Новое предложение капитана Немо

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 7Следующая ⇒

Ваникоро

В дальнейшем, проходя близ оживленных морских путей, мы все чаще встречали остовы судов, потерпевших кораблекрушение, догнивавшие в воде; а на морском дне во множестве ржавели старинные пушки, ядра, якоря, цепи и тысячи железных обломков.

Одиннадцатого декабря мы приблизились к берегам архипелага Паумоту, разбросанного на огромных пространствах Тихого океана. Большинство здешних островов и островков – коралловые атоллы. Держась намеченного курса, «Наутилус» проходил вблизи острова Клермон-Тоннер, самого любопытного из всей этой группы. Здесь мне представился случай воочию наблюдать колонии мадрепоровых кораллов, которым обязаны своим происхождением острова в этой части Тихого океана.

Миллиарды этих микроскопических животных создают величественные сооружения – окаймляющие рифы, барьерные рифы, атоллы и острова. А кое-где они возводят рифовые утесы – высокие отвесные стены, у основания которых глубина океана очень велика.

Мы прошли на расстоянии нескольких кабельтовых от подножия острова Клермон-Тоннер, и я не мог налюбоваться сооружениями, созданными микроскопическими зодчими. Известковые «цоколи» коралловых рифов, погруженные на триста метров в морские глубины, отливали перламутровым блеском при ярком электрическом свете нашего прожектора, и там бурлила жизнь.

Консель поинтересовался, сколько времени требуется полипам для возведения таких колоссальных массивов, и был крайне удивлен, когда я ответил, что, по вычислениям ученых, толща коралловых отложений за сто лет увеличивается всего на несколько сантиметров. А значит, для того, чтобы возвести такие стены, кораллам потребовалось почти двести тысяч лет!

Когда «Наутилус» поднялся на поверхность океана, я смог окинуть взглядом едва выступающий из воды и поросший пальмовыми рощами остров Клермон-Тоннер. Некогда он был совершенно бесплодным, но волны выбросили на берег, удобренный разложившимися останками морских существ и водорослей, кокосовый орех, созревший на дальнем берегу. Орех дал росток, со временем образовалась целая пальмовая роща. Листва пальм задержала испарение влаги – и возник ручей. Остров постепенно покрылся растительностью. Черепахи стали откладывать тут свои яйца. Птицы свили гнезда, появились мелкие грызуны и пресмыкающиеся. А за ними, привлеченный зеленью и наличием пресной воды, сюда прибыл человек.

К вечеру остров скрылся из виду, и «Наутилус» резко изменил курс. Пройдя тропик Козерога, подводный корабль направился на запад-северо-запад и прошел все расстояние между тропиками. И хотя лучи тропического солнца были немилосердно жгучими, от жары мы не страдали, потому что на глубине сорока метров температура воды не превышала десяти-двенадцати градусов.

Пятнадцатого декабря мы прошли западнее живописного архипелага Общества и острова Таити, жемчужины Тихого океана. Утром я заметил в нескольких милях высокие вершины этого острова, а в окрестных водах мы выловили несколько превосходных рыб – тунцов, альбакоров и похожих на морских змей двухметровых мурен.

К этому моменту «Наутилус» прошел 8100 миль, а позднее, когда мы следовали между архипелагом Тонга-Табу и архипелагом Мореплавателей, лаг «Наутилуса» отметил 9720 морских миль. Затем мы приблизились к островам Фиджи.

Эта группа островков, атоллов и более крупных островов вулканического происхождения растянулась на сто лье с севера на юг и на девяносто лье с востока на запад в юго-западной части Тихого океана. Самыми крупными здесь считаются острова Вити-Леву, Вануа-Леву и Кандюбон.

У берегов Вити-Леву «Наутилус» вошел в бухту Вайлеа. Здесь мы несколько раз закидывали драгу и извлекли со дна множество превосходных устриц. Бухта Вайлеа довольно велика, но если бы не злейшие враги устриц – морские звезды и крабы, пожирающие молодых моллюсков, скопление раковин привело бы к ее полному обмелению.

Двадцать пятого декабря, то есть в первый день Рождества, «Наутилус» миновал Новые Гебриды – архипелаг, открытый еще в 1606 году португальским мореплавателем Педро Киросом и исследованный французом Бугенвилем в 1768 году. Группа эта состоит из девяти больших островов, и в полдень мы прошли довольно близко от острова Ору, который показался мне сплошным лесным массивом, увенчанным высоким горным пиком.

А Нед Ленд тем временем приуныл, вспомнив празднование Рождества у себя на родине в кругу семьи и друзей.

Капитан Немо, не дававший о себе знать целую неделю, утром 27 декабря вошел в салон так, словно мы расстались с ним пять минут назад. Я как раз искал на карте местонахождение «Наутилуса». Капитан подошел ко мне и, указав точку на карте, коротко произнес:

– Ваникоро.

Это было название острова, у которого в 1788 году погибли на рифах оба корабля великого французского мореплавателя Жана-Франсуа Лаперуза – фрегаты «Буссоль» и «Астролябия».

Я вскочил на ноги.

– И мы сможем побывать на этих знаменитых островах?

– Если вам будет угодно, мсье Аронакс.

Вместе с капитаном Немо я поднялся на палубу и впился взглядом в горизонт.

На северо-востоке виднелись два островка вулканического происхождения, окруженные барьером коралловых рифов. Мы находились вблизи острова Ваникоро, у входа в маленькую гавань Вану. Остров был сплошь покрыт зеленью – от берега до самых гор, над которыми возвышался острый пик высотой около километра.

«Наутилус», пройдя через узкий пролив коралловый барьер, очутился в гавани за линией прибоя, глубина которой достигала местами пятидесяти метров. В тени мангров виднелись фигуры туземцев, с удивлением следивших за нашим судном, – должно быть, они принимали его за неизвестное морское животное, несущее угрозу.

Капитан Немо спросил, что мне известно о гибели Лаперуза, и я рассказал ему, что знал.

Жан-Франсуа Лаперуз и его помощник де Лангль в 1785 году были посланы Людовиком XVI в кругосветное плавание на корветах «Буссоль» и «Астролябия» и бесследно пропали.

В 1791 году французское правительство, встревоженное судьбой Лаперуза, снарядило спасательную экспедицию в составе двух фрегатов «Решерш» и «Эсперанс», которые вышли в плавание из Бреста 28 сентября.

Спустя два месяца стало известно, что обломки каких-то судов были замечены у берегов Новой Георгии. Но начальник экспедиции, ничего не зная об этом, вел суда к островам Адмиралтейства.

Поиски оказались безуспешными. Спасательная экспедиция прошла не останавливаясь мимо Ваникоро, и плавание для ее участников закончилось трагически – многие из них погибли.

Первым на несомненные следы гибели кораблей Лаперуза напал капитан Питер Диллон, отлично знавший Тихий океан. В 1824 году его корабль «Святой Патрик» проходил мимо острова Тикопиа, относящегося к Ново-Гебридской группе. Там один туземец, подплывший к кораблю на пироге, продал капитану серебряный эфес шпаги и рассказал, что шесть лет назад видел на Ваникоро двух европейцев из экипажей кораблей, разбившихся о рифы у этого острова.

Диллон понял, что речь идет о фрегатах Лаперуза, исчезновение которых волновало весь мир. Он решил идти на Ваникоро, но штормовые ветры не позволили капитану осуществить свое намерение.

Капитан Диллон вернулся в Калькутту, сумел заинтересовать этим открытием Ост-Индскую компанию и получил в свое распоряжение судно «Решерш». В январе 1827 года он отплыл из Калькутты и летом того же года бросил якорь в той самой гавани Вану, где сейчас находился «Наутилус».

Здесь было обнаружено множество обломков кораблекрушения: якоря, инструменты, блоки, пушечное ядро, кусок бортовой обшивки и колокол с клеймом, не оставлявшим сомнения в его принадлежности одному из кораблей Лаперуза.

Годом позже экспедиция капитана Дюмон-Дюрвиля посетила Ваникоро и обнаружила на глубине трех-четырех саженей между рифами Паку и Вану якоря, пушки, железные и свинцовые чушки корабельного балласта, а также главный корабельный якорь и одну из пушек «Астролябии». Кроме того, у туземцев удалось выяснить, что уцелевшие моряки построили из обломков фрегатов небольшое суденышко и отплыли в неизвестном направлении.

Капитан Дюмон-Дюрвиль воздвиг под сенью пальм памятник великому мореплавателю – четырехгранную пирамиду на коралловом пьедестале, после чего ему пришлось покинуть остров, так как его экипаж был изнурен тропической лихорадкой.

Вот и все, что я мог сообщить капитану Немо.

– Значит, – сказал он, – по сей день неизвестно, где погибло судно, построенное потерпевшими кораблекрушение у Ваникоро?

– Неизвестно.

Капитан знаком пригласил меня следовать за ним в салон. «Наутилус» погрузился на глубину нескольких метров, и стальные створки окон салона раздвинулись.

Совсем недалеко, под коралловыми отложениями, в окружении бесчисленных рыб, покоились на дне обломки фрегата, не замеченные экспедицией Дюмон-Дюрвиля, – пушки, ядра, форштевень судна, якорные цепи и многое другое.

Пока я рассматривал эти останки, Немо произнес:

– Капитан Лаперуз вышел в плаванье 7 декабря 1785 года. Сперва он посетил Ботани-бэй в Австралии, затем архипелаг Общества, Новую Каледонию, направился к островам Санта-Крус и бросил якорь у острова Намука. Затем фрегаты Лаперуза подошли к рифовым барьерам, окружающим остров Ваникоро, в ту пору еще неизвестный мореплавателям. «Буссоль», шедший впереди, наскочил на рифы у южного берега. «Астролябия» поспешила к нему на помощь и тоже получила пробоину. Первый фрегат затонул почти мгновенно. Второй, севший на мель, продержался еще несколько дней. Туземцы на Ваникоро оказались вполне миролюбивыми. Лаперуз обосновался на острове и начал строить небольшое судно из остатков своих кораблей. Несколько матросов, испугавшись опасностей дальнего плавания, решили остаться на Ваникоро, а остальные, измученные болезнями, отплыли вместе с Лаперузом. Их судно взяло курс на Соломоновы острова. Все они погибли у западного берега главного острова группы – Бука, между мысами Разочарования и Удовлетворения!

– Но как вы об этом узнали? – пораженно воскликнул я.

– Вот что я обнаружил на месте этого последнего кораблекрушения.

И капитан протянул мне жестяную шкатулку с французским гербом на крышке, изъеденную соленой водой. Раскрыв ее, я увидел свиток пожелтевшей бумаги. Это была инструкция морского министерства капитану Лаперузу с собственноручными пометками короля Людовика XVI!

– Вот смерть, достойная истинного моряка! – сказал капитан Немо. – Он мирно покоится в коралловой могиле. Дай Бог, чтобы мне и моим товарищам выпала такая же доля!

Торресов пролив

В ночь с 27 на 28 декабря мы покинули Ваникоро. «Наутилус» взял курс на юго-запад и, развив большую скорость, за трое суток прошел 750 лье – расстояние, отделяющее острова Лаперуза от юго-восточной оконечности Новой Гвинеи.

Утром первого января 1868 года я вышел на палубу и встретил там Конселя, который поздравил меня с наступлением Нового года.

– Благодарю, Консель! – Я с радостью пожал руку доброго малого и пожелал ему в ответ счастья. – Но новогодних подарков тебе придется подождать до более подходящего случая!

К этому дню с момента нашего выхода из Японского моря мы оставили позади 11340 морских миль, или 5250 лье.

Перед нами расстилались опасные воды Кораллового моря, омывающие северо-восточные берега Австралии. «Наутилус» шел на расстоянии нескольких миль от знаменитого Большого барьерного рифа, о который 10 июня 1770 года едва не разбились корабли капитана Джеймса Кука.

Я был бы совсем не прочь осмотреть эту гигантскую коралловую гряду – ведь она тянулась почти на 1200 километров к югу, но как раз в это время «Наутилус» погрузился в морскую пучину.

Пришлось довольствоваться исследованием экземпляров морской фауны, угодивших в наши сети. Среди них были крупные золотисто-голубые тунцы, дорады, морские караси и летучие рыбы двух видов. В петлях сети запуталось немало донных обитателей – альционарий, морских ежей и моллюсков.

Двумя днями позже мы пересекли Коралловое море и увидели берега Новой Гвинеи. Капитан Немо сообщил нам о своем намерении пройти в Индийский океан через Торресов пролив, а Нед Ленд с удовлетворением отметил, что мы с этой минуты начинаем приближаться к европейским берегам.

Торресов пролив, отделяющий Австралию от Новой Гвинеи, считается неудобным для мореплавания из-за обилия рифов. Не менее опасны его берега и для тех, кто решится высадиться на них. Местные племена воинственны и жестоки, и мало кто из тех, кто побывал на Новой Гвинее, открытой еще в 1511 году португальским капитаном Франциско де Серрано, покинул это побережье без жертв.

Сам пролив достаточно широк – около ста пятидесяти километров, но бесчисленное множество островов, островков и скал делают его почти непроходимым для самых надежных судов. Именно поэтому «Наутилус» шел в надводном положении и с малой скоростью. Лопасти его винта неторопливо рассекали волны.

Воспользовавшись случаем, я и оба моих спутника вышли на палубу и расположились за рулевой рубкой. Сквозь ее стекла было видно, что судном управляет сам капитан Немо, не доверяясь даже самым опытным рулевым из экипажа «Наутилуса».

Вокруг нас бушевало разъяренное море. Взбаламученные сильным течением воды неслись с юго-востока на северо-запад со скоростью двух с половиною миль в час и с грохотом разбивались о гребни коралловых рифов, окаймленных пеной.

– Скверное местечко! – заметил Нед Ленд. – Надо надеяться, что капитан Немо хорошо знает здешние воды, иначе его посудина вдребезги разобьется об эти чертовы коралловые рога, которые торчат здесь повсюду!

Однако «Наутилус», словно по волшебству, легко скользил между коварными рифами. Я следил по карте в салоне за его продвижением и вскоре убедился, что избранный капитаном путь отличается от того, на котором едва не погибли корветы Дюмон-Дюрвиля. Немо вел свое судно намного севернее, огибая остров Меррей и забирая все круче к юго-западу. Затем он внезапно повернул на северо-запад и, лавируя среди бесчисленных и малоисследованных островов и островков, направился к острову Гебар.

Было три часа пополудни, прилив почти достиг высшей точки. «Наутилус» шел близ берегов Гебара, покрытых кудрявой зеленью мангров и панданусов. Мы находились примерно в двух милях от острова, когда внезапный толчок огромной силы сбил меня с ног. «Наутилус» застыл, слегка накренившись на правый борт.

Снова поднявшись на палубу, я увидел там капитана Немо и его помощника. Оба они пытались оценить ситуацию и положение судна и обменивались отрывистыми фразами на своем загадочном наречии.

А положение действительно было не из лучших. По левому борту, в миле от нас, виднелся остров Гебар, вытянувшийся с севера на запад, как гигантская рука. На юго-востоке выступали из воды верхушки коралловых рифов, обнаженные отливом. Наше судно не пострадало при столкновении с рифом – настолько прочным был его корпус. Но даже если течь «Наутилусу» не грозила, опасность остаться навсегда прикованным к подводным скалам была чрезвычайно велика – ведь уровень приливов здесь не особенно высок.

Однако капитан Немо оставался невозмутимым и прекрасно владел собой.

– Случайная помеха! – ответил он на мой вопросительный взгляд.

– Помеха? – воскликнул я. – А не заставит ли она вас снова стать жителем суши?

Капитан Немо загадочно улыбнулся и отрицательно покачал головой. Затем он сказал:

– Не огорчайтесь, мсье Аронакс, «Наутилусу» ничего не грозит. И он еще долго будет знакомить вас с чудесами океана. Наше путешествие только началось, и я не хотел бы так быстро лишиться вашего общества.

– Однако, капитан, – я делал вид, что не понял насмешки, – мы сели на мель в высшей точке прилива. Даже если вы освободите «Наутилус» от лишнего балласта, он едва ли сам снимется со скал.

– Здесь, в Торресовом проливе, разница между уровнем прилива и отлива достигает полутора метров, – сказал на это капитан Немо. – Сегодня четвертое января. Через пять дней наступит полнолуние, и я очень удивлюсь, если Луна к тому времени не поднимет водную поверхность на нужную мне высоту!

С этими словами он в сопровождении помощника спустился по трапу. Я оглядел «Наутилус»: он стоял непоколебимо, словно коралловые полипы уже умудрились вмуровать его в свою несокрушимую постройку.

– Ну-с, господин профессор? – произнес Нед Ленд, подходя ко мне. – Стало быть, будем ожидать прилива девятого января?

– Очевидно.

– И капитан не пустит в ход якоря, лебедки, машины?

– Ни о чем подобном он не говорил.

– Помяните мое слово, – продолжал Нед, пожав плечами, – никогда больше эта посудина не поплывет ни по воде, ни под водой! Тогда-то мы и избавимся от нашего приятеля капитана Немо.

– Друг мой Нед, – сказал я, – насчет «Наутилуса» я другого мнения. Через четыре дня мы испытаем силу тихоокеанских приливов. А что касается ваших намерений, то они пришлись бы кстати у берегов Англии или Прованса, но только не вблизи Новой Гвинеи. Разве что «Наутилус» и в самом деле навеки останется на рифах!

– Хорошо бы хоть одним глазом взглянуть на эту землю! – мечтательно проговорил гарпунер. – Вот остров. На острове лес, и в нем разгуливают животные, из которых может получиться недурной ростбиф или бифштекс… Я уж и позабыл вкус настоящего мяса!

– Тут я присоединяюсь к Неду, – подхватил Консель. – Нельзя ли упросить капитана высадить нас хоть ненадолго на сушу? А то ведь мы скоро разучимся ходить по твердой почве!

– Можно попробовать, – согласился я, – но капитан наверняка откажет.

Однако, к моему удивлению, Немо ответил согласием на мою просьбу и даже не взял с нас обещания возвратиться на борт. Очевидно, он полагал, что даже самый отчаянный из нас понимает, что лучше остаться пленником на «Наутилусе», чем угодить в руки папуасов-каннибалов.

Еще больше меня удивило то, что никто из экипажа не сопровождал нас в этой вылазке. На следующий день, 5 января, судовая шлюпка была извлечена из своего гнезда и спущена на воду. Весла лежали в шлюпке, и мы с Конселем заняли места на скамьях гребцов, а Нед Ленд сел к рулю.

В восемь утра, прихватив с собой ружья и топоры, мы отчалили от борта «Наутилуса». Море было сравнительно спокойным. Консель и я энергично гребли, а наш рулевой искусно вел шлюпку через узкие проходы в рифах. Суденышко хорошо слушалось руля, и на весь путь у нас ушло всего полчаса.

Нед Ленд не мог скрыть своей радости. Он чувствовал себя узником, вырвавшимся на свободу, и не думал о том, что придется снова вернуться в темницу.

– Дичь! – твердил он. – Настоящее мясо!.. Нет, я не говорю, что рыба сама по себе плоха, но нельзя же питаться одной рыбой! Кусочек свежины, поджаренной на углях, – об этом можно только мечтать!

– Неплохо было бы также знать, – заметил я, – не охотится ли здешняя дичь за охотниками?

– Пусть, мсье Аронакс. – Канадец сверкнул улыбкой. – Я готов съесть филе из тигра, если на острове не сыщется ничего получше! Какое бы мне ни попалось животное – четвероногое или двуногое с перьями, – я отсалютую ему точным выстрелом!

В половине девятого шлюпка «Наутилуса» причалила к песчаному берегу, благополучно миновав кольцо рифов, окружающее остров Гебар.

Несколько дней на суше

На берег я ступил с волнением, хотя прошло всего два месяца с тех пор, как мы, по выражению капитана Немо, «стали пассажирами “Наутилуса”».

Через несколько минут мы были уже на расстоянии ружейного выстрела от берега. Почва под ногами состояла сплошь из кораллового известняка, но в руслах ручьев попадались и обломки гранита, что позволяло сделать предположение о вулканическом происхождении острова.

Горизонт исчез за роскошной завесой листвы. Гигантские деревья оплетали лианы, образуя естественные сети и гамаки. Пышные мимозы, фикусы, казуарины, тиковые деревья, панданусы, пальмы свидетельствовали о плодородии здешней почвы. В сумраке у подножия могучих древесных стволов обильно произрастали орхидеи и папоротники.

Но чудеса новогвинейской флоры интересовали канадца только с практической точки зрения. Приметив кокосовую пальму, он сбил с верхушки несколько орехов, и мы с удовольствием отведали кокосового молока и молодой кокосовой мякоти.

– Полагаю, наш капитан не запретит нам прихватить на борт дюжины три кокосов? – поинтересовался канадец.

– Думаю, не запретит, – ответил я. – Но сам даже не прикоснется к ним. Кокосовые орехи – отличная вещь, Нед, но, прежде чем загружать ими шлюпку, стоит выяснить, нет ли на острове чего-нибудь более полезного. Свежие овощи, пусть даже дикорастущие, пришлись бы нам очень кстати. Тем более что дичью, похоже, здесь и не пахнет!

– Не стоит так торопиться с выводами, профессор, – сказал Нед Ленд. – Давайте-ка двигаться вперед, а там и дичь появится.

В течение двух следующих часов мы прошли лес из конца в конец.

Случай благоприятствовал нам: мы встретили одно из самых полезных растений тропиков – я имею в виду хлебное дерево. На острове Гебар в изобилии произрастала его бессемянная разновидность, которая считается наилучшей.

Дерево это отличается совершенно прямым стволом высотой в десять или двенадцать метров. Верхушка с большими многолопастными листьями изящно закруглена, а среди густой листвы висят тяжелые шаровидные зеленоватые плоды величиной с крупный апельсин. Хлебное дерево, чьей родиной является как раз Новая Гвинея, за сезон приносит до 700 плодов и не требует никакого ухода.

Неду Ленду хорошо было знакомо это растение, и он умел приготовить питательное блюдо из мякоти плодов. Вооружившись зажигательным стеклом, он ловко развел костер из валежника. Тем временем Консель и я выбирали самые спелые плоды, которые словно ждали, чтобы их сорвали с ветки.

Когда костер прогорел, Нед Ленд, разрезав несколько плодов на толстые ломти, уложил их на горячие уголья, приговаривая:

– Вы увидите, сударь, как это вкусно! Это даже не хлеб, а пирожное, которое тает во рту! Если не попросите добавки, я больше не король гарпунеров!

Спустя несколько минут наружная оболочка плодов обуглилась. Изнутри проглянула белая мякоть, похожая на хлебный мякиш. Должен признать, что это было просто превосходно по вкусу, и я ел с большим удовольствием.

Мы запаслись впрок плодами хлебного дерева, а попутно срезали несколько связок спелых бананов и удивительно крупные ананасы, собрали плоды мангового дерева.

– Надеюсь, теперь вы удовлетворены, друг мой Нед? – спросил Консель, кряхтя под тяжестью ноши.

– Вся эта зелень не может заменить доброго обеда, – ответил Нед. – Это всего лишь десерт. А где же суп и жаркое?

– В самом деле, – сказал я, – тут один король гарпунеров обещал угостить нас бифштексами, но, видимо, угощение пока откладывается!

– Сударь, – отозвался канадец, – охота еще впереди! Наберитесь терпения! Рано или поздно дичь даст знать о себе.

– Скорее поздно, – насмешливо бросил Консель. – И все же нам не следует слишком удаляться от берега.

– Действительно, ведь мы обязались к ночи быть на борту, – сказал я.

На обратном пути мы пополнили наши запасы листьями капустного дерева и зелеными бобами, которые малайцы называют «абру», и нагрузились до отказа.

В пять часов пополудни, сложив в шлюпку нашу добычу, мы отчалили от острова и через полчаса пришвартовались к борту «Наутилуса». Странное дело – никто нас не встретил. Огромная стальная сигара казалась совершенно пустой. Однако в каютах нас ждал ужин, и мы, освободившись от ноши и плотно поев, улеглись спать.

На другой день, 6 января, на судне ничего не изменилось. Ни малейших признаков жизни. Шлюпка по– прежнему покачивалась у борта, и мы решили, поскольку нам никто не препятствует, снова посетить остров Гебар. Нед Ленд надеялся, что на этот раз охота окажется более удачной, чем накануне.

Когда взошло солнце, мы уже были в пути. Шлюпка, увлекаемая прибоем, вскоре пристала к берегу. Высадившись на сушу, мы с Конселем решили положиться на охотничий опыт долговязого канадца и безропотно последовали за ним в другую часть древнего леса.

Теперь Нед Ленд вел нас вглубь западной части острова. Вскоре мы оказались на поросшей травой равнине, окруженной великолепным лесом. Миновав эти луга, мы приблизились к опушке молодого леса, откуда доносились птичьи крики и слышалось хлопанье множества крыльев.

– Да тут одни только попугаи! – огорчился Консель.

– Друг мой Консель, и попугай сойдет за фазана, коли есть нечего! – рассудительно сказал на это Нед.

Редкий лесок остался позади, и мы вышли на поляну, местами заросшую кустарником. И тут мне довелось увидеть великолепных птиц в оперении поразительной красоты, которых я тотчас узнал.

– Райские птицы! – вскричал я.

Нед Ленд попытался подстрелить хотя бы одно из этих удивительных созданий, но, видимо, острогой он владел лучше, чем ружьем, и только истратил впустую множество зарядов. Малайцы обычно ловят райских птиц иначе – обмазывая ветви деревьев особым клеем.

К одиннадцати часам утра мы миновали гряду холмов в центральной части острова, но так и не подстрелили никакой дичи. Голод уже давал о себе знать. Но тут, к великому удивлению самого Конселя, ему удалось двумя выстрелами обеспечить нас завтраком. Он подбил пару жирных голубей, которых мы проворно ощипали и, насадив на вертел, стали жарить на костре из сухого валежника. Пока голуби жарились, Нед готовил плоды хлебного дерева, а затем мы уплели все подчистую.

– Ну, а теперь чего вам недостает, Нед? – спросил я канадца.

– Четвероногой дичи, мсье Аронакс, – отвечал Нед Ленд. – Голуби хороши на закуску. И я не успокоюсь, пока не подстрелю что-нибудь подходящее для жаркого!

Через час мы оказались в зарослях саговых пальм, из-под наших ног то и дело выскальзывали змеи, к счастью, неядовитые. Райские птицы улетали при нашем появлении, и среди них я заметил редчайший вид, который малайцы называют «солнечная птица». В длину она достигает тридцати сантиметров, а в ее оперении изысканно сочетаются светло-коричневый, пурпурный, бледно-желтый и сверкающий темно-каштановый цвета.

Лишь к двум часам дня Неду Ленду посчастливилось подстрелить небольшую лесную свинью, которую туземцы называют «бари-утанг». Нед был так горд своей удачей, словно загарпунил кита рекордных размеров. Канадец наскоро освежевал свинью, сраженную электрической пулей, выпотрошил и нарезал полдюжины бифштексов к ужину.

Затем охота возобновилась, но кроме нескольких сумчатых зверьков, похожих на кенгуру, Неду и Конселю ничего не удалось добыть. Канадец заявил, что кенгуру – превосходная дичь, особенно в тушеном виде, но я позволил себе в этом усомниться.

Около шести часов вечера мы вновь вышли на берег моря. Шлюпка стояла на прежнем месте, а в двух милях от берега виднелся неподвижный силуэт «Наутилуса», напоминавший новоявленный риф.

Нед Ленд не стал терять время: бифштексы из бари-утанга вскоре зашипели на угольях, распространяя восхитительный аромат! Меню дополнили все те же плоды хлебного дерева, сок кокосовых орехов и несколько ананасов.

– А что, если мы не вернемся сегодня на борт «Наутилуса»? – насытившись, задался вопросом Консель.

– А что, если мы туда никогда больше не вернемся? – прибавил Нед Ленд.

В этот момент у наших ног упал камень, и вопрос гарпунера остался без ответа.

Молния капитана Немо

Мы одновременно посмотрели в сторону леса.

– Камни не падают с неба, – сказал Консель, – разве что метеориты.

Второй камень выбил из рук Конселя аппетитный ломтик свинины.

Вскочив на ноги и похватав ружья, мы приготовились отразить нападение.

– Неужто обезьяны? – изумился Нед Ленд.

– Хуже, – ответил Консель. – Это дикари!

– К шлюпке! – крикнул я, и мы опрометью бросились к берегу.

И сделали это своевременно, потому что справа, в ста шагах от нас, из зарослей показались туземцы, вооруженные луками и пращами. Их было десятка два, и в том, что они настроены враждебно, сомневаться не приходилось – камни и стрелы дождем сыпались вокруг.

Нед Ленд, прежде чем кинуться к шлюпке, прихватил наши охотничьи трофеи. Погрузить провизию и оружие, оттолкнуть суденышко от берега и навалиться на весла – все это заняло две минуты. Не успели мы отплыть и на сотню метров, как уже не два, а несколько десятков дикарей с диким воем и угрожающими жестами кинулись вдогонку за нами по мелководью. Я не сводил глаз с «Наутилуса», надеясь, что вопли туземцев привлекут внимание экипажа. Ничего подобного: на палубе огромного подводного судна по-прежнему было пусто!

Минут через сорок мы пришвартовались к «Наутилусу». Люк был открыт. Установив шлюпку на место, мы спустились внутрь.

Из салона доносились звуки органа. Войдя туда, я обнаружил капитана Немо погруженным в музицирование.

– Капитан! – воскликнул я, коснувшись его плеча.

Немо вздрогнул и обернулся.

– А, это вы, мсье Аронакс! – сказал он. – Как ваша охота?

– Вполне удалась, – ответил я. – Боюсь только, что мы явились сюда не только с добычей, но и с целой толпой дикарей!

– Дикарей? – насмешливо переспросил капитан. – Чему же тут удивляться, профессор? В любой части земного шара, едва ступив на сушу, вы наткнетесь на них. И чем эти люди, которых вы называете дикарями, хуже ваших соотечественников?

– Но не следует ли команде все же принять меры предосторожности?

– Не волнуйтесь, мсье Аронакс, – проговорил капитан Немо, продолжая вести мелодию, напоминавшую шотландские духовные гимны. – Даже если все население Новой Гвинеи со всеми своими пирогами соберется на берегу, «Наутилусу» ничего не грозит…

И Немо, словно позабыв о моем присутствии, полностью отдался музыке.

Я поднялся на палубу. Уже стемнело – в этих широтах почти не бывает сумерек и солнце заходит внезапно. Очертания острова Гебар сливались с мглистой далью. Но костры, пылавшие на берегу, свидетельствовали о том, что туземцы и не помышляют убираться восвояси. Однако не было и никаких признаков того, что они намерены атаковать лежащее на рифах стальное чудовище – «Наутилус».

Около полуночи, убедившись, что вокруг все спокойно, я спустился в каюту и безмятежно уснул, несмотря на то что палубный люк так и остался открытым.

На следующий день я поднялся на палубу около десяти утра. Туземцев на берегу стало заметно больше, чем накануне, – я насчитал их не менее пятисот. Самые храбрые, воспользовавшись отливом, пробрались по коралловым грядам и рифам далеко в море и приплясывали на них метрах в двухстах от «Наутилуса». Это были настоящие папуасы: атлетического сложения, с высоким лбом, крупным носом и ослепительно-белыми зубами. Все они были нагими, если не считать украшений в ушах и на шее, а их вооружение состояло из луков, колчанов со стрелами и небольших щитов. За плечами у многих виднелись сетки, наполненные округлыми камнями, которые они мастерски метали с помощью ременной пращи.

Таким образом, к великому огорчению Неда Ленда, о новых прогулках по суше не могло быть и речи. Поэтому канадец, не теряя времени, решил позаботиться о сохранности запасов мяса и плодов, добытых на острове. Впрочем, туземцы нас больше не тревожили: с началом прилива рифы начали скрываться под водой, и смельчаки, отважившиеся приблизиться к «Наутилусу», вернулись на берег.

Едва ли это племя обитало на острове Гебар – мы бы непременно столкнулись с дикарями во время первой прогулки по острову. Значит, они прибыли сюда поохотиться с Новой Гвинеи, однако, как это ни удивительно, я до сих пор не заметил ни единой пироги.

Чтобы не сидеть сложа руки, я решил спустить с борта драгу и поскрести морское дно, которое здесь было сплошь усеяно раковинами моллюсков, полипами и иглокожими. Я занялся этим еще и потому, что сегодня, если верить капитану Немо, был последний день пребывания «Наутилуса» в этих водах, так как завтра во время прилива мы снимемся с рифа и снова выйдем в открытое море.

Я окликнул Конселя, и в течение двух часов мы усердно бороздили драгой морское дно, хотя ничего примечательного нам не попалось. Раковины – пустые и с обитателями, голотурии, пара мелких морских черепах – вот и все.

Но в тот момент, когда это занятие нам наскучило и мы меньше всего рассчитывали на удачу, нам попалось настоящее чудо природы. Консель, закинув последний раз драгу, вытащил множество моллюсков, которые встречались здесь повсюду. Я запустил руку в сетку – и выдернул ее оттуда с таким воплем, что Консель испуганно бросился ко мне, решив, что меня укусило какое-то ядовитое морское создание.

– Не беспокойся, друг мой! – сказал я. – Все в порядке, но я охотно отдал бы палец, а то и руку за то, что сейчас обнаружил: вот за эту раковину! Взгляни сюда!

– Да это же самая обычная пурпурная олива, рода олив, отряда гребенчатожаберных, класса брюхоногих…

– Верно, Консель! Но ведь у нее раковина закручена не справа налево, как обычно, а слева направо!

– Бог ты мой! – воскликнул пораженный Консель. – Раковина-левша!

Было от чего разволноваться! Завитки практически всех раковин, следуя законам природы, завернуты справа налево, и лишь один моллюск из миллиона строит свое известковое жилище наоборот – сворачивая спираль слева направо. Такие раковины-левши оценивают просто: на вес золота, равный весу раковины.

Мы были полностью поглощены созерцанием нашего сокровища, когда метко брошенный каким-то туземцем камень вдребезги разбил нашу драгоценность прямо в руке Конселя.

Я горестно вскрикнул. Консель, схватив мое ружье, прицелился в дикаря, размахивавшего пращой в тридцати метрах от нас. Я попытался его остановить, но он успел выстрелить и, к счастью, промахнулся.

Только теперь я огляделся. За то короткое время, что мы были заняты раковиной, два десятка пирог окружили «Наутилус». Легкими суденышками, удивительно быстроходными и устойчивыми благодаря бамбуковому балансирному поплавку, управляли ловкие и опытные гребцы, и я с тревогой наблюдал, как они все ближе подходят к борту «Наутилуса».

Этим папуасам уже приходилось видеть европейцев и их корабли, но длинная стальная сигара без мачт и труб, едва выступавшая из воды, пока еще вынуждала их держаться на почтительном расстоянии. Однако, обманутые тишиной на борту, туземцы постепенно осмелели и подошли к судну почти вплотную. В воздух поднялась целая туча стрел, и нам с Конселем пришлось проворно юркнуть в люк.

Необходимо немедленно предупредить капитана! Не обнаружив Немо в салоне, я решился постучать в дверь его каюты.

– Войдите, – последовал ответ.

Я вошел в каюту: Немо был занят какими-то вычислениями, листы бумаги перед ним были испещрены формулами.

– Я не стал бы вас тревожить, капитан, – взволнованно начал я, – но причина слишком серьезная. Пироги туземцев окружили «Наутилус», и через несколько минут нам, возможно, придется отражать атаку дикарей.

– Вот как? – невозмутимо откликнулся Немо. – Они приплыли на пирогах? Тогда нужно просто закрыть люк.

Нажав кнопку звонка, он передал приказание в кубрик команды.

– Вот и все, господин профессор, – сказал он минутой позже. – Шлюпка на месте, люк закрыт. Ведь вы не опасаетесь, что наши гости пробьют обшивку, которую не могли повредить снаряды «Авраама Линкольна»?

– Не в этом дело, капитан! Завтра в этот же час нам потребуется открыть люк, чтобы накачать свежего воздуха в резервуары «Наутилуса». Что, если папуасы взберутся на палубу и обоснуются там?

– Ну что ж, пускай взбираются. Не вижу причины мешать им. Я не хочу, чтобы мое посещение острова Гебар стоило жизни хотя бы одному из этих несчастных!..

Вопрос был исчерпан, и я уже собирался уйти, но капитан Немо удержал меня и стал расспрашивать о наших вылазках на остров. Затем речь зашла о положении «Наутилуса», севшего на мель в тех же водах, где едва не погибли корветы французского мореплавателя Дюмон-Дюрвиля.

– То, что сделал Дюмон-Дюрвиль на поверхности морей, – произнес капитан Немо, – я повторил в океанских глубинах, но мои исследования гораздо полнее и точнее и не потребовали таких сверхчеловеческих усилий. Корветы вашего мореплавателя, вечно боровшиеся с бурями и течениями, не идут ни в какое сравнение с «Наутилусом» – настоящим подводным домом и рабочим кабинетом!

– И все же, капитан, – сказал я, – между кораблями Дюмон-Дюрвиля и «Наутилусом» есть кое-что общее. «Наутилус» оказался на мели примерно там же, где и корветы француза.

– Ничего подобного, мсье Аронакс, – заявил капитан Немо. – И вы в этом скоро убедитесь. Завтра в два часа сорок минут морской прилив поднимет мое судно, и оно без малейших повреждений выйдет из Торресова пролива.

Немо поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Я покинул его каюту и направился к себе.

Застав там Конселя, я сказал:

– Друг мой, капитан просто высмеял меня, стоило мне заикнуться, что туземцы угрожают «Наутилусу». Ну что ж, положимся на его слова…

Оставшись в одиночестве, я лег в постель, но спал скверно. До меня то и дело доносились неистовые крики дикарей, оккупировавших палубу.

Так прошла ночь. Я встал в шесть утра. Люк был закрыт, а значит, запас кислорода не возобновлялся со вчерашнего дня. Однако аварийные резервуары время от времени подавали в каюты порции свежего воздуха.

До полудня я проработал в каюте, приводя в порядок гербарий, собранный на острове. На борту не было заметно каких-либо приготовлений к отплытию.

Выждав еще некоторое время, я вышел в салон. Часы показывали половину третьего. Через десять минут морской прилив должен был достигнуть высшей точки!

Внезапно корпус корабля начал подрагивать, предвещая скорое освобождение из ловушки. Я услыхал, как скрежещет обшивка, соприкасаясь с коралловыми глыбами.

В два часа тридцать пять минут в салоне появился капитан Немо.

– Мы отплываем, – сообщил он. – Я приказал открыть люк.

– А туземцы? Ведь они могут проникнуть внутрь судна!

– Мсье Аронакс, – спокойно произнес Немо, – через люк «Наутилуса» далеко не всегда можно войти, даже если он открыт.

Я вопросительно взглянул на капитана.

– Следуйте за мной, и вы все поймете, – сказал он.

Мы подошли к главному трапу. Нед Ленд и Консель уже были там и с любопытством наблюдали за тем, как матросы открывают люк.

Наконец стальная крышка откинулась наружу, и целый хор неистовых воплей грянул на палубе. В проеме люка немедленно возникли десятка два темнокожих физиономий. Но не успел первый же туземец схватиться за поручни трапа, как был отброшен назад неведомой, но могучей силой. Перевернувшись в воздухе, папуас с хриплым воем промчался по палубе и бросился в воду. Дюжину его сородичей, толпой ринувшихся к люку, постигла та же участь.

Консель ликовал. Нед Ленд, движимый инстинктом преследователя, ринулся было к трапу, но и его отшвырнуло назад, стоило только канадцу схватиться за поручни.

– Тысяча чертей! – взревел он. – В меня шарахнула молния!

И тут я понял, в чем дело. К металлическим поручням был подведен ток высокого напряжения. Всякий, кто прикасался к ним, получал сильнейший электрический удар – и этот удар вполне мог быть смертельным, если бы капитан Немо этого пожелал!

Перепуганные насмерть папуасы обратились в бегство. А мы, едва сдерживая смех, принялись растирать сведенные судорогой мышцы Неда Ленда, продолжавшего изрыгать проклятия.

В этот момент приливная волна подняла на своем гребне наше судно, и «Наутилус» снялся со своего кораллового ложа!

Было два часа сорок минут – время, назначенное капитаном Немо. Заработал винт, и форштевень нашего удивительного судна начал с величественной медлительностью рассекать воды Торресова пролива. С каждой минутой скорость росла, и вскоре «Наутилус» навсегда покинул эти опасные воды.

Необъяснимая сонливость

На следующий день, 10 января, «Наутилус» уже был в открытом океане. Он шел безостановочно со скоростью около тридцати пяти миль в час. Я не уставал восхищаться мореходными качествами и техническим совершенством судна, созданного гением капитана Немо.

Мы держали курс прямо на запад и 11 января обогнули мыс Уэссел – восточную оконечность залива Карпентария, глубоко вторгающегося в Австралийский континент.

Тринадцатого января мы вошли в воды Тиморского моря, и на горизонте показался остров Тимор, принадлежащий к Малайскому архипелагу. Тимор мы миновали с ходу, и мне удалось полюбоваться его протяженным побережьем лишь в полдень, когда помощник капитана занимался на палубе определением координат.

Отсюда «Наутилус» уклонился от прежнего курса к юго-западу, направляясь к Индийскому океану. В какие края влечет нас фантазия капитана Немо? Вернется ли он к берегам Азии, приблизится ли к берегам Африки или Европы? Едва ли! Зачем туда плыть человеку, который порвал все связи с сушей и ее обитателями? Тогда остается единственный путь – на юг. Может быть, он обогнет мыс Доброй Надежды, а затем и мыс Горн? Или направит свое судно к Южному полюсу? Будущее покажет.

К 14 января на горизонте исчезли всякие признаки земли. «Наутилус» снизил скорость и, подчиняясь воле капитана, то погружался в морские глубины, то всплывал на поверхность. Эти маневры проводились для измерения температуры воды на глубине тысячи и двух тысяч метров на разных широтах.

Я следил за этими исследованиями с огромным интересом – для того, чтобы проделать нечто подобное с помощью надводных кораблей, понадобилась бы целая флотилия и многомесячные усилия армии ученых и моряков. «Зачем это капитану Немо? – порой спрашивал я себя. – Почему он с такой страстью отдается научной работе? Почему знакомит меня со всеми результатами своих изысканий?»

Внезапно у меня мелькнула мысль: а не собирается ли Немо сделать меня своим «научным душеприказчиком»? Тогда можно предположить, что рано или поздно наше подводное путешествие закончится и мне с моими спутниками суждено сойти на твердую землю!

Но об этом пока и речи не было. А вскоре Немо, словно потеряв ко мне всякий интерес, заперся в своей каюте, и все работы по определению плотности, солености и температуры вод Индийского океана прекратились.

Шестнадцатого января «Наутилус», казалось, погрузился в дремоту на глубине всего нескольких метров. Его двигатели остановились, винт бездействовал, судно дрейфовало по течению. Я решил, что экипаж занят ремонтом машин.

В тот день мне и моим товарищам довелось стать очевидцами любопытного явления. Створки окон салона раздвинулись. Электрический прожектор не был включен. Небо над океаном затянули тучи, и лишь слабые отсветы проникали в верхние его слои.

Я любовался сумеречной водной стихией, и вдруг в отдалении вспыхнула полоса яркого света. Сначала я решил, что в рубке включили прожектор, но, приглядевшись внимательнее, понял, что ошибся.

Течение несло «Наутилус» в слои воды, искрящиеся мириадами крохотных огоньков, сливающихся в сияющий туман. То было свечение микроскопических организмов – жгутиковых, или ночесветок. Мимо нас проносились огненные струи, взметывались фонтаны искр, постепенно превращаясь в сплошной световой поток, напоминающий расплавленный металл. Мы видели живой свет!

Сияние ночесветок – двухмиллиметровых студенистых шариков с нитеобразными щупальцами, усиливалось трепетным мерцанием медуз, вспышками фолад и множества других фосфоресцирующих организмов. В течение многих часов «Наутилус» плыл среди бушующего холодного пламени, а между его языками резвились дельфины, гигантские меч-рыбы, спинороги, макрели и рыбы-хирурги.

Эта океанская феерия просто завораживала, и мы провели много часов, не отрываясь от хрустального окна салона…

Дни летели, и я потерял им счет. Наше пребывание на подводном корабле начинало нам казаться вполне естественным и даже приятным. Более того, мы постепенно стали забывать, что где-то на суше существует иная жизнь. Но одно происшествие вынудило нас вернуться к действительности.

Восемнадцатого января «Наутилус» находился на 105° восточной долготы и 15° южной широты. Надвигался шторм, дул крепкий норд-ост. Барометр, неуклонно падавший в последние дни, предвещал бурю.

Я поднялся на палубу в то время, когда помощник капитана осматривал горизонт. Я уже привык к тому, что он занимается своим делом в полном безмолвии, но на этот раз он неожиданно прошел к рулевой рубке, наклонился и произнес несколько отрывистых слов на все том же неизвестном мне языке. Через минуту на палубе появился капитан Немо с зрительной трубой в руке и стал всматриваться в какую-то точку на горизонте.

Затем, резко обернувшись, он обменялся со своим помощником, который выглядел очень взволнованным, несколькими словами.

Я, в свою очередь, стал всматриваться в туманную даль, но ничего не обнаружил. Что в этой необозримой пустыне могло встревожить капитана – ведь «Наутилус» шел в сотнях миль от ближайшего берега?

Впрочем, ситуация должна была вскоре проясниться, потому что по приказанию Немо машины заработали и «Наутилус» начал набирать скорость.

Помощник снова обратил внимание капитана на какую– то темную точку на горизонте. Немо остановился, навел на нее зрительную трубу и долго не отнимал ее от глаз.

Заинтригованный происходящим, я спустился в салон, прихватил там небольшую, но мощную зрительную трубку, которой обычно пользовался, и вернулся на палубу, собираясь осмотреть горизонт.

Но не успел я поднести ее к лицу, как трубку грубо вырвали из моих рук.

Я обернулся. Передо мною стоял капитан Немо – но я едва узнал его. Лицо его было искажено, глаза горели мрачным огнем, брови сошлись над переносьем. Напряженная поза, стиснутые кулаки, поднятые плечи – все выражало неукротимую ярость.

Чем я вызвал такой гнев? Уж не решил ли он, что я стал свидетелем чего-то такого, что не дозволено знать пленнику «Наутилуса»?

Но гнев Немо был обращен не на меня – он даже не взглянул в мою сторону. Взор его был по-прежнему прикован к горизонту.

Наконец капитан овладел собой и его лицо приняло обычное замкнутое выражение. Бросив помощнику несколько резких слов, Немо обратился ко мне.

– Мсье Аронакс, – повелительно произнес он, – пришла пора выполнить условие, которое я поставил перед вами в свое время и которое вы приняли. Вы и ваши спутники должны отправиться туда, куда вас отведут, и оставаться там под замком столько времени, сколько я сочту необходимым.

Я хотел было спросить, чем вызваны такие меры, но он словно прочитал мои мысли:

– Никаких вопросов, профессор!

Спорить было бесполезно. Я вошел в каюту, где обитали Нед Ленд и Консель, и сообщил им о требовании капитана. Канадец, как и следовало ожидать, возмутился, но четыре матроса уже ожидали у двери. Нас отвели туда, где мы провели первый день на «Наутилусе», и дверь за нами захлопнулась.

Я рассказал о том, что происходило на палубе, и мои спутники стали ломать голову над тем, что это означает. А у меня все еще стояло перед глазами дышащее гневом лицо капитана Немо. Из раздумья меня вывел возглас Неда Ленда:

– Ба! Да здесь для нас накрыт завтрак!

В самом деле, стол был уставлен блюдами. Приподняв серебряный колпак на одном из них, Нед Ленд заметил:

– Как бы то ни было, но благоразумие подсказывает: надо позавтракать, и поплотнее. Ведь неизвестно, что еще может случиться.

Завтрак прошел в молчании. Я ел мало, Консель тоже, один Нед Ленд не терял времени попусту.

Но едва мы покончили с трапезой, матовое полушарие на потолке погасло и мы оказались в полной темноте. Нед Ленд тотчас уснул, похоже, что и Консель начал дремать. Это было на него совсем не похоже. Что могло вызвать у него внезапную сонливость?

Однако и меня самого неодолимо клонило ко сну. Веки тяжелели и непроизвольно смыкались, перед глазами проносились смутные видения

Неужели в кушанья было подмешано снотворное? Значит, капитану Немо недостаточно было посадить своих пленников под замок, ему понадобилось еще и усыпить нас?

Я из последних сил пытался бороться со сном. Однако мое дыхание становилось все реже, холод, словно при параличе, сковывал руки и ноги, я не мог открыть глаза. Тяжелое забытье, полное кошмаров, постепенно овладевало мною.

И вдруг видения исчезли. Я потерял сознание.

Коралловое царство

Я проснулся утром с совершенно свежей головой. К моему удивлению, я лежал в постели в собственной каюте. Скорее всего, то же самое произошло и с моими спутниками, и не было никакой надежды когда-либо понять, что за таинственная история приключилась на борту «Наутилуса».

Дверь каюты была не заперта, и я прошел по коридору к главному трапу, чтобы подышать воздухом на палубе. Люк также оказался открытым.

Нед Ленд с Конселем уже поджидали меня там. Разумеется, оба ничего не помнили. Уснув вчера сразу после завтрака, они очнулись только сегодня утром в своих постелях.

«Наутилус» был по-прежнему нем и пустынен. Мы шли в открытом море с умеренной скоростью. На борту не чувствовалось никаких перемен.

Напрасно Нед Ленд обшаривал глазами горизонт – там не было ни паруса, ни клочка суши. Дул крепкий западный ветер, и судно мягко переваливалось с волны на волну.

Запасшись кислородом, «Наутилус» опять погрузился метров на пятнадцать. Капитан Немо не показывался. Из команды я видел в тот день одного лишь невозмутимого стюарда, который ловко и безмолвно прислуживал мне за столом.

Около двух часов пополудни в салон, где я приводил в порядок записи, вошел капитан Немо и поприветствовал меня коротким кивком. Я снова взялся за работу, втайне надеясь, что он заговорит о событиях прошедшей ночи, – но напрасно.

Вид у Немо был утомленный. Покрасневшие глаза свидетельствовали о том, что он провел бессонную ночь. На этом волевом лице сейчас, пожалуй, лежала тень глубокого горя. Капитан, казалось, не мог ни на чем сосредоточиться.

Наконец он обратился ко мне.

– Мсье Аронакс, мне известно, что многие ваши коллеги ученые имеют основательное медицинское образование. А вы, случаем, не врач? – спросил он.

Я был захвачен вопросом врасплох.

– Да, – ответил я. – Мне пришлось поработать врачом. Прежде чем стать сотрудником музея, я был ординатором в известной клинике и несколько лет занимался медицинской практикой.

Немо кивнул.

– Господин профессор, – сказал он, – один из моих матросов нуждается в помощи врача. Не могли бы вы осмотреть его?

– Я готов.

– Тогда следуйте за мной.

Мое воображение немедленно связало болезнь матроса с событиями минувшей ночи.

В кормовой части «Наутилуса» капитан Немо отворил дверь в каюту, располагавшуюся рядом с матросским кубриком. На койке лежал в беспамятстве крепкий мужчина лет сорока с энергичным лицом англосакского типа.

Это был, как я и подозревал, не больной, а раненый. Его голова, обмотанная окровавленными бинтами, покоилась на подушках, и когда я снял повязку, мужчина внезапно широко открыл глаза, но не издал ни единого стона.

Рана была ужасна. В черепной коробке, пробитой каким-то тупым предметом, зияло широкое отверстие. Сгустки запекшейся крови, обломки черепных костей, частично поврежденная мозговая ткань – контузия, воспаление и травма мозга одновременно. Дыхание раненого было прерывистым, лицо искажали судороги, что свидетельствовало о параличе двигательных центров.

Я едва нащупал пульс – сердце работало с перебоями. Конечности уже начинали холодеть: этот человек умирал, тут не помог бы и целый полк медиков. Я наложил на рану свежую повязку, оправил изголовье и повернулся к капитану Немо:

– Каким орудием нанесена рана?

– Не имеет значения, – уклонился от ответа капитан. – Каково, по-вашему, его состояние?

Я еще раз взглянул на раненого и произнес:

– Он умрет часа через два. Спасти его невозможно.

Рука капитана Немо сжалась в кулак. Слезы блеснули на глазах. Я представить не мог, что он способен плакать.

– Благодарю, мсье Аронакс, – наконец произнес он. – Вы свободны.

Я оставил капитана у постели умирающего и вернулся к себе, взволнованный этой сценой. Мрачные предчувствия тревожили меня весь день. Ночью я часто просыпался – мне чудилось похоронное пение.

На рассвете я вышел на палубу. Капитан Немо уже находился там.

– Господин профессор, – обратился он ко мне, – не угодно ли вам и вашим товарищам принять участие в подводной прогулке?

– Разумеется, капитан.

– В таком случае идите наденьте скафандры.

И ни слова об умершем!

Отыскав Неда Ленда и Конселя, я передал им предложение капитана. Консель обрадовался, канадец тоже охотно согласился принять участие в вылазке на морское дно.

В половине девятого, облачившись в скафандры, запасшись резервуарами с воздухом и фонарями, мы тронулись в путь. Двойная дверь шлюза распахнулась, и мы в сопровождении двенадцати матросов и с капитаном Немо во главе оказались на глубине десяти метров.

Легкий поначалу уклон дна завершился впадиной глубиной около тридцати метров. Дно Индийского океана резко отличалось от того, что мне довелось видеть в тихоокеанских водах во время первой подводной прогулки. Тут не было ни кораллового песка, ни подводных лугов и лесов. Это было царство сплошных кораллов, окаменевший лес, взращенный природой в глубинах океана!

Фонари были зажжены, и мы двинулись вдоль кораллового образования, которому в будущем предстояло стать барьерным рифом. Вокруг сплетались диковинные известковые «растения», усыпанные белыми шестилучевыми звездочками. Лучи фонарей скользили по ярко-алым ветвям коралловых деревьев, порождая неожиданные световые эффекты. Мимо, касаясь кораллов плавниками, проносились легкие, пестро окрашенные рыбы.

Вскоре коралловая чаща стала еще более густой. Перед нами возникли настоящие известковые чащобы и галереи самой фантастической архитектуры. Капитан Немо первым ступил под их мрачные своды. Дно по-прежнему шло под уклон, и постепенно мы достигли глубины около ста метров, а два часа спустя оказались на глубине трехсот метров.

Вокруг нас простирался дремучий коралловый лес, переплетенный гирляндами изящных плюмарий, а у наших ног цветастым ковром расстилались бесчисленные тубипориды, астреи, меандрины, фунгии и кариофиллеи. Непередаваемое зрелище!

Наконец капитан Немо остановился, и мы вслед за ним. Вскоре матросы выстроились полукругом позади своего начальника. Вглядевшись, я обнаружил ранее не замеченный мною продолговатый предмет, который несли позади нас на плечах четыре матроса.

Мы стояли посреди обширной поляны, окруженной подводным лесом, изваянным из камня. В неверном свете наших фонарей на землю ложились причудливые тени. Вокруг царили глубокая тьма и мертвенная тишина. Лишь иногда, попадая в полосу света, вспыхивали красноватые искорки на изломах кораллов.

Нед Ленд и Консель стояли рядом в ожидании. И вдруг я понял, при каком событии нам доведется присутствовать. Это подсказали мне видневшиеся на поляне невысокие холмики, расположенные в строгом порядке, что изобличало в них создание человеческих рук, и коралловый крест, раскинувший свои окровавленные руки на возвышении в центре.

По знаку капитана Немо один из матросов вышел вперед и, вынув из-за пояса кирку, принялся вырубать яму в каменистом дне в нескольких метрах от креста.

Это место было кладбищем, яма – новой могилой, а предмет, который несли матросы, – телом матроса, умершего ночью! Мы присутствовали при погребении одного из членов команды «Наутилуса» на братском кладбище, находившемся в океане на глубине трехсот метров.

Я испытывал глубокое волнение.

Работа шла медленно, но могила постепенно становилась все длиннее и шире, и вскоре стала достаточно глубокой, чтобы вместить человеческое тело.

Как только это произошло, к могиле приблизились четверо матросов и опустили в нее тело своего товарища, обернутое в белую виссоновую ткань.

Капитан Немо и матросы, сложив руки перед грудью, преклонили колени, мы же склонили головы.

Затем могилу засыпали обломками кораллов и извлеченным из ямы донным грунтом, и над ней образовался невысокий холм. Когда все было кончено, капитан и его товарищи вскинули руки в знак прощания…

И вот похоронная процессия тронулась в обратный путь. Мы снова миновали аркады и галереи подводного леса, коралловые рощицы и кустарники; теперь наш путь неуклонно шел в гору.

Наконец вдали мелькнул свет. Мы шли, ориентируясь на него, словно на огонь маяка, и через час были на борту «Наутилуса».

Сменив одежду, я поднялся на палубу и сел неподалеку от рулевой рубки. Мрачные мысли одолевали меня.

Вскоре из люка появился капитан Немо. Я поднялся ему навстречу.

– Итак, – сказал я, – этот человек умер сегодня ночью?

– Да, мсье Аронакс, – ответил капитан Немо. – Мы вырыли могилу, а полипы замуруют наших ушедших друзей в нерушимую гробницу!

Внезапно он закрыл лицо руками. Овладев собой, капитан проговорил:

– Там, на глубине, кладбище, тише которого нет на свете!

– Ваши мертвые спят там спокойно, капитан. Они недосягаемы даже для акул!

– Да, профессор, – вполголоса сказал капитан Немо. – Ни для акул, ни для людей…

Часть 2

Индийский океан

С этой драматической сцены на глубине трехсот метров началась вторая часть нашего подводного путешествия. С необычайной ясностью мне открылось, что не только вся жизнь капитана Немо протекала в лоне необозримого океана, но и могилу себе он приготовил в недосягаемых глубинах. Вечный и непостижимый вызов человеческому обществу и созданной им цивилизации!

Рассудительный и хладнокровный Консель видел в командире «Наутилуса» одного из тех гениальных, но непризнанных ученых, которые полны презрения к человечеству. Но, по-моему, подобное объяснение касалось лишь одной стороны натуры капитана Немо, и не самой важной.

В чем заключалась тайна прошлой ночи? Зачем нас снова упрятали в стальную клетку и вдобавок усыпили? Почему капитан вырвал из моих рук зрительную трубку до того, как я успел взглянуть на горизонт? А смертельное ранение одного из матросов при самых странных обстоятельствах?

Ответов у меня пока не было, но я теперь был уверен в том, что капитан Немо уединился в своем великолепном «Наутилусе» не только для того, чтобы обрести свободу. Нет! Грозное и неуловимое подводное судно могло быть орудием жестокой и неотвратимой мести.

Но пока это не подтверждалось фактами, и в дальнейшем я был вынужден вести свои записки, так сказать, под диктовку событий.

Мы провели достаточно много времени на «Наутилусе», но по-прежнему наши отношения с капитаном Немо были формальными. Побег был немыслим, и мы оставались пленниками, которых из вежливости именуют гостями. Однако Нед Ленд не терял надежды вырваться на свободу и был готов воспользоваться первой же представившейся возможностью. Разумеется, и я последовал бы его примеру – но не без сожаления, потому что в этом случае так и остались бы не раскрытыми до конца тайны не только «Наутилуса», но и самого капитана Немо. Кто он – жертва или палач? В чем причина его жгучей ненависти ко всему земному?

Помимо этого надо учитывать свойственную мне с ранней молодости страсть к познанию. И, сказать по чести, я хотел бы, прежде чем расстаться с таинственным капитаном и его судном, все-таки завершить подводное кругосветное путешествие, столь блистательно начатое! Я готов был пожертвовать ради этого очень и очень многим. Мы прошли всего лишь шесть тысяч лье под поверхностью Тихого океана, и впереди нас ждали невиданные чудеса и невероятные открытия!

Я буквально раздваивался: человек, лишенный свободы, искал любую возможность вырваться из плена, но любознательный ученый, также существовавший во мне, втайне страшился этого…

Двадцать первого января 1868 года, в полдень, помощник капитана, по обыкновению, поднялся на палубу, чтобы определить наши координаты. Я последовал за ним и, раскурив сигару, изготовленную из водорослей и по вкусу почти не отличавшуюся от настоящей «гаваны», принялся наблюдать за его действиями.

В то время как помощник капитана, приставив секстан к глазам, производил наблюдения, на палубе появился матрос – тот самый богатырь, который сопровождал нас в подводной экскурсии близ острова Креспо, – и начал протирать стекла прожектора. «Наутилус», судя по всему, готовился к подводному плаванию, и я, погасив сигару, поспешил спуститься в салон. Люк захлопнулся, и судно взяло курс на запад.

Мы плыли по необозримой равнине Индийского океана, раскинувшейся на 75 миллионов квадратных километров, – по водам необычайной голубизны и прозрачности. На протяжении нескольких дней «Наутилус» шел на глубине от ста до двухсот метров. Кто-нибудь другой на моем месте мог бы счесть такое путешествие однообразным. Но я не знал ни усталости, ни скуки. Ежедневные прогулки по палубе, овеваемой живительным дыханием океана, созерцание морских чудес сквозь хрустальные стекла салона, чтение книг из библиотеки капитана Немо, путевые записи – все это заполняло мои дни.

Состояние здоровья у нас было отменным – несмотря на ворчание Неда Ленда, рацион, состоящий из даров моря, шел нам только на пользу. Впрочем, в течение последних нескольких дней близ «Наутилуса» появлялось все больше морских птиц – в основном чаек-поморников. Нам удалось подстрелить несколько штук, и эта дичь, приготовленная канадцем, показалась нам несколько жестковатой, но необычайно вкусной.

Помимо чаек, появились и крупные морские пернатые, способные к дальним перелетам, – могучие альбатросы, острокрылые фрегаты, ловко хватавшие рыбешек прямо с поверхности воды, краснохвостые фаэтоны с черными полосами у глаз и алыми рулевыми перьями.

Сети «Наутилуса» все чаще приносили различных морских черепах, самыми ценными из которых считаются каретты, чей выпуклый панцирь с толстыми роговыми щитками туземцы используют для изготовления великолепных гребней и других художественных изделий. Ради этого черепах беспощадно истребляют, когда они выбираются на берег, чтобы отложить яйца, и недалек тот день, когда последняя каретта исчезнет с лица земли.

Рыбы Индийского океана приводили нас в восхищение – тем более что многих из них мне не доводилось раньше видеть в природе. Нам встретились несколько видов кузовков, снабженных своеобразным «клювом» из сросшихся зубов, скаты-хвостоколы, чей тонкий хвост снабжен ядовитой иглой, иглобрюхи, способные при опасности раздуваться, превращаясь в колючий шар, электрические рыбы длиной меньше фута, ранее никем не описанные, морские дракончики, несколько видов летучих рыб, длинночелюстные макрогнаты, парусники, рыбы-хирурги, тунцы и великое множество других морских существ.

С 21 по 23 января «Наутилус» проходил по тысяче километров в сутки, или двадцать две мили в час. Тут уж нам довелось наблюдать лишь за теми рыбами, которые могли посостязаться с нами в скорости, – это были, в первую очередь, тунцы и парусники. На полном ходу мы миновали коралловый остров Килинг, сплошь покрытый кокосовыми пальмами, и продолжали движение на северо-запад, то есть к южной оконечности полуострова Индостан.

– Впереди нас ждут почти цивилизованные страны! – заметил в тот день Нед Ленд. – Это вам не Новая Гвинея, где дикарей больше, чем попугаев! В Индии, мсье Аронакс, говорят, есть шоссейные и железные дороги, а в городах – британская администрация. Не пора ли нам распрощаться с капитаном Немо?

– Нет уж, Нед! – заявил я весьма решительно. – Будь что будет. «Наутилус» держит курс к берегам Южной Азии, а возможно и Европы. Пусть он доставит нас туда. А уж тогда посмотрим, что нам предложит господин случай…

Канадец был недоволен моим ответом, но мне не хотелось затевать спор. В глубине души я принял решение испытать все, что приготовила мне судьба, забросившая нас на борт «Наутилуса».

Миновав Кокосовые острова, к которым принадлежит и остров Килинг, «Наутилус» замедлил ход и стал все чаще менять курс. Мы регулярно погружались на большие глубины – на два и даже на три километра, но с какой целью – я не знал.

Двадцать пятого января океан был совершенно пустынен, и «Наутилус» весь день шел не погружаясь, рассекая волны и вздымая каскады брызг. Я провел на палубе большую часть дня, вглядываясь в пустынный горизонт, и около пяти часов, перед наступлением коротких тропических сумерек, мы с Конселем наблюдали завораживающее зрелище: навстречу нам плыл огромный отряд головоногих моллюсков-аргонавтов. Эти удивительные существа принадлежат к единственному современному роду осьминогов, обладающих спирально закрученной раковиной чуть меньше фута в диаметре.

Эти изящные моллюски двигались задом наперед, выталкивая из полости раковины воду. Из их восьми щупалец шесть тонких и длинных стелились по поверхности воды, а остальные два, более плоские, поднимались вверх, как паруса, с подветренной стороны. Я хорошо разглядел хрупкие спиралевидные завитки их раковин, напоминающих крохотные лодочки. Этот древний моллюск, в отличие от других, никогда не срастается со своим плавучим домом, он свободен и может покинуть раковину в любой момент, но не делает этого.

– Так же, как и капитан Немо, – рассудительно заметил Консель. – Ему следовало бы назвать свое судно «Аргонавт».

Почти целый час «Наутилус» плыл в сопровождении моллюсков. Внезапно что-то произошло: все аргонавты, как по команде, спустили свои «паруса», втянули щупальца в раковины и, перевернувшись, стремительно исчезли под водой. Ни одна военная эскадра на свете не смогла бы маневрировать с такой четкостью. В то же мгновенье солнце скрылось за горизонтом и наступила ночь.

Двадцать шестого января мы пересекли экватор и вновь оказались в Северном полушарии. В этот день нашу свиту составляла армада акул совершенно незнакомого мне вида: с бурой спиной, белым брюхом и одиннадцатью рядами зубов. Хищницы яростно, но безуспешно бросались на хрустальные стекла окон салона, но вскоре «Наутилус» набрал ход и оставил далеко позади даже самых быстроходных из них.

Двадцать седьмого января мы вошли в Бенгальский залив, а на следующий день, в полдень, всплыв на поверхность, «Наутилус» оказался в виду гористой земли, лежавшей в восьми милях к западу. Как только были установлены координаты, я спустился в салон и, отыскав это место на карте, обнаружил, что мы находимся у берегов острова Цейлон – жемчужины тропиков у южной оконечности Индостана.

В это время в салон вошли капитан Немо и его помощник.

Капитан также взглянул на карту, а затем, повернувшись ко мне, сказал:

– Остров Цейлон славится своими жемчужными промыслами. Не угодно ли вам, мсье Аронакс, побывать на месте ловли жемчуга?

– Вне всякого сомнения, капитан.

– Хорошо. Тогда я прикажу взять курс на Манарский залив. Правда, ловцы жемчуга появляются там не раньше марта и вряд ли мы их увидим. Тогда там собирается до трехсот судов, которые в течение целого месяца занимаются этим промыслом. На каждом судне обычно находятся десять гребцов и десять ныряльщиков.

Через короткое время «Наутилус» погрузился на глубину десяти метров и увеличил скорость.

Склонившись над картой, я стал искать Манарский залив и обнаружил его у северо-западных берегов Цейлона. Чтобы попасть туда, нужно было пройти вдоль всего западного берега острова.

– Вам, профессор, известно, как добывают жемчуг? – обратился ко мне капитан Немо. – Обычно ныряльщики работают в две смены. Погружаясь на глубину двенадцати метров, они держат между ногами тяжелый камень, который выпускают, достигнув дна, а гребцы за веревку вытаскивают камень на борт судна.

– Стало быть, этот первобытный способ ловли все еще практикуется?

– К сожалению, – сказал Немо. – Вы знаете, сколько эти бедняги могут оставаться под водой? Минуту или полторы в лучшем случае. Ходят разговоры об одном южноафриканце, который мог выдержать до пяти минут без воздуха, но, похоже, это просто легенда. Редкие ловцы жемчуга доживают до старости. Они рано дряхлеют, слабеет зрение, тело покрывается язвами. Нередко эти люди умирают под водой от остановки сердца.

– Вот так профессия! – заметил я. – И все это ради каких-то женских причуд. Сколько раковин может выловить за день такое судно?

– От сорока до пятидесяти тысяч.

– Но, должно быть, труд ловцов неплохо оплачивается? – спросил я.

– Чаще всего они получают по одному су за раковину, содержащую жемчужину. А попадаются они весьма нечасто!

– Один су! Это возмутительно!

На этом капитан покинул салон, а вскоре появились Консель и Нед Ленд, оба в приподнятом настроении.

– Вы не поверите, профессор, – начал канадец, – наш капитан – чтоб ему провалиться! – только что любезно пригласил нас посетить знаменитые цейлонские жемчужные промыслы. Вы с нами?

– Я вижу, что вы, мистер Ленд, входите во вкус подводных прогулок!

– О да! Это очень занятно!

– Не пожелает ли господин профессор рассказать нам подробнее о жемчуге? – вмешался Консель.

– Ну что ж, это несложно. Ведь что такое жемчужина? Простое отложение перламутра, принявшее сферическую форму. Способностью образовывать жемчуг обладают не только настоящая морская жемчужница, но и брюхоногие и даже головоногие моллюски. Самые красивые жемчужины образуются между мантией моллюска и раковиной в тех случаях, когда туда попадает песчинка или кусочек органического вещества. Но во всех случаях жемчужина имеет ядро, вокруг которого тонкими слоями из года в год нарастают отложения перламутра.

– А бывает в одной раковине по нескольку жемчужин? – спросил Консель.

– Бывает. Известны случаи, когда раковина жемчужницы представляла собой настоящий ларец с драгоценностями. В одной из них было найдено около ста пятидесяти жемчужин различной величины.

– Сто пятьдесят жемчужин! – вскричал Нед Ленд. – А как же определяют их ценность? В зависимости от размеров?

– Дело не только в величине. Стоимость жемчужины зависит от ее формы, цвета, от того, как блестит и переливается ее поверхность. Самым изысканным считается белый шаровидный или грушевидный жемчуг с опаловым блеском. Жемчужины, которые не лежат в складках мантии, а прикрепляются к раковине, часто имеют неправильную форму и стоят дешевле. Низший сорт жемчуга – совсем мелкий, он продается на вес и используется для вышивки, в том числе и церковных облачений.

– Но я где-то читал, – заметил Консель, – что некоторые знаменитые жемчужины оценивались невероятно дорого.

– А вот мне говорили, – проворчал канадец, – что в древности одна дама пила жемчуг, растворенный в уксусе! Думаю, напиток этот едва ли доставлял ей большое удовольствие!

– Согласен, друг мой Нед! – отозвался Консель. – Ты говоришь о царице Клеопатре. Зато рюмка такой смеси оценивалась в сто пятьдесят тысяч франков! Кругленькая сумма!

– Жаль, что эта дама не была моей женой, – сказал Нед Ленд, выразительно косясь на свои кулаки.

– Нед Ленд – супруг Клеопатры! – ухмыльнулся Консель.

– Возвращаясь к разговору о ценности жемчуга, скажу вам, друзья, одно: не думаю, чтобы какой-нибудь монарх на земле владел жемчужиной, не уступающей жемчужине капитана Немо.

– Вот этой? – спросил Консель, указывая на великолепную жемчужину, покоившуюся на полке за стеклом.

– Полагаю, что ее цена не меньше двух миллионов франков. И капитану стоило только наклониться, чтобы поднять ее со дна!

– Как знать, может, и нам завтра во время прогулки попадется такая же!

– А на что нам миллионы на борту «Наутилуса»? – рассмеялся Консель.

– И верно, толку здесь от них никакого, – сказал Нед Ленд, – но… предположим, где-нибудь в другом месте…

– Нед прав, – заметил я. – Если мы когда-нибудь привезем в Европу или Америку жемчужину стоимостью в несколько миллионов, нам не придется доказывать, что «Наутилус» и сам капитан Немо действительно существуют.

– Так неужели добыча жемчуга и в самом деле такое опасное ремесло, как говорят? – поинтересовался Консель.

– Это с какой стороны посмотреть, – сказал я, вспомнив о том, что прибрежные воды Цейлона, по свидетельствам натуралистов, кишат акулами. – Конечно, необходимы меры предосторожности.

– Какие меры предосторожности? – удивился Нед Ленд. – Разве что какая-нибудь случайная акула забредет на отмель!

– Именно! А кстати, как вы относитесь к акулам, Нед?

– Я гарпунер, – невозмутимо ответствовал канадец, – и перевидал их великое множество. Видите ли, профессор, акулы – довольно неуклюжие существа. Чтобы сцапать вас, им надо непременно перевернуться на спину… Так что всегда есть время объяснить этим тварям, как следует себя вести.

– Ну а ты, Консель? Акулы тебя не пугают?

– Я буду откровенен, – сказал Консель. – Акулы там или не акулы – если господин профессор решается идти, то и я, его слуга, обязан последовать за ним!..

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США