что со времени его ухода из мира люди стали меньше ростом. Он был среди них гигантом. И тогда он снова удалился от них, ушел в высочайшие горы и там посвятил себя аскезе, которая в конце концов должна была освободить его от последней привязан­ности к формам бытия².

Другими словами, Мучукунда, вместо того чтобы вернуться, решил еще на один шаг удалиться от мира. И кто может с уве­ренностью сказать, что это решение совсем не имело смысла?

2. Волшебное бегство

Если герой в своей победе добился благословения богини или бога, а затем был явно уполномочен вернуться в мир с какой – нибудь панацеей для спасения общества, то на конечной стадии приключения его поддерживают все силы его сверхъес­тественного покровителя. И напротив, если трофей был добыт против воли стражей сокровища, либо желанию героя вернуться в мир противятся боги или демоны, тогда последняя стадия мифологического круга превращается в живую, часто не лишен­ную комизма погоню. Этот побег обрастает подробностями –  вся­ческими чудесами магических препятствий и уловок

Валлийцы, например, рассказывают о герое Гвион – Бахе, ко­торый оказался в Подводной Стране, собственно, на дне Озера Бала, вблизи Мерионетшира, на севере Уэльса. Там, на дне озера жил древний великан Тегид Лысый вместе со своей женой Каридвеной. Последняя в одном из своих обличий была покровительницей пшеницы и щедрых урожаев, а в другом – богиней поэзии и письма. У нее был огромный котел, в котором она хотела сварить напиток вдохновения и науки. С помощью колдовских книг она приготовила черную смесь, которую затем поставила вариться на огонь в течение года. По истечении этого времени у нее должно было получиться три благословен­ных капли благодати вдохновения.

Она поставила нашего героя помешивать варево в котле, а слепого человека по имени Морда –  поддерживать огонь, «и ве­лела им следить за тем, чтобы зелье не переставало кипеть в течение одного года и одного дня. А сама она, по книгам астро­номов, каждый день в определенные планетарные часы собирала всевозможные колдовские травы. И однажды, когда год близился к концу, в то время как Каридвена срывала рас­тения и произносила заклинания, случилось так, что три капли волшебной жидкости выплеснулись из котла и упали на палец Гвион Баха. И так как они были обжигающе горячие, он сунул палец в рот, и как только эти чудодейственные капли оказались у него во рту, он тут же увидел все, что свершится в будущем, и постигнул, что главная его забота отныне –  остерегаться ко­варства Каридвены, ибо мастерство ее было непревзойденным. И в великом страхе он бежал к себе домой. А котел раскололся надвое, потому что все содержимое его, за исключением этих трех несущих в себе чары капель, было ядовито, и поэтому все лошади Гвидно Гарангира отравились водой из ручья, в кото­рый попало варево из котла, а место слияния этого ручья с тех пор называется Отравой Лошадей Гвидно.

Когда вернулась Каридвена, она увидела, что все труды це­лого года оказались впустую. Она схватила полено и била бед­ного слепого по голове до тех пор, пока один его глаз не вы­скочил на щеку. И он сказал: ‘Несправедливо ты покалечила меня, ибо не я виноват. Твоя потеря произошла не по моей вине’. Ты говоришь правду, –  сказала Каридвена, –  это Гвион Бах обворовал меня’.

И она пустилась за ним в погоню. Он увидел ее и, обратив­шись в зайца, метнулся прочь. Но она превратилась в борзую и бросилась за ним. Он побежал к воде и стал рыбой. И она в образе выдры преследовала его под водой до тех пор, пока он не обратился в птицу. Она же ястребом последовала за ним и не отстала от него и в небе. И как раз в тот момент, когда она была готова камнем упасть на него, он, в смертельном страхе, заметил вдруг на полу амбара кучу просеянной пшеницы, упал в зерна и превратился в одно из них. Тогда она стала черной курицей с высоким гребнем и подошла к пшенице и начала разгребать зерно своей лапой, нашла его и проглотила. И, как гласит история, она носила его девять месяцев, а когда разрешилась им, то не смогла убить по причине его красоты. Тогда она положила его в кожаный мешок и бросила в море на милость Бога, двадцать девятого дня, апреля месяца»³.

Побег является излюбленным эпизодом народной сказки, где он развился во множество ярких форм.

Буряты из – под Иркутска (Сибирь), например, рассказывают, что Моргон – Кара, их первый шаман, был настолько сведущ, что мог возвращать обратно души умерших. И потому Владыка Мертвых пожаловался Верховному Богу Небес, и Бог решил испытать шамана. Он завладел душой одного человека и поместил ее в сосуд, закрыв отверстие своим большим пальцем. Этот человек заболел и его родственники послали за Моргон – Карой. Шаман искал пропавшую душу повсюду. Он искал ее в лесу, в воде, в горных ущельях, в стране мертвых и, наконец, «сев верхом на свой барабан», поднялся в верхний мир, где ему опять пришлось долго искать ее. В конце концов он заметил, что Верховный Бог Небес держит бутыль, зажав ее большим пальцем. Правильно оценив ситуацию, он понял, что внутри нее и находится та самая душа, что он ищет. Хитрый шаман превратился в осу. Он подлетел к богу и так ужалил его в лоб, что тот отдернул палец от отверстия, и плененная душа выле­тела. Следующее, что увидел Бог, –  это шаман Моргон – Кара, спускающийся вниз к земле с отвоеванной душой, сидящий верхом на своем барабане. Однако на этот раз его полет был не совсем успешным. Ужасно рассердившись, Бог немедленно и навсегда уменьшил силу шамана, расколов его барабан надвое. Вот почему барабаны шаманов, на которые раньше (согласно этому рассказу бурятов) натягивалось два слоя кожи, с тех пор и поныне имеют только один⁴.

Популярным вариантом волшебного бегства является бегст­во, во время которого беглец оставляет за собой различные предметы, которые говорят его голосом и таким образом задерживают погоню. Маори из Новой Зеландии рассказывают о рыбаке, который, придя однажды домой, обнаружил, что его жена проглотила двоих их сыновей. Она лежала на полу и сто­нала. Рыбак спросил, что случилось, и жена сказала, что заболела. Он спросил, где двое мальчиков, она сказала, что они ушли. Но рыбак знал, что жена лжет. Своей магией он заставил ее отрыгнуть детей: они вышли из нее целыми и невредимыми.

После этого рыбак стал бояться своей жены и решил бежать от нее вместе с мальчиками при первой же возможности.

Когда людоедка вышла за водой, мужчина своей магией за­ставил воду отступить перед ней, так чтобы ей пришлось уйти как можно дальше. Затем жестами он велел хижинам, деревьям, растущим возле деревни, свалке мусора и храму на вершине холма отвечать за него, когда жена вернется и станет звать. Он бежал с детьми к своему каноэ и поднял парус. Женщина вернулась и, никого не найдя, начала звать их. Первой ответила мусорная куча. Женщина направилась в ее сторону и позвала снова. Ответили дома; затем деревья. Один за другим различ­ные предметы, расположенные поблизости, отвечали ей, и, сбитая с толку, она бросалась в разные стороны. Она ослабела, начала тяжело дышать и всхлипывать, а затем наконец поняла, что ее провели. Она поспешила к храму на вершине холма и вгляделась в море, где каноэ уже превратился в пятнышко на горизонте⁵.

Другим хорошо известным вариантом волшебного побега является побег, во время которого стремительно убегающий герой бросает за спину ряд предметов, задерживающих погоню. «Маленькие брат и сестра играли у ключа и во время игры неожиданно упали в него. Там была старая водяная колдунья, и эта водяная колдунья сказала: ‘Теперь вы мои! Теперь вы бу­дете работать на меня, не покладая рук!’ И она унесла их с собой. Она дала маленькой девочке спутанный клубок грязного льна для прядения и заставила ее носить воду в бездонную бадью; мальчик должен был рубить дерево тупым топором; а все, что им когда – либо перепадало поесть, –  это твердые, как камень, куски засохшего теста. Наконец все это стало для детей настолько невыносимым, что они дождались одного вос­кресенья, когда старая карга отправилась в церковь и убежали. Когда служба в церкви закончилась, старая колдунья обна­ружила, что ее птички улетели, и огромными прыжками отпра­вилась вслед за ними.

Но дети заметили ее издалека, и маленькая девочка бросила за спину щетку для волос, которая тут же превратилась в боль­шую гору, поросшую кустарником с тысячами и тысячами колючек, через который ведьме очень трудно было пробраться; все же в конце концов она вновь стала догонять детей. Как только дети увидели ее, мальчик бросил за спину гребень, который тут же превратился в гребень горы с тысячью тысяч острых выступов; но ведьма знала, как за них ухватиться и в конце концов преодолела и эту преграду. Тогда маленькая девочка бросила за спину зеркало, и оно превратилось в зеркальную гору, такую гладкую, что старуха не смогла перебраться через нее. Она подумала: ‘Поспешу – ка я домой, возьму топор и разрублю эту зеркальную гору надвое’. Но к тому времени, как она вернулась и разбила стекло, детей уже и след простыл, и старой карге не оставалось ничего другого, как поплестись обратно к своему ключу»⁶.

Силам пучины нельзя легкомысленно бросать вызов. На Востоке всячески подчеркивают опасность возникновения психического расстройства при занятиях йогой в отсутствие компетентного наставника. Медитации послушника должны соответствовать его успехам, чтобы его воображение на каждом шагу могло быть защищено devatas (соответствующими его видению богами), пока не наступит момент, когда подготавливаемая душа сможет шагнуть во вне сама. Как очень мудро заметил доктор Юнг: «Исключительно полезная функция догматического символа заключается в том, что он защищает человека от прямого восприятия Бога до тех пор, пока он не перестает опрометчиво ставить себя под удар. Но если... он оставляет дом и семью, слишком долго живет в одиночестве и слишком глубоко вгля­дывается в темное зеркало, тогда на его долю может выпасть страшное событие встречи. И даже тогда передаваемый из поколения в поколение символ, пришедший в ходе столетий к своему полному расцвету, может подействовать как исцеляю­щий глоток воды и отвратить роковое вторжение живого божес­тва в освященное пространство церкви»⁷.

Рис. 9а. Сестра Медузы Горгоны преследует Персея, убегающего с головой Медузы.

Рис 9b. Персей, убегающий с головой Медузы Горгоны.

Волшебные предметы, которые охваченный паникой герой бросает за спину –  защитные толкования, принципы, символы, обоснования, все, что угодно –  задерживают и поглощают силы сорвавшейся с цепи Небесной Гончей, позволяя искателю приключений благополучно вернуться к своим соплеменникам и, возможно, с даром. Но иной раз требуемая за это плата ока­зывается непосильной.

Одним из наиболее потрясающих примеров бегства «с пре­пятствиями» является бегство греческого героя Ясона. Он от­правился в дорогу, чтобы добыть Золотое Руно. Выйдя в море на великолепном «Арго» в товариществе великих воинов, он поплыл к Черному Морю и, хотя в пути его подстерегало мно­жество невероятных опасностей, прибыл наконец в город Царя Ээта, расположенный за много миль от Босфора. За дворцом Ээта была роща и дерево, где и висело, охраняемое драконом Руно.

Дочь царя, Медея, воспылала непреодолимой страстью к прос­лавленному чужеземному гостю, и когда ее отец в качестве цены за Золотое Руно потребовал выполнения неосуществимого зада­ния, она приготовила волшебное средство, которое позволило Ясону добиться успеха. Задание заключалось в том, чтобы вспахать поле огнедышащими быками с бронзовыми ногами, затем засеять его зубами дракона и убить воинов, которые тут же должны были взойти. Но благодаря своей силе и кольчуге, смазанной волшебной мазью Медеи, Ясону удалось управиться с быками; а когда из семян дракона взошла армия воинов, он бросил камень в самую середину поля, и это заставило их повернуться лицом к лицу, и сражаться друг с другом, пока они не были уничтожены все до единого.

Влюбленная до безумия девушка провела Ясона к дубу, на котором висело Золотое Руно. Его охранял дракон со страшным гребнем, языком с тремя жалами и угрожающе изогнутыми клыками; но с помощью сока определенной травы эти двое влюбленных усыпили грозное чудовище. После чего Ясон сор­вал трофей, Медея решила бежать вместе с ним, и «Арго» вышел в море. Но царь незамедлительно отправился за ними в погоню. Когда Медея увидела, что паруса отца сокращают рас­стояние между ними, она убедила Ясона убить Апсирта, своего младшего брата, которого она взяла с собой, и бросить куски расчлененного тела в море. Это заставило царя Ээта оста­новиться, собрать куски и вернуться на берег, чтобы с надле­жащими почестями предать их земле. Тем временем «Арго», гонимый ветром, оказался вне пределов досягаемости для раз­гневанного царя⁸.

В японских Записях о делах древности представлена дру­гая страшная сказка, имеющая, однако, совершенно иной смысл: сказка о спуске в преисподнюю всеотца начала времен Идзанаги для того, чтобы вернуть из страны Желтой Реки свою умершую сестру – супругу Идзанами. Она встретила его у двери в преисподний мир, и он сказал ей: «О, Августейшая, о, любимая моя младшая сестра! Земли, что ты и я создавали, еще далеки от завершенности; поэтому возвращайся обратно!» Она же ответила: «Воистину прискорбно, что ты не пришел раньше! Я уже отведала пищи этой Страны Желтой Реки. И все же меня покорила оказанная мне твоим августейшим посещением честь, о, восхитительный мой брат, поэтому я хочу вернуться. Более того, я сама обговорю это с богами Желтой Реки. Будь осторо­жен, не смотри на меня!»

Она удалилась во дворец; но так как она оставалась там очень долго, Идзанаги устал ждать. Он отломал зубец от греб­ня, который придерживал слева его августейшие волосы, под­жег его как маленький факел, вошел и огляделся. Тут он увидел разлагающуюся Идзанами, кишащую червями.

В ужасе от этого зрелища Идзанаги бежал обратно. Идза­нами сказала: «Ты открыл мой позор».

Идзанами послала в погоню за ним Отвратительную Женщину из преисподней. Идзанаги на полном бегу снял со своей головы черную шапку и бросил ее вниз. Она тут же превратилась в виноград, и пока его преследовательница задержалась, поедая его, он продолжал свой побег. Но женщина, возобновив пого­ню, стала догонять его. Идзанаги вытащил правый гребень со множеством часто расположенных зубчиков, разломал его и бросил вниз. Гребень тут же превратился в побеги бамбука, и пока преследовательница срывала и ела их, он бежал дальше.

Затем его младшая сестра послала в погоню за ним восемь богов грома и с ними полторы тысячи воинов Желтой Реки. Вытащив саблю о десяти рукоятях, что висела на его августей­шем поясэ, Идзанаги побежал, размахивая ею позади себя. Но воины продолжали преследование. Достигнув границы, разделя­ющей мир живых и страну Желтой Реки, Идзанаги сорвал три персика, что росли там, подождал и, когда армия приблизилась к нему, швырнул их. Персики из мира живых разбили воинство страны Желтой реки, преследователи повернули и бежали прочь.

Последней настигла его сама Августейшая Идзанами. Тогда Идзанаги взял камень, поднять который было под силу лишь тысяче человек, и загородил им путь. И разделенные камнем они стояли друг против друга, обмениваясь прощальными речами. Идзанами сказала: «О, Августейший, восхитительный мой старший брат, раз уж ты так поступил, то впредь я сделаю так, что в твоем царстве каждый день будет умирать по тысяче людей». Идзанаги ответил: «О, Августейшая, о очаровательная моя младшая сестра! Если ты сделаешь так, то я сделаю, что каждый день полторы тысячи женщин будут рожать»⁹.

Шагнув из созидательной сферы всеотца Идзанаги в область разложения, Идзанами стремилась защитить своего брата – мужа. Увидев больше, чем он мог вынести, он лишился наивных пред­ставлений о смерти, но своей высочайшей волей к жизни пос­тавил могучую скалу в качестве оберегающей завесы, которая с тех пор для каждого из нас стоит между нашим взором и могилой.

Греческий миф об Орфее и Эвридике и сотни аналогичных ска­заний по всему миру, так же как и эта древняя легенда Дальнего Востока, внушают мысль, что, несмотря на известные неудачи, существует возможность возвращения влюбленного вместе с его утерянной возлюбленной, оказавшихся по ту сторону от ужас­ного порога. Малейший просчет, самое незначительное, но решаю­щее проявление человеческой слабости неизменно делает невоз­можным открытие взаимосвязи между мирами, так что возникает искушение почти поверить, что если бы этой небольшой, досадной случайности можно было избежать, то все было бы хорошо. Однако в полинезийских вариантах романтической истории, в которых влюб­ленной паре обычно удается убежать, и, скажем, в греческой комедии Алкеста, где мы также имеем счастливое возвращение, результат отнюдь не вселяет надежды, а лишь указывает на сверхчеловечность свершившегося. Мифы о неудаче трогают нас тра­гедией жизни, а мифы об успехе –  всего лишь своей невероят­ностью. И все же, для того чтобы мономиф выполнил свое обещание, мы должны увидеть не человеческие неудачи или свер­хчеловеческие успехи, а человеческий успех. В этом заключается проблема критического момента на пороге возвращения. Вначале мы рассмотрим ее в сверхчеловеческих символах, а затем поищем практические наставления для исторического человека.

3. Спасение извне

Возвращение героя из его сверхъестественного приключения может потребовать помощи извне. Тогда посланник мира должен прийти к нему и забрать его. Ибо блаженство пребывания в глубинах нелегко поменять на саморазрушение бодрствующего состояния. «Кто, отрекшись от мира, –  читаем мы, –  возжелает снова вернуться в него? Он бы желал быть только там ¹⁰. И тем не менее, пока человек жив, жизнь будет призывать его. Общес­тво завидует тому, кто остается вне его, и приходит, чтобы пос­тучать в его дверь. Если герой –  подобно Мучукунде –  непрекло­нен, нарушитель спокойствия переживает страшный удар; но, с другой стороны, если тот, кого зовут, всего лишь не спешит с возвращением –  погруженный в блаженное состояние совершенно­го бытия (напоминающее смерть) –  совершается очевидное освобождение, и искатель приключения возвращается.

Когда Ворон из эскимосской сказки нырнул со своими палоч­ками для разведения огня в чрево самки кита, он оказался у входа в большую комнату, в дальнем конце которой горела лампа. Он удивился, увидев там красивую девушку. Комната была сухой и чистой, ее потолок подпирал позвоночник кита, а ребра образовывали ее стены. Из трубки, идущей вдоль поз­воночника, в лампу медленно капало масло.

Когда Ворон вошел в комнату, девушка взглянула на него и закричала: «Как ты сюда попал? Ты первый человек, что вошел сюда». Ворон рассказал ей, что он сделал, и она предложила ему присесть у противоположной стены комнаты. Эта девушка была душой (inua) кита. Она накрыла стол для гостя, дала ему ягод и масла, рассказывая о том, как она собирала эти ягоды в прошлом году. Ворон на протяжении четырех дней оставался гостем inua в чреве кита, и все это время пытался определить, что за трубка идет по потолку. Каждый раз, когда женщина выходила из комнаты, она запрещала ему прикасаться к ней. Но на этот раз, когда она вышла, он подошел к лампе, протянул лапу, и в нее упала большая капля, которую он слизал языком. Она оказалась такой сладкой, что Ворон снова сделал то же самое, а затем стал ловить одну за другой каждую падающую каплю. Однако вскоре от жадности ему показалось, что капли падают слишком медленно, поэтому он потянулся вверх, оторвал кусок трубки и съел его. Едва он сделал это, как в комнату хлы­нул поток масла, загасил свет, а сама комната стала сильно рас­качиваться. Эта качка продолжалась четыре дня. Ворон едва не умер от усталости и от грохота, не прекращавшегося все это время. Затем все стихло, и комната перестала раскачиваться. Ворон повредил одну из сердечных артерий самки кита, и она умерла. Iuna никогда больше не появилась. Тело кита водой вы­бросило на берег.

Но теперь Ворон оказался узником. В то время как он раз­мышлял, что ему делать, он услышал разговор двух мужчин, взобравшихся на спину кита, которые решили позвать всю де­ревню, чтобы помочь им справиться с китом. Очень скоро люди прорубили дыру в верхней части огромной туши¹¹. Когда дыра стала достаточно большой, и все люди ушли с кусками мяса, чтобы отнести их на высокий берег, Ворон незаметно вышел.

Но спустившись на землю, он тут же вспомнил, что оставил внутри свои палочки для разведения огня. Он снял свое обла­чение ворона, и вернувшись люди увидели маленького черного человечка, одетого в шкуру неизвестного животного. Они с лю­бопытством смотрели на него. Он предложил им свою помощь, засучил рукава и принялся за работу.

Вскоре один человек из тех, что работали внутри кита, закричал «Смотрите, что я нашел! Палочки для разведения огня в брюхе кита!» Ворон сказал: «Вот тебе на, но это же плохо! Моя дочь однажды рассказывала мне, что когда внутри кита, брюхо которого разрезали люди, находили палочки для разведения огня, то многие из этих людей умирали. Нужно бе­жать отсюда». Он спустил рукава и ушел. Люди поспешили пос­ледовать его примеру. Поэтому сам Ворон, когда он затем вер­нулся, некоторое время пировал совсем один¹².

Рис. 10 Воскрешение Осириса

Один из наиболее важных и занятных мифов традиции синтоизма Японии (считавшийся древним еще тогда, когда в VIII столетии он был внесен в Записи о делах древности) – –  миф о том, как во время самого первого критического периода в существовании мира из своего жилища в скале вышла прекрасная богиня солнца Аматэрасу. Это пример, когда спасаемая не очень желает этого спасения. Бог бури, Сусаново, брат Аматэрасу, начал вести себя непростительно плохо. И хотя она всячески пыталась успокоить его, и ее всепрощение уже перешло все границы, он продолжал уничтожать ее рисовые поля и осквернять ее порядки. Последним оскорблением для нее стало, когда он проломил дыру в крыше ее ткацкого зала и бросил вниз «небесного пегого коня, пред­варительно содрав с него шкуру», при виде его все богини, что деловито ткали августейшие одежды богам, настолько перепу­гались, что умерли от страха.

Аматэрасу, пришедшая в ужас от этого зрелища, удалилась в небесную пещеру, закрыла за собой дверь и заперла ее. Это был ужасный поступок с ее стороны, ибо исчезновение солнца в конце концов означало бы конец вселенной –  конец, еще прежде ее до­лжного начала. С исчезновением Аматэрасу вся равнина верхних небес и вся срединная земля тростниковых полей погрузились во тьму. По всему миру разбушевались злые духи, появились мно­гочисленные предвестники беды, голоса мириад богов были подоб­ны мухам, роящимся во время пятой луны.

По этой причине восемь миллионов богов собрались на бо­жественную ассамблею в русле небесной реки и попросили одного из их числа, бога по имени Мысль – Несущий, придумать план. В результате их совещания было изготовлено множество вещей божественной силы, среди них зеркало, меч и ткани для подношения. Было установлено огромное дерево, украшенное драгоценностями, были доставлены петухи, которые могли не­престанно петь, были зажжены большие костры, вершилось великое празднество. Зеркало высотой восемь футов привязали средним ветвям дерева. А юная богиня по имени Удзуме исполняла веселый, шумный танец. Восемь миллионов богов так развлекались, что их смех заполнил воздух, а равнина высоких небес сотрясалась.

Богиня солнца услышала в своей пещере этот веселый шум и изумилась. Ей было интересно знать, что происходит. Слегка приоткрыв дверь своего небесного каменного жилища, она так заговорила изнутри: «Я думала, что после моего ухода равнина небес погрузится во тьму, равно как и тростниковые равнины срединной земли: почему же тогда веселится Удзуме, и подоб­но ей смеются все восемь миллионов богов?» Тогда заговорила Удзуме, молвив: «Мы радуемся и довольны, потому что есть бо­жество более яркое, чем ты, Августейшая». Пока она говорила это, двое из богов вынесли вперед зеркало и почтительно пока­зали его богине Солнца Аматэрасу; вследствие чего она от удив­ления и не заметила как вышла из двери и уставилась в зеркало. Могучий бог схватил ее за августейшую руку и вытащил наружу; в это время другой бог протянул через вход позади нее соло­менную веревку (называемую сименава –  shimenawa), сказав при этом: «Ты не должна возвращаться дальше веревки!» После чего и равнина верхних небес и тростниковые равнины средин­ной земли снова осветились¹³. Теперь солнце каждую ночь на некоторое время могло уходить –  как и сама жизнь –  в освежа­ющий сон; но великая сименава не допускала того, чтобы оно исчезло на долгое время.

Тема солнца как богини, а не бога является редкой и ценной деталью, дошедшей до нас из архаического, по – видимому, когда – то широко распространенного мифологического контекста. Великое материнское божество Южной Аравии является женщиной – солнцем Илат. На немецком слово солнце {die Sonne) женского рода. По всей Сибири, так же как и в Северной Америке, в разных местах сохранились рассказы о женщине – солнце. И в сказке о Красной Шапочке, которая была съедена волком, но вызволена из его брюха охотником, мы можем видеть отдаленные отго­лоски того же приключения, что произошло с Аматэрасу. Такие следы сохранились во многих странах; но только в Японии не­когда великая мифология все еще имеет силу в культуре; ибо Микадо является прямым потомком внука Аматэрасу, и как предок императорской семьи она почитается как одно из вер­ховных божеств национальной традиции Синто¹⁴. В ее приклю­чении ощущается иное отношение к миру, чем в более извест­ных сейчас мифологиях солнечного бога: некоторая нежность к чудесному дару света, мягкая благодарность за вещи, сотво­ренные видимыми –  то, что раньше, должно быть, было харак­терно для религиозного духа многих людей.

Зеркало, меч и дерево мы узнаем. Зеркало, отражающее богиню и выманивающее ее из великого покоя ее божественно­го непроявления, символизирует мир, сферу отраженного обра­за. Божеству доставляет удовольствие видеть в нем свою собственную славу, и это удовольствие само по себе является побуждением к акту проявления или «творения». Меч является соответствием молнии. Дерево –  это Ось Мира в ее исполняю­щем желания, плодоносном аспекте; такое же дерево ставится в христианских домах во время зимнего солнцестояния, в период возрождения или возвращения солнца: радостный обы­чай, унаследованный от германского язычества, которое дало современному немецкому языку его женское имя Sonne. Танец Удзуме и шумный смех богов являются частью карнавала: после ухода верховного божества мир, погруженный в хаос, радуется приближающемуся возрождению. А Великая сименава –  верев­ка из соломы, которая была натянута за спиною богини, когда она снова явилась в мир –  символизирует милосердное чудо возвращения света. Эта сименава является одним из самых за­метных, важных и безмолвно выразительных традиционных символов народной религии Японии. Висящая над входами в храмы, увешанная гирляндами вдоль улиц в праздник Нового Года она обозначает обновление мира на пороге возвращения. Если христианский крест является самым выразительным символом мифологического перехода в пучину смерти, то симе­нава является простейшим условным знаком воскрешения. Вдвоем они представляют таинство границы между мирами – существующую несуществующую линию.

Аматэрасу является Восточной сестрой великой Инанны, верховной богини древних шумерских клинописных храмовых табличек, спуск которой в преисподний мир мы уже рассматри­вали. Инанна, Иштар, Астарта, Афродита, Венера –  таковы имена, которые она носила в разных культурах следующих друг за другом периодов развития Запада –  она ассоциировалась уже не с солнцем, а со звездой, носящей ее имя, и в то же время с луной, с небесами и с плодородной землей. В Египте она стала богиней Звезды Собаки, Сириуса, ежегодное появление на небе которой оповещало о наступлении сезона разлива реки Нил, когда земля становится плодородной.

Как мы помним, Инанна спустилась с небес в преисподнюю, страну своей сестры – противоположности, Царицы Смерти Эрешкигал. Она оставила позади своего посланника Ниншубу – ра с указаниями, как вызволить ее, если она не вернется. Она предстала нагою перед семью судьями; они обратили на нее свои взоры и она превратилась в труп, а труп –  как мы видели – повесили на столбе.

«Прошло три дня и три ночи¹⁵,

Посланник Инанны Ниншубур,

Ее вестник добрых слов,

Заполнил небеса стенаниями по ней,

Оплакивал ее в храме ассамблей,

Метался по дому богов, прося за нее ..

Как нищий в одно покрывало оделся он ради спасения ее,

И к Экур, к дому Энлиля в одиночку направил свой шаг».

Это начало спасения богини, иллюстрирующее тот случай, когда героине мир, в поле действия сил которого она вступает, уже хорошо известен, так что она позаботилась о том, чтобы ее оттуда вызволили. Сперва Ниншубур отправился к богу Энлилю; но бог сказал, что Инанна, спустившись от великого высшего в великое низшее, должна подчиниться законам ниж­него мира. Затем Ниншубур отправился к богу Нанна; но бог сказал, что она сошла с великого высшего в великое низшее и что в нижнем мире должно подчиняться законам нижнего мира Ниншубур отправился к богу Энки; и бог Энки придумал план¹⁶. Он создал два бесполых существа, вручил им «пищу жизни» и «воду жизни» и приказал отправляться в нижний мир и шестьдесят раз причастить этой пищей и водой подвешенное мертвое тело Инанны.

«На мертвое тело, свисающее со столба, они направили

страх огненный лучей,

Шестьдесят раз пищей жизни и шестьдесят раз водою

жизни они причащали его.

И встала Инанна.

И поднялась Инанна из нижнего мира,

Ануннаки бежала,

И любой из верхнего мира мог спокойно спускаться в

нижний мир;

Когда Инанна поднималась из нижнего мира,

Воистину вперед нее устремились мертвые.

Инанна поднималась из нижнего мира,

И маленькие демоны, подобные тростнику,

И большие демоны, подобные стилям табличным,

Шли рядом с ней.

Тот, кто шел впереди нее, держал в руке жезл,

Тот, кто шел рядом с ней, имел оружие у пояса.

Те, что шли перед ней,

Перед Инанной,

Были существами, не знавшими ни пищи, ни воды,

Не евшими окропленной муки,

Не пившими вина возлияния,

Отнимающими жену от чресел мужа,

Отрывающими дитя от груди кормящей матери».

Окруженная этой ужасной толпой призраков Инанна бродила от города к городу по землям Шумера¹⁷.

Эти три примера из далеко отстоящих друг от друга куль­турных областей –  Ворон, Аматэрасу и Инанна –  в достаточной мере иллюстрируют тему спасения извне. На последних стадиях приключения они демонстрируют непрекращающееся действие сверхъестественной вспомоществующей силы, которая не оставля­ла избранного на протяжении всего его испытания. Несмотря на то, что его сознание отступает, бессознательное предъявляет свои собственные противовесы, и он снова рождается в мир, из которого пришел. Вместо того чтобы держаться за свое эго и спасать его, как в случае волшебного побега, он теряет его, но все же, великой милостью, оно возвращается.

Это подводит нас к последнему критическому моменту герои­ческого круга, моменту, для которого весь удивительный эк­скурс был лишь прелюдией –  а именно, к парадоксальному и в высшей степени сложному моменту пересечения порога геро­ем, возвращающимся из сферы мистического в повседневный мир. Независимо от того спасают ли его извне, гоним ли он изнутри или медленно продвигается вперед, направляемый богами, ему предстоит еще вновь войти вместе со своим обре­тением в давно забытую среду, где люди, будучи частицами, считают себя целым. Ему еще предстоит предстать перед обще­ством со своим разрушительным для эго и спасительным для жизни эликсиром и принять ответный удар вполне резонных вопросов, непримиримого негодования и неспособности добрых людей понять его.

Два мира, божественный и человеческий, можно изобразить лишь как отличные друг от друга –  разнящиеся как жизнь и смерть или же день и ночь. Герой отваживается отправиться из мира, нам известного, во тьму; там он либо успешно завершает свое смелое предприятие, либо, опять же, оказывается просто потерянным для нас, лишаясь свободы, либо ему грозит опас­ность, и его возвращение описывается как побег из этого другого мира. Тем не менее –  и в этом заключается важнейший ключ к пониманию мифа и символа –  два мира в действительности есть одно Царство богов является забытым измерением знакомого нам мира. И в открытии этого измерения, вольном или невольном, заключается вся суть свершения героя. Ценности и особенности, которые в обычной жизни кажутся важными, исчезают со вселя­ющим ужас слиянием самости и того, что представляло собой инаковость как таковую. Как и в рассказах о великанах – людоедах, страх потери этой собственной индивидуальности приобретает всю тяжесть опыта трансцендентных переживаний для неподго­товленных душ. Но душа героя смело входит в это измерение – и находит ведьм превратившимися в богинь, а драконов –  в сто­рожевых псов богов.

Однако, с точки зрения нормального бодрствующего сознания, всегда должно оставаться некоторое смущающие разум несоот­ветствие между мудростью, добытой de profundis*, и благора­зумием, действенным в мире света. Отсюда –  привычный разрыв между оппортунизмом и благодетелью и результирующая дегене­рация человеческого существования Мученичество –  для святых, обычные же люди имеют свои установления, и их нельзя оставить на произвол судьбы, подобно полевым лилиям; Петр продолжает обнажать свой меч, как в саду Гефсиманском, чтобы защитить творца и спасителя мира¹⁸ Благо, принесенное из трансцендентной бездны, быстро рационализируется в ничто, и назревает потребность в другом герое, чтобы обновить мир.

Рис. 11 Возвращение героя.

Самсон несущий притвор храма. Воскресение Христа. Иона.

Однако как же вновь учить тому, что уже верно преподава­лось и неверно было усвоено тысячи раз на протяжении тыся­челетий благоразумной глупости человечества? В этом заклю­чается последняя труднейшая задача героя. Как перевести обратно на язык мира света невыразимые речью откровения тьмы? Как представить на двухмерной поверхности трехмер­ную форму или в трехмерном образе многомерный смысл? Как перевести на язык «да» и «нет» истины, которые рассыпаются в бессмысленность при каждой попытке определения через пары противоположностей? Как передать людям, которые настаи­вают на исключительности свидетельства своих чувств, пос­лание всепорождающей пустоты?

Множество провалов подтверждают трудность пересечения этого жизнеутверждающего порога. Первая проблема возвра­щающегося героя состоит в том, чтобы после переживания спасительного для души видения по завершении пути принять как реальность все преходящие радости и печали, все баналь­ности и вопиющие непристойности жизни. Зачем возвращаться в такой мир? Зачем пытаться сделать правдоподобным или даже интересным знакомство с трансцендентным блаженством для мужчин и женщин, поглощенных страстями? Как снови­дения, исполненные смысла ночью, при свете дня могут казаться пустыми, так и поэт, и пророк могут оказаться в роли дураков в глазах здравомыслящих судий. Легче всего просто вверить людское общество дьяволу, а самому вернуться в божественную каменную обитель, закрыть дверь и запереть ее на засов. Но если какой – либо духовный акушер тем временем перекрыл путь отступ­ления (сименава), тогда задача представить вечность во времени и осознать во времени вечность оказывается неизбежной.

Примером незавидной участи возвращающегося героя явля­ется история о Рип Ван Винкле. Рип отправился в страну приключений неосознанно, как и все мы каждую ночь, когда отправляемся спать. В глубоком сне, утверждают индусы, самость нерушима и блаженна; поэтому глубокий сон называется состоянием познания¹⁹. Но, хотя эти еженочные погружения во тьму как в источник освежают и укрепляют нас, саму нашу жизнь они не меняют; подобно Рипу, мы возвращаемся, не имея ничего в подтверждение пережитого нами, кроме отросшей бороды.

«Он осмотрелся, разыскивая свое ружье, но, вместо нового, отлично смазанного дробовика, нашел рядом с собою какой – то ветхий самопал, ствол был изъеден ржавчиною, замок отвалил­ся червями источено ложе .. Поднявшись на ноги, он почувст­вовал ломоту в суставах и заметил, что ему недостает былой легкости и подвижности... Подходя к деревне, Рип повстречал несколько человек, но среди них никого, кто был бы ему зна­ком; это несколько удивило его, ибо он думал, что у себя в округе знает всякого встречного и поперечного. Одежда их к тому же была совсем другого покроя, чем тот, к которому он привык. Все они, как один, удивленно пялили на Рипа глаза и всякий раз, взглянув на него, неизменно хватались за подборо­док. Видя постоянное повторение этого жеста, Рип невольно последовал их примеру и, к своему изумлению, обнаружил, что у него выросла борода длиной в добрый фут!.. Рип начал поду­мывать, уж не подпали ли власти колдовских чар и он сам, и весь окружающий мир...

Появление Рипа, его длинная белая борода, ржавое – прержавое ружье, чудная одежда и целая армия женщин и ребятишек, следовавших за ним по пятам, немедленно привлекли внимание трактирных политиканов. Они обступили его и с великим лю­бопытством стали разглядывать с головы до пят и с пят до го­ловы. Оратор в мгновение ока очутился возле Рипа и, отведя его в сторону, спросил, за кого он будет голосовать. Рип недо­уменно уставился на него. Не успел он опомниться, как какой – то низкорослый и юркий маленький человечек дернул его за рукав, поднялся на носки и зашептал ему на ухо: ‘Кто же вы – федералист, демократ?’ Рип и на этот раз не понял ни слова. Вслед за тем недоверчивый и самонадеянный пожилой джен­тльмен в треуголке с острыми концами пробился к нему сквозь толпу, расталкивая всех и слева и справа локтями, и оста­новился перед Рипом Ван Винклем, уперев одну руку в бок, опираясь другою на трость и проникая как бы в самую душу его своим пристальным взглядом и острием своей треуголки, он строго спросил, на каком основании тот явился на выборы вооруженным и чего ради привел с собою толпу: уж не намерен ли он поднять в деревне мятеж?

Помилуйте, джентльмены! –  воскликнул Рип, окончательно сбитый с толку. –  Я человек бедный и мирный, уроженец здеш­них мест и верный подданный своего короля, да благословит его бог!’                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                               

Тут поднялся отчаянный шум –  ‘Тори! Тори! Шпион! Эмигрант! Держи его! Долой!’ Самонадеянный человек в треуголке с пре­великим трудом восстановил наконец порядок».²⁰

Еще более удручающим, чем судьба Рипа, является рассказ о том, что произошло с Ирландским героем Ойсином, по его возвращении после долгого пребывания у дочери Короля Страны Юности. Ойсин, не в пример несчастному Рипу, держал глаза открытыми в полной приключений стране Он сознательно (бодрствующим) спустился в царство бессознательного (глу­бокий сон) и включил ценности подсознательных переживаний в свою бодрствующую личность. Осуществилось преображе­ние. Но именно вследствие этого весьма благотворного само по себе обстоятельства, опасности, связанные с его возвращением были куда серьезнее. Так как вся его личность теперь отвечала силам и формам вечности, то ему целиком пришлось подвер – гуться ниспровергающему, разрушительному удару сил и форм времени.

Однажды, когда Ойсин, сын Финна МакКула, охотился вместе со своими людьми в лесах Ирландии, к нему подошла дочь Ко­роля Страны Юности. Люди Ойсина ушли далеко вперед с до­бычей, а их хозяина сопровождали лишь три собаки. Перед ним появилось загадочное существо с телом прекрасной женщины, но головой свиньи. Она сказала ему, что голова ее такова из – за колдовства Друидов, и пообещала, что все изменится в ту же минуту, как он женится на ней. «Хорошо, если это действитель­но так, –  сказал он, –  и если брак со мной освободит тебя от колдовства, то я не позволю, чтобы голова свиньи и дальше оставалась у тебя».

Без промедления с головой свиньи было покончено, и вместе они отправились в Тир на н – Ог, Страну Юности. Ойсин прожил там как король много счастливых лет. Но в один день он подумал и сказал своей необыкновенной супруге: «Хотелось бы мне сегод­ня побывать в Ирландии и повидаться с отцом и его людьми».

«Если ты уйдешь, –  сказал ему жена, –  и ступишь ногой на землю Ирландии, то больше никогда не вернешься сюда, ко мне, и станешь слепым стариком. Как ты думаешь, сколько вре­мени прошло с тех пор, как ты здесь?».

«Примерно три года», –  ответил Ойсин. «Прошло триста лет, – сказала она, –  с тех пор, как ты пришел со мной в это царство. Если тебе необходимо вернуться в Ирландию, я дам тебе белого коня, который понесет тебя; но если ты сойдешь с него или коснешься своей ногой земли Ирландии, в ту же минуту конь вер­нется, а ты останешься там, где он бросит тебя, несчастным стариком».

«Не тревожься, я вернусь, –  сказал Ойсин. –  Разве нет у меня хорошей причины вернуться? Но я должен еще раз увидеть отца, своего сына и своих друзей в Ирландии; я должен хоть один лишь раз взглянуть на них».

Она приготовила Ойсину коня и сказала: «Этот конь понесет тебя, куда бы ты ни пожелал».

Ойсин нигде не останавливался, пока конь не ступил на землю Ирландии, и продолжал скакать дальше, пока не добрался до Нок Патрик в Манстере, где он увидел мужчину, пасшего коров. В поле, где паслись коровы, лежал широкий плоский ка­мень.

«Не мог бы ты подойти сюда, –  сказал Ойсин пастуху, –  и перевернуть этот камень?».

«Конечно же, нет, –  ответил пастух, –  ибо я не смогу поднять его, как не смогут и двадцать человек, таких как я».

Ойсин подъехал к камню и, протянув руку вниз, ухватился за него и перевернул. Под камнем лежал великий рог фениан borabu, который закручивался, наподобие морской раковины. Существовал такой закон, что когда кто – нибудь из фениан Ир­ландии подует в рог borabu, тут же соберутся другие, в какой бы части страны они в это время ни находились²¹.

«Не подашь ли ты мне этот рог?» –  спросил Ойсин пастуха. «Нет, –  ответил пастух, –  ибо ни я, ни много больше таких, как я, не смогут поднять его с земли». Услышав это, Ойсин прибли­зился к рогу и, протянув руку вниз, взялся за него; но он был так нетерпелив в своем желании подуть в него, что все забыл и, соскользнул с коня, так что одной ногой коснулся земли. В ту же секунду конь исчез, а Ойсин остался лежать на земле слепым стариком»²².

Приравнивание одного года пребывания в Раю к сотне лет зем­ного существования является темой, хорошо известной в мифологии. Полный круг в одно столетие означает целостность Подобным же образом триста шестьдесят градусов круга означа­ют целостность; соответственно индусские Пураны представляют один год богов равным трехстам шестидесяти годам человека. С точки зрения обитателей Олимпа, земная история катится эра за эрой, постоянно обнаруживая гармоничную форму целостного круга. Так что там, где люди видят только перемены и смерть, благословенные наблюдают неизменную форму, мир, не ведаю­щий конца Но сейчас проблема заключается в том, чтобы сох­ранить эту космическую точку зрения перед лицом непосредст­венных земных страданий и радостей Вкус плодов временного знания уводит дух от сосредоточенности в центре вечности к периферийному кризису момента. Равновесие совершенства оказы­вается утерянным, душа колеблется, и герой терпит поражение.

Идея «изолирующей» лошади героя, которая оберегает его от непосредственного соприкосновения с землей и в то же самое время дает ему возможность передвигаться в мире людей, является ярким примером той спасительной предосторожности, к которой обычно прибегают носители сверхнормальной силы Монтесума, император Мексики, никогда не ступал ногой на землю, его всегда носили на своих плечах вельможи, и если он где – либо опускался на землю, то предварительно перед ним расстилали богатую ткань, чтобы он мог ступать по ней. Внутри своего дворца царь Персии ходил по коврам, на которые больше никто не имел права ступить, за пределами дворца его никто не видел на ногах, а только в колеснице или верхом на лошади. Раньше ни цари Уганды, ни их матери, ни их жены царицы не могли ходить пешком за пределами просторного огороженного со всех сторон места, где они жили. Всякий раз, когда им нужно было выйти наружу, их несли на своих плечах мужчины из рода Буй­вола, несколько из них всегда сопровождали каждую из этих цар­ственных особ в дороге и по очереди несли эту ношу. Царь сидел верхом на шее носильщика, закинув ноги ему на плечи и засунув ступни ему подмышки. Когда один из этих царских носильщиков уставал, то передавал царя на плечи другого мужчины, не допус­кая, чтобы ноги царя коснулись земли²³.

Сэр Джеймс Джордж Фрэзер следующим образом, весьма выразительно, объясняет тот факт, почему повсюду на земле божественная особа не могла касаться земли своей ногой «По – видимому, святость, магические силы, табу или как бы мы ни называли это таинственное качество, присущее, как предпола­гается, священным или неприкосновенным особам, представля­ется примитивному мыслителю как физическая субстанция или флюид, которыми заряжен священный человек так же, как лейденова банка заряжена электричеством, и точно так же, как электричество в банке может разрядиться при контакте с хоро­шим проводником, так и святость или магическая сила челове­ка может разрядиться и истощиться при контакте с землей, которая согласно этой теории служит прекрасным проводником для магического флюида. Поэтому для того чтобы не дать заряду уйти попусту, необходимо тщательно оберегать священную или неприкасаемую особу от контакта с землей, в терминах электри­чества, она должна быть изолирована, чтобы не лишиться своей драгоценной субстанции или флюида, которыми она, подобно кубку, наполнена до краев. Во многих случаях, очевидно, изоля­ция неприкасаемого человека рекомендуется не только ради него самого, но также и ради других, ибо так как сила святости пред­ставляет собой нечто вроде мощной взрывчатки, которая может сдетонировать при малейшем прикосновении, то в интересах общей безопасности необходимо держать ее в жестких рамках, чтобы, вырвавшись наружу, она не взорвала, не разрушила и не причинила вреда чему – либо, с чем она придет в соприкосновение»²⁴.

Существует, несомненно, психологическое оправдание такой предосторожности. Англичанин, который переодевается к обеду в джунглях Нигерии, чувствует, что в его действиях есть смысл. Молодой художник, носящий бакенбарды, войдя в холл Ритца, охотно объяснит отличительную особенность своего стиля. Рим­ский воротник выделяет проповедника. Монахиня XX столетия носит одеяние. Средневековья Замужняя женщина более или менее ограждена своим кольцом.

Рассказы Сомерсета Моэма описывают метаморфозы, про­исходящие с носителями бремени белого человека, которые пренебрегают табу смокинга. Многие народные песни свиде­тельствуют об опасностях, сопутствующих разбившемуся коль­цу. И мифы –  например, мифы, собранные Овидием в его великом компендиуме. Метаморфозы –  снова и снова расска­зывают о потрясающих изменениях, которые происходят, когда изоляция между центром высоко концентрированной силы и слабым силовым полем окружающего мира внезапно убирается без надлежащих предосторожностей. Согласно сказочному фольклору кельтов и германцев, гном или эльф, застигнутый рассветом вне дома, тут же превращается в палку или камень.

Возвращающийся герой, в завершение своего приключения, должен выдержать столкновение с миром Рип Ван Винкль так и не узнал, что с ним случилось, его возвращение свелось к шутке. Ойсин знал, но потерял свою сосредоточенность на переживаемом моменте и поэтому потерпел неудачу. Более всего посчастливилось Камар аль – Заману. Он наяву пережил блаженство глубокого сна и вернулся к свету дня с таким убедительным талисманом своего невероятного приключения, что смог сохранить веру в себя перед лицом всех отрезвляющих разочарований.

Пока он спал в своей башне, два джинна, Дахнаш и Маймуна, перенесли к нему из далекого Китая дочь Владыки Островов и Морей и Семи Дворцов. Ее имя было принцесса Будур. Положив спящую девушку рядом с персидским принцем в ту же кровать, джинны открыли их лица и увидели, что они похожи, как близнецы. «О, моя госпожа, –  воскликнул Дахнаш, –  клянусь Аллахом, моя возлюбленная прекраснее». Но Маймуна, любив­шая Камар аль – Замана, возразила: «Неправда, мой прекраснее». После чего они начали спорить, приводя доводы и контрдоводы до тех пор, пока Дахнаш наконец не предложил поискать не­предвзятого судью.

Маймуна ударила ногой по земле, и тут же из – под земли появился слепой на один глаз ифрит, горбатый, с покрытой пар­шой кожей и перекошенными глазницами; на его голове было семь рогов; четыре пряди его волос ниспадали до пят; руки его были как вилы, а ноги –  как мачты; ногти его были подобны когтям льва, а ступни –  копытам дикого осла. Чудовище почти­тельно поцеловало землю перед Маймуной и спросило, что ей угодно. Услышав, что должен оценить молодых людей, лежа­щих на кровати, так что рука одного обнимала шею другого, ифрит долгое время смотрел на них, восхищаясь их очарова­нием, затем повернулся к Маймуне и Дахнашу и объявил свое решение.

«Клянусь Аллахом, если вы хотите услышать правду, –  ска­зал он, –  эти двое равной красоты. Я не могу сделать выбор между ними еще и потому, что это мужчина и женщина. Но у меня возникла другая идея. Давайте по очереди разбудим их, так чтобы другой об этом не знал, и того из них, кто будет боль­ше очарован, можно признать менее прекрасным».

На том и порешили. Дахнаш превратился в блоху и укусил Камар аль – Замана в шею. Очнувшись ото сна, юноша потер уку­шенное место, сильно почесал его из – за жгучего зуда и между тем немного повернулся набок. Он увидел, что рядом с ним лежит кто – то, чье дыхание слаже мускуса, а кожа –  нежнее крема. Он удивился, присмотрелся к тому, кто был рядом с ним, и увидел, что это девушка, подобная жемчужине или сияющему солнцу, подобная куполу, осеняющему прекрасно возведенную стену.

Камар аль – Заман попытался разбудить ее, но Дахнаш сделал сон девушки глубже. Юноша потряс ее. «О моя любимая, проснись и взгляни на меня», –  сказал он. Но та даже не поше­вельнулась. Камар аль – Заман принял Будур за ту, на ком хотел женить его отец, и воспылал желанием. Но он опасался, что его родитель мог наблюдать за ним, притаившись где – то в комнате, поэтому сдержался и ограничился тем, что снял с мизинца де­вушки перстень с печатью и надел его на свой палец. После чего ифриты вернули его ко сну.

Будур же повела себя иначе, чем Камар аль – Заман. Она не предполагала и не боялась, что кто – нибудь наблюдает за ней. Кроме того, Маймуна, которая разбудила ее, со своим женским коварством высоко взобралась по ее ноге и сильно укусила в то место, что пылает жаром. Прекрасная, благородная, восхи­тительная Будур, увидев рядом с собой мужчину и обнаружив, что он уже взял ее кольцо, будучи не в силах ни разбудить его, ни представить, что он сделал с ней, охваченная любовью, воз­бужденная откровенной близостью его плоти, потеряла всякий контроль и дошла до высшей точки откровенной страсти. «Во­жделение жгло ее, ибо желание женщин намного сильнее желания мужчин, и она устыдилась своего собственного бес­стыдства. Затем она сняла с пальца юноши его перстень с печатью и надела на свой палец, вместо того кольца, что взял он, поцеловала его в губы, поцеловала его руки и не оставила ни одного места на нем, не поцеловав его; после чего прижала его к своей груди, обняла, положив одну руку ему на шею, а другую – подмышку, и так прильнув к нему, она заснула».

Таким образом, Дахнаш проиграл спор. Будур вернули в Китай. На следующее утро, когда молодые люди проснулись, разделенные целым азиатским континентом, они стали глядеть по сторонам, но никого не находили рядом с собой. Они при­зывали своих придворных, колотили их и крушили все вокруг себя, совершенно обезумев. Камар аль – Заман слег в изнемо­жении, его отец, царь, сел у него в изголовьи, плача и рыдая над ним, не оставляя его ни днем ни ночью, а принцессу Будур пришлось приковать железной цепью за шею к одному из окон ее дворца²⁵.

Встреча и разлука со всей их неистовостью вполне типичны для мук любви. Ибо когда сердце упорствует в своей участи, сопротивляясь общим предостережениям, тогда мучения велики, равно как и опасности. Однако приходят в действие силы, неподвластные разуму. Плоды событий, начавших свой ход в самых отдаленных уголках мира, постепенно сблизятся, и чудо совпа­дения даст неизбежному свершиться. Кольцо – талисман, остав­шееся от встречи души с другой ее частью в незабываемом месте, означает, что сердцу дано было осознать там то, что упустил Рип Ван Винкль, оно означает также убеждение бод­рствующего ума в том, что реальность глубин не опровергается реальностью повседневности. Это знак того, что теперь герой должен соединить два мира воедино.

Оставшаяся часть долгого рассказа о Камар аль – Замане представляет собой историю медленного и вместе с тем чудесного осуществления судьбы, которую пробудили к жизни. Не каж­дому дана судьба только герою, который нырнул в бездну, чтобы соприкоснуться с ней, и вынырнул снова –  обрученный с нею кольцом.

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология