Заглавная страница Избранные статьи Случайная статья Познавательные статьи Новые добавления Обратная связь FAQ Написать работу КАТЕГОРИИ:  Археология Биология Генетика География Информатика История Логика Маркетинг Математика Менеджмент Механика Педагогика Религия Социология Технологии Физика Философия Финансы Химия ЭкологияТОП 10 на сайте Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрацииТехника нижней прямой подачи мяча. Франко-прусская война (причины и последствия) Организация работы процедурного кабинета Смысловое и механическое запоминание, их место и роль в усвоении знаний Коммуникативные барьеры и пути их преодоления Обработка изделий медицинского назначения многократного применения Образцы текста публицистического стиля Четыре типа изменения баланса Задачи с ответами для Всероссийской олимпиады по праву 
Мы поможем в написании ваших работ! ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
Влияние общества на человека
Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации Практические работы по географии для 6 класса Организация работы процедурного кабинета Изменения в неживой природе осенью Уборка процедурного кабинета Сольфеджио. Все правила по сольфеджио Балочные системы. Определение реакций опор и моментов защемления |
За матушку россию. Путь в философию. Муки коровина. Патрон. Комиссия. Бедный толик. Сапог и трап. Про фому. Человек-веха. Не может быть. О науке. Вареный зам. Кувалдометр. Артюха. Кислород. Кают-компания. Пардон. Лев пукнул. Самец витенька. Лаперузы моченСодержание книги
Поиск на нашем сайте ЗА МАТУШКУ РОССИЮ Русских моряков лучше не трогать, лучше не доводить. Это я точно знаю. И сейчас я вам поясню то, что я знаю на конкретныхпримерах. Но перед этим скажу: нашему брату - русскому моряку - только дайподраться, и чтоб за матушку Россию, чтоб за Святую Русь, за веру, царя иОтечество. II даже если в руках ничего не наблюдается, колами будут крошить,колами, камнями, зубами, клыками, копытами. Уйдя чуть в сторону от основногорусла нашего рассказа, скажем, что когда в исторический период нашейфлотской истории нашему историческому главному принесли карту обстановки наСредиземном море, то там огромный американский авианосец обеспечивался нашеймалюсенькой единицей. - Что это такое?! - воскликнул главком. - Что это? Что?! - все тыкал итыкал он в нашу малюсенькую единицу, а штабисты его все не понимали и непонимали. Наконец, поняли: наша единица очень маленького размера на картеполучилась. И переделали: нарисовали маленький авианосец, а рядом изобразилиогромную русскую единицу; нарисовали и тем удовлетворили главкома по самуюплешь. Так вот, вернувшись в основное русло нашего рассказа, скажем: "Да,товарищи! Да! Воздушное пространство нашей с вами горячо любимой Родинынарушается всеми, кому не лень. Да!" Есть у нас, конечно, кое-что, можем мы, конечно, кое-чем ахнуть иустроить им там всем птичкин базар, но связаны мы по рукам и ногам, связаны,перепоясаны, скованы и перебинтованы. И в таком вот запакованном состояниимы еще не просто должны передвигаться, как пингвины в стаде, мы еще обязаныпредотвращать их вражеское поползновение. - Наши Вооруженные Силы должны! - орут на всех углах те, кто из всегомногообразия лучше всего запомнили то, что им должны Вооруженные Силы. Должны-должны, кто же против? Конечно, должны. Мы всем должны. Нуконечно. А вот вы скажите: а бодаться нам можно? Нет, нельзя. Не дают намбодаться. Не разрешают. Вот если б нам разрешили бодаться, то мы бы импоказали. Ежедневно б бодали. А как мы недавно безо всякого разрешения америкосов боданули? Это жпросто праздник души. Было так: на Черном море ввалился в наши террводы их крейсер - тысяч натридцать водоизмещением, и тут же наш СКР, старый, как причальная стенкаГрафской пристани, пошел ему наперехват. Это ж просто песня лебединая, когда наш древний дедушка СКР идет ему -современному, толстому, сытому - наперехват. При этом внутри у дедушки всепыхтит, скрипит, визжит и пахнет мерзко. И дрожит в нем все в преддвериисхватки. - Ну, блин! - сказал командир СКРа, которому велели пойти, но при этомдаже гавкать запретили, и который должен был пойти и сделать что-то такое,но при этом ни-ни, ничего международного не нарушить. - Ну, блин! - сказал командир СКРа. - Сейчас я ему дам! И он ему дал - въехал в крейсер носом. Просто тупо взял и въехал.Америкос вздрогнул. Не ожидал он, оторопел. А наш не успокоился, отошел иопять - трах! - Ага! - орал командир СКРа в полном счастье. - Ага! Не нравится?!Звезда с ушами! Не нравится?! СКР все отходил и бросался, отходил и бросался, а америкос все торопели торопел. Это был миг нашего торжества. В конце концов американец решил (пока ему дырку насквозь не проделали)слинять из наших вод. Развернулся он и рванул изо всех сил, а наш махонькийСКР, совершенно искалеченный, напрягая здоровье, провожал его до нейтрали,умудряясь догонять и бодать в попку. В следующий раз следующий американский крейсер в совершенно другомместе снова вторгся в наши священные рубежи. И тогда на него пошел кто? Правильно - пограничный катер. Катер подошели сказал крейсеру, что если тот сейчас же не уберется ко всем чертям, то он,катер, откроет огонь. На катере даже развернули в сторону крейсера свою пукалку, которая вбезветренную погоду даже бронежилет не пробивает, и изготовились. - Вой с ней, с карьерой, - сказал тогда командир катера, напяливпоглубже свой головной убор, - сей" час я им устрою симпозиум поразоружению, хоть душа отдохнет. Но душа у него не отдохнула. Крейсер, передав по трансляции: "Восхищенмужеством советского командира!", - развернулся и убыл ко всем чертям. А еще, дорогие граждане, корабли наши, надводные и подводные, воткрытом море облетают самолеты вероятного противника прямо через верхнююпалубу; объезжают, гады, как хотят, да так здорово объезжают, что зубы нашив бессильной злобе скрипят о зубы, а руки сами ищут что-нибудь, что сможетзаменить автомат, - гайку, например. Знаете ли вы, что палуба нашего корабля - это святая святых и наша свами родная территория? А воздушное пространство над ней вверх до ионосферы,не помню на сколько километров, - это наше с вами воздушное пространство. Авраг лезет в наше воздушное пространство и зависает над нашей роднойтерриторией, да так близко зависает, что может нам по морде надавать. И зависает он, как мы уже говорили, не только над надводными кораблями,но и над подводными лодками, идущими в надводном положении. Раз завис над нашим атомоходом иноземный вертолет, прямо над ракетнойпалубой завис, открылась у вертолета дверь, и вылез какой-то тип. Сел этоттип в дверях, свесил свои ножки, достал "лейку" и давай нас фотоаппаратить. - Дайте мне автомат! - кричал командир. - Я его сниму. Он у меня рыбокпокормит. Долго искали автомат, потом рожок к нему, потом ключи от патронов,потом открыли - оказалось, там нет патронов, потом патроны нашли, а рожоккуда-то дели. Кэп выл. Наконец кто-то сбегал и принес ему банку сгущенки и кэпзапустил в него этой банкой. Вертолет рванул в сторону, фотограф чуть не выпал. Он орал потом,улетая, благим голландским матом и грозил кулаком, а наши непристойносмеялись, показывали ему банку и кричали: - Эй! Еще хочешь? А что, запустить мы можем. Особенно если нас пытаются так нахальноувековечить. Однажды наш противолодочный корабль шел вдоль чуждого нам берега, ивдруг катер их береговой охраны отделился от береговой черты - и к нашим.Пристроился и идет рядом. И на палубе у него сразу же появляется тренога,неторопливо, без суеты эта тренога налаживается, фотоаппарат появляется сметровым хлеблом, и фотограф уже начинает по палубе ходить, как в театре,примеряясь, чтоб изобразить наших в полный рост. Пока он готовился, на верхнюю палубу наш кок выполз, некто мичман Поповудручающих размеров. - Ишь ты, насекомое, - сказал мичман Попов, наблюдая противника. Потом он сходил на камбуз и принес оттуда картофелину размером со шлемхоккеиста, - Ну, держи свои линзы, - сказал кок и, не целясь, запустилкартофелину. До катера было метров тридцать-сорок. Картофелина летела как из пушки иразбилась она точно об затылок фотографа. Тот рухнул носом в палубу и лежал на ней долго-долго, а катерокбыстренько развернулся и помчался к берегу. Повез своей маме нашеизображение. У кока потом очень интересовались, где это он так кидаться научился. - В городки надо играть, - сказал кок, авторитетно пожевав, - и тогдасами будете за версту лани в глаз попадать. Я, когда услышал эту историю, подумал: может, действительно научитьвесь флот играть в городки - и дело с концом. И будем попадать лани в глаз.Хотя, наверное, в глаз попадать совсем не обязательно. Нужно попасть позатылку, и от этого глаза сами выскочат.ПУТЬ В ФИЛОСОФИЮ Адмиралов почему-то всегда тянет туда, где грязь. Именно тамустраиваются диспуты, переходящие в монологи о дисциплине, воинском долге,ответственности. В училище, в маленьком скверике, в углу, там, где всегда курилась банкаиз-под мусора, адмиралы любили собраться в перерыве вместе с "черными"полковниками с кафедры морской пехоты и за сигаретой непринужденно предатьсясвоим сиюсекундным мыслям вслух о воинском долге, ответственности и порядке. Полковники, рефлекторно стоящие "руки по швам", почему-то всегдаоказывались в той стороне, куда шел дым, и всегда смотрели на адмираловпреданными, слезящимися от дыма и старости глазами добрых боевых волкодавов. Одна из таких бесед была прервана как раз в тот момент, когда один изадмиралов почти нащупал нужное слово, по-новому оттеняющее его личное,адмиральское отношение к воинскому долгу, Из-за забора, со свистом разрезая воздух, прилетел и шлепнулся в пыль,не долетев пяти шагов до полковничьей шеренги, портфель, затем через заборперелетел курсант и, приземлившись, на секунду обалдел от обилия зрителей;еще через секунду он уже решительно бежал прямо на полковников. Полковникитут же пришли в движение и ощетинились. Наверное, каждый из них мечталзакрыть собой адмирала. Курсант, не добежав до полковников каких-нибудь пяти шагов, схватилпортфель и, круто развернувшись, бросился назад к забору. Дружный стадный гам подхватил старую гвардию и бросил ее вслед забеглецом. Тот перебросил портфель и одним прыжком вскочил на забор, но впоследний момент он был пойман за ногу самым удачливым и проворнымполковником, визжавшим от удовольствия. Удовольствие закончилось быстро:курсант, размахнувшись, лягнул полковника в голову - точь-в-точь как мустангшакала - и потряс многое из того, что находилось в тот момент в той голове.Полковника - как срубили. Почему-то курсанта потом так и не нашли, а вот полковника пришлосьбезвременно проводить на пенсию. Говорят, после этого он стал большимфилософом.МУКИ КОРОВИНА Старпом Коровин был известен как существо дикое, грубое и неотесанное.Огромный, сильный как мамонт, к офицерам он обращался только по фамилии итолько с добавлением слов "козел вонючий". - Ну ты, - говорил он, - козел вонючий! - И офицер понимал, что онпровинился. Когда у офицерского состава терпение все вышло, он - офицерский состав- поплакался замполиту. - Владим Сергеич! - начал замполит, - народ... то есть люди вас непонимают, то ли вы их оскорбляете, то ли что? И что это вы за слова такиенаходите? У нас на флоте давно сложилась практика обращения друг к другу поимени-отчеству. Вот и общайтесь... Старпом ушел черный и обиженный. Двое суток он ломал себя, ходил попритихшему кораблю и, наконец, доломав, упал в центральном в командирскоекресло. Обида все еще покусывала его за ласты, но в общем он был готовначать новую жизнь. Вняв внушениям зама, старпом принял решение пообщаться. Он сел в креслопоудобней, оглянулся на сразу уткнувшиеся головы и бодро схватил графикнарядов. Первой фамилией, попавшейся ему на глаза, была фамилия Петрова. Рядом сфамилией гнездились инициалы - В. И. - Так, Петрова в центральный пост! - откинулся в кресле старпом. - Старший лейтенант Петров по вашему приказанию прибыл! Старпом разглядывал Петрова секунд пять, начиная с ботинок, потом онсделал себе доброе лицо и ласково, тихо спросил: - Ну... как жизнь... Володя? - Да... я вообще-то не Володя... я - Вася... вообще-то... В центральном стало тихо, у всех нашлись дела. Посеревший старпом взялсебя в руки, втянул на лицо сбежавшую было улыбку, шепнул про себя: "Курвалагерная" - и ласково продолжил: - Ну, а дела твои как... как дела... И-ваныч! - Да я вообще-то не Иваныч, я - Игнатьич... вообще-то... - Во-обще-то-о, - припадая грудью к коленям, зашипел потерявшийтерпенье старпом, вытянувшись как вертишейка, - коз-з-зел вонючий, пош-шелвон отсюда, жопа сраная...ПАТРОН Командир быстрым шагом подошел к лодке. Ему было сорок два года,выглядел он на пятьдесят, и лицо его сияло. Он сорвал с себя фуражку, украшенную великолепными дубами и шитымкрабом, и, изящно размахнувшись, бросил ее туда, где солнечные бликиболтались вперемежку с окурками, - в вонючую портовую воду. - Все! Больше не плаваю! Все! Есть приказ, - сказал командир атмосфереи, повернувшись к лодке, поклонился ей. - Прости, "железо", больше не могу! Глаза его засветились. - Прости, - прохрипел командир и согнулся еще раз. - Товарищ командир! - подбежал дежурный, перепоясанный съехавшимкортиком. - Товарищ командир! Командир, чувствуя недоброе, радикулитно замер. - Товарищ командир... у нас в субботу ввод, а... - запыхался дежурный,- ах... в воскресенье выход... только что звонили... х-х... просили...просили передать, - доложил он в командирский крестец, радуясь своейрасторопности. Командир молчал, согнувшись, две секунды. - Где моя фуражка? - спросил командир тихо, точно про себя. - Еще плавает, товарищ командир. - Всем доставать мою фуражку, - сказал командир и разогнулся. Все бросились доставать. Мучились минут сорок. Командир подождал, покасбегут последние капли, и нахлобучил ее по самые глаза. Глаза превратились вглазенки, потом он сказал шепотом что-то длинное.МИНЯ Был у нас зам Минаев. Звали его Миней. Матросы его ненавидели страстно.Мичмана его ненавидели ужасно, а офицеры его просто ненавидели. Но больше всех к заму был неравнодушен Шура Коковцев, по кличке Кока, -наш партийный секретарь: его зам неоднократно душил за горло за запущеннуюпартийную документацию. Шура роста маленького, и душить его удобно. Зам ему говорил: "К утру заполнить партийную документацию" А Шура ему: "Фигушки. Сами заполняйте". И тут зам на него бросался идушил его при народе, а Шура кричал: "Все свидетели! Меня зам душит!" В общем, ненавидели у нас зама, вредили ему всячески и радовались, еслис ним что-нибудь случалось. Матросы летом в колхоз съездили и привезли оттуда щенка. Назвали егоМиней-младшим, чтоб не путать его с Миней-старшим. Зам от этого позеленел, но животное не тронул: щенка командир нашполюбил, и тут уж зам ничего не мог поделать. - Миня, Миня, на, на, - звали щенка матросы, - иди грызи кость, - идавали ему мосол сахарный. И он грыз, а матросы приговаривали: "Давай грызи, Миня. Будешь хорошогрызть - вырастешь и станешь большим Миней". Этот щенок даже в автономии с нами ходил. Говорят, что собаки на лодкене выживают, но этот чувствовал себя великолепно. Зам от собаки просто дурел и всю злобу срывал на матросах, а те, когдаон их сильно допекал, бегали и закладывали его начпо. Начпо периодически вызывал зама на канифас и канифолил ему задницу. Таки жили: вредили по кругу друг другу. Перед последней автономкой зам у нас, к общей радости, намотал на винтыв одном тифозном бараке - триппер подхватил. Наш врач корабельный взялся его лечить. Но корабельный Ваня у нас -олух царя небесного: он из простого триппера наследственный сифилис сделает. И получился у зама наследственный сифилис. А мы уже в автономке шестыесутки. И тут все, конечно, узнали, что у зама нашего, судя по всему, скореевсего конечно же сифилис. Узнали все до последнего трюмного. Смотришь, бывало, на партсобрании, зам скривится-скривится и боком,боком шмыг в каюту - побежало у него. И все понимают что к чему. И всех эторадовало. И все ходили и поздравляли друг друга с замовским наследственнымсифилисом. Особенно Шура-секретарь на счастье исходил. Он укарауливал зама и говорил при нем кому-нибудь что-нибудь этакое, нунапример: "Целый день вчера бегал, как трипперный зайчик..." Или:"...Столько документации, столько документации, что уже не в состоянии...сил нет... просто состояние течки... - и тут он прерывался, поворачивался,смотрел заму долго в глаза и бархатно говорил: - И вообще, я считаю, чтолучше иметь твердые убеждения, чем мягкий шанкр. Правда, Александр Семеныч?"А зам наш только стоял и кривился. По-моему, он Шуру даже не слышал и нетолько Шуру. Зам вообще, по-моему, никого не слышал и не замечал с некоторыхпор, потому как с некоторых пор они жили, можно сказать, и не в отсекевовсе, а внутри самого себя - сложной внутренней жизнью: слушали они в себес сомнением каждую мелкую каплю. Вот так вот.КОМИССИЯ С утра дивизия была осчастливлена внезапной комиссией по проверкебоеготовности. Ее председатель, вице-адмирал с непонятными полномочиями, зашел кнашему контр-адмиралу: - А мы проверять вашу боеготовность. - А мы всегда боеготовны. У нашего комдива в глазах плохо скрытое беспокойство. - Разрешите узнать ваш план. - А мы без плана. У нас теперь работают по-новому. В штабе - на ПКЗ (плавказарма) - свалка: приборка в каютах; застилаютсяновые простыни, начальник штаба сам бегает, осунувшийся от страданий, инеумело поправляет кровати; шуршится приборка на палубах; туалет должен бытьсвежим; готовится баня, чай... - Кто будет старшим по бане? Кто? Ага, хорошо! Его надопроинструктировать, чтоб все нормально было... На камбузе накрыт адмиральский салон. Асфальт перед ним помыт. Половинумяса от старших офицеров унести в салон. Гуляш, котлеты, рыба "в кляре" ипод маринадом, свежий зеленый лук. "Прошу вас, проходите". Улыбки.Спрятанная растерянность. Высокие фуражки. "Приятного аппетита". А внутри -"Чтоб вы подохли". После обеда, с удовольствием дыша, проверяющий входит в каюту кначальнику штаба: - Та-ак! Оперативного мне! Проверяющий с начштаба в равном звании, но начштаба торопливо хватаетсяза трубку, вызывает ему оперативного. Лицо у проверяющего значительное, целеустремленное, ответственное,направленное вверх, под метр восемьдесят все срезается. Он говорит,говорит... У начальника штаба зрачки расширены, в них угадывается собака, тонущаяв болоте. Он мокнет (мокреет), тянет носом, как мальчик, которого раздели инахлопали по попке, потерянно шарит - бумажки какие" то, а когда проверяющийвыходит, дрожащими руками вспоминаются свои обязанности... Бедный флот...БЕДНЫЙ ТОЛИК Бедный Толик, почерневший лицом и душой на Северном флоте, был списан сплавсостава. Еще восемь лет назад. Так, во всяком случае, он говорил. - После меня лучше не занимать, - говорил он всегда угрюмо, всегдаперед дверью терапевта, когда мы приходили на медкомиссию. У него болело везде, куда доходили нервные окончания: даже наороговевших, сбитых флотскими ботинками, желтых флотских пятках. - На что жалуетесь? - спрашивала его врач. - На все-е! - таращился Толик. - А что у вас болит? - Всссее... - не унимался Толик. - Где это?.. - терялась врач. - Вез-зде... - говорил Толик и дышал на нее, и врачу сразувспоминалось, что в мире запахов водятся не только фиалки. Каждые полгода он переводился в центральную часть России, в цивилизациюпереводился; всех подряд ловил и всем подряд говорил: - Я уже ухожу. Перевожусь. Мое личное дело уже ушло. Его личное дело ходило-ходило по России, как старый босяк, и всегдаприходило назад и со стоном втискивалось в общую стопку. Когда оно приходило, он садился и писал. Он писал рапорты. Ониразбухали, как мемуары. Он пускал их по команде. Он писал всем. Он писал, а они ему не отвечали, Вернее, отвечали, чтоон занесен в списки на перемещение. Ему отвечали, и он радовался. - Я уже в списках на перемещение, - говорил он всем подряд и ждалперемещения. А его все не было и не было. Вместо перемещения приезжали проверки и комиссии, и Толик волновался. - Я им скажу. Я им скажу, - волновался Толик и бурлил на смотрах. Но на смотрах устраивали опросы знаний. Толик узнавал об этом и удиралпрямо из строя. А его ловили. - Не пойду! - бушевал Толик, когда его пихали назад в строй. - Не пойдуна опрос. Я ничего не знаю. Вот! Выгоняйте! Увольняйте в запас! ДМБ!Демобилизация! Не хочу! Не знаю! - рубил он воздух перед носом старпома. - Корабельный устав! - пытался старпом. - Не знаю корабельного устава! - злорадствовал Толик. - Сдадите зачет! - кричал старпом. - Не сдам! - отвечал Толик. - Толик, Толик... прекрати... - Я вам не То-оли-ик! - выл и бесновался Толик, ведомый в казарму подруки, и окружающим становилось страшно, им слышался угрюмый каторжник из"Пятнадцатилетнего капитана" Жюля Верна, который в таких случаях говорил: - Я не Не-го-ро, я - Себастьян Перерра! Компаньон Великого Альвеца... Однажды нависла реальная угроза того, что он не пойдет в очереднуюавтономку: не давала ему годность терапевт женщина, не давала. Толикрадовался этому, как ребенок кубику. - А-га! - говорил он всем подряд и смеялся. - Взяли?! Но отдел кадров у нас даром хлеб не ест: тут же отыскалось чудное местов Кзыл-Орде. Только нужна была годность к плавсоставу. Вы не знаете, зачемнужна годность к плавсоставу в Кзыл-Орде? Может быть, на кораблик пустынинужна годность? В отделе кадров тоже не знали. Толик ужасно захотел в Кзыл-Орду. До детской истерики с топаньемножками. - Толик! - сказали ему. - Но там же нужна годность к плавсоставу. - Все понял! - вскричал бедный Толик. И он сразу ожил. И жил ровно двое суток. Он помчался в спецполиклинику,надел наколенники и долго и гнусно ползал за терапевтом женщиной. Женщина. Мать. Она не выдержала. У Толика текли сопли, они вплетались в слюни; глаза слезились старойдрянью: все это ползало, всхлипывало, булькало, пуськало с пузырями и дышалопростреленным легким. У ног. На полу. Живое. Она не выдержала. Женщина.Мать. Она дала ему годность. Дала. Он прибежал в отдел кадров и сказал: - Есть! Годность! Есть! - Это хорошо, что есть, - сказали ему, утомленные егоработоспособностью. - Только вот места уже нет. Кончилось место. Толик,кончилось. Что ж ты? Скорей нужно было, скорей. Ну ничего, годность у тебятеперь есть, уже легче. Будем искать тебе место, будем... да... вот придешьс автономки... И он ушел в море. Он был совершенно, можно сказать, верный, такойчерненький, черноватый. Море, море... Он ушел, скорее всего, все жеэбонитового цвета, а пришел бледно-серый, с пролежнями от злобы.САПОГ И ТРАП Капитан первого ранга Сапогов (кличка Сапог), хам, пьяница и замкомандира дивизии по боевой подготовке, бежал на лодку. Рядом с нимвприпрыжку, еле успевая, бежал ученый из Севастополя. Он был совершенно неподготовлен к тому, что на флоте так носятся. Тяжко дыша и стараясь забежатьперед Сапогом, он все пытался заглянуть ему в глаза. Ученый интересовалсятрапами. Он должен был выдумать такой трап, который был бы настоящимподарком для флота. Для этого он и приехал, чтоб пристально изучить запросыи нужды флота. Пристально не получалось. Его пристегнули к Сапогу, а тотпостоянно куда-то бежал. Вот и сейчас он очень опаздывал, до зудачесоточного опаздывал. - А... какой вам нужен трап? - вырывалось из научной груди со столетнимхрипом. - Трап? Я ж тебе говорю, легкий, прочный, чтоб усилием шести человек:раз - и в сторону, - бежал вперед пьяница, хам и зам командира дивизии. Времени ни капли, он даже ныл на бегу. С минуту они бежали молча,ученый обсасывал информацию. - Ну, а все-таки? Какие особенности должны быть?.. Как вы считаете? - У кого? У трапа? Ну, ты... я ж тебе говорю: легкий, прочный, чтобшесть человек с пирса на пирс... "Скорей, скорей, - гнал себя Сапог, вечно в диком цейтноте, - а тут ещенаука за штаны цепляется". Он прибавил темп. Через минуту его нагнал ученый. - Ну, а все-таки, как вы считаете?.. что он должен иметь в первуюочередь? - Кто? Трап? Зам командира дивизии, пьяница и хам резко затормозил. Природный цвет унего был красный. Рачьи глаза уставились на ученого. Потом он взял его загалстук и придвинулся вплотную. Неожиданно для науки он завизжал: - Кле-па-ный Ку-ли-бин!!! Я тебе что сказал? Легкий, прочный, чтобшесть человек с разгону его хвать - и на горбяку; и впереди своего визга,вприпрыжку, километрами неслись, радостно жопы задрав. Ты чего, наука? ВялымКелдышем, что ли, сделан? А? Чего уставился, глист в обмороке? Откуда тывзялся, ящур? Тебе ж сдохнуть пора, а ты все трапы изобретаешь. Присосалиськ Родине, как кенгурята к сисе. Не оторвешь, пока не порвешь. Облепили,ду-ре-ма-ры... И так далее, и так далее. В направлении уменьшения количества слов,букв и культуры. Сапог остановился, когда культуры совсем не осталось, абукв осталось всего три. Он перевел дух и сложил три буквы в последнееслово, короткое как кукиш. Ученый окаменел. В живом виде он такие слова в свою сторону никогда неслышал. Увидев, что ученый окаменел. Сапог бросил его со словами: "Охмурелокончательно, не обмочился бы" - и убежал на дудящий вовсю пароход. Когда он пришел из автономки, его ждал трап. По нему можно былоналадить двустороннее движение. Весил он ровно на тонну больше того, чтомогут, надорвавшись, поднять шесть человек. - Где этот Кулибин? - завопил Сапог, увидев трап и пнув его с размахуногой. - Разрубить на куски и отправить в Севастополь. Откуда это взялось, яспрашиваю, с чьей подачи? Он долго еще мотался по пирсу, а рядом виновато суетился и во всевникал дежурный по дивизии.ПРО ФОМУ Солнце играло с морем в ладушки, залив сверкал, и день час от часудобрел ко всему сущему; лодка только что привязалась, ее обшарпанный видоскорблял свежую, умытую, лохматую природу, как промасленный ватник спомойки - цветную лужайку. Оркестр уже отнадрывался и исчез с пирса вслед за начальством; жены,выплеснув запас слов, чувств и объятий, отправились по домам дожидатьсясвоих лазаревых и беллинсгаузенов, и для подводника, изнемогшего от земныхвпечатлений, наступил, наконец, тот самый час, когда можно, рассупонившись,поймать животом солнечный зайчик, подышать, послоняться-пошляться, покуритьна виду у всепрощающего на сегодня старпома. Фома Сергеич, командир БЧ-5, этого стратегического чудовища - атомногоракетоносца (газеты часто зовут его "нашим ракетно-ядерным щитом", аподводники - "нашим гидродинамическим ублюдком"), вышел на солнышко, зевнул,как пес, покинувший свою конуру, ароматно вздохнул, улыбнулся и, снявпилотку, обнажил свою сивую голову со стрижкой римского легионера. Рубкаисточала свое обычное подводное зловоние, и жизнь была прекрасна! - Знаете ли вы Фому? - спросите у любого на Северном флоте. - Фому? - переспросит любой и странно улыбнется - знает, собака:двадцать пять календарей на "железе" - и только капитан второго ранга! Крометого, Фома - большой оригинал: в свободное от БЧ-5 время он рисовал картины(там подводные лодки ласкались малиновым закатом), слагал стихи о своейматчасти и пел романсы с цыганским душевным растрепом. В промежутках между романсами и стихами Фома был склонен кимпровизации, то есть мог выкинуть нечто такое, за что его уже двадцать пятьлет держали на "железе". Фома вышел на пирс тогда, когда с него исчезлоначальство. К начальству Фома был холоден. Когда пенсия у вас в кармане,можно исключить лизоблюдство. "Захотят увидеть Фому, - говорил он всегда, -сами слезут". Жена не встречала его на морском берегу, она ждала его дома, как вернаяПенелопа. Двадцать шестая автономка! Все! Кончилась! (Если вам кто-нибудькогда-нибудь скажет, что за автономки дают ордена, плюньте в него тут жестремительно.) Солнце, как мы уже говорили, играло в ладушки; в каждом кубометреощущалась жизнь! море! брызги! ветер! Легкие, черт их раздери, работали!Воздух пьянил. В общем, хотелось орать и жить! "Ура!" - заорал про себя Фома, да так громко, что то, что смогло изнего вырваться, посрывало бакланов с ракетной палубы. Фому распирало, ончувствовал, что его понесло; где-то внутри, наливаясь, шевелилась, назревалаимпровизация; вот-вот лопнет, прорвется, а лучше сказать - взвизгнув,брызнет веселым соком. Подводники ведь игривы как дети! Импровизация на флоте - это когда ты и сам не знаешь, что ты сейчассовершишь и куда ты, взвизгнув, брызнешь. Фома вошел в толпу офицеров, где обсуждался вопрос, может ли подводникпосле автономки хоть что-нибудь или не может. - За ящик коньяка, - сказал Фома, наставнически выставив палец, - ямогу все. Могу даже присесть сейчас двести раз. Договорились тут же. - Раз! Два! Три! - считали офицеры, сгрудившись в кучу. Внутри кучиприседал Фома. Он присел сто девяносто девять раз. На двухсотом он упал. Улыбку и ногисвело судорогой. Так его вместе с судорогой и погрузили на "скорую помощь". Лежал он наспине и смотрел в небо, где плыли караваны облаков, и ноги его, поджатые кгруди, застыли - разведенные, как у старого жареного петуха. Домой его внесли ногами вперед, прикрыв для приличия простынкой. - Хос-с-по-ди! - обомлела жена. - Что с тобой сделали?! - Леночка! - закричал он исключительно для жены жизнерадостно и замахалприветственно рукой между ног. - Привет! Все нормально!ЧЕЛОВЕК-ВЕХА Фома грелся на солнышке. Только что закончился проворот оружия итехнических средств, и народ выполз покурить, подышать. Вот марево! Градусовтридцать, не меньше. В такую погоду где-нибудь на юге купаются и загораютразные сволочи, а здесь вода восемь градусов, не очень-то окунешься,все-таки Баренцево море. Я вам уже рассказывал про Фому. Он командир БЧ-5 нашего стратегическогочудовища. Помните, как он приседал двести раз, а потом его унесли подпростынкой? Ну так вот: на флоте есть "люди-табуреты", "люди-вешалки" и"люди-вехи". На "табуреты" можно сесть, на "вешалку" все навесить, а"люди-вехи" - это местные достопримечательности. Их просто нельзя не знать,если вы служите в нашей базе. Фома - это человек-веха. О его выходках легенды ходят. На отчетно-выборном собрании, где присутствовал сам ЧВС - наш любимыйначпо флотилии, в самом конце, когда все уже осоловели и прозвучало: "У когоесть предложения, замечания по ходу ведения собрания?", - раздался бодрыйголос Фомы: - У меня есть предложение. Предлагаю всем дружненько встать и спетьИнтернационал! - Что это такое? - сказал тогда ЧВС. - Что это за демонстрация? - Если вы не знаете, - наклонился к нему Фома, - я вам будуподсказывать. Однажды Фома шел в штаб, а штаб дивизии помещался на ПКЗ. Рядом сФомой, полностью его игнорируя в силу своего положения, шел наш новый начлодивизии капитан второго ранга Мокрицын, со связями в ГлавПУРе, высокий,гордый Мокрицын, больше всех наполненный ответственностью за судьбы Родины.У него даже взгляд был потусторонний. Вахтенный у трапа пропустил Фому и не пропустил начпо: - А я вас не знаю. - Что это такое?! - возмутился начпо. - Я - начпо! Что вы себепозволяете?! Где ваши начальники?! - Вот этого капдва я знаю, - не сдавался вахтенный, - а вас - нет! Фома тогда вернулся и сказал начпо Мокрицыну, акцентируя его вниманиена каждом слове: - Нужно ходить в народ! И тогда народ будет тебя знать! Потом Фому долго таскали, заслушивали, но, поскольку он уже давнодослужился до "мягкого вагона" - до капдва, разумеется, - и никого небоялся, то ничего ему особенного и не сделали. А как-то в отпуске Фома очутился в Прибалтике. Знаете, раньше былитакие машинки, инерционные, они сигары сворачивали (со страшным грохотом), аденьги нам в отпуск выдают новенькими купюрами. Фома где-то добыл такуюмашинку и вложил в нее пачку десяток. Повернешь ручку - тра-та-та, - ивыскочит десятка. С этой машинкой Фома явился в ресторан. Поел со вкусом. - Сколько с меня? - Двадцать один рубль. Фома открыл портфель, поставил на стол машинку и повернул ручку -тра-та-та, - и перед остолбеневшим официантом вылетела десятка.Полежала-полежала под его остановившимся взглядом и развернулась. Тра-та-та- вылетела еще одна. - Еще хочешь? - спросил Фома. Очумевший официант закрутил головой. - И эти заберите, - осторожненько подвинул Фоме его десятки, сказал: "Ясейчас" - и пропал. Фома собрал десятки, сложил машинку в портфель и совсем уже собиралсясмыться, как тут его взяла милиция. Милиция оттащила Фому в отделение! - Ну-ка, - расположилась милиция поудобней, - покажи фокус. - Пожалуйста, - Фома крутанул аппарат - тра-тата! - и вылетела десятка.Милиция смотрела как завороженная. Они следили за полетом десятки, как умныеспаниели за полетом утки. Тра-та-та - вылетела еще одна. Милицейскийстолбняк не проходил. Тра-та-та - получите. - А можно, я попробую? - спросил наконец один из милиционеров. - Пожалуйста. - Тра-та-та. Тренировались долго. Весь стол забросали десятками. Милиция пребывала внебывалом отупении. Замкнуло их. Все крутили и крутили, наклонившись впередс напряженными лицами. Фоме тогда объявили выговор за издевательство над советской милицией. По-прежнему припекало. Рядом с Фомой бухнулись офицеры. - Сейчас искупаться бы! - А кто тебя держит - ныряй! - Не-е, ребята, восемь градусов - это сдохнуть можно. - За ящик коньяка, - сказал Фома, - плыву в чем есть с кормы в нос. Тут же договорились, и Фома как был, так и сиганул в ледяную воду. Он проплыл от кормы до носа, а потом влез по шторм-трапу. С него лилоручьями. И тут его увидел командующий. Он прибыл на соседний корабль и наткнулсяна Фому. Поймав взгляд адмирала и очнувшись неизмеримо раньше, Фома заговорилбыстро, громко, с возмущением: - И все самому приходится, товарищ адмирал, вот посмотрите, все самому! Это все, что он сказал. Возмущение было очень натуральное. Возмущаясь,он исчез в люке. Командующий так и остался в изумлении, не приходя в себя. Он так и непонял, чего же "приходится" Фоме "самому". - Он что, у вас всегда такой? - спросил командующий у командира Фомы,который через какое-то время оказался с ним рядом. - Да, товарищ командующий, - скривился командир, - слегка того. И покрутил у виска.НЕ МОЖЕТ БЫТЬ Лодка была вылизана и покрашена; на трап натянули лучшую парусину, подноги боцмана положили новые маты, а у верхнего рубочного люка главный боцман"окончательно оволосел" - обернул новый мат разовой простынью, после чегопроход через него запретили. Лодка ожидала маршала с инспекцией, и в этом деле она была не одинока:несколько таких же подводных чудовищ привели в такой же невероятный вид,разукрасив их, как потемкинские деревни. Инспектором был маршал со странной фамилией Держибабу. О нем ходилилегенды и предания. Поскольку он был от Министра Обороны, он мог на флотевыкинуть любой фокус, любое коленце, мог потребовать что угодно и как угоднои размазать мог по всему земному шару. Этих его "выкидонов" очень боялись, поэтому все сияло. Леха Брыкин давно мечтал порвать с военной карьерой: пенсия в кармане,перспективы не видать, догнивать не хочется, и поэтому для начала он простозапил, что при членстве в партии совершенно недопустимо. Ему влепили выговор и сказали, что так нормальные люди не уходят. Он осознал, бросил пить и стал донимать зама цитатами из классиков, аеще он читал офицерам газету "Красная звезда", каждый день прямо с утрапосле построения на подъем военно-морского флага. Например, откроет сзади ипрочтет: "...в таком-то военном городке до сих пор нет горячей воды иотопления, отчего батареи все разом хлопнулись, свет электрический при этомтоже накрылся маминым местом, и роддома до сих пор нет", - перевернет ипродолжит из передовицы: "...и все это было достигнуто в результатедальнейшего совершенствования боевой и политической подготовки". Терять ему было нечего. Зам (слабо сказано) его не любил и все времясигнализировал кому положено, как маяк в непогоду. Несмотря на строжайший запрет выхода наверх, Леха все-таки выползпокурить через люк десятого отсека. На корабле от многочасового ожиданиямаршала, когда первая лихорадка прошла, наблюдалось расслабление: командирпокинул центральный, сказав, что он "чуть чего - в каюте", зам со старпомом- тоже; дежурный, одурев от чтения инструкций, растекся по креслу и ждалдоклада от заинструктированного до безобразия верхнего вахтенного.Периодически он его взбадривал: - На верхушке! - Есть! - Ближе к "каштану". - Есть. - Ты там не спи. - Есть. - И смотри мне там. - Есть. - А то я тебе... - Есть. - Матку выверну. - Есть. Маршал появился внезапно, как гром с ясного неба. Маршал был без свиты.Может быть, в результате старости он заблудился, так сказать отбился отстаи, а может, это был ловкий инспекторский ход - сейчас уже никто не знает. Вахтенный, повернувшись от "каштана", в который он только что доложил,что он бдит, вдруг увидел маршала так близко, в полуметре, что потерял голоси подавился слюной; его просто заклинило. Он превратился в мумию царя Горохаи пропустил маршала, никому об этом не доложив. Леха, увидев маршала, сообразил, что, прикинувшись дурнем, можно прямоздесь же, на пирсе, договориться об увольнении в запас, поэтому он тут жеоказался у маршала за спиной. В рубку по трапу маршал поднялся без посторонней помощи, но передверхним рубочным люком он замешкался: увидел простынь, затоптался,обернулся, ища глазами поддержку, и натолкнулся на Леху. Тот сиял. - Товарищ, э-э... Леха был в рабочем платье и без погон, поэтому маршал никак не мог егоназвать. - Товарищ, э-э... а как здесь внутрь влезают? Это "влезают" решило все. - Очень просто, - сказал Леха, - делайте, как я. С этими словами онскинул отмаркированные ботинки, ступил в носках на чистую простынь, нагнулсяи на четвереньках полез вниз головой, перебирая по трапу руками и ногами. Маршал изумился и сначала засомневался, но все происходило так быстро,ловко, а главное легко, что он тоже снял туфли, встал на белую простынь,потом на четвереньки... Центральный почувствовал какое-то движение, какую-то возню в люке, шум,сопенье, кряхтенье, но отреагировать не успел. У среза люка вдруг показалсяЛеха вниз головой, он подмигнул и сказал: - Чего вы щас увидите... - спрыгнул в носках и пропал. - Ну-ка, глянь, чего там, - сказал дежурный вахтенному центральногопоста. Тот впорхнул в люк и тут же голова к голове столкнулся с маршалом.Матрос увидел красное лицо, налитые глаза и погоны и все это вверх ногами,то есть вниз головой... Матрос видел многое, привык ко всему, но чтоб маршал и вверх ногами -этого он не выдержал, он скользнул вниз по поручням и (ни слова дежурному)исчез из центрального со скоростью вихря. Маршал, увидев, что человек только что был, а потом куда-то упал, отнеожиданности разжал руки и улетел вслед за "человеком". Дежурный в этот момент как раз шагнул в район люка, и маршал вывалилсяперед ним сырым мешком. Дежурный, увидев маршала перед собой в виде огромнойсерой кучи, потерял разум и, вместо того чтобы как-то его собрать и помочь,доложил ему, оглохшему от падения колом, что, мол, все в порядке за времявашего отсутствия. - Я ему ничего не сделаю, - волновался маршал, вспоминая, когда ужевсех нашли, пересчитали и построили в одну шеренгу, - я ему в глазапосмотреть хочу. И что это у вас за экземпляры? - Товарищ маршал! - старался командир. - Не могу даже предположить, чтоэто был наш офицер! У нас все были на месте. Никто не отлучался. Но у нас сзавода все еще приходят и работают, может, он оттуда? А вы, значит, непомните, товарищ маршал, какой он из себя был? - Да как вам сказать, - погружался в видения маршал, - черный такой...или подождите, не черный... - У нас все черные, товарищ маршал! - А, вот, молодой такой, сорока еще нет. - У нас всем сорока еще нет, товарищ маршал. Леху вычислили и уволили в запас через неделю. На семьдесят процентовпенсии. Его рассчитали, как получившего заболевание в период службы.О НАУКЕ Как у нас на флоте появляется наука? Наука у нас на флоте появляетсявсегда внезапно и непосредственно перед самым отходом, только нам отчаливать- а она тут как тут. Приезжает какой-нибудь ученый, бледный, с ящиком,подходит он к лодке и спрашивает у верхнего вахтенного: - Можно, мой ящичек у вас здесь постоит? Вахтенный жмет плечами и говорит: - Ставьте... Ученый ставит ящик рядом с вахтенным, а сам подходит к нашемупереговорному устройству - "каштану" - и запрашивает у нашего центральногопоста "добро" спуститься вниз, чтоб найти кого-нибудь для передачи ему этогозаветного ящика, а в ящике - уникальный прибор (пять штук на Союз), которыйдолжен пойти в автономку. Пока ученый спускается вниз и ищет, кому передатьуникальный ящик, вахтенные меняются, и новый вахтенный уже воспринимает ящиккак что-то навсегда данное и принадлежащее пирсу. Первый вахтенныйспускается вниз, а наверху появляется старпом. - Это что? - спрашивает старпом у нового вахтенного, тыкая в ящик. - Это?.. - вахтенный смотрит на ящик детскими глазами центра России. - Да, да, это что? - Это?.. - Это, это, - начинает проявлять нетерпенье старпом, - что это?! - Это?.. - задумчиво спрашивает вахтенный и изучающе смотрит на ящик. И тут старпом орет, потому что вся сырая масса грубых переживанийпредпоходовой скачки, вся эта куча влажная тревог и волнений, весь этот грузпоследних дней, лежащий мохнатым комелем на отвислых плечах старпома, отэтих неторопливых раздумий вахтенного вмиг ломает самую тонкую вещь на свете- хрупкий хребет старпомовского терпения. - И-я-я! С-п-р-а-ш-и-в-а-ю, ч-т-о э-т-о з-а я-щ-и-к! - орет старпом,дергаясь совершенно всеми своими конечностями. Вахтенный тут же пугается, лишается лица, языка, стыда и совести истоит бестолочью. В глазах у него мертвенный ужас. Теперь из него ничего невыколотить. А старпом фонтанирует, не остановить; он кричит, что Родина нарожалаидиотов, и что все эти идиоты заполнили ему корабль по крейсерскуюватерлинию, и что у этих идиотов под носом можно мину подложить иличто-нибудь им самим (идиотам) ампутировать, а они даже не шевельнутся, и чтопри необходимости можно даже самих этих идиотов выкрасть, завернув в вовлажную ветошь. - Тьма египетская! - орет старпом. - Чего ж тебя самого еще незавернули?! Чего тебя не украли еще, изумление?! Потом он бьет несколько раз по ящику ногой и затем, схватив двухморяков, говорит им: - Ну-ка, взяли эту хреновину и задвинули ее так, чтоб я ее большеникогда не видел! Моряки берут (эту хреновину) и в соответствии о инструктажем задвигают:оттаскивают на торец пирса и - раз-два-три ("Тяжелая, гадость") -размахнувшись, бросают ее в воду. А потом сколько возвышенной человеческой грусти, сколько остановившейсяпечали движения начинает наблюдаться на лице у того ученого, который вылез,наконец, за своим ящиком. Силы моего мазка не хватает, чтоб описать эту боль человеческую итрагедию. Скажем, как классики: "Птица скорби Симург распластала над нимсвои крылья!"ВАРЕНЫЙ ЗАМ Зама мы называли "Мардановым через "а". Как только он появился у нас наэкипаже, мы - командиры боевых частей - утвердили им планыполитико-воспитательной работы. Все написали: "Утверждаю, Морданов". Через"о". - Я - Марданов через "а", - объявил он нам, и мы тогда впервые услышалиего голос. То был голос вконец изнасилованной и обессилевшей весенней телки. Когда он сидел в аэропорту города Симферополя, где человек пятьсотмечтало вслух улететь и составляло по этому поводу какие-то списки, он двоесуток ходил вокруг этой безумной толпы, периодически подпрыгивал, чтобзаглянуть, и кричал при этом криком коростеля: - Посмотрите! Там Марданов через "а" есть?.. Инженер неискушенных душ. Он познал нужду на Черном флоте, былосновательно истоптан жизнью и людьми, имел троих детей и любил слово"нищета". - Нищета там, - говорил он про Черноморский флот, и нам тут жевспоминались подворотни Манхеттена. У него был большой узкий рот, крупные уши, зачеркнутая морщинами шея итусклый взгляд уснувшего карася. Мы его еще ласково называли Мардан Марданычем и "Подарком из Африки".Он у нас тяготел к наглядной агитации, соцсоревнованию и ко всему сельскому:сбор колосовых приводил его в судорожное возбуждение. - Наш зернобобовый! - изрекали в его сторону корабельные негодяи, аматросы называли его Мухомором, потому что рядом с ним не хотелось жить. Он любил повторять: "Нас никто не поймет" - и обладал вредной привычкойобщаться с личным составом. - Ну, как наши дела? - произносил он перед общением замогильным голосомвосставшей совести, от которого живот начинал чесаться, по спине шла крупнаягусиная кожа, а руки сами начинали бегать и хватать сзади что попало. Хотелось тут же переделать все дела. Однажды мы его сварили. Вам, конечно же, будет интересно узнать, как мы его сварили. А вот как. - Ну, как наши дела? - втиснулся он как-то к нам на боевой пост. Входилон всегда так медленно и так бурлачно, как будто за ним сзади тянулсябронированный хвост. В этот момент наши дела шли следующим образом: киловаттнымкипятильником у нас кипятилось три литра воды в стеклянной банке. Банкакипела, как на вулкане. Чай мы заваривали. - Ну, как... Дальше мы не слышали, мы наблюдали: он запутался рукавом в нагревателеи поволок его вместе с банкой за собой. Мы: я и мой мичман - мастер военного дела - проследили зачарованно их -его и банки - последний путь. - ...наши дела... - закончил он и сел; банка опрокинулась, и три литракипятка вылилось ему за шиворот. Его будто подняли. Первый раз в жизни я видел вареного зама: он взлетелвверх, стукнулся об потолок и заорал как необразованный, как будто нигде доэтого не учился, - и я понял, как орали дикие печенеги, когдаВладимир-Солнышко поливал их кипящей смолой. Слаба у нас индивидуальная подготовка! Слаба. Не готовы замы к кипятку. Не готовы. И к чему их только готовят? Наконец, мы очнулись и бросились на помощь. Я зачем-то схватил зама заруки, а мой мичман - мастер военного дела - кричал: "Ой! Ой!" - и хлопал егозачем-то руками по спине. Тушил, наверное. - Беги за подсолнечным маслом! - заорал я мичману. Тот бросил зама и своплями: "Сварили! Сварили!" - умчался на камбуз. Там у нас служили нашиштатные мерзавцы. - Насмерть?! - спросили они быстро. Им хотелось насмерть. Мой мичман выпил у них от волнения воду из того лагуна, где мыликартошку, и сказал: "Не знаю". За то, что он "не знает", ему налили полный стакан. Мы раздели зама и начали лечить его бедное тело. Он дрожал всей кожей и исторгал героические крики. Однако и проняло же его! Мда-а. А проняло его от самой шеи до самыхягодиц и двумя ручьями затекло ниже пояса вперед и там спереди - ха-ха - всетоже обработало! Спасло его только то, что при +28С в отсеке он вместо нижнего бельяносил шерстяной костюм. Своя шерсть у него вылезла чуть позже - через неделю. Кожа, та тожеслезла, а там, где двумя ручьями затекло, там - ха-ха - снималось, какобертка с сосиски, то есть частично вместе с сосиской. - Ну, как наши дела? - вполз он к нам на боевой пост осторожненькочерез две недели, живой. - Воду не кипятите?..КУВАЛДОМЕТР - Смирно! - Вольно! В центральный пост атомного ракетоносца, ставший тесным от собранныхкомандиров боевых частей, решительно врывается комдив, на его пути всерасступаются. Подводная лодка сдает задачу номер два. Море, подводное положение,командиры и начальники собраны на разбор задачи, сейчас будет раздача слонови пряников. Комдив - сын героя. Про него говорят: "Сын героя - сам герой!"Поджарый, нервный, быстрый, злющий, "хамло трамвайное". Когда он вызывает ксебе подчиненных, у тех начинается приступ трусости. "Разрешите?" -открывают они дверь каюты комдива; открывают, но не переступают, потому чтонавстречу может полететь бронзовая пепельница и в это время самое главное -быстро закрыть дверь; пепельница врезается в нее, как ядро, теперь можнооткрывать - теперь ничего не прилетит. Комдив кидается, потому что "сынгероя". - Та-ак! Все собраны? - комдив не в духе, он резко поворачивается накаблуках и охватывает всех быстрым, злым взглядом. - Товарищ комдив! - к нему протискивается штурман с каким-то журналом.- Вот! Комдив смотрит в журнал, багровеет и орет: - Вы что? Опупели?! Чем вы думаете? Головой? Жопой? Турецким седлом?! После этого он бросает журнал штурману в рожу. Рожа у штурмана большая,и сам он большой, не промахнешься; журнал не закрывает ее даже наполовину:стукается и отлетает. Штурман, отшатнувшись, столбенеет, "опупел", но ровнона одну секунду, потом происходит непредвиденное, потом происходит свист, икомдив, "сын героя", получив в лобешник (в лоб, значить) штурманскимкувалдометром (кулачком, значить), взлетает в воздух и падает в командирскоекресло, и кресло при этом разваливается: отваливается спинка и подлокотник. Оцепенело. Комдив лежит... с ангельским выражением... с остановившимисяоткрытыми глазами... смотрит в потолок... рот полуоткрыт... "Буль, буль,буль", - за бортом булькает дырявая цистерна главного балласта... Ти-хо, какперед отпеванием; все стоят, молчат, смотрят, до того потерялись, что дажеглаза комдиву закрыть некому; тяжко... Но вот лицо у комдива вдругшевельнулось, дрогнуло, покосилось, где-то у уха пробежала судорога, глазазатеплели, получился первый вдох, который сразу срезонировал в окружающих:они тоже вдыхают; покашливает зам: горло перехватило. Комдив медленноприподнимается, осторожно садится, бережно берет лицо в ладони, подержал,трет лицо, говорит: "Мда-а-а...", думает, после чего находит глазамикомандира и говорит: "Доклад переносится на 21 час... помогите мне...", - иему, некогда такому поджарому и быстрому, помогают, под руки, остальныепровожают взглядами. На трапе он чуть-чуть шумно не поскользнулся: всевздрагивают, дергают головами, наконец он исчезает; командование корабля, неподав ни одной команды, тоже; офицеры, постояв для приличия секунду-другую,расходятся по одному; наступает мирная, сельская тишина... Нет-нет-нет, штурману ничего не было, и задача была сдана с оценкой"хорошо".АРТЮХА Северная Атлантика. 8.20. - по корабельному времени. На вахте третьябоевая смена. Подводное положение. Вот он, центральный пост - кладезь ума исообразительности. Сердце корабля. Командирское кресло в самой середине(сердца), в нем - бездыханное тело. Командир. Утром особенно сильны муки;промаявшись в каюте, но так и не сомкнув глаз, командир тут же теряетсознание, едва его чувствительные центры (самые чувствительные) ощутят подсобой кресло; съеженный, скукоженный, свернутый, как зародыш,едино-начальник (над ним только Бог)! Командира по мелочам не беспокоят.Пока он спит, служить в центральном можно; боцман дремлет на рулях: глазазакрываются, под веками бегают зрачки; спит; насмотрелся фильмов, старыйкозел, ни одного не пропустит. Вахтенный офицер наклоняется к нему:"Бо-ц-ма-ан... Гав-ри-лыч..." - "Да-да-да..." - говорит Гаврилыч и опятьзасыпает. Но зато он чувствует лодку до десятых долей градуса. Вахтенныймеханик бубнит что-то, уткнувшись в конспект; инженер-вычислитель,покосившись на командира, осторожно дергает акустиков раньше времени сдокладом: "А-ку-с-ти-ки..."; те понимают, что раз дернули заранее, значиткомандир спит, и, чтоб не будить "зверя", шепотом докладывают: "Го-ри-зо-нтчи-с-т..." В боковом ответвлении центрального поста, справа по борту, рядом сосвоими клапанами, за пультом сидит старшина команды трюмных мичман Артюха,по кличке Леший, - маленький, плешивый, паршивый; редкие перья волосразлетелись в разные стороны, в них - пух от подушки: прямо с койки назащиту Родины, на физиономии - рубцы и полосы. В каждом отсеке есть свой юродивый. Артюха - юродивый центральногопоста. Юродивый - это тот, кому можно говорить все, что хочется, за человекаего все равно не считают, а поскольку выходки его выходят за граньнаказуемости и нормальности, то они веселят народ. А народ сейчас спит.Дремлет народ. Артюха начинает устраиваться, зевает, раздирая скулы: ай-ай-ой, черт...Нет, нужно встряхнуться, к кому бы привязаться? Артюха не жалеет никого,даже командира БЧ-5. Ага, вот и он, легок на помине (в центральный входитмех), проживет лет сто, хоть на вид этому зайцу лет триста. Бэчепятый входитосторожно, чтоб не загреметь, и сгоняет вахтенного инженер-механика снагретого места: "Иди, займись компрессорами"; сев, бэчепятый с минутусмотрит тупо, седой как лунь болотный, сип белоголовый, под веками - кускинабрякшей кожи, оттяни - так и останется висеть, как у больного холерой. Ини одна холера его не берет. Артюха подглядывает за бэчепятым. Тот моментамироняет голову на грудь: хронический недосып, поражен, поражен, бродяга.Вчера эта тоскливая лошадь командовала аварийной тревогой, пустяковоевозгорание, но трус! мать моя орденоносная, кромешный! Бегал, орал, махал,кусал, обрывал "каштан". Все носились бестолковые, от неразберихи запростомогли и утонуть. Не приходя в сознание, бэчепятый принимает доклады изотсеков, подбородок его покоится на груди, глаза закрыты, волосы разметаны,только руки наощупь переключают "каштан". Спит. - Товарищ капитан второго ранга, - вырывается у Артюхи. Когда его "заносит", он и сам удивляется тому, что говорит: - Товарищ капитан второго ранга, а я знаю, почему вы такой седой. - А? - просыпается механик. - Что? А? Седой? Ну? - С интересом: -Отчего? - А... от трусости... Бэчепятый, проснувшись окончательно, багровеет, наливаясь витаминнымсоком; инерционность у него огромная. Наконец: - Артюха! - верещит он. - Артюха!.. - А чего? - говорит тот. - Я ничего... Я читал... в "Химии и жизни"... Артюха мгновенно становится дураком, лупоглазит, все просыпаются и ужедавятся от смеха. - Артюха! - верещит бэчепятый, все-таки долго у него в организме идутпроцессы. - Со-ба-ка... - Мы-ы-ы... - от визга механика просыпается командир; он открываетглаза - в них туман новорожденного. Бэчепятый резво оборачивается к нему, смотрит испуганно, напряженно, стоскливой надеждой, только бы не разбудить, а то... - Ы-ы-ы... - командир закрывает глаза, морщится, страдает в истоме,жует причмокивая, брови его вдруг хмурятся грозно-грозно. Бэчепятый смотрит зачарованно, смотрит-смотрит, оторвав зад от стула, виспарине привстав. Лоб у командира разглаживается, застывает, коченеет,закоченел. Фу! Бэчепятый садится, плечи у него опускаются, он поворачиваетсяи снова видит Артюху, про которого он уже успел забыть, у того виддеревенского дурня. - В!О!Н! В-о-н от-сю-да!!! А начальника твоего сюда, сюда, мама вашалошадь, сюда! - шипит механик. Артюха исчезает. Центральный после его выходки - бодрый, как послекофе: боцман на рулях, инженер - на карте, вахтенный офицер - во главеторчит, бэчепятый, поскуливая, ждет Артюхина начальника, командир - безчувств, корабль плывет - все при деле.КИСЛОРОД - Химик! В качестве чего вы служите на флоте? В качестве мяса?! Автономка. Четвертые сутки. Командир вызвал меня в центральный, итеперь мы общаемся. - Где воздух, химик? - Тык, товарищ командир, - развожу я руками, - пошло же сто сорокчеловек. Я проверил по аттестатам. А установка... (и далее скучнейшийрасчет) а установка... (цифры, цифры, а в конце) ...и больше не может. Вот,товарищ командир. - Что вы мне тут арифметику... суете?! Где воздух, я вас спрашиваю? Язадыхаюсь. Везде по 19% кислорода. Вы что, очумели? Четвертые сутки похода,не успели от базы оторваться, а у вас уже нет кислорода. А что же дальшебудет? Нет у вас кислорода, носите его в мешке! Что же нам, зажать нос ижопу и не дышать, пока у вас кислород не появится?! - Тык... товарищ командир... я же докладывал, что в автономку можновзять только сто двадцать человек... - Не знаю! Я! Все! Идите! Если через полчаса не будет по всем отсекампо двадцать с половиной процентов, выверну мехом внутрь! Идите, вам говорят!Хватит сопли жевать! Скользя по трапу, я про себя облегчал душу и спускал пары: - Ну, пещера! Ну, воще! Терракотова бездна! Старый гофрированный...коз-зел! Кто управляет флотом? Двоечники! Короли паркета! Скопище утраченныхиллюзий! Убежище умственной оскопленности! Кладбище тухлых бифштексов!Бар-раны!.. Зайдя на пост, я заорал мичману: - Идиоты! Имя вам - легион! Ходячие междометия. Кислород ему рожай!Понаберут на флот! Сейчас встану в позу генератора, лузой кверху, и будурожать! Вдохнув в себя воздух и успокоившись, я оказал мичману: - Ладно, давай, пройдись по отсекам. Подкрути там газоанализаторы.Много не надо. Сделаешь по двадцать с половиной. - Товарищ командир, - доложил я через полчаса, - везде стало подвадцать с половиной процентов кислорода. - Ну вот! - сказал командир весело. - И дышится, сразу полегчало. Я жекаждый процент шкуркой чувствую. Химик! Вот вас пока не напялишь... наглобус... вы же работать не будете... - Есть, - сказал я, - прошу разрешения. - Повернулся и вышел. А выходя, подумал: "Полегчало ему. Хе-х, птеродактиль!"КАЮТ-КОМПАНИЯ Северная Атлантика. Четыре часа утра по корабельному времени.Кают-компания второго отсека подводной лодки, которая за исключительныеакустические достижения прозвана "ревущей коровой". Подводное положение.Завтрак первой боевой смены - самое веселое время на корабле: анекдоты,флотские истории, что называется "травля". Смех в это время способен поднятьс койки даже объевшегося таблеток зама (его дверь выходит в кают-компанию),и тогда в дверном проеме появляется лохматая голова: "Неужели потише нельзя?люди же спят!" "Люди" - это он и есть, замполит, остальные на вахте, правда,в каюте рядом еще спит торпедист, но, во-первых, торпедиста никогда недобудишься, и, во-вторых, торпедист - это еще не "люди". Смех в кают-компании. Акустики жалуются, что смех в кают-компаниимешает им слушать горизонт. Флотский смех. Флот можно лишить спирта, но флот нельзя лишить смеха. - Видишь ли, Шура, - Яснов, старый капитан третьего ранга, делаетпаузу, для того чтобы вручить вестовому стакан, показать знаком - "Налей",возвращается к молодому лейтенанту. (Кроме лейтенанта за столом еще четверо.Все уже кашляют от смеха и шикают друг на друга: "Зама не разбуди".) -Кстати, однажды вот так даю вестовому стакан, был у нас такой Ведров, иговорю ему: "Плесни водички". Я имел в виду чай, разумеется; ну, он мне иплеснул... воды из-под крана. Конкретней выражайте свои желания в общении снашим любимым личным составом! Хорошо еще, что не сказал: "Плесни помои", -кофе, разумеется. Личный состав должен быть тупой и решительный, исполнительный добезобразия и доведенный в этом безобразии до автоматизма. Жизнь наша, Шура, коротка и обкакана, как детская распашонка, основнойлозунг момента - спешите жить, Шура, спешите чувствовать, смеяться.Смешливые встречаются только на флоте, в остальных местах их ужеперестреляли. Но если нас на флоте перестрелять, то кто же тогда будетслужить в антисанитарных условиях? Как вам уже известно, Шура, чтобысмеяться на флоте, надо прежде всего знать, что же предусмотрено по этомуповоду в правилах хорошего тона. А в правилах хорошего тона предусмотреныанекдоты о начальстве. О том самом начальстве, что ближе к твоему телу,естественно. Но! О командирах и покойниках плохо не говорят. Старпом?Анатолий Иванович - Божий человек. То есть человек, уже обиженный Богом, аэто тема печальная. Помощник - мелочь скользкая, лишенная с детства лица,недостойная ни юмора, ни аллегорий. Остается, сам понимаешь, только зам -боевой замполит. Сколько их было, Шура, пузатых и ответственных, за мои пятнадцать летбезупречной службы. За это время я вообще поменял кучу начальства: пятькомандиров, двух старпомов, семь замов и помощников без числа. Кстати говоря, Шура, сейчас как раз не вредно проверить, закатилось линаше "солнце" (кивок на дверь зама), греет ли оно в этот момент о подушкусвой юфтевый затылок, не прилипло ли оно ушами к переборке? А то, сампонимаешь, как бы не оболгать себя! Не хочется потом стоять под этой самойдверью и сжимать до пота конспект первоисточников. "Солнце" вообще-то свечера должно было нажраться таблеток, но на всякий случай глянь,пожалуйста. (Лейтенант поднимается, бесшумно подходит к замовской двери, нагибаетсяи смотрит в замочную скважину, потом он осторожненько открывает дверь изаглядывает внутрь. Зам спит на коечке не раздеваясь.) Умер? Я так и думал. Свершилось! Я присутствовал, когда он клянчил удоктора эти таблетки. Выклянчил и съел сразу пять штук. Док чуть нерехнулся. Одна такая таблетка находит в организме мозг и убивает его всекунду. А впятером они найдут мозг, даже если он провалился в жопу. Ох ужэти замполиты! Заявление зама в "каштан" вахтенному офицеру: "Передайте покораблю: на политинформацию опаздывает только офицерье!" Замполиты! Люблю яэто сословие. Кстати о бабочках: нельзя, Шура, подглядывать в дырочку. Один зам жилна корабле через переборку с командиром БЧ-5 и все время за ним следил:просверлил в переборочке дырочку и все время подглядывал. Интересовался,кулема, пьет бэчэпятый или не пьет. А бэчэпятый тот был старый-старый и слица тупой. И вот однажды, выпив стакан и крякнув, заметил тот бэчэпятый втой дырочке глазик. Взял он со стола карандашик и ткнул его в дырочку. Говорят, зам выл до конца автономки. Партийно-политическая работа былазавалена на корню, а глаз ему не вставил даже Филатов. Так вот, Шура, у нас сейчас будет не просто мелкий треп, у нас будетрассказ. А у каждого рассказа должен быть свой маленький эпиграф. Не будем, конечно, в качестве эпиграфа использовать изречение тогокомандира БЧ-5. Он сказал: "Был бы человек, а то зам!" Его уволили в запасза дискредитацию высокого офицерского звания. Кстати, отгадай загадку: чемте комиссары отличаются от этих замполитов? Сдаешься? Те получали в первуюочередь пулю, - пулю, Шура, а эти - квартиру. А надводники говорят: "Корабль без зама - все равно что деревня бездурачка". Люблю я это сословие. Пусть эта фраза и будет нашим эпиграфом. Итак... Пришел к нам молодой, цветущий зам. В замах всего семь лет, из них тригода в каких-то комсомольцах, где его никто не видел. (Я как-то говорюнашему дивизионному дурню - комсомольскому вожаку: дай, говорю, твое фото, ятебя в кубрике повешу, чтоб народ знал, кто его официально зовет и ведет.)Ну так вот, пришел к нам этот зам, и на груди у него горит "бухарскаязвезда" - орден "За службу Родине". Мы с рыжим штурманом сразу же заметили у нашего юного зама этот орден.Для рыжего это был вообще большой удар. Он как уставился заму на грудь,вылупился, задышал. Чувствую, назревает у него неприличный вопрос. Сейчасляпнет. Решаю разрядить обстановку и говорю: "Александр Сергеич! (Зама звали- как Пушкина.) Я вас бесконечно уважаю, но вот штурман (рыжий смотрит наменя изумленно) интересуется, как это надо так служить Родине, чтоб получитьот нее вот такую красивую звезду? А то у нас с ним на двоих тридцать семькалендарей на "железе" и только тридцать неснятых дисциплинарных взысканий!И все! Больше никаких наград". Зам чего-то жует и исчезает. А потом он нам рассказал, как такимиорденами награждают. Я, говорит, служил на "дизелях", и был у нас там мичманДед. И служил тот Дед на "дизелях" еще с войны, лет тридцать календарных. Ирешили мы его перед уходом на пенсию орденом Красной Звезды наградить.Десять раз нам представление возвращали: то вставьте, что он конспектируетпервоисточники, то укажите, как он относится к пьянству. (А как человекможет относиться к пьянству, етишкин водопровод, тридцать лет на "железе":конечно же, положительно, то есть отрицательно.) Потом возвращают: вставьте,как он изучает пленум. В общем, родили мы, говорит, то представление,послали, вздохнули - и ни гу-гу! Я, говорит, справлялся потом - перехватилиорден. "Как это "перехватили"?" - спрашиваем мы, глупые. "А так, - говорит, - выделяют по разнарядке пять орденов, ну иполитуправление их все себе перехватывает. У них пять лет прослужил -Красная Звезда, еще пять лет - Боевого Красного Знамени, а если еще пять летпротянул и не выгнали - орден Ленина". Все наши онемели. "Александр Сергеич, - говорю я тут, потому что мнетерять нечего, - что же вы тут такое говорите? Вы же только что сказали, чтополитуправление, которое у нас висит отнюдь не в гальюне, ордена ворует! Аваша "бухарская звезда" из той же кучи?" Зам, бедный, становится медный, потеет и пахнет противно. Он мне потомвсе пытался прошить политически незрелые высказывания. А чего тут незрелого,не понимаю? Что вижу, то пою. Моя жена как-то тоже увидела на заме то ритуальное украшение, увидела иговорит мне: "А почему у тебя нет такого ордена?" Ну, чисто женский вопрос!Я ей терпеливо объяснил, что замы служат Родине неизмеримо лучше. Ближе они.К Родине. Вот если представить Родину в виде огромного холма, то она со всехсторон будет окружена замами. А потом думаю: вот ужас-то! Родина-то окруженазамами! Отечество-то в опасности! И еще нашего зама раздражали мои выступления на партсобрании. Я каквыступлю! Ярко! Так партсобрание меняет тему и начинает мне отвечать. Сочно.Особенно зам с командиром. Так и рвут друг у друга трибуну. Так и рвут. Исплошные синюшные слюни кругом. А потом я замолкаю года на полтора. Сижу напартсобрании тихо, мирно, как все нормальные люди, сплю, никуда не лезу, азама одинаково раздражала и моя болтливость, и моя молчаливость. Всеугадывал в ней многозначительность. "А почему вы не выступаете? Вас что,тема собрания не волнует?" А я ему на это: "У нас, - говорю, - темыповторяются с удручающей периодичностью. Это она вам интересна, потому чторассчитана на сменность личного состава. А я - бессменный, поймите,бес-смен-ный! Вы у нас пятый зам, а я на "железе" торчу больше, чем выпрожили в сумме в льготном исчислении, и скоро совсем здесь подохну отповышения ответственности и слышал ее, вашу тему, уже пять раз, и пять разона волновала меня до истерики, а потом - все, как отрезало, отхохотались!" А как я ему зачет по гимну сдавал? Это была моя лебединая песня. Япотом когда рассказывал людям, у меня люди заходились в икоте. Решил однажды зам принять у нас зачет по гимну. (Он у нас, у командировбоевых частей, еще ежедневно носки проверял, сукин кот. "Командирам боевыхчастей построиться в малом коридоре! Командиры боевых частей, ногу на носокставь! Показать носки!" И я знал, что если у меня носки черные или. синие,значит я служу хорошо и в тумбочке у меня порядок, а если у меня носкикрасные или белые, то служу я плохо и в тумбочке у меня бардак. То естькритериально мог в любой момент оценить свою службу.) И тут - гимн! Напросился я первым сдавать. Зашел к заму, встал постойке "смирно" и запел, а зам сидит, утомленный, и говорит: петь не надо,расскажите словами. Не могу, говорю, это ж гимн! Могу только петь и толькопо стойке "смирно". Пою дальше - зам сидит. Спел я куплет и говорю ему:"Александр Сергеич, это гимн, а не "Растаял в дурацком тумане Рыбачий...",неудобно, я пою - вы сидите". Пришлось заму встать и принять строевуюстойку. Он слегка подзабыл это дело, но мы ему напомнили. А одно время у нас в замах прозябал один такой старый-старый иплешивый. Он все ходил по подводной лодке и боялся за свое драгоценноездоровье. Однажды он меня до того утомил своим внешним видом, что я сказалему: "Сергей Сергеич, да на вас лица нет! Что с вами? Как вы себячувствуете?" (Я не стал ему, конечно, говорить, что у него своего лицаникогда и не было.) "Да?!" - сказал он и заковылял к доктору. Надо вам сказать, что этотзам родился у нас только с одним полушарием головного мозга, и причем сделалон это в тот переломный период Второй мировой войны, когда еще было не ясно,то ли мы отступаем, то ли уже победили. Он был такой маленький, высохший ивоспринимал только девизы соцсоревнования, да и те с какой-то мазохистскойрадостью. Ну и какой-нибудь не очень крупный лозунг мог уцепиться у него заизвилину. Вползает он к доку и с пришибленной улыбкой объясняет: что-то,мол, плохо себя чувствую. А доктор у нас в то время служил глупый-преглупый. Бывало, посмотришьна него, и становится ясно, что еще в зародыше, еще в эмбриональномсостоянии было рассчитано, что родится дурак, с пролежнем вместо мозга.Мысль, зародившись, бежала у него по позвоночному столбу резво вверх,бежала-торопилась со скоростью шесть метров в секунду и, добежав до тогоместа, где у всех остальных начинается мозг и личность, стряхивалась,запыхавшись, с последнего нервного окончания в кромешную темень. Какой-то период он даже подвизался на ниве урологии - дергал камни изпочек. Это когда с помощью такой тоненькой проволочки делается такаямаленькая петелечка. Потом эта петелечка просовывается в мочевой канал, там,как лассо, накидывается на камень, я с криком - ки-ия! - выдирается...камень. Испанские сапоги по сравнению с этим делом выглядят как мягкиедомашние тапочки. Вот такого дали нам доктора-орла. Если он чего и разрезал у человека,то одновременно изучал это дело по описаниям. Разрежет и сравнит скартинкой. В то время когда к нему вполз зам, док уже досконально изучилчеловеческое сердце: зубцы, кривые и прочие сердечные рубцы. Трезвея отвосторга, он уложил холодеющего зама на лопатки, приспособил картограф,утыкал зама мокрыми датчиками и торжественно нажал на клавиш, сказавпредварительно заму: "Практика - критерий истины!" Зам лежал и смотрел на него, как эскимос на чемодан, замерев в немомкрике. Та-та-та - вышла лента. "Видите?" - ткнул док зама носом в ленту. Замсунул свой нос и ничего не увидел. "Вот этот зубок", - любовался док. "Чеготам? - навострил уши зам, приподнимаясь на локте, - чего? А?" - "А это...предынфарктное состояние. Все, Сергей Сергеич, финиш". Шлеп - и зама нет. Без сознания. Пришел в себя через сутки. Неделю невставал; проложив ухо к груди, слушал себя изнутри. А ты знаешь, Шура, что раньше у замов было трехгодичное высшееобразование. На первом курсе они изучали основы марксистско-ленинскойфилософии и историю КПСС, на втором - какую-то муть гальваническую и игры итанцы народов мира, с практической отработкой и зачетом (представь себезама, танцующего на столе зачетный танец индийских танцовщиц: на ногахобручи, и та-та-та - босыми ножками), а на третьем курсе - плакаты, боевыелистки и шестнадцатимиллиметровый проекционный аппарат. Целый год - аппарат,потом - госэкзамены. Кстати об экзамене; в учебном центре является такой замполит сукороченным образованием на экзамен. Раньше они сдавали экзамены поустройству корабля наравне со всеми. Это теперь не поймешь что, а раньше замдолжен был знать "железо". Может, замучились их обучать? И вот попадается ему устройство первого контура: название, состав и такдалее. А он уставился на преподавателя, как бык на молоток. По роже видно,что в мозгу один косинус фи, да и тот вдоль линии нулевого меридиана. Взял он билет и забубнил: "Я знаю устройство клапана". "Очень хорошо, - говорит преподаватель, - отвечайте первый контур". Атот ему: "Я знаю устройство клапана". - "Ну при чем здесь клапан?!" - невыдерживает преподаватель. В общем, зама выгоняют, ставят ему два шара, а на следующий деньпреподавателя вызывают в политотдел. Там он психует, орет, бегает, полощетруками по кустам: "Да! Он! Вообще! Ничего! Не знает!" "Как это, - говорят в политотделе, - он же знает устройство клапана?!" И вот такие ребята-октябрята, Шура, нами руководят и ведут нас, и кудаони нас приведут со своим трехклассным образованием - одному Богу известно. Запускают к нам как-то на экипаж очередного зама. Чудо очередное.Пе-хо-та ужасная! Зеленый, как три рубля. Запускают его к нам, и он в первыйже день напарывается у нас на обелиск. Ты ведь знаешь этот памятник нашейбестолковости: установили на берегу куски корпуса и рубки, которые должныбыли изображать монумент. (Памятники нам нужны? Нужны! Ну, вот - дешево исердито.) Ну, и снегом это творение отечественного вдохновения слегказанесло. В общем, море, лед, мгла, рубка торчит - вот такая героика будней,- и тут наш новый чудесный зам идет мимо и спрашивает: "А чего это корпус улодки не обметается и вахта на ней не несется?" С трудом поняли, что онхочет сказать. Узнали и объяснили ему, сирому, что лодка, она в пятьдесятраз больше и так далеко она на берег не выползает. Не выползает она! Ну,полный корпус, Шура! Ну, так же нельзя! Зам, конечно же, нужен дляоболванивания масс, но не с другой же планеты! А третий дивизион у нас в то время был полностью набран из ублюдков.Они, собаки, повадились переключать ВВД как раз в то время, когда замовскаязадница замаячит в переборке. Перемычка в третьем как раз над переборкойвисит. Ну, и звук от этого дела такой, как будто у тебя гранату над головойрвут. Зам падает пузом на палубу и ползет по-пластунски. А трюмные, сволочи,кричат ему сверху: "Воздух! Воздух!" Раз пятнадцать ползал и каждый раз приходил в центральный, и командиртретьего дивизиона с глупым видом объяснял ему, что ВВД - это воздухвысокого давления, что засунут этот воздух в баллоны, что баллоны соединеныперемычкой и что, если переключать ту перемычку, то нужно держаться от нееподальше, чтоб штаны были посуше. Как-то заблудился он в пятом. Перелезает из четвертого в пятый и идетрешительно по аналогии. Он решил, что все переборки во всех отсеках должныбыть на одном уровне. Идет он, идет и упирается башкой недоделанной в дверьвыгородки преобразователей. Открыл, вошел, а там вроде перьспектива,перьспектива и теряется. Зам удивляется, чего это отсек стал такой узкий, нопротискивается. Решительный был и бесповоротный. Допротискивался. Чуть незастрял. И лодка кончилась. Вот трагедия! "Как это кончилась?! - подумалзам. - А где же еще пять отсеков?" Выходит он из выгородки задумчивый имедленно движется до переборки в четвертый; садится в открытой переборочнойдвери и думает: "Не может быть!" Опять, решительный, шмыг в пятый, дверьвыгородки на себя, шась - лодка кончилась, и опять медленно в четвертый, апо дороге думает напряженно, аж тихо тарахтит. А вахтенный пятого с верхней палубы через люк свесил голову, наблюдаетзамовские телодвижения и говорит: "Товарищ капитан третьего ранга, может, выв шестой хотите пройти?" Недоделанный задирает свою башку, и тут долгое -"Да-а-а..." - "Так это ж наверх!" И они нас учат жить, конспекты конспектировать. А сколько раз его вгальюне запирали? На замок. Идешь и слышишь: бьется одинокое тело - опятьзама закрыли. В гальюне запирали, из унитаза обливали. Поставят тугую пружину, замжмет-жмет ножкой - никак, жмет с наскоком - и поскользнулся, рожей в унитаз,и уворачивается потом от подброшенного навстречу дерьма. А где ж тутувернешься?! Пробирается потом в каюту огородами. И в этот момент его любилотловить старпом. "Сергей Саныч! - говорил в таких случаях старпом, словноничего не замечая. - Эту таблицу подведения итогов соцсоревнования надопересмотреть. Чего это ты за боевой листок по пять очков даешь?" Зам мнется,как голый перед одетым. "Саныч, - говорит старпом лживо, - а чего это оттебя неизменно, непрерывно говнецом потягивает?" У зама рот на сторону, и вкаюту бегом, и черный ходит целую неделю. Над ним все издевались. Помощникему однажды красную строительную каску подарил. Повадился помощникпопадаться заму на глаза в ночное время в строительной каске. Долго ходил,пока зам, наконец, не клюнул и не спросил его: "А что это у вас на голове?"- "А это у нас на голове каска, - говорит помощник, - головой все время отрубопроводы бьешься, вот и пришлось надеть". "И я вот тоже... бьюсь", - говорит опечаленный зам. Он своей культяпкойглупой в каждом отсеке переборки открывал и трубопроводы бодал по всемукораблю. Шишек на голове было столько, что вся голова на ходу чесалась.Откроет переборку, тяпку свою наклонит вперед, переборку отпустит и полезет.Дверь в этот момент начинает закрываться и с головой встречаться - бах!Постоит-пошипит - уй-уй-уй! - почешет, опять откроет дверь, опять - бах!"Вот и мне бы..." - мнется зам. "Дарю", - говорит помощник и надевает ему наголову этот шлемофон. А ночью командир проверял корабль и в ракетном отсеке наткнулся на замав каске. Представляете: ночь, тишина, командир идет бесшумно из отсека вотсек, и тут навстречу ему открывается переборочная дверь, и лезет в неесначала задница, а потом и голова в красном шлеме с безумными глазами. Командир от неожиданности - юрк! - за ракетную шахту и оттуда крадется,а зам проходит мимо, безмолвный как привидение, и так же безмолвно - трах! -головой об трубу с малиновым звоном. У кэпа нервы не выдерживают, онподпрыгивает и тоже головой - на! Как говорил в таких случаях Лопе де Вега, "лопни мои глаза, если вру!"Факелов - была у зама того фамилия. Старпом его называл - "наш поджигатель"."Где, - говорил, - наш поджигатель?" Через два года назначили к нам новое междометие. "Я, - говорил он, -представитель флотской интеллигенции", - после чего он добавлял кучунеприличных слов, не свойственных, как мне кажется, представителю нашейфлотской интеллигенции. Весь личный состав он делил на "братанов" и"мурлонов". "Мурлонов" было больше. Очень он любил на собрании чистить зубыгусиным пером. Садился в президиуме, доставал перо и чистил. Раз мы емуустроили: когда он в очередной раз посвятил себя в президиуме зубам, всеофицеры неторопливо достали перья бакланьи, воткнули их себе в рот и давайковырять. Зам стал красным, как пасхальное яйцо. А потом его еще "прапорщиком"достали. У нас в кают-компании была любимая пластинка - "прапорщик". Какпоставишь ее, она пошелестит-пошелестит и вдруг ни с того ни с сего какгрянет: "Пра-пор-щик!!! Он - помощ-ник о-фи-це-ра! Он - ду-ша сол-да-та!Пра-пор-щик!!!" Ставили ее в восемь часов утра, когда у зама кончался бред и начиналсясон. И вдруг исчезает и пластинка, и игла от проигрывателя. Ясно - кромезама, украсть некому. Набрали мы боевых листков и стали рисовать на нихплакаты: "Вор! Верни нам прапорщика!", а под этой надписью рисовали огромнуюруку, тянущуюся к пластинке. Все это вешалось в кают-компании, а рядом сзамом специально заводили соответствующие разговоры: мол, все уже знают, ктоэто свистнул, но пусть пока помучается. Не выдержал зам - вернул и иголку и"прапорщика". А предпоследний зам у нас был размером со среднюю холмогорскую корову иобладал выразительной величины кулаками, которые использовал впартийно-просветительной работе. Мозг у него, как и у всех наших замов,появлялся только втягиванием через нос, да и то только в пасмурные дни.Где-то я читал: "Каждый член его дышал благородством". Так вот, ни один членэтого прямого потомка лошади Чингис-хана не дышал благородством. "Ах тысукодей, растакую вашу мамашу", - говорил он матросу в три часа ночи.Вызовет какого-нибудь Тимургалиева посреди Атлантики и давай егообрабатывать. "Сука, - кричит, - щас как вмажу-у!!!" - и бьет при этом в стенкукаюты. А стенки у нас были картонные и гнулись куда хочешь, и с той стороны,на уровне замовского кулака, головенкой к переборке, спал вплотную нашротный алкоголик-запевала, Юрик Ненашев, по кличке - "Перед употреблениемвзболтать", командир второго отсека, потомственный капитан-лейтенант - темавсех наших партийных собраний. От удара Юрик падает головой в проход между койками и на четверенькахслетает вниз, находит свое индивидуальное спасательное средство и, обнимаяего одной рукой до судорог, другой - вызывает центральный и докладывает: "Вовтором замечаний нет!" Центральный некоторое время молчаливо соображает, апотом спрашивает: "А что у вас там было, что замечаний не стало?" - "Удар покорпусу!" - чеканит Юрик. Вот так, Шура... - Приготовиться к всплытию на сеанс связи и определение места! -донеслось из "каштана". Кают-компания пустеет. Вестовой, забирая со столов стаканы, хихикает,он слышал все из буфетной. Скоро придет вахтенный и с третьего раза подниметторпедиста. Тот, поскуливая и спотыкаясь, отправится к себе в отсек. Зама так и не удастся поднять. Командиру на всплытии, среди суетни идерготни, доложат, что зам болен, и командир, торопясь на перископ, махнетрукой и скажет про себя: "Да и хрен с ним".ПАРДОН Этого кота почему-то нарекли Пардоном. Это был страшный серый котищесамого бандитского вида, настоящее украшение помойки. Когда он лежал натеплой палубе, в его зеленых глазах сонно дремала вся его беспутная жизнь.На тралец его затащили матросы. Ему вменялось в обязанность обнулениекрысиного поголовья. - Смотри, сука, - пригрозили ему, - не будешь крыс ловить, за яйцаповесим, а пока считай, что у тебя пошел курс молодого бойца. В ту же ночь по кораблю пронесся дикий визг. Повыскакивали кто в чем: вофицерском коридоре Пардон волок за шкирку визжащую и извивающуюся крысу,почти такую же громадную, как и он сам, - отрабатывал оказанное ему высокоедоверие. На виду у всех он задавил ее и сожрал вместе со всеми потрохами,после чего, раздувшись как шар, рыгая, икая и облизываясь, он важнопродефилировал, перевалился через комингс и, волоча подгибающиеся задниеноги и хвост, выполз на верхнюю палубу подышать свежим морским воздухом,наверное только для того, чтобы усилить в себе обменные процессы. - Молодец, Пардон! - сказали все и отправились досыпать. Неделю длилась эта кровавая баня: визг, писк, топот убегающих ног,крики и кровь наполняли теперь матросские ночи, а кровавые следы на палубевызывали у приборщиков такое восхищение, что Пардону прощалось отдельныемелочи жизии. Пардона на корабле очень зауважали, даже командир разрешил емупоявляться на мостике, где Пардон появлялся регулярно, повадившись храпеть всвятое для корабля время утреннего распорядка. Он стал еще шире и лишьлениво отбегал в сторону при встрече с минером. Есть мнение, что минные офицеры - это флотское отродье с идиотскимишутками. Они могут вставить коту в зад детонатор, поджечь его и ждать, покаон не взорвется (детонатор, естественно). Есть подозрение, что минныеофицеры - это то, к чему приводит офицера на флоте безотцовщина. Минер - этосучье вымя, короче. Пардон чувствовал подлое племя на расстоянии. - Ну, кош-шара! - всегда восхищался минер, пытаясь ухватить кота, нотот ускользал с ловкостью мангусты. - Ну, сукин кот, попадешься! - веселился минер. "Как же, держи в обе руки" - казалось, говорил Пардон, брезгливовстряхивая лапами на безопасном расстоянии. Дни шли за днями. Пардон ловко уворачивался от минера, давил крыс исжирал их с исключительным проворством, за что любовь к нему все возрастала.Однако через месяц процесс истребления крыс достиг своего насыщения, а ещечерез какое-то время Пардон удивил население корабля тем, что интерес его ккрысам как бы совсем ослабел, и они снова беспрепятственно забродили покораблю. Дело в том, что, преследуя крыс, Пардон вышел на провизионку. Ивсе. Боец пал. Погиб. Его, как и всякую выдающуюся личность, сгубилоизобилие. Его ошеломила эта генеральная репетиция рая небесного. Он зажил,как у Христа под левой грудью, и вскоре выражением своей обвислой рожи сталудивительно напоминать интенданта. Пардон попадал в провизионку через дырищуза обшивкой. Со всей страстью неприкаянной души помоечного бродяги онпривязался к фантастическим кускам сливочного масла, связкам колбасполукопченых и к сметане. Крысы вызывали теперь в нем такое же неприкрытоеотвращение, какое они вызывают у любого мыслящего существа. Вскоребдительность его притупилась, и Пардон попался. Поймал его кок. Пардонаповесили за хвост. Он орал, махал лапами и выл что-то сквозь зубы, оченьпохожее на "мать вашу!". Его спас механик. Он отцепил кота и площадно изругал матросов, назвалих садистами, сволочами, выродками, скотами, "бородавками маминой писи",ублюдками и суками. - Отныне, - сказал он напоследок, - это бедное животное будет жить вмоей каюте. Пардон был настолько умен, что без всяких проволочек тут же превратилсяв "бедное животное". Свое непосредственное начальство он теперьприветствовал распушенным хвостом, мурлыкал и лез на колени целоваться.Механик, бедный старый индюк, впадал в детство, сюсюкал, пускалсентиментальные пузыри и заявлял в кают-компании, что теперь-то уж он точнознает, зачем на земле живут коты и кошки: они живут, чтоб дарить человекуего доброту. Идиллия длилась недолго, она оборвалась с выходом в море на самоминтересном месте. С первой же полной стало ясно, что Пардон укачивается добезумия. Как только корабль подняло вверх и ухнуло вниз, Пардон понял, чтоего убивают. Дикий, взъерошенный, он метался по каюте механика, прыгал надиван, на койку, на занавески, умудряясь ударяться при этом об подполок, обстол, об пол и орать не переставая. Останавливался он только затем, чтоб,расставив лапы, блевануть куда-нибудь в угол с пуповинным надрывом, и потомего вскоре понесло изо всех дыр, отчего он носился, подскакивая от струйреактивных. В разложенный на столе ЖБП - журнал боевой подготовки - онзапросто нагадил, пролетая мимо. От страха и одиночества мечущийся Пардонвыл, как издыхающая гиена. Наконец дверь открылась, и в этот разгром вошел мех. Мех обомлел.Застыл и стал синим. Несчастный кот с плачем бросился ему на грудь заспасением, мех отшвырнул его и ринулся к ЖБП. Было поздно. - Пятимесячный труд! - зарыдал он, как дитя, обнимая свое теоретическоенаследие, изгаженное прицельным калометанием. - Пятимесячный труд! Пардон понял, что в этом человеке он ошибся: в нем сострадания ненаблюдалось; и еще он понял, что его, Пардона, сейчас будут бить с рискомдля жизни кошачьей, - после этого он перестал укачиваться. Мех схватил аварийный клин и с криком "Убью гада!" помчался за котом.За десять минут они доломали в каюте все, что в ней еще оставалось, потомПардон вылетел в иллюминатор, упал за борт и сильными рывками поплыл вволнах к берегу так быстро, будто в той прошлой помоечной жизни он только иделал, что плавал в шторм. Мех высунулся с клином в иллюминатор, махал им и орал: - Вы-д-ра-а-а!!! У-бь-ю-ю-ю! Все равно най-ду-у! Кок-ну-у! До берега Пардон доплыл.ЛЕВ ПУКНУЛ Конечно же, для наших подводных лодок несение боевой службы - этоответственная задача. Надо в океане войти, прежде всего, в район, которыйтебе из Москвы для несения службы нарезали, надо какое-то время ходить поэтому району, словно сторож по колхозному огороду, сторожить, и надо,наконец, покинуть этот район своевременно и целым-невредимым вернутьсядомой. Утомляет это все, прежде всего. И прежде всего это утомляет нашегостарпома Льва Львовича Зуйкова, по прозвищу Лев. То, что наш старпом в автономках работает не покладая рук, - это всемясно: он и на камбузе, он и в корме, он и на приборке, он опять на камбузе -он везде. Ну и устает он! Устав, он плюхается в центральном в кресло и либосразу засыпает, либо собирает командиров подразделений, чтобы вставить импистон, либо ведет журнал боевых действий. Ведет он его так: садится и ноги помещает на буй-вьюшку, а рядомустраивается мичман Васюков, который под диктовку старпома записывает вчерновом журнале все, что с нами за день приключилось, а потом он же -Васюков - все это аккуратнейшим образом переносит в чистовой журнал боевыхдействий. С этим мичманом старпома многое связывает. Например, их связываютдружеские отношения: то старпом гоняется за мичманом по всему центральному сжурналом в руках, чтоб по голове ему настучать, то возьмет стакан воды и,когда тот уснет на вахте, за шиворот ему выльет, и мичман ему тожепо-дружески осторожненько гадит, особенно когда под диктовку пишет.Например, старпом ему как-то надиктовал, когда мы район действияпротиволодочной акустической системы "Сосус" покидали: "Покинули райондействия импортной системы "Сосус". Народ уху ел от счастья. Целую. Лелик" -и мичман так все это без искажения перенес в чистовой журнал. Старпом потомобнаружил и вспотел. - Васюков! - вскричал он. - Ты что, совсем дурак, что ли?! Что тыпишешь все подряд! Шуток не понимаешь? Соображать же надо! Вот что теперьделать? А? А Васюков, сделав себе соответствующее моменту лицо, посмотрел, кудатам старпом пальцем тычет, и сказал: - А давайте все это как положено зачеркнем, а внизу нарисуем: "Записаноошибочно". После этого случая все на корабле примерно двое суток ходили оченьдовольные. Может, вам показалось, что народ наш не очень-то старпома любит?Нам сначала самим так казалось, пока не случилась с нашим старпомомнатуральная беда. Испекли нам коки хлеб, поскольку наш консервированный хлеб назавершающем этапе плавания совсем сдохшим оказался. И такой тот хлебполучился мягкий, богатый дрожжами и сахаром, что просто слюнки текли.Старпом пошел на камбуз и съел там полбатона, а потом за домино он сожралцелый батон и еще попросил, и ему еще дали. А ночью его прихватило: животраздуло, и ни туда ни сюда - кишечная непроходимость. Док немедленно поставил старпома раком и сделал ему ведерную клизму, новода вышла чистая, а старпом так и остался раздутым и на карачках. Ну,кишечная непроходимость, особенно если она оказалась, скажем так, не втолстом, а в тонком кишечнике, когда газы не отходят, - штука страшная:через несколько часов перитонит, омертвление тканей, заражение, смерть,поэтому на корабле под председательством командира срочно прошел консилиумкомандного состава, который решал, что делать, но так и не решил, и корабльна несколько часов погрузился в черноту предчувствия. Лишь вахтенныеотсеков, докладывая в центральный, осторожно интересовались: "Левпросрался?" - "Нет, - отвечали им так же осторожно, - не просрался". А всекретном черновом вахтенном журнале, куда у нас записывается всякая ерунда,вахтенный центрального печальный мичман Васюков печально записывал в столбикчерез каждые полчаса: "Лев не просрался. Лев не просрался, Лев непросрался..." Он даже специальную графу под это дело выделил, писал красиво,крупно, а потом начал комбинировать, чередовать большое буквы с маленькими,например так: "Лев не ПрОсРаЛсЯ", или еще как-нибудь, и, отстранившись, сневольным удовольствием наблюдал написанное, а корабль тем временем всеглубже погружался в уныние: отменили все кинофильмы, все веселье, никто неспал, не жрал - все ходили и друг у друга спрашивали, а доку уже мерещиласьоперация и то, как он Львиные кишки в тазик выпустил и там их моет. Докупросто не сиделось на месте. Он шлялся за командиром, как теленок задояркой, заглядывал ему в рот и просил: "Товарищ командир, давайте радиодадим, товарищ командир, умрет ведь". На что командир говорил ему:"Оперируй", - хотя и не очень уверенно. Наконец командир сдался, и в штаб полетела радиограмма: "На кораблекишечная непроходимость. Прошу прервать службу". Штаб молчал часов восемь, во время которых он, наверное, получал вМоскве консультацию, потом, видимо, получил и тут же отбил нам: "Сделайтеклизму". Наши им в ответ: "Сделали, не помогает". Те им: "Еще сделайте".Наши: "Сделали. Разрешите в базу". После чего там молчали еще часа четыре, апотом выдали: "Следуйте квадрат такой-то для передачи больного". Мывздохнули и помчались в этот квадрат, и тут Лев пукнул - газы у него пошли.Он сам вскочил, примчался к доктору с лицом просветлевшим, крича по дороге:"Вовик, я пукнул!", - и тут же на корабле возникла иллюминация, праздник, ивсе ходили друг к другу и поздравляли друг друга с тем, что Лев пукнул. Потом командир решил дать радиограмму, что, мол, все в порядке, прошуразрешения продолжать движение, вот только в какой форме эту радиограммудавать, надо ж так, чтоб поняли в штабе, а противник чтоб не понял. Он долгомучился над текстом, наконец вскричал: "Я уже не соображаю. Просто не знаю,что давать". Тогда наши ему посоветовали: "Давайте так и дадим: Лев пукнул. Прошуразрешения выполнять боевую задачу". В конце концов, действительно дали что-то такое, из чего было ясно,что, мол, с кишечной непроходимостью справились, пукнули и теперь хотятопять служить Родине, но штаб уперся - в базу! И помчались мы в базу. Примчались, всплыли, и с буксира к нам на бортначальник штаба прыгнул: - Кто у вас тут срать не умеет?! - первое, что он нам выдал. Когда онузнал, что старпом, он позеленел, вытащил Льва на мостик и орал там на весьокеан, как павиан, а наши ходили по лодке и интересовались, что это тамнаверху происходит, а им из центрального говорили: "Льва срать учат".САМЕЦ ВИТЕНЬКА Витенька у нас самец. На корабле его называют "Наше застоявшеесямужество". Любой разговор Витенька сведет к упоительному таинству природы сперекрестным опылением. Рожа у него при этом лоснится, глаза озорничают,руки шалят, а сам он захлебывается так, что кажется: пусти его - будетноситься по газону. Любимое выражение - "сон не в руку". Спит Витенька только затем, чтобыпопасть в руку. Свои сны он потом долго и вкусно рассказывает. Мы с Андрюхой- его соседи по каюте. Во сне Витенька нервно повизгивает, постанывает, сучит ножками, чешетсяи тут же умиротворенно замирает с улыбкой на устах сахарных. Все! Сон попалв руку. - Сплю, - дышит мне в переносицу Витенька, - и вижу, баба ко мнеподходит, наклоняется, мягкая такая, теплая наощупь, очаровашечка. Каждый день Витенька рассказывает нам про своих баб. Кто к нему и какподходит. Его бабы нас задолбали. Между нами говоря, на нем крыса ночевала, а ему все мерещилось, что этобабы к нему приходят. Крысы любят на шерсти спать. У нас одеяла верблюжьейшерсти. Мы с Андрюхой ее как увидели, так и замерли, но Витеньку не сталирасстраивать. Зачем, если человеку хорошо. Только свет тушим, засыпаем - онапоявляется, осторожненько влезает уснувшему Вите на грудь и обнюхивает емулицо. Витенька, не просыпаясь, делает облегченно "О-ой!" - расплывается вулыбке с выражением "ну, наконец-то", бормочет, сюсюкает - баба к немупришла. Крыса сворачивается на одеяле клубочком и спит. Так долго продолжалось. Витенька спал с крысой, а нам все рассказывал,что к нему бабы ходят, и всем было хорошо. И тут он ее увидел. Как все-таки быстро у человека меняется лицо! Иорать человек во всю глотку на одном выдохе может, оказывается, минутдвадцать. Бедная крыса так испугалась со сна, что чуть ума не лишилась:подлетела, ударилась о подволок, сиганула на пол и пропала. Витенька тоже ударился головой. Даже два раза. Сначала один разударился - не помогло, потом сразу второй, чтоб доканать это дело. И ввоздухе потом долго-долго носился запах застоявшегося мужества. Витя тогда страшно переживал, вздрагивал по ночам, неделю молчал икосился, но сегодня в кают-компании, чувствуется, отошел, сидит ирассказывает о взаимоотношении полов у пернатых. Смотреть на него - односплошное удовольствие. - Помните, раньше было выражение "с глубоким внутреннимудовлетворением"? - говорит Витенька, обозревая аудиторию с видом Спинозынедорезанного. - А видел ли кто-нибудь из вас удовлетворение мелкое иповерхностное? Нет? Не видел? А я видел. У птиц. У них удовлетворение мелкоеи поверхностное. Но зато оно может продолжаться, между прочим, целый день.То есть мелкое и поверхностное иногда лучше глубокого и внутреннего. Возьмем, например, кур. У одного моего кореша два петуха было и кучакурочек. Там один петух был главный, а второй - вспомогательный. Главный найдет червячка и курочек собирает. У него пестренькая курочкасамая любимая была. А вспомогательный петух все хотел ту пестренькуюшандарахнуть, попробовать ее хотел, а она его не подпускает и все. Сохраняетверность главному петуху. Вспомогательный ее все подманивал, подкарауливал - ничего неполучается. Вот он покопается в земле, найдет червячка, покудахчет, а самнаблюдает; как только пестренькая подойдет поближе, он на нее - прыг ипогнал по двору. Пестренькая бежит от него со всех ног к главному петуху и за негопрячется, а вспомогательный пробегает мимо, делает круг и на беленькуюкурочку, не отдышавшись, с разбегу заскакивает, вроде бы он за ней и гнался.А через пять минут опять пестренькую подкарауливает. Подстережет, погонится,не догонит и опять беленькую с досады охаживает со всего размаха. И такцелый день. А беленькая так его любит и клюв ему чистит и перышки. Да-а, вот жизнь у пернатых! Ведь целый день могут. Зернышко нашел,червячка склевал и "иди сюда, дорогая". А тут каши сожрал на нашем камбузе иполраза не в силах преодолеть. - Вот жизнь у пернатых, - повторяет Витенька, мечтательно закатив своизеленые зенки, - клянусь мамой, даже жаль иногда, что ты высшее существо.ЛАПЕРУЗЫ МОЧЕНЫЕ Начнем с солнца. Оно - померкло! И померкло оно не только потому, чтоза биологию вида я сражался в полной темноте полярной ночи; оно померкло ещеи потому, что в один прекрасный день к нам ворвался краснорожий мичман изтыла и, заявив, чтоб мы больше в гальюн не ходили, исчез совсем, крикнувнапоследок: "Давайте ломайте!!!" Он пропал так быстро, что мы засомневались: уж не галлюцинация ли он иего рекомендация "не ходить в гальюн"?! Жили мы в то время на четвертом этаже в казарменном городке. Весьэкипаж укатил в отпуск, а меня оставили с личным составом, то есть сматросиками нашими, за всех в ответе. - Чертовщина какая-то, - подумал я про мичмана и тут же сходил вгальюн, а глядя на меня, сходили в гальюн еще сорок моих матросов. На всякийслучай. Под нами, ниже этажом, помещалась корректорская, там теткикорректировали штурманские карты. Через сутки ко мне влетает начальник этогобляд-приюта и орет, как кастрированный бегемот: - Вам что?! Не ясно было сказано?! Что в гальюн! Не ходить! - В чем дело? - спрашиваю я, спокойный, как сто индийских йогов. - Нас топит! - делает он много резких движений. - Вас? - Нас, нас! - И что, хорошо топит? - Во! - говорит он и делает себе харакири по шее. - А при чем здесь мы? Ну и тоните... без замечаний... - Ы-ы!!! - рычит он. - Вы ходите в гальюн, а нас топит! Прекратите! - Что прекратить? - Прекратите ходить в гальюн!!! - А куда ходить? - Куда хотите! Хоть в сопки! - А вы там были? - Где?! - В сопках в минус тридцать? - Пе-ре-с-та-нь-те из-де-ва-ть-ся! У на-с у-же столы пла-ва-ют!!! - Ну-у-у... - сказал я протяжно, травмируя скулы, - и чем же я могупомочь... столам?.. - А-а-а!!! - сказал он и умчался, лягаясь, безумный. "Бешеный", - подумал я и сходил в гальюн, а за мной сходили, подумав,еще сорок моих матросов. На всякий случай. Может, завтра запретят... по всейстране... кто его знает?.. Назавтра явилась целая банда. Впереди бежал начальник корректорской -той самой, что временно превращена в ватерклозет, и орал, что я - Али-Баба ивот они, мои сорок разбойников. Это он мне - подводнику флота ЕеВеличества?! - Ну ты, - сказал я этому завсклада остервенелости, - распеленованнаямумия Тутанхамона! Берегите свои яйца, курочка-ряба! Нас разняли, и мне объяснили, что в гальюн ходить нельзя, что топит,что нужно поставить матроса, чтоб он непрерывно ломал колено унитаза ("Чтоломал?" - "Колено! Ко-ле-но!" - "Об чего ломал? об колено?"), "ломами ломал,ломами, и не делайте умное лицо! и чтоб в гальюн никто не ходил! Этоприказание. Командующего!" - А куда ходить? - Никуда! Это приказ командующего. - Ну... раз командующего-о... Я построил всех и объявил, что командующий с сегодняшнего дня запретилнам ходить в гальюн. - А куда ходить? - спросили из строя. - Никуда, - ответил я. - А-га, - сказали из строя и улыбнулись, - ну, есть!.. А потом мы поставили матроса, чтоб непрерывно ломал, и срочно сходиливсе как один сорок один в гальюн, про запас. - Упрямый ты, - сказал мне, уже мирно, начальник корректорской. "Ага, - подумал я, - как сто бедуинов". - Ну-ну, - сказал он, - я тебе устрою встречу с командующим. "А вот это нехорошо, - подумал я, - мы так не договаривались. Надосрочно поискать нам гальюн где-то на стороне, а то этот любимый сын лошадиПржевальского и впрямь помчится по начальству". И пошел я искать гальюн. - Товарищ капитан первого ранга, - обратился я к командиру соседей поэтажу, когда тот несся по лестнице вверх, стремительный; кличка у него была,как у эсминца - Безудержный. - Товарищ капитан первого ранга, - обратился я, - разрешите нам ходитьв ваш гальюн. У меня сорок человек... всего... Он остановился, повернулся, резко наклонился ко мне с верхнейступеньки, приблизил лицо к лицу вплотную и заорал истерично: - На голову мне лучше сходи сорок раз! На голову! - и в доказательствоготовности своей головы ко всему треснул по ней ладонью. Тогда я отправился к командиру дивизии: - Прошу разрешения, товарищ капитан первого ранга, старший в экипаже...товарищ комдив, запрещают в гальюн ходить, у меня сорок человек, у менялюди... а куда ходить, товарищ комдив? Комдив из бумаг и телефонов посмотрел на меня сильно? - Не знаю... я... не знаю. Хочешь, строем сюда ко мне ходи. После этого он бросил ручку и продолжил: - Пой-ми-те! Я не-га-ль-ю-на-ми-ко-ман-ду-ю-ю! Не гальюнами! И неговном! Отнюдь! Я командую с-трате-ги-чес-ки-ми! Ра-ке-то-носцами. После этого он подобрал со стола карандаш и швырнул его в угол. "Ну вот, - подумал я, - осталось дождаться встречи с командующим. Ядумаю, это не залежится". И не залежалось. - Я слышал, что у вас возникли сомнения? относительно моего приказания? - Товарищ командующий... я... не ассенизатор... - Так станете им! Станете! Все мы... не ассенизаторы! Нужно думать вкомплексе проблемы! Почему срете?! - Так ведь... гальюн закрыли... - То, что гальюн закрыли, я в курсе, но почему вы, вы почему срете?!!Вас что?! Некому привести в меридиан?!. После командующего мы принялись ломать унитаз интенсивно. И ходить вгальюн перестали. То есть не совсем, конечно, просто ходили хоромпотихонечку, вполуприсед. И тетки, которые в корректорской ниже этажом, также ходили - по чуть-чуть. И вот сломали мы, наконец, колено! Маэстро, туш! И не просто сломали, апробили насквозь! И не просто пробили, а лом туда улетел! А там в тот момент, к сожалению, сидела тетка... Сидит себе тетка, тихои безмятежно гадит, и вдруг сверху прилетает лом и втыкается в бетон передносом. И что же тетка? Она гадит мятежно! Во все стороны, раз уж выпал такойповод для желудочно-кишечного расстройства. Да еще сверху в дырищу свесилосьпять голов, пытаясь разглядеть, куда это делся лом; а еще пять голов,которые не поместились в дырищу, стоят и спрашивают в задних рядах: - Ну, чего там, чего застыли?.. Конечно, снизу прибежали, разорались: - Человека чуть не убили! На что наши возражали: - А чего это она у вас гадит? Больше всех возмущался я: - Лично мы, - кричал я, - давно уже ходим на чердак! А ваши тетки! Самивалят, а на нас гадят! (То есть наоборот.) Вот теперь я у этого легендарногоотверстия вахту поставлю, чтоб днем и ночью наблюдали за этим вашимбезобразием! Будем общаться напрямую! А то нам нельзя, а им, видите ли,можно!.. И начали мы общаться напрямую. Мои орлы решили, что если есть отверстиеи если из него можно провести перпендикуляр, который при этом уткнется нижев другое отверстие, то странно было бы при наличии такого отверстия и такогоперпендикуляра ходить на чердак! На следующий день опять снизу прибежали и опять орали: - А те-пе-рь! Давайте делайте нам косметический ремонт! Давайтеделайте! У нас там - как двадцать гранат разорвалось! С дерьмом! - Почему двадцать? - слабо возражал я, потрясенный ошеломительнымразмахом общения напрямую. - Откуда такая точность? Почему не сорок? И вот гальюн. Каждый день гальюн. С ним была связана вся моя жизнь, всемои радости и печали, все мои помыслы и страданья, он мне снился ночами, мысроднились с начальником корректорской, ходили друг к дружке запросто иподружились семьями... В общем, когда приехал из отпуска мой сменщик, я, сдавая ему экипаж,веселился как неразумный, хохотал, хлопал его по плечу и целовал вкусно. - Ви-тя! - говорил я ему нежно. - Знаешь ли ты отныне свою судьбу? Он не знал, я подвел его к гальюну: - Вот, Витя, отныне это твоя судьба! А что будет главным в твоейсудьбе? И опять он не знал. - Главное - на тетеньку не попасть. Там у нас одна дырочка есть, смотри- только в нее не поскользнись, а то мне будет печально. Остальное все -муть собачья. Муть! Все образуется и сделается как бы само собой. Сделаюттебе гальюн, вот увидишь, сделают! Машина запущена. Ты, главное, не делайрезких движений. И дыши носом. Арбытын ун дисциплин! И мой сменщик вздохнул, а я вышел, оставив его, как говорится, в лучшихчувствах с тяжелым сердцем; вышел, хлопнул дверью и очутился в отпуске, хотьмне вслед и орали: "Не уезжать, пока не доведете гальюн до ума! Невыпускайте его, не выпускайте! Не выдавайте ему проездных, не выдавайте!" Целуйтесь с ними, с моими проездными. Пишите их, рисуйте, добивайтесьпортретного сходства. Лаперузы моченые. Кипятить вас некому!АБОРТАРИЙ Бух-бух-бух! В метре от старпома остановились флотские ботинки сорокпятого размера легендарной фабрики "Струпья скорохода". В ботинки былзасунут новый лейтенант Гриша Храмов - полная луна над медвежьим туловищем.Он только что прибыл удобрить собой флотскую ниву. Гриша был вообще-то сВолги, и поэтому он заокал, приложив к уху лапу, очень похожую на малуюсаперную лопатку. - Прошу розрешения везти жену на о-борт! "Сделан в одну линию, - подумал одним взглядом с маху изучивший егостарпом, - до пояса просто, а ниже еще проще". - Вот мне-е, - протянул старпом сладко, - кан-жд-ный день о-бортделают. О-бортируют... по самый аппендицит! Старпом привел лицо в соответствие с абортом: - И никто никуда не возит. Вырвут гланду - и пошел! Лейтенант смутился. Он не знал, опускать руку или все еще отдаватьчесть. "Ладно, - подумал старпом, увидев, что рука у Гриши не опускается, -нельзя же убивать человека влет. Пусть размножается, такие тоже нужны". Имахнул рукой: "Давай!" На следующий день пробухало и доложило: - Прошу роз-решения сидеть с дитями - жена на о-борте! С тех пор поехало: то - "прошу роз-решения на о-борт", то - "со-борта". Четвертого аборта старпом не выдержал. - Что?! Опять "на о-борт"?! А потом "с о-борта"?! Абортарий тутразвели! Я самому тебе лучше навсегда "о-борт" сделаю! Раскурочу лично. Чирк- и нету! Твоя же жена спасибо скажет. "О-борт" ему нужен! Что за лейтенантпошел! Нечего бегать с дымящимся наперевес! Бром надо пить, чтоб на уши недавило! Квазимодо! Аборт ему делай. А кто служить будет?! С кем я останусь?!А?! В подразделении бардак! Там еще конь не валялся! Петров ваш? А чейПетров?! Не знаете? Сход запрещаю! Все! Никаких абортов! Ишь тысперматозавр, японский городовой. Это флот, едрена вошь, тут без "о-бортов"служат. Не вынимая. С шести утра и до двадцати четырех. Гинекологом надобыло быть, а не офицером! Акушером! О чем вы думали, когда шли в училище!..- и так далее, и так далее. После пятого аборта Гришу списали на берег. Некому было сидеть "сдитями". Вот такая маленькая история, но она совсем не означает, что длясписания на берег нужно сделать пять абортов.ИЗВЛЕЧЕНИЕ Известно, что к боевой службе нужно готовить себя прежде всего свнутренней стороны. Командир боевой части пять большого противолодочного корабля"Адмирал..." старый, толстый Толик Головастов (два года до пенсии), которогоспустили с корабля в первый раз за три месяца за день до проверки штабомфлота, пошел и... подготовил себя "извнутри", чем существенно обессмертилсвое имя на страницах этого рассказа. На внутреннюю подготовку ушла уймавремени. Часов через шесть, окончательно окривев, он "дошкандыбал" докорабля и упал перед трапом головой вперед. "Много ли потному надо!" -гласит народная мудрость. - Старая проблядь! - совершенно справедливо заметил командир. Наутроожидался командующий флотом вместе с главкомом, и по-другому командирзаметить не мог. - От, падел! - добавил командир, обозревая картину лежания. Кроме как"падла в ботах", командир до текущего момента никогда по-другому механика неназывал. - Значит так! - сказал он, поразмыслив секунду-другую. - Поднять!Связать эту сироту во втором поколении, эту сволочь сизую, забросить в каютуи выставить вахтенного! Механика подняли, связали, отнесли, забросили, закрыли на ключ ивыставили вахтенного. Через некоторое время каюту оживило сопенье, кряхтеньеи нечленораздельное матюганье, потом все стихло, и корабль забылся в нервномполусне. В четыре утра в каюте раздался страшный визг, леденящий душу, онразбудил полкорабля и перевернул представление многих о том количестведецибел, которые отпущены человеку. Примчались дежурные и помощники,командиры и начальники, зажгли свет, вскрыли каюту и обнаружили, чтокомандир боевой части пять Толик Головастов (два года до пенсии) торчит изиллюминатора необычным манером: туловище снаружи, зад внутри. Застрявши они.Скорее всего, ночью он развязался, освободился, так сказать, от пут и полезв иллюминатор из "мест заточения", а по дороге застрял и от бессилия заснул.Тело отекло, он проснулся от боли и заорал. - Тяните! - сказал командир. - Хоть порвите эту старую суку, но чтобпролез! До Толика, несмотря на всю трудность соображения в данном положении,дошло, что его, может, сейчас порвут на неравные половины и за это, может,никто отвечать не будет. От сознания всего этого он потерял сознание. Тактянуть его было гораздо удобнее, так как без сознания он не кричал и невырывался, но иногда он все же приходил в себя, орал и бил копытом, кактехасский мул. За борт спустили беседку. Несколько человек забрались в нее и принялисьтянуть Толика за руки, в то время когда все остальные пихали его в зад.Через пару часиков стало ясно, что Толик никогда в этой жизни не пройдетчерез иллюминатор. Еще полтора часа тянули по инерции, вяло и без присущегонам энтузиазма. Самое обидное, что Толик висел с того борта, который былобращен к стенке и был хорошо виден подходящему начальству, а виси он сдругого борта - там хоть неделю виси: никому это не интересно. Подъем флага - святое дело на корабле. На это время перервались,оставили Толика висеть и пошли на построение. - На фла-аг и гю-юйс... смир-рна! Нужно замереть. Все замерли. Ритуал подъема флага символизирует собойнашу ежесекундную готовность умер-реть за наши идеалы и вообще отдать концы,то есть все накопленное до последней капли, сдохнуть, короче... - Ф-ла-аг... и гю-юйс... под-нять!.. Воль-на!.. - Та-ак! - сказал командир, мысль о Толике не оставляла его ни насекунду. - Сейчас будет коррида! Коррида началась с прибытия комбрига. Увидев в иллюминаторе отвисшее,как на дыбе, бесчувственное тело командира боевой части пять и с ходу поняв,в чем дело, комбриг, стоя на стенке, воздет руки к телу, шлепнул ладошками,поместил их себе на грудь, затрясся дряблыми щеками и плаксиво затянул: - Гни-да вы-ы казематная-я... слон вы-ы сиамски-ий... я вам хобот-тонакручу-у... верблюд вы-ы гималайский... корова вы-ы иорданская-я... хренвы-ы египетский!.. Помолившись столь оригинальным образом, он тут же вызвал командира. - Сейчас начнется кислятина, - скривился командир, - запричитает, какбаба, что наутро обнаружила, что постель пуста! Ну, теперь моя очередь... - Святая-я святых... святая-я святых, - заканючил комбриг,страдальчески ломая руки перед командиром, - подъем флага, святая святых, ау вас до чего дошло, у вас механик, пьяный в жопу, жопой в иллюминаторезастрял! Валерий Яковлевич! Вы же боретесь за звание "отличный корабль"!Сейчас же командующий здесь будет вместе с главкомом. Произнеся "главком", комбриг, до которого только теперь дошла всяглубина разверзнутой сырой бездны, как бы почувствовал удар по затылку изамер с открытым ртом. Вся его фигура превратилась в один сплошной ужас, а вглазах затаился прыжок. - Да! - заорал вдруг командир, чем заставил комбрига вздрогнуть исудорожно, до упора втянуть прямую кишку. - Да! Пьяная падла! Вы совершенноправы! Да, висит! Да, жопой! Да, "отличный корабль"! Да, слетится сейчасворонье, выгрызут темечко! Тяните! - крикнул он кому-то куда-то. - Невылезет, я ему яйца откушу! - И-и - раз! И-и - раз! - тянули механика. - И-и - раз! - А командир вэто время, испытывая болезненное желание откусить у механика не будемповторять что, ерзал стоя. - И-и - раз! - И на матрац! - сказал командир, заметив, что на пирс прибылкомандующий флотом. Комбриг повис на своем скелете, как старое пальто навешалке, потеряв интерес к продвижению по службе. Командующий флотом, сразу поняв, что время упущено и нужно действоватьбыстро, а спрашивать будем потом, возглавил извлечение, сам отдавалприказания и даже полез в беседку. Комбриг полез за ним, при этом он всестарался то ли поддержать комфлота за локоток, то ли погладить иличего-нибудь там отряхнуть. - Что вы об меня третесь!.. тут!.. - сказал ему командующий и выслалего из беседки. - Разденьте его! - кричал командующий, и Толика раздели. - И смажьте его салом! - И смазали, а он не пролез. - Пихайте его! - кричал командующий. Толика пихали так, что зад отбили. - Дергайте! - Дергали. Никакого впечатления. И тут командующего флотом осенило (на удивление быстро): - А что если ему в жопу скипидар залить?! А?! Надо его взбодрить.Зальем, понимаешь, скипидар, он, понимаешь, взбодрится и вылетит! ( - И будет, каркая, летать по заливу, - прошептал командир.) - А у вас скипидар на корабле есть? Нет? У медика, по-моему, есть!Давайте сюда медика! А кстати, где он? Почему не участвует? Дали ему медика, и начал он "участвовать": - Да что вы, товарищ адмирал? - сказал медик, и далее пошлаисторическая фраза, из-за которой он навсегда остался майором. - Это жчеловек все-таки! - Все-таки человек, говоришь? - сказал командующий флотом. - Человек взвании "капитан второго ранга" не полезет в окошко и не застрянет тамзадницей! Ну и как нам его теперь доставать прикажешь, этого человека? Доктор развел руками: - Только распилить. - А ты его потом сошьешь? А? Ме-ди-ци-на хе-рова?! - Медик раздражал ибыл услан с глаз долой. Командующий стоял и кусал локти и думал о том, что если нельзя вытащитьэтого дурня старого, то, может, корабль развернуть так, чтоб его видно небыло, а? Главкома проводим и разберемся. Ничего страшного, повисит. Да-а...время упущено. С минуты на минуту может появиться главком. И главком появился. Толю подергали при нем, наверное для того, чтобыпродемонстрировать возможности человеческого организма. Главком приказал вырезать мерзавца вместе с "куском", автогеном.Раскроили борт и вырезали Толю целым куском. Потом краном поставили напричальную стенку, и пятеро матросов до ночи вырезали его этими лобзиками -ножовками по металлу. Когда выпилили - всех наказали. КАТЕРА (микророман) Глава первая, драматическая На катерах у нас служат ради удовольствия. Удовольствие начинаетсяпрямо от пирса. Со скоростью двенадцать узлов. Вот это мотает! Но двенадцатьузлов - обычная скорость, а в атаку мы ходим на бешеных тридцати двух. Вотэто жизнь! Особенно хорошо, когда на волну падаешь. Катер падает на воду,как ящик на асфальт. Взамен вытряхнутого мозга выдают бортпаек: шоколадку - пятнадцатьграмм, баночку мясных консервов размером со спичечный коробок, сгущенку,махонькую как пятачок, и пачку печенья "Салют Октябрю". В остальное время - блюем через перила, если конечно, с непривычки. И вот приезжают к нам корреспонденты. Вокруг гласность, демократия,социальная справедливость, вот они и прикатили. Час, наверное, беседовали скомандиром дивизиона. Говорили, говорили - ну, никак он не может понять,чего им надо. Все вокруг да около. Три мужика и две бабы. Одна стара каксмертный грех, а вторая - ничего, хороша, зараза. Наконец эти писатели говорят комдиву в лоб, мол, вот как вы считаете,вот вам бортпаек выдают, это как, справедливо? - То есть?! - Ну, то есть вся страна переживает определенный момент, испытываеттрудности с продовольственной программой, а у вас тут пайки, шоколад,сгущенка... - Па-ек... - не понимает комдив. - Ах, бортпаек! - дошло до него наконец. - Социальная, значит,справедливость в распределении, значит, материальных благ? Значит, многофлот у нас жрет, а, ребята? Значит, вы по этому поводу прикатили? Комдив подмигнул. - Ну ладно, - говорит он, - мы тут с вами заболтались совсем, а мне вморе выходить через двадцать минут. - А вы надолго выходите? - интересуются эти деятели. - Да как получится, часа на три-на четыре. А то хотите с нами?Покатаемся. Увидите флот в динамике. Моряков, море, понимаешь. Интервьювозьмете, так сказать, на боевой вахте по защите святых рубежей. Поехали?Как там у вас: "А вот сейчас я стою на палубе рядом с торпеднымаппаратом..." Комдив подмигнул, корреспонденты заулыбались. Ну кто откажется,бесплатно же. Эти писатели окончательно загорелись: глаза горят, оживлены,бабы воркуют, как голубки над яйцекладкой. Давно замечено, что самые мужественные люди - это те, кто ни черта незнает. Комдив посадил их на катер и врубил тридцать два узла и катал часоввосемь. И все под волну норовил, мерзавец, попасть, чтоб ощутили. Качалотак, что через пять минут после старта на катере все кормили ихтиандров, акомдив в это время стоял на мостике и орал в ветер: - Па-е-д-е-м, к-ра-со-от-ка-а, ка-та-ааа-ца... Да-авно я те-бя-апа-д-жи-да-ал дал-дал-дал! Писатели обделали всю кают-компанию. Из них вышло все. Даже желаниеразобраться с распределением благ. Их перед отходом накормили флотскимборщом и перловкой, а это такая отрава - к маме не ходи. Бабы, как качнуло, сразу же легли и забылись, а мужики выползалипоочередно и слюнявили борт. По трапу невозможно было спуститься, чтоб не"посклизнуться" на поручнях. Всюду пахло флотским борщом; свекла, нарезаннаякубиками, выходила через нос в нетронутом состоянии; всюду этазараза-перловка. Сначала у них вовсю отслаивалась слизистая желудка и кишечника, потом -прямой кишки, а затем уже и клоаки. Бортпаек в них впихнуть не удалось - в перекрестие не попадал. Фельдшерпришел, посмотрел, покачал головой, перевернул баб, сдернул им штаны ивкатил каждой лошадиную дозу какого-то противозачаточного средства, котороевроде бы помогает при качке. Их потом отскребли, как ошвартовались, и на носилках вынесли. Х-хэ-хэ! Бортпаек они мечтали у нас оттяпать. Губешки раскатали.Примчались и слюнями изошли. Кататься сначала научитесь! Пис-сатели. Служить хочется. А гальюнов нет! Сейчас, наверное, делают уже, а настарых катерах, извините, не наблюдается. Забыли-с. Не запрограммированыбыли наши катера на то, что народ наш может обгадиться на полном ходу закраткое время торпедной атаки. Поэтому наш народ отправляется подумать по-крупному на корму в тридцатьдва узла, если уж очень приспичит и окончательно прижмет. Со спущенными штанишками это выглядит лучше, чем американское родео. Их ковбои вонючие на своих ручных бычках - это ж дети малые и сынкибезрукие. А вот наш брат в рассупоненном состоянии, напряженно прогнувшисьсидящий, бледно издали снизу блестящий, растаращенно четко следящий, чтоб изнего при соскальзывании паштет не получился - вот это да! Это кино. Картина.Ее лучше смотреть со стороны. Скорость дикая, катер летит, буруны взрываются, а он сидит, вцепившись,торжественный, а над ним за кормой вал воды нависает шестиметровый, вкоторый он кладет не переставая. Вот вы видели, чтоб на водяных лыжах лыжнику приспичило подуматьпо-крупному? Ну, и как он все это будет делать? Все свободные от вахты выстраиваются посмотреть. Корма покатая,перелезаешь через леера, и кажется, что винты палубу у тебя рвут из-под ног.Штанишки осторожненько одной рукой спущаешь: сначала одну штанишку, потомперехват мгновенный и тут же другую. И главное, чтоб штанцы твои нижеколенок не рухнули, а то, если поворот, то придется со спущенными штанишкамичерез леера кидаться и бежать опрометью стремглав, а то вал-то нагонит сразинутой пастью и промокнет попку до самых подмышек гигантской промокашкой.А она и так, понимаешь, в точке росы вся в слезах. Между булочек потом потер бумажечкой, если совсем, конечно, не намокла,и ныряй через леера. Я вам все это говорю, между прочим, для того, чтоб прониклись вы,почувствовали и представили, как на катерах служить здорово. А однажды вот что было. Пошел с нами море конопатить один пиджакпридурочный из института. Погода чудная, мы уже часа четыре на скорости, ивдруг приспичило ему, понимаете? Видим, ищет он чего-то. Ходил-ходил, искал,наконец спрашивает, мол, а где тут у вас - экскюз ми - гадят по-крупному.Ну, мы ему и рассказали и показали, как это все происходит: кто-то дажеслазил, продемонстрировал. Посмотрел он и говорит: - Да нет, я уж лучше потерплю. Ну терпи. Еще чуть-чуть немножко времени проходит - видим, тоскуетчеловек, пропадает. Ну, мы его и подбодрили, мол, давай, не смущайся, все мытакие, бакланы немазаные, с каждым бывало. Ну и полез он. Только перелез и за леер уцепился, как, на тебе,поскользнулся и, не выпуская леер, выпал в винты, но, что интересно былонаблюдать, - чтоб ножки не откусило по самый локоток, он успел-таки изяш-ноизогнуться и закинуть их на спину. Прямо не человек, а змея, святое дело! Вклубок свернулся. Вытащили мы его: дрожит, горит, глаза на затылке. Успокоился, наконец,штанишки снял аккуратненько одним пальцем, потому как нагадить-то он успел,положил их отдельной кучкой и стоит, отдыхает, а в штанцах - полныйвинегрет. Боцман ему говорит: - Ты, наука, не двигайся, а то поливитамином от тебя несет. Стой наместе спокойно, обрез с водой принесем - помоешься, а штанцы твои мы сейчасополоснем, рыбки тоже кушать хочут. С этими словами подхватил их боцман через антапку за шкертик, и неуспела "наука" удивиться, как он - швырь! - их за борт и держит за шкертик,полоскает. Дал боцман конец шкерта этому дурню старому и проинструктировал: - Считай, наука, до двадцати и выбирай потихоньку. Я уж не знаю, то ли этот ученый выбирал не по-человечески, то ли он,наоборот, потравил слегка, но только штанцы под винцы затянуло. Ученого елеоторвали. А обрез мы ему принесли. Ничего, помылся. Может, мне сейчас скажут: вот это заливает, во дает, вот это загибаетсалазки. А я вам так скажу, граждане: не служили вы на катерах!ЦИКЛОП Ровно в три ночи, когда созвездие Овна вместе со всеми остальнымисозвездиями занималось на небе своими делами, Архимед Ашотович Папазян, попрозвищу Усохший Тарзан, сел на кровати с криком: "Только не бей!" - "Тольконе бей", - повторил он значительно тише и затравленно оглядел своюхолостяцкую комнату, еще секунду назад спокойную, как общественная уборная.Мама больше не приходила к нему во сне. Мама не звала его больше "джана", идуша больше не наполнялась радостным, светлым детством, все было отравлено ичесалось. Ему снился циклоп. Каждую ночь. Он бежал, выпучившись, взапутанных джунглях, подпрыгивая винторогим козлом, а ветви гоготали ицеплялись. И рука. Огромная рука, беззвучно вырастая, тянулась за ним. Намногие километры. Он чувствовал ее леденевшим затылком. Нет сил! Нет силбежать! Остановился. Повернулся. Задранный ужас! Невозможно кричать! К горлубросились растущие пальцы с грязными обломанными ногтями. Огромные складкипотной кожи. "Только не бей!!!" Свет зажегся, и с носа закапало. Потом. Очки наделись, и глаза черезних тут же пушисто захлопали. Архимед Ашотыч всклокоченно обернулся наодухотворенное лицо лорда Байрона, намертво приделанного к обоям, и, поискавв волосатых складках живота, зачарованно замер, как собака, принимающаясигналы блохи. В тишину ночную вплетались только торопливые курлыканьяунитаза, да на кухне в одиночку веселилась радиоточка. Архимед Ашотыч застонал переполненным страдальцем, запрокинул голову суплывающими за горизонт зрачками, успел увидеть потолок с забитыми комарамии бережно уложил себя на подушки. Пружины заезженной койки вздохнулинародным музыкальным инструментом, веки затяжелели, члены замягчели с каждымвздохом, и в бренное тело снова хлынули сновидения. Голубой пеньюар.Лампадная ночь. Тучи запахов. Фимиамы. Грациозные прыжки, перепархивания,улыбки-пожатья, персичный румянец от подглазников до подбородка, кофе,тонкие чувства, полные, гладкие колени, ощущение от которых остается вруках, караванные движения дивана, в короткой борьбе возня пружинная и сытаятишина. Самый отвратительный звук для такой тишины - звук ключа в замочнойскважине. Возникает обостренное чувство долго поротого. Звук возник, пеньюар, завизжав раздавленной торговкой, вспорхнул,оставив Архимеда одного оплакивать себя. Архимед Ашотыч вскочил и заметался по комнате так, будто он затаптываетстадо неприятельских тараканов. В конце концов, ничего не придумав, онюркнул в шкаф, убеждая стартерно) заработавший желудок помягче мяукать, изатих там платяной молью. В дверях стоял циклоп! Пойманный за лацканы пеньюар перестал визжатьуже в табурете. В комнате ходило только кадило. Маятника. Глаз у циклопа было два, но они так близко росли и выглядывали друг отдруга, что если посмотреть взволнованно, то сливались в один; череппещерного медведя, чугунная нижняя челюсть, нос и общая физиономия викинга,получившего веслом по голове: тяжелый, пышущий убийством квадрат. Желудок Архимеда Ашотыча совсем уже собирался взять и чем-нибудьразрядить обстановку, когда долго колебавшаяся дверь шкафа решилась и,закатив задумчивую трель, верноподданнически открылась. "А-а..." - сказал "квадрат", увидев в платьях живое, и шагнул всегоодин раз. Архимед Ашотыч, выставив вперед ручонку, заерзал, совершая еюфехтовальные движения до тех пор, пока рука циклопа не протянулась медленнои не достала Архимеда не поймешь за что. Архимед Ашотыч развевался в тойруке ящерицей круглоголовкой всего одну секунду. "Только не бей!" - взял он самую последнюю ноту самой последней октавы,с иканьем перебрав всю клавиатуру. Грянуло! Прямо в лоб, туда, где кость.Горный обвал. Сель. Архимед Ашотыч быстро улетел по воздуху и, погасив всевешалки в шкафу, оторвал внизу щелкнувшими зубами кусок пурпурного платья.Все волосы на груди, собравшись в пучок, дружно болели. "Только не бей!!!" Свет уличного фонаря отразился в страдальческомоскале, щетинистый кадык проглотил, наконец, душившие его слюни. В окносмотрела ночь, и Архимед Ашотыч, только теперь понявший, что как все-такихорошо, что он жив, жив! упал в подушки и мелко залился, закатилсясчастливым щебечущим смехом, вздрагивая плечами в волосатых эполетах. В небесах горел Воз, однажды в шутку названный Медведицей, и лордБайрон из другого века смотрел с обоев, возвышенный и одухотворенный.ВОТ ОНА, ТУРЦИЯ! Это случилось недалеко от Турции. Пехотный, уже немолодой капитанлежал, свернувшись калачиком, на грядке и по-детски улыбался во сне.Военнослужащий во сне сильно похож на ребенка. Так его тепленького,калачиком, взяли с грядки, перенесли в комендатуру и положили в камеру. Начальник караула и его помощник решили над ним подшутить. Ониподождали, пока он проспится. Сделав свой первый вздох и оторвав голову от сладких деревянных нар,капитан вдруг обнаружил себя в камере; мало того: рядом с ним сидели двое вбелых чалмах, и разговаривали эти двое на иностранном, скорее всеготурецком, языке. У нашего капитана голова тут же перестала болеть; глаза стали, как дварубля, челюсть отвисла до нижней пуговицы, слюна непрерывно потекла. Наконец "турки" заметили, что капитан проснулся, и оторвались от своейТурции. Один из них был величественен, как утренний минарет. "Турок" спросил через переводчика: как уважаемый капитан оказался наТерритории славной Турции; не хочет ли он попросить политического убежища, аесли хочет, то что он может предложить турецкой разведке? Когда капитан услышал о турецкой разведке, он, ни секунды несомневаясь, вскочил на ноги. От хмеля ничего не осталось. - Я, может быть, пьяница! - заорал он туркам. - Но не предатель! После этого он так удачно стукнул стареньким армейским сапогом"турецкого" капитана, похожего на утренний минарет, туда, где у тогокончался человек и начиналось размножение, что "турка" сразу не стало:отныне и навсегда он занимался только собой. "Переводчик" обомлел; теперь у него отвисла челюсть до нижней пуговицы. Наш капитан схватил его за кимоно и, шлепнув изумленной турецкой мордойоб грязную стенку, с криком "Русские не сдаются!" вылетел в коридор и тампопал в часового. - А-ааа, - закричал проворный капитан, - и форму нашу одели?! - (Этовозмутило его больше всего.) Возмущение придало ему титанические силы, и он тут же разоружилчасового. Если б он не забыл, как снимается с предохранителя, он положил быполкараула насмерть: те выбегали из караулки, а капитан их просто укладывалприкладом вдоль стенки. Наконец его скрутили и побили. Это было ввоскресенье. На следующее утро комендант, прибыв на службу, произвел разборэтих полетов. Нашего капитана, как человека надежного и проверенного, выпустилисразу, а искалеченные "турки" сразу же сели.Я ВСЕ ЕЩЕ ПОМНЮ Я ВСЕ ЕЩЕ ПОМНЮ... Я все еще помню, что атомные лодки могут ходить под водой по стодвадцать суток, могут и больше - лишь бы еды хватило, а если рефрижераторыотказали, то сначала нужно есть одно только мясо - огромными кусками напервое, второе и третье, предварительно замочив его на сутки в горчице, апотом - консервы, из них можно долго продержаться, а затем в ход пойдуткрупы и сухари - дотянуть до берега можно, а потом можно прийти - сутки-двоена погрузку - и опять уйти на столько же. Я помню свой отсек и все то оборудование, что в нем расположено; закроюглаза - вот оно передо мной стоит, и все остальные отсеки я тоже хорошопомню. Могу даже мысленно по ним путешествовать. Помню, где и какие идуттрубопроводы, где расположены люки, лазы, выгородки, переборочные двери.Знаю, сколько до них шагов, если зажмурившись, затаив дыхание, в дыму,наощупь отправиться от одной переборочной двери до другой. Я помню, как трещит корпус при срочном погружении и как он трещит,когда лодка проваливается на глубину; когда она идет вниз камнем, тогданевозможно открыть дверь боевого поста, потому что корпус сдавило на глубинеи дверь обжало по периметру. Такое может быть и при "заклинке большихкормовых рулей на погружение". Тогда лодка устремляется носом вниз, и наглубине может ее раздавить, тогда почти никто ничего не успевает сделать, ав центральном кричат: "Пузырь в нос! Самый полный назад!" - и тот, кто неудержался на ногах, летит головой в переборку вперемешку с ящиками зипа. Я помню, что максимальный дифферент - 30 и как лодка при этом зависает,и у всех глаза лезут на лоб и до аналов все мокрое, а в легких нет воздуха,и тишина такая, что за бортом слышно, как переливается вода в легкомкорпусе, а потом лодка вздрагивает и "отходит", и ты "отходишь" вместе слодкой, а внутри у тебя словно отпустила струна, и ноги уже не те - недержат, и садишься на что-нибудь и сидишь - рукой не шевельнуть, а потом натебя нападает веселье, и ты смеешься, смеешься... Я знаю, что через каждые полчаса вахтенный должен обойти отсек идоложить в центральный; знаю, что если что-то стряслось, то нельзя из отсеканикуда бежать, надо остаться в нем, задраить переборочную дверь и боротьсяза живучесть, а если это "что-то" в отсеке у соседей и они выскакивают ктебе кто в чем, безумные, трясущиеся, то твоя святая обязанность - загнатьвсех их обратно пинками, задраить дверь на кремальеру и закрыть ее на болт -пусть воюют. И еще я знаю, что лодки гибнут порой от копеечного возгорания, когдачуть только полыхнуло, замешкались - и уже все горит, и из центрального даютв отсек огнегаситель, да перепутали и не в тот отсек, и люди там травятся, ав тот, где горит, дают воздух высокого давления, конечно же тоже по ошибке,и давятся почему-то топливные цистерны, и полыхает уже, как в мартене, илюди - надо же, живы еще - бегут, их уже не сдержать; и падает вокругчто-то, падает, трещит, взрывается, рушится, сметается, и огненные вихринесутся по подволоку, и человек, как соломинка, вспыхивает с треском, и вотуже выгорели сальники какогонибудь размагничивающего устройства, и отсекзаполняется водой, и по трубопроводам вентиляции и еще черт его знает почему заполняется водой соседний отсек, а в центральном все еще дифферентуютлодку, все дифферентуют и никак не могут отдифферентовать...ВОСКРЕСЕНЬЕ Воскресенье. Сегодня воскресенье. А чем оно отличается от других днейнедели? Все равно с корабля схода нет. И сидят все по углам, а в кубрикеидет фильм, а завтра понедельник, и опять все затянется на Неделю. Вот таквот, лейтенант Петрухин. Стук в дверь. - Да. Входит рассыльный: - Товарищ лейтенант, вас к старпому. По дороге он думал: за что? Сосало под ложечкой. Вроде бы не за что. Хотя кто его знает. Он уже год на корабле, астарпом только и делает, что дерет его нещадно за всякую ерунду, а привстрече смотрит, как удав на кролика. Может, он опять в кубрике побывал инашел там что-нибудь? - Разрешите? Старпом сидел за столом, но, несмотря на массивный взгляд, лейтенантпонял: драть не будут. Сразу отпустило. Старпом пихнул через стол бумагу: - На, лейтенант, читай и подписывай, ты у нас член комиссии. Интересно, что это за комиссия? Акт на списание сорока литров спирта.За квартал. Из них три литра и ему, лейтенанту Петрухину, лично выдавали. Оних в глаза не видел. Ясно. Все сожрано без нас. Стараясь не смотреть на тяжкое лицо старпома, он подписал этот акт.После этого ему подсунули еще один. О наличии продовольствия. Краем ухадоходило: недостача девяноста килограммов масла, а здесь все гладко, как всказке; а на дежурстве в прошлый раз видел: интендант в несколько заходоввыносил с корабля в вещмешках что-то до боли похожее на консервы. Выносил иукладывал в "уазик". Да черт с ними! Пусть подавятся. В конце концов, чтотворится в службе снабжения - не нашего ума дело. По акту все сходится.Правда, матросы вторую неделю жрут только комбижир, а утренние порции маслатают, родимые; а вместо мяса давно в бачке какие-то волосатые лохмотьяплавают, но на этом долбанем корабле есть, в конце концов, командир, зам икомсомольский работник (вот, кстати, и его подпись). Тебе что, больше всехнадо? Да катись оно... закатись. Что там еще? Акт о списании боезапаса. Заполгода - сто пятьдесят сигнальных ракет! Вот это бабахнули! Куда ж столько?Друг в друга, что ли, стреляли? Старпом проявляет нетерпение: - Давай, лейтенант, подписывай быстрей. Чего читаешь по десять раз? Небоись, я сам проверил. Сам понимаешь, времени нет вас всех собирать.Время-то горячее. Ладно. Оружие? Так его же каждый день считают. Куда оно денется?Боезапас? Так стрельбы же были. Любой подтвердит. А случись что - всегдаможно сказать, что проверяли и тогда все было на месте. Ладно. Старпом кладет бумаги в стол и достает оттуда еще одну. - На еще. Нужно списать один из двух новеньких морских биноклей, позавчераполученных. По этому поводу и составлен этот акт. А вот и административноерасследование, приложенное к акту: матрос Кукин, вахтенный сигнальщик,уронил его за борт. Лопнул ремешок, и все усилия по спасению военногоимущества оказались тщетны. Вахтенному офицеру - "строго указать", Кукину -воткнуть по самые уши, остальным - по выговору, а бинокль предлагаетсясписать, так как условия были, прямо скажем, штормовые, приближенные кбоевым, и вообще, спасибо, что никого при этом не смыло. Старпом находит нужным объяснить: - Нашему адмиралу исполняется пятьдесят лет. Сам понимаешь, нуженподарок. Нам эти бинокли и давались только с тем условием, что мы одинспишем. Ну, ты лейтенант, службу уже понял. Вопросы есть? Нет? Вот имолодец, - бумаги в стол. - Ну, лейтенант, тащи свою бутылку. Он вышел от старпома и подумал: при чем здесь бутылка? И тут до негодошло: он хочет мне спирт налить. Бутылка нашлась в рундуке. - Разрешите? Вот, товарищ капитан второго ранга. Старпом берет бутылку, и начинается священнодействие: он открываетдверъ платяного шкафа и извлекает оттуда канистру. На двадцать литров. Потомпоявляются: воронка и тонкий шланг. Один конец шланга исчезает в канистре,другой - во рту у старпома. Сейчас будет сосать. Морда у старпоманапрягается, краснеет, он зажмуривается от усердия - старпомовский засос, и- тьфу, зараза! - серебристая струйка чистейшего спирта побежала в бутылку. Старпом морщится - ему не в то горло попало, - кашляет и хрипитсифилисно: - Вот так и травимся... ежедневно... едри его... сука... в самый кореньпопало, - на глазах у старпома слезы, он запивает приготовленной заранееводой и вздыхает с облегчением, - фу ты, блядь, подохнешь тут с вами. На,лейтенант, в следующий раз сам будешь сосать. А теперь давай, спрячь, чтобникто не видел... ...Вечереет. "Звезды небесные, звезды далекие..." Город светится.Огоньки по воде. А люди сидят сейчас в теплых квартирах... От, сука... Он вызвал рассыльного. Прислали молодого: низенький, взглядбессмысленный, губы отвислые, руки грязнющие, сам - вонючий-вонючий, шинельпрожженная в десяти местах, брюки - заплата на заплате, прогары разбитые,дебил какой-то: вошел и молчит. - Чего молчишь, холера дохлая, где твое представление? - Матрос Кукин по вашему приказанию прибыл. - А-а, старый знакомый. Ты старый знакомый? А? Понаберут на флот... Этот и утопил бинокль, в соответствии с расследованием. А что, такой иголову свою может потерять совершенно свободно. Как нечего делать. А бинокльзавтра подарят "великому флотоводцу". "От любящих подчиненных". И он примети даже не спросит, откуда что взялось. Все все знают. Курвы. Сидишь здесь, ирядом ни одного человека нет, все ублюдки. И это еще, чмо, стоит. Ушиоттопырены, рожа в прыщах. Чуча лаздренючая. А ресницы белесые, как усвиньи. И бескозырка на два размера больше. Болтается на голове, какпрезерватив после употребления. Разве это человек? - А ну, чмо болотное, подойти ближе. По сусалам хочешь? Матрос подходит ближе, останавливается в нерешительности. Боится. Хотькто-то тебя на этом корабле боится. Боится - значит уважает. - В глаза надо смотреть при получении приказания! В глаза! За подбородок вверх его. - Может, ты чем-нибудь недоволен? А? Чем ты можешь быть недоволен,вирус гнойный. А ну, шнурок, пулей, разыскать мне комсомольца корабельного,и скажешь ему, чтоб оставил на мгновение свой комсомол и зашел ко мне. Пятьминут даю. Через пятнадцать минут в каюте рядом уже сидел самый младший и самыйнесчастный из корабельных политработников - комсомолец - тот самый, которомудоверяют все, кроме собственной жены. Каюта заперта, иллюминатор задраен и занавешен; на столе - бутылка (тасамая), хлеб, пара консервов, тяжелый чугунный чайник с камбуза с темнымгорячим чаем (на камбузе тоже свои люди есть). - Откуда? - комсомолец покосился на бутылку. Небрежно: - На протирку выдают. Положено. - Хорошо живешь, - комсомолец вздыхает, - а вот мне не выдают,протирать нечего. - Ничего, ты у нас вырастешь, станешь замом, и тебе будут выдавать. Напротирку. Протирать будешь... подчиненным... После первых полстакана комсомолец расчувствовался и рассказал, каксегодня утром зам орал на него при матросах за незаполненные учетныекарточки. Помолчали, поковыряли консервы. Потом пошло про службу, прослужбу... А старпом сегодня какой ласковый. С актами. Бинокль им нужен был. Когдаим нужно, они все сладкие... Допили. Потом был чай, а потом комсомолец ушел спать. Он вызвал рассыльного. Подождал - не идет. Где он, спрашивается,шляется? Он позвонил еще раз, ему ответили: уже ушел. - Как это "ушел"? А куда он ушел? Да что вы мне там мозги пачкаете?Ушел - давно бы был. Вошел рассыльный. - Кукин, сука, ты где ходишь, скот? Как ты смеешь заходить к офицеру втаком виде зачуханном? Тобой что, заняться некому? Что ты там бормочешь?Ближе подойди. Где шлялся? Матрос молчит. Подходит робко. Голову он держит так, чтоб легко можнобыло отшатнуться. Его испуг бесит, просто бесит. - Закрой дверь! Закрыл. - И снимай ремень. Снял. Штаны падают, и он их пытается подхватить. - Дай сюда! - он сам сдергивает с него бескозырку, нагибает за плечи,сует его стриженую, дохлую голову себе между ног и с остервенением бьетремнем по оттопыренным ягодицам. Тот не сопротивляется. Скот потому что,скот! - А теперь сделаешь здесь приборку! Ползает, делает. Проходит минут десять. - Сделал? - Так точно. - Пошел вон отсюда...СВЯТЕЕ ВСЕХ СВЯТЫХ После того как перестройка началась, у нас замов в единицу времениприбавилось. Правда, они и до этого на экипажах особенно не задерживались -чехардились, как всадники на лошади, а с перестройкой ну просто как перчаткистали меняться: полтора года - новый зам, еще полтора года - еще один зам,так и замелькали. Не успеваешь к нему привыкнуть, а уже замена. Как-то дают нам очередного зама из академии. Дали нам зама, и начал ону нас бороться. В основном, конечно, с пьянством на экипаже. До того онздорово боролся, что скоро всех нас подмял. - Перестройка, - говорил он нам, - ну что не понятно? И мы свою пайку вина, военно-морскую - пятьдесят граммов в море начеловека, - пили и помнили о перестройке. И вот выходим мы в море на задачу. Зам с нами в первый раз в морепошел. Во всех отсеках, как в картинной галерее, развесил плакаты, лозунги,призывы, графики, экраны соревнования. А мы комдива вывозили, а комдиванашего, контр-адмирала Батракова, по кличке "Джон - вырви глаз", на флотевсе знают. Народ его иногда Петровичем называет. Петрович без вина в море не мог. Терять ему было нечего - адмирал,пенсия есть, и автономок штук двадцать, - так что употреблял. Это у них в центре там перестройка, а у Петровича все было строго -чтоб три раза в день по графину. Иначе он на выходе всех забодает. Петрович росточка махонького, но влить в себя мог целое ведро. Каквыпьет - душа-человек. Сунулся интендант к командиру насчет вина для Петровича, но тот толькоруками замахал - иди к заму. Явился интендант к заму и говорит: - Разрешите комдиву графин вина налить? - Как это, "графин"? - зам даже обалдел. - Это что, целый графин виназа один раз? - Да, - говорит интендант и смотрит преданно. - Он всегда за один разграфин вина выдувает. - Как это, "выдувает"? - говорит зам возмущенно. - У нас жеперестройка! Ну что не понятно? - Да все понятно, - говорит интендант, а сам стоит перед замом и недумает уходить, - только лучше дайте, товарищ капитан третьего ранга, а тохуже будет. У интенданта было тайное задание от командира: из зама вино дляПетровича выбить. Иначе, сами понимаете, жизни не будет. - Что значит "хуже будет"? Что значит "будет хуже"? - спрашивает заминтенданта. - Ну-у, товарищ капитан третьего ранга, - заканючил интендант, - нупусть он напьется... - Что значит... послушайте... что вы мне тут? - сказал зам и выгналинтенданта. Но после третьего захода зам сдался - черт с ним, пусть напьется. Налили Петровичу - раз, налили - два, налили - три, а четыре - неналили. - Хватит с него, - сказал зам. Я вам уже говорил, что если Петрович не пьет, то всем очень грустностановится. Сидит Петрович в центральном, в кресле командира, невыпивший и суровый,и тут он видит, как в центральный зам вползает. А зам в пилотке. У нас замсчитал, что настоящий подводник в походе должен в пилотке ходить. С замамитакое бывает. Это он фильмов насмотрелся. В общем, крадется зам в пилотке по центральному. А Петрович замовлюбил, как ротвейлер ошейник. Он нашего прошлого зама на каждом выходе вморе гноил нещадно. А тут ему еще кто-то настучал, что это зам на вино лапуналожил. Так что увидел Петрович зама и, вы знаете, даже ликом просветлел. - Ну-ка ты, хмырь в пилотке, - говорит он заму, - ну-ка, плыви сюда. Зам подошел и представился. Петрович посмотрел на него снизу вверхмутным глазом, как медведь на виноград, и говорит: - Ты на самоуправление сдал? - Так точно, - говорит зам. - Ну-ка, доложи, это что? - ткнул Петрович в стяжную ленту замовскогоПДУ. Зам смотрит на ПДУ, будто первый раз его видит, и молчит. - А вот эта штука, - тыкает Петрович пальцем в регенерационнуюустановку, - как снаряжается? Зам опять - ни гугу. - Так! - сказал Петрович, и глаза его стали наливаться дурной кровью, аголова его при этом полезла в плечи, и тут зам начинает понимать, почемуговорят, что Петрович забодать может. Приблизил он к заму лицо и говорит ему тихо: - А ну, голубь лысый, пойдем-ка, по устройству корабля пробежимся. И пробежались. Начали бежать с первого отсека, да в нем и закончили.Зам явил собой полный корпус - ни черта не знал. Святой был - святее всехсвятых. В конце беседы Петрович совсем покраснел, раздулся, как шланг, да какзаорет: - Тебя чему учили в твоей академии? Вредитель! Газеты читать? Девизырожать? Плакаты эти сссраные рисовать? А, червоточина? Ты чего в море пошел, захребетник? Клопа давить? Ты - пустое место!Балластина! Пассажир! Памятник! Пыль прикажете с вас сдувать? Пыль?! Влажнойветошью, может, тебя протирать? А, бестолочь? На хрена ты здесь жрешь, гнида конская, чтоб потом в гальюн всеотнести? Чтоб нагадить там? А кто за тебя унитаз промоет? Кто? Я тебяспрашиваю? У него ведь тоже устройство есть, у унитаза! Здесь знать надо, знать! Ты на лодке или в почетном президиуме, пидорясина? А при пожареприкажете вас в первую очередь выносить? Спасать вас прикажете? Разрешитецеловать вас при этом в попку? Ты в глаза мне смотри, куль с говном! Как ты людей за собой поведешь? Куда ты их приведешь? А если в огоньнадо будет пойти? А если жизнь отдать надо будет? Ты ведь свою жизнь неотдашь, не-еет. Ты других людей заставишь за тебя жизнь отдавать! В глазамне смотреть! Зачем ты форму носишь, тютя вонючая! Погоны тебе зачем? Нашивкиплавсостава тебе кто дал? Какая... тебе их дала?!! Пилотку он одел! Пилотку! В батальон тебя надо! В эскадрон! Коням! Коням яйца крутить!Комиссары... Зам вышел из отсека без пилотки и мокрый - хоть выжимай. Отвык он вакадемии от флотского языка. А впрочем, может, и не знал он его вовсе. Вечером Петровичу налили. Петрович выпил и стал - душа-человек.КАК ТВОЯ ФАМИЛИЯ? Чего наш советский офицер боится? Он боится жену: она навредить может;тещу; соседей; милицию; советских граждан на улице и в транспорте;хулиганов: они по морде могут дать; и свое начальство. А чего наш советский офицер совсем не боится? Он совсем не боитсямирового империализма. А чего он боится больше всего? Больше всего он боится своей фамилии. Возьмите любого офицера на улице за верхнюю пуговицу и спросите его: - Как ваша фамилия? - Мо...я? - Да, да, ваша, ваша, ну? - Этот... как его... Иванов... или нет... то есть Петров... - А может, Сидоров? - Точно! Сидоров, - от настоящего офицера его собственной фамилии наулице никогда не дождешься. Первый страх у него уже прошел, теперь будьте внимательны. - Разрешите ваши документы. Документы от него вы не получите: может, вы скрытый офицерский патруль?Так зачем же ему усложнять свою жизнь? Нет у него документов. - Дома забыл, - вот так, а вы как думали? - - А пропуск у вас есть? - Какой пропуск? - Ну, любой пропуск, где написана ваша фамилия. - Пропуск у нас есть, но в руки вам его не дам: там не написано, чтоего в руки можно давать. А сейчас он от вас убежит, вот смотрите: - Ой!!! - кричит он и делает испуганное лицо. - Осторожно! - и хватаетвас за рукав, увлекая за собой. При этом он смотрит вам за ухо так, словновас сзади именно в этот момент переезжает автокар. Вы инстинктивно оборачиваетесь; ничего там сзади нет, а офицер ужеисчез. Пуговицу себе срезал, за которую вы держались, и исчез. Можете еесохранить на память Мой лучший друг, Саня Гудинов, - редкий интеллигент, два языка, - когдаего вот так берут на улице, напускает на себя дурь, начинает заикаться иназывает себя так: - Го... го... гоша... Го... го... го... лованов! Патруль тут же прошибает слеза от жалости к несчастному офицеру-заике,и он от него отстает: грех трогать калеку. - Заикой меня делает служба, - говорит в таких случаях Саня. Но лучше всего действует напористый нахрап, ошеломляющая наглость ифантастическое хамство. Вот мой любимый рыжий штурман, который вошел в мое полное собраниесочинений отдельной главой, тот полностью согласен с Конецким: с патрулемспорят только салаги. - Главное в этом деле, - любил повторять рыжий, - четко представиться.Чтоб не было никаких дополнительных вопросов. - Туполев! - бросал он патрулю быстро с бодрой наглостью. - Я. Ка...ве-че сорок ноль сорок. И патруль усердно записывает: Туполев, ЯК-40... Только полные идиоты требовали от него документы: штурман обладалмонументальной внешностью, и его ужасные кулаки сообщали любому врожденноеуважение к ВМФ! Должен вам заметить, что страх перед своей фамилией, или, лучше скажем,бережное к ней отношение - это условный рефлекс, воспитываемый в офицересамой жизнью с младых ногтей: начиная с курсантских будней. - Товарищи курсанты, стойте! - останавливал нас когда-то дежурный пофакультету. - Почему без строя? Почему через плац? Почему в неположенномместе? Фамилии? Рота? Этот дежурный у нас был шахматист-любитель. Страсть к шахматам у негобыла патологическая. Кроме шахмат он ничего не помнил и рассеянный был -страшное дело. А все потому, что он в уме все время решал шахматныекроссворды. Но главное: он был начисто лишен фантазии, столь необходимойофицеру. Полета у него не было. - Курсант Петросян, - прогундосил Дима, стараясь походить на армянина. - Курсант Таль, - поддержал его Серега. Мне пришлось сказать, что я - Ботвинник, чтоб не выпасть из общегохора. Дежурный, ни слова не говоря, нас задумчиво записал и отпустил.Наверное, перед ним в этот момент явился очередной кроссворд. Когда он доложил начальнику факультета, что у него Таль, Петросян иБотвинник пересекли плац в неположенном месте, то наш славный старыйволкодав воскликнул: - Хорошо, что не Моцарт и Сальери! Твердопятов, ковырять тя некому, якогда на тебя смотрю, то я сразу вспоминаю, что человек - тупиковая ветвьэволюции. Ты со своими шахматами совсем дошел. Очумел окончательно.Рехнешься скоро. Что за армейский яйцеголовизм, я тебя спрашиваю? Прочитайеще раз, я еще раз эту музыку послушаю, и ты сам, когда читаешь чегонибудь,ты тоже слушай, чего ты читаешь. Это иногда очень даже интересно. Ну,начинай! И тот прочитал снова. - Понял? - Понял. - Вот до чего дошло. Видишь? Мой тебе совет: забудь ты свои шахматы.Они ж тебя до ручки доведут. А теперь давай иди... Знаешь куда? Тот кивнул. - Вот и давай, двигай с максимально-малошумной скоростью,осторожненько, не заезжая в кусты. И не буди во мне зверя... Ботвинник...ДЖОКОНДА Когда я пришел на флот, я был такой маленький, пионер, не ругалсяматом, уступал дорогу девочкам, Помогал старшим донести сетки... И вдруг -флот. Я - робкое человеческое растение - увидел вот это вот в натуральнуювеличину. Ай-яй-яй! В один миг можно прожить целую жизнь. Пропасть! Сразуже, в первый же день, - на камбуз! Человека нельзя сразу на камбуз! Он умирает мучительно, человек;сначала - пионер, потом - "уступающий дорогу девочкам", потом умираютмультфильмы, "Что тебе снится, крейсер "Аврора"?"; человеческое растениекорежится и в конце дня ругается матом! - Это... что?.. На меня посмотрели безумно, как на темную шаль. - Это макароны по-флотски. - Вот это... едят?! - Не хочешь - не ешь! В алюминиевой миске, давно приняв ее форму, лежала серая, слипшаяся,местами коричневая, блестящая, как разрытая брюшина, масса, сверху желтымибигудями кудрявилось сало, казалось, что все это, вместе с миской, толькочто достали из брюха кашалота, успевшего все ж полить это все своимсобственным соком. Человек не знает, не хочет знать, что даже праздничное блюдо, попадая кнему в рот, больше не будет выглядеть так аппетитно, а пройдя все стадииувлекательного процесса, вообще может получиться навоз! А на камбузе "праздничное - в навоз" происходит по нескольку раз вдень! На сотне столов, в разделочной! в варочной! в зале! в мгновение - вмусор! В разделочной на столах грязными, ленивыми потоками оттекает бордовоемясо. В варочной - "Давай! Давай!". В мойке в ванну ныряют тарелки, и ты заними, с красными, толстыми, распаренными руками! Кошки! Крысы! Кошка сдуру -в котел, ее оттуда - чумичкой! - Бачкиии!!! На раздаче Джоконда ругается матом! А ты привык к женщине хрупкой,незнакомке, тебя воспитывали, воспитывали... - Сынкиии!!! - кричит Джоконда. У нее не рот, а пещера! Сталактиты!Сталагмиты! Катакомбы! Ее голосом можно валить деревья! Они сами будутвязаться в снопы!!! У нее не раздача, а песня! Второе - на автомате; хлоп! шлеп! - поехало! - Бачкиии!!! - Пустые бачки летят по полу! - Сынкиии!!! - Не дай бог, не хватит второго, на том месте, где толькочто стояла Джоконда, будет стоять Анаконда! А я был такой маленький, пионер, не ругался матом, не во! ро! вал!уступал дорогу девочкам, помогал доживать старушкам!.. Есть повесть поужаснее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте...МАМОНТЕНОК ДИМА О мамонтенке Диме не слышали? Ну, как его в тундре откопали, а потом вАнглию к английской королеве повезли? Слышали, наверное. Нам о нем вавтономке сообщили. Дело в том, что наша подводная красавица всплывает иногда на сеанссвязи: не совсем, правда, всплывает, просто подвсплывает и вытаскиваетиз-под воды антенну, на которую, с риском для жизни, принимается всякаявсячина о жизни в нашей стране и за рубежом. Почему с риском для жизни? А подводники все делают с риском для жизни:всплывают, погружаются, ходят, бродят, дышат... и потом, при всплытии лодкумогут обнаружить, а в боевой обстановке это равносильно ее уничтожению. Так что с риском для жизни всплываем, вытаскиваем из воды пипку, и изцентра полетов нам сообщают, что в нашей стране зерновые собраны навосьмидесяти процентах площадей. Но иногда сообщают что-нибудь этакое, например: "На орбиту запущены двакосмонавта и Савицкая. На завтра запланированы биологические эксперименты". Информацию у нас подписывает командир и зам, после этого ее вывешиваютв третьем отсеке на средней палубе. Когда вывесили про Савицкую, наши стали ходить кругами и очень плоскошутить. Некоторые до того опускались в своем безобразии, что изображали этибиологические эксперименты мануально, и при этом гомерически гоготали. Зам тогда не выдержал и изменил фамилию "Савицкая" на "Савицкий". Но вообще-то я вам должен сказать, что информацию из родного отечествамы очень любим: каждый день с нетерпением ждем; жаль только, что она доходитк нам часто по кускам: то срочное погружение помешает, то антенну зальет, тоеще что-нибудь... Вот однажды вывесили: "Министр обороны США вылетел на..." - а дальше неуспели принять. Так и вывесили, и зам подписал: ночь была, ему спросоньяподсунули, а он и подмахнул. Наши сначала изменили предлог "на" на более удобный предлог "в", апотом, вместо многоточия, написали то место, куда он вылетел. Заму пришлось все срывать. Хоть и не наш министр обороны, но все-такинеудобно. И тут мы принимаем известие насчет мамонтенка Димы, мол, отрыли его,отряхнули, и теперь он по Англии путешествует и английская королева его тамнаблюдает. И решили наши люди среди радистов зама разыграть. Дело в том, что зам у нас безудержно верил каждому печатному слову.Просто завораживало его. Вот они и напечатали ему, что в нашей стране, известной своимотношением к материнству и детству, отрыли из вечной мерзлоты мамонтенка,оживили его, назвали Димой и отправили его в Англию, чтоб побаловатьанглийскую королеву. Как только зам прочел про Диму, у него все мозги перетряхнуло: до тогоон обрадовался насчет советской науки. Он даже бредить начал. С ума сошел.Тронулся. Все ходил и заводил соответствующие разговоры. Встанет рядом иначнет вполголоса бубнить: "Мамонтенок Дима, мамонтенок Дима... Советскаянаука, советская наука..." У нас потом вся автономка была уложена на этого мамонтенка Диму: итематические вечера, и диспуты, и концерты - все шло под лозунгом:"Мамонтенок Дима - дитя советской науки!" Народ у нас на корвете подлый: все знали про Диму, все, кроме зама. И что интересно: ну хоть бы одна зараза не выдержала. Ничего подобного:всю автономку все продержались с радостными, за нашу науку, рожами. Когда мы пришли к родным берегам, зам тут же примчался в политотдел исунул начпо под нос свой отчет за поход. А там на каждом листе былмамонтенок Дима. - Какой мамонтенок? - остолбенел начпо. - Дима! - обрадовался зам. - Какой Дима? - не понимал начпо. - Мамонтенок, - веселился зам. - Какой мамонтенок?! - Советский... - Мда... - сказал начпо, - сказывается усталость личного состава,сказывается... Зам потом радистам обещал, что они всю жизнь, всю жизнь, пока он здесьслужит, будут плакать кровавыми слезами; на что наши радисты мысленноплюнули и ответили: "Ну, есть..." САТЭРА** Сатэра - синоним слова "кореш". После автономки хочется обнять весь мир. После автономии всегда многохочется... Петя Ханыкин бежал ночевать в поселок. Холостяка из похода никтоне ждет, и потому желания у него чисто собачьи: хочется ласки и койки. И хрустящие, скрипящие простыни; и с прыжка - на пружины; и - одеялкой,с головой одеялкой; и тепло... везде тепло... о, господи!.. Петя глоталслюни, ветер вышибал слезы... ...И Морфей... Морфей придет... А волосы мягкие и душистые... Ипоцелует в оба глазика... сначала в один, потом сразу в другой... Петя добежал. Засмеялся и взялся за ручку двери. А дверь не поддалась.Только сейчас он увидел объявление: "В 24.00 двери общежития закрываются". Чья-то подлая рука подцарапала:"навсегда!". Тьфу! Ну надо же. Стоит только сходить ненадолго в в море - ивсе! Амба! За три месяца на флоте что-то дохнет, что-то меняется: появляетсяновое начальство, заборы, инструкции и бирки... зараза... Петя двинулсявдоль, задумчивый. Окна молчали. - Вот так в Америке и ночуют на газоне, - сказал Петя, машинальнонаблюдая за окнами. В пятом окне на первом этаже что-то стояло. Петяостановился. В окне стояло некое мечтающее, пятилапое, разумное в голубом.Над голубыми трусами выпирал кругленький животик с пупочком, похожим напуговку; наверху животик заканчивался впадиной для солнечного сплетения; подголубыми трусами, в полутенях, скрывались востренькие коленки с мохнатойголенью, в которые, по стойке "смирно", легко вложился бы пингвиненок;грудь, выгнутая куриной дужкой; руки цеплялись за занавески, взгляд - завеликую даль. Разумное раскачивалось и кликушечьи напевало, босоногопришлепывало. Разумное никак не могло выбраться из припева "Эй, ухнем!". В окно полетел камешек. "Эй! На помосте!" Песня поперхнулась. "Эй" чутьне выпало от неожиданности в комнату сырым мешком; оно удержалось,посмотрело вниз, коряво слезло с подоконника, открыло окно и выглянуло. Доземли было метра три. - Слышь, сатэра, - сказал Петя из-под фуражки, - брось что-нибудь, а тоспать пора. Фигура кивнула и с пьяной суетливой готовностью зашарила в глубине. Через какое-то время голая пятка, раскрыв веером пальцы, уперлась вподоконник, и в окно опустилась простыня. Пете почему-то запомнилась этапятка; такая человеческая и такая беззащитная... Ыыыы-х! Поддав себе впрыжке по ягодицам, Петя бросился на простынь, как акробат на трапецию. Телоизвивалось, физиономия Пети то и дело чиркала по бетону, ноги дергались,силы напрягались в неравной борьбе: простыня ускользала из рук. Ыыыы-х! Бойразгорался с новой силой. Дециметры, сантиметры... вот он, подоконник,помятое, покореженное железо... Нет! И вот тогда сатэра, совершенно упустив из виду, что он упираетсяпяткой, нагнулся вперед, собираясь одной рукой подхватить ускользающегоПетю. Всего один рывок - и сатэра, с криком "Аааа-м!", простившись со своейосиротевшей комнатой, сделав в воздухе несколько велосипедных движений,вылетел через окно и приземлился рядом с Петей. Все. Наступила колодезнаятишина. Когда Петя открыл глаза и повернулся к корешу, он увидел, что тотсмотрит в звезды космическим взглядом. Петя встал сам и поднял с земли своего сатэру, потом он осмотрел егопристально и установил, что ничего ушиблено не было. - Прости, мой одинокий кореш, сатэра, - воскликнул Петя после осмотра;ему стало как-то легко, просто гора с плеч, - что так тебя побеспокоил.Пойду ночевать на лодку, в бидон. Не получилось. Мусинги** Мусинги - узлы.нужно было на твоей простыне вязать, мусинги. Ну ладно, не получилось. Неочень-то и хотелось. Петя совсем уже собирался уходить, когда его остановил замерзающийвзгляд. Кореш молчал. Взгляд втыкался и не отпускал. Эх, ну что тут делать! И Петя вернулся. Кореш встретил его, как собакавернувшегося хозяина. Скоро они топтались, как стадо бизонов: кореш взбирался на Петю,пытаясь при этом одной рукой во что бы то ни стало перехватить ему горло, адругой рукой дотянуться до подоконника, но, как только он выпрямлялся,откуда ни возьмись появлялась амплитуда. Амплитуда грозила его обочто-нибудь сгоряча трахнуть, и он малодушно сползал. Разъяренный Петя сразъяренными выражениями поставил бедолагу к стенке. Но когда Петя влез кнему на плечи, бедняга сложился вдвое. Петя в отчаянии пытался с прыжкадостать подоконник: спина у сатэры гнулась, как сетка батута. В конце концовэнергия кончилась: они шумно дышали друг на друга, разобрав на газонетяжелые... Вставшее солнце освещало притихшие улочки маленького северного городка,дикие сопки цепенели в строю. Далеко в освещенном мире маячили две странныефигуры: они уже миновали вповалку спящее КПП. Первая была задумчивой, а увторой из-под застегнутой доверху шинели виднелись мохнатые голые ноги,осторожно ступавшие в раскинувшуюся весеннюю грязь, - такие беззащитные итакие человеческие...ВЕСЕЛОЕ ВРЕМЯ Господи! Как мы только не добирались до своей любимой базы. Было время.Я имею в виду то самое славное время, когда в нашу базу велаодна-единственная дорога и по ней не надрывались автобусы, нет, ненадрывались: по ней весело скакали самосвалы и полуторки - эти скарабеицивилизации. По горам и долам! Стоишь, бывало, в заводе, в доке, со своим ненаглядным "железом", затридцать километров от того пятиэтажного шалаша, в котором у тебя жена ичемоданы, а к маме-то хочется. - А мне насрать! - говорил наш отец-командир (у классиков это словорифмуется со словом "жрать"). - Чтоб в 8.30 были в строю. Хотите, пешкомходите, хотите, верхом друг на друге ездийте. Как хотите. Можете вообщеникуда не ходить, если не успеваете. Узлом завязывайте. Только подводнику известно, что в таких случаях нам начальстворекомендует узлом завязывать. Пешком - четыре часа. Мы сигналили машинам руками, запрыгивали на ходу, становились цепью ине давали им проехать мимо, ловили их, просили издалека и бросали им вследкирпичами. Мы - офицеры русского флота. - Родина слышит, Родина знает, где, матерясь, ее сын пропадает, -шипели мы замерзшими голосами и влезали в самосвалы, когда те корячились понашим пригоркам. Однажды влетел я на борт полуторки, а она везла трубы. Сесть, конечноже, негде, в том смысле, что не на что. Хватаюсь за борт и, подобрав полышинели в промежность, чтоб не запачкать, усаживаюсь на корточки в пустомуглу. Начинает бросать, как на хвосте у мустанга. Прыгаю вверх-вниз, какдрессированная лягушка, и вдруг на крутом вираже на меня поехали трубы. Намне совсем лица не стало. Я сражался с трубами, как Маугли. Остаток пути япролежал на трубах, удерживая их взбрыкивание своим великолепным телом. А как-то в классическом броске залетаю на борт и вижу в углу двухприличных поросят. Мы - я и поросята - взаимно оторопели. Поросята что-тохрюкнули друг другу и выжидательно подозрительно на меня уставились. "Свиньи", - подумал я и тут же принялся мучительно вспоминать, что мнеизвестно о поведении свиней. Я не знал, как себя с ними вести. Вспоминаласькакая-то чушь о том, что свиньи едят детей. Дернуло. От толчка я резво бросился вперед, упал и заключил в объятьяобеих хрюшек. Ну и визг они организовали. А вот еще: догоняем мы бедную колымагу, подыхающую на пригорке (мы -два лейтенанта и капдва, механик соседей), и плюхаемся через борт. То естьмыто плюхнулись, а механик не успел: он повис на подмышках на борту, амашина уже ход набрала, и тогда он согнул ноги в коленях, чтоб не стукатьсяими на пригорках об асфальт, и так ехал минут десять. И мы, рискуя своими государственными жизнями, его оторвали и втащили.Тяжело он отрывался. Почти не отрывался - рожа безмятежная, а в зубахсигарета. А вот еще история: догоняем бортовуху, буксующую в яме, и, захлебываясьот восторга, вбрасываемся через борт, а последним из нас бежал связист -толстый, старый, глупый, в истерзанном истлевшем кителе. Он бежал, какбегемот на стометровке: животом вперед, рассекая воздух, беспорядочноработая локтями, запрокинув голову; глаза, как у бешеной савраски, - назатылке, полные ответственности момента, раскрытые широко. Он подбегает,ударяется всем телом о борт, отскакивает, хватается, забрасывает одну ножку,тужится подтянуться. А машина в это время медленно выбирается из ямы и набирает скорость, ион, зацепленный ногой за борт, скачет за ней на одной ноге, увеличиваяскорость, и тут его встряхивает. Мы в это время помочь ему не могли, потомучто совсем заболели и ослабели от смеха. Лежали мы в разных позах и рыдали,а один наш козел пел ему непрерывно канкан Оффенбаха. Его еще раз так дернуло за две ноги в разные стороны, что той ногой,которая в канкане, он в первый раз в жизни достал себе ухо. Брюки у неголопнули, и показались голубые внутренности. Наконец, один из нас, самый несмешливый, дополз до кабины и начал в неемолотить с криком "Убивают!". Грузовик резко тормозит, и нашего беднягу со всего маху бросает впереди бьет головой в борт, от чего он теряет сознание и пенсне... А раз останавливаем грузовик, залезаем в него, расселись и тут видим -голые ноги торчат. Мороз на дворе, а тут ноги голые. Подобрались, пощупали,а это чей-то труп. Потом мы ехали в одном углу, а он в другом. У своегоповорота мы выскочили, а он дальше поехал. Кто это был - черт его знает.Лицо незнакомое. Вот так мы и служили. Эх, веселое было время!В ДИНАМИКЕ Дружеский визит наших кораблей на Остров Свободы был в самом разгаре,когда наших моряков пригласили на крокодилью ферму. Это местная кубинскаядостопримечательность, которая даже участвовала в освободительной борьбе.Как-то американский десант десантировался прямо в то болото на ферме, гдемирно доживают до крокодиловой кожи племенные гады. Десантники владели приемами каратэ, кун-фу и прочими криками "кей-я".Их сожрали вместе с парашютными стропами. На ферме крокодилы воспитываются с сопливого детства до самоготоварного состояния. Чудное зрелище представляет собой трехметровая гадина;брось в нее палкой - и только пасть хлопнет, а остатки палки продолжатдвижение. Но когда они греются на солнышке, то людей они почти не замечают, иможно даже войти за ограду. Наши попросились и вошли. - Интересно, а какие они в динамике? - сказал штурман. - Я слышал, чтокрокодилы здорово бегают. С этими словами он поднял палку и кинул ее в спящего в пяти метрах отнего типичного представителя. Палка угодила представителю прямо в глазик. Крокодил в один миг был наногах и с разинутой пастью бросился на делегацию. В человеке заложена от природы масса невостребованных возможностей.Трехметровый сетчатый забор вся делегация преодолела в один длинный прыжок.На сетке забора потом долго висел крокодил, так и не успевший добыть влетнашего штурмана. Перед делегацией извинились и на следующий день отвели их туда, гдекрокодилы еще совсем маленькие. Штурману, как наиболее пострадавшему, дажепредоставили возможность сфотографироваться с крокодиленышем. Ему протянулигаденыша и проинструктировали, как его и за что держать. Все построились перед фотоаппаратом в одну шеренгу. Штурман на первомплане. Перед самым снимком он посадил гаденыша к себе на плечо и улыбнулся.Все тоже улыбнулись. Это была последняя фотография штурмана со своим правымухом. От щелчка фотоаппарата гаденыш подскочил и отхватил его штурману.ДОЖДЬ Небо навалилось на крыши своей серой, ноздреватой, словно перезревшаяквашня, грудью. Слышится шелест листьев. Таких остреньких листьев. Кажется, ясеня.Охапки листьев. Вот одну подхватывает, ворошит ветер, и от этого рождаетсяпереливчатый звук; он то слабеет, то усиливается, кажется, что ветер илистья исполняют какую-то мелодию. Это дерево стоит у дороги. Оно видно изокна его комнаты. Он сам его посадил в детстве, а теперь оно вымахало вышекрыши. Неужели за окном действительно есть дерево с копной листьев? Иллюзияего существования была так велика, что он - один из спящих в комнателейтенантов - выскользнул из-под одеяла и подошел к окну. Никакого ясенянет, разумеется. Показалось. Здесь тундра. Край земли. Какие тут ясени. По стеклам бежали струйки. Некоторые бежали быстро, резво, иныезамедляли свое течение, и сразу же возникало ощущение чего-то медицинского,анатомического: казалось, будто это движется лимфа. Ерунда, конечно. И тотлейтенант не мог все это видеть, вернее все это он, наверное, видел, ноникогда так не думал. Да и думал ли он тогда? Скорее, чувствовал. Какживотное. Кожей. Холодно, по ногам дует, зябко, на улице дождь, а к стекламприлип чахоточный рассвет. Воскресенье. Выходной день. Лужи. Ветер, соединивусилия с каплями дождя, создает иллюзию шороха листвы. Вот, оказывается, вчем вся штука. - Чего там? - скрипнув, заговорила раскладушка в углу. - Дождь. - Давай спать. Это их первый выходной за три месяца. Тот, что стоит у окна,возвращается и втекает под одеяло. Постель уже успела остыть - влажная,противная, белье несвежее. Нужно накрыться с головой, подышать, и тогдастанет тепло. Сейчас одиннадцать утра, можно еще поспать часик, а потом,когда окончательно рассветет, можно встать. Они имеют право поваляться. Уних сегодня выходной; сейчас можно лежать не шевелясь, а сознание пустьбродит себе под закрытыми веками - и даже не бродит, а ворочается тамсветловатым комочком, а возможно, сквозь закрытые веки так виден рассвет?Может быть. Сегодня отдых. А потом они встанут. Они сегодня ночуют вдвоем вэтой комнате. Впервые за три месяца в комнате, а не каюте без окон.Оттого-то так странно слышится за окнами дождь. Им дали здесь пожить.Пустили на время. Хозяева в отпуске. Вот они и живут теперь. Спят вкроватях. Они сварят себе на завтрак креветок. Пачку креветок и чай изогромных кружек, а заедят все это изюмом. Красота. Можно принять душ, но этопотом, когда захочется проснуться. Не сейчас. Вчера до того хотелосьпоскорей лечь, что он не помнит, как разделся. Спал так сочно, что праваярука онемела, сделалась каучуковой, бескостной куклой, и ухо тоже болело -отлежал. А потом они пойдут погулять. Вокруг озера. Озеро в середине поселка.Круглое, а вокруг него - дорожка. По ней все гуляют. Там они встретятзнакомых. Ха! Знакомые, как же. Очень знакомые. До боли. Все они из одногоэкипажа. У них сегодня выходной. Командир дал. "Здравствуйте! Отдыхаете?" - "А вы?" И сейчас же все начинают смеяться.Так, без причины. Просто хорошо. А гулять будут только они. Только они одни.Только их экипаж. Остальных жителей поселка на улицу калачом не заманишь.Идет дождь, и сквозь плащ предательски влажнеет спина. Наверное, так можносказать. Остальные спят по домам, и только их экипаж, с женами,принаряженный, будет кружить вокруг озера под дождем, будет встречаться другс другом, всхохотнув, здороваться. - Здравствуйте! Гуляете? Давно не виделись. Действительно, давно. Когда лежишь, то хорошо отсчитываются минуты и день так долог. Хочетсяналежаться. Господи, какое счастье, что можно так безалаберно обращаться современем - растягивать минуты. Для этого нужно только твердить себе: "Ничегоне нужно делать. Никуда не надо бежать". Вот блаженство! И минутаувеличивается, растягивается, ее можно почти что потрогать, ощутить. Аможно, лежа, смотреть, как движется стрелка на часах. Прошло пять минут, ещепять. А потом в душу будто бы втыкают тоскливую тростиночку, и становитсятак невыносимо, словно ты плачешь, а ветер в лицо, и ты рывкомповорачиваешься, защищаясь от ветра, и где-то в шее, у основания, занылимышцы, оттого что ты так быстро, рывком повернул голову. И вдох, словновсхлип. Но от этого можно избавиться. Нужно вспомнить что-нибудь.Представить себе, скажем, зелень, цветы, солнце. Закрыть глаза и направитьсамого себя туда глубоко, далеко внутрь. Там хорошо. А вечером они возьмут бутылку и пойдут в гости. К кому-нибудь, у когоесть жена. Чтоб не готовить самим. Но это вечером. Хороший будет день.ПОСЛЕ ОБЕДА Шифровальщик с секретчиком, ну и идиоты же! Пошутить они вздумали вобеденный перерыв, набрали ведро воды, подобрались в гальюне к одной изкабин и вылили туда ведро сверху. А там начальник штаба сидел. Они этого,конечно же, не знали, а в соседней кабине минер отдыхал. Тот от смеха чутьне заболел, сидел и давился. Он-то знал, кого они облили. Вылили они ведро - и тишина. Начштаба сидит, тихонько кряхтит и терпит.А эти дурни ничего лучше не придумали - "эффекту-то никакого", - как ещеодно ведро вылить. Минер в соседней кабине чуть не рехнулся, а эти вылили -и опять тишина. Постояли они, подумали и набрали третье ведро. Двери у нас в гальюне без шпингалетов, их придерживать надо, когдасидишь, а начштаба после двух ведер перестал их придерживать, и двериоткрылись как раз в тот момент, когда эти придурки собирались третье ведровылить. Открылась дверь, и увидели они мокрого начальника штаба, сидящегоорлом. Когда они его увидели, их так перекосило, что ведро у них из руквыпало. Выпало оно и обдало начштаба в третий раз, но только не сверху, аспереди. Подмыло его. Он так орал на них потом в кабинете, куда он прошел прямо с толчка ибез штанов, что просто удивительно. Я таких выражений никогда еще не слышал. А минера из дучки вывели под руки. Он от смеха там чуть не подох.ПРО КИШКИ Русские забавы. Знаете ли вы, что такое русские забавы? Это когдакто-то согнутый пополам собирает во время приборки что-то с полу и стоиттак, что самой верхней точкой у него является "анус" (изучай латынь);необходимо ткнуть его ногой в этот "анус". Ткнувший должен немедленнобежать, ибо за ним на расстоянии прыжка следует тот, кого ткнули, - дикий,как ирокез. Первый, бегущий с быстротой молнии минует входные двери,разделяющие кубрик на две равные половины, и закрывает их, а в этот моменткто-то другой, мгновенно учуяв ситуацию, наклонно ставит за дверью швабру.Одичавший рвет на себя дверь и бросается. Швабра падает и попадает ему вживот или ниже куда-нибудь. В финале все падают, держась за что-нибудь. А хорошо еще проснуться утром и обнаружить, что рядом с тобой наподушке мирно дремлют твои собственные ботинки с запахом свежеснятой с ногикирзы, а на спинке койки на расстоянии вытянутого пальца от носа виситгрязнющий носок типа "карась". Тем, кто любит, раздевшись и вымыв ноги на ночь, с прыжка спинойпопадать в коечку, хорошо бы под сетку коечки поставить баночку, сиречьтабуреточку. Тогда, прыгнув, они в спине выгнутся и всем телом - пяткинаправились к голове - опояшут эту баночку. (Интереснее всего в такихслучаях наблюдать его лицо. Следы глубокого изумления останутся при нем навсю жизнь.) А можно еще снять сетку койки, а потом наживить ее слегка наспинки. Койка стоит как живая. Завалившийся в нее, с улыбкой предвкушающийсладостный сон в доли секунды оказывается вместе с сеткой на полу, а на негос обеих сторон задумчиво и медленно падают спинки. Вот теперь, когда вы уже достаточно подготовлены к восприятию русскихзабав, мы вам и расскажем про кишки. Суббота. Большая приборка. В кубрике на втором ярусе двухъярусной койкина животе, ягодицами в проход лежит курсант Серега - неловкий коротковатыймалый - таким так и тянет для бодрости дать подзатыльник. Он только чтопротирал плафон. Серега не просто лежит на животе, он слезает со второгояруса на пол, вернее, пытается это сделать, для чего, болтая ногами, онпытается достать до первого яруса. На флоте, если один мучается, то минимумтрое наблюдают и украшают чем-нибудь его мучения. И за Серегой тоже наблюдали. Один из наблюдателей, подставиввертикально под Серегу швабру, - этот неизменный инструмент для шуток -крикнул ему истошно: "Серега, прыгай!" Если военнослужащему вот такнеожиданно над ухом крикнуть "Прыгай!", он прыгнет. Серега прыгнул и попална кол. В таких случаях писатели пишут: "Раздался ужасный крик". Но зря вы про нас думаете плохо: весь кубрик бросился на помощь. Если у нас на флоте с товарищем случается неприятность подобного рода,все бросаются ему на помощь, все как один человек. Над Серегой, в концеконцов потерявшим сознание, сгрудилась толпа. Что делают на флоте, если утоварища, я извиняюсь, сзади торчит что-то длиной в полтора метра? На флотетянут. Пять человек схватили Серегу, остальные - его швабру и стали тянуть.Если сразу не вынимается осторожными рывками, то силу рывков необходимоувеличить. От этих рывков Серега еще глубже терял сознание. Наконец палкурешили отпилить; самые глупые пытались ее сначала сломать о колено. Палкуотпилили и Серегу вместе с тем, что у него осталось торчать, положили напростынь и отнесли в санчасть. Дежурная медсестра Сонечка сидела и плакала изумрудными глазами.Дежурный врач ушел на обед, и Сонечка осталась единственной на всю санчастьприслужницей милосердия. Перед ней лежал платок, куда, побродив по щекам,стекали слезы. Сонечка шумно тянула носом, отчего влага на щеках ее шларябью, изменяя направление. Эпизодически Сонечка вздыхала ц оглушительносморкалась на весь коридор. Она оплакивала любовь. Сонечка не сразу смогла понять, что от нее хотят, когда перед ней набелой простыне, как рождественский кабан, появился Серега с палкой. Сонечкапотрогала пальчиком палку и удивилась. Ей наперебой начали объяснять, что личный состав кубрика здесь не причем, что стояла где-то палка и рука судьбы взяла Серегу за шиворот и наделаего на эту палку, и вот теперь он здесь с нетерпением ожидает, когда же онбудет без палки. Сонечка еще раз потрогала палку и еще раз ничего не поняла. Трудно от своих переживаний с ходу перейти к чужим. В задних рядах испытывали нетерпение. - Давай вынимай! - кричали в задних рядах. - Человеку же больно! Тому, кто поставил палку и крикнул "Прыгай!" давно набили рожу, итеперь, с набитой рожей, он суетился больше всех. "Лечи!" - кричал он. Пришел дежурный врач, выгнал всех и расспросил Сонечку. И Сонечкаповедала ему, что личный состав кубрика здесь не при чем, что стояла где-топалка... "Скорая помощь" пришла всего-то через часок. В госпитале еще два часаискали хирургов: они куда-то исчезли. В это время Серега лежал подпростыней, а шофер "скорой помощи" выравнивал живую очередь, идущую к телу,и объяснял, что личный состав кубрика, самое смешное, здесь не при чем... Все подходили, смотрели, трогали палку и удивлялись, как это она прошлачерез штаны. Палку потрогало минимум сто рук. (Некоторые трогали двумяруками.) Сереге вырезали полтора метра кишок и уволили в запас. - Почему в запас? - спросите вы, может быть. Потому что то количествокишок, которое было рассчитано на двадцать пять лет безупречной службы, емувыдернули за один раз.ОХ, УЖ ЭТИ РУССКИЕ! Нашему командиру дали задание: в походе сфотографировать американскийфрегат, для чего его снабдили фотоаппаратом с метровым объективом и научили,как им владеть. Командир вызвал начальника РТС и обучил его, чтоб самому не забыть. Начальник РТС вызвал старшину команды и, чтоб где-то отложилось, провелс ним тренировку. Старшина команды вызвал моряка и провел с ним занятие, чтоб закрепитьполученные навыки. Словом, все было готово: люди, лодка, пленка. И фрегат где-то рядомбыл. Как-то днем всплыли. Средиземное море. Духотища. Солнце жарит взатылок. В глазах круги. И вдруг американский фрегат, черт возьми, вот же он, собака, взял ипошел на сближение. Командир с мостика заорал: - Аппарат наверх! Жива! Фрегат приближался исключительно быстро. Аппарат притащили. - Сейчас мы его нарисуем, - сказал командир и припал к аппарату. Виднобыло, конечно, но все-таки лучше бы повыше. - Как РДП, старпом? - В строю, как всегда, товарищ командир. - Знаю я ваше "как всегда". Давай его наверх. Я сяду на поплавок, а вымедленно поднимайте. И скажешь там этим... сынам восходящего солнца, еслиони меня уронят, я им башку оторву. РДП - это наше выдвижное устройство. Оно удлиняет наши возможности, ибез того колоссальные. Это большущая труба. А сверху на ней поплавок, тамдействительно человека можно поднять. Такого Средиземное море еще не видело: наш голый худющий командир, свысосанной грудью с метровым аппаратом на шее, медленно плывущий вверх. - Хватит - крикнул командир, и движение застопорилось. Фрегат был уже совсем рядом, и командир снова припал к аппарату. - Давай вниз, - крикнул командир через две минуты. Что-то не получилось вниз. Заклинило что-то. - Смазан же гад, ездил же вчера, - чуть не плакал старпом. Фрегат уже давно умчался, а наш полуголый командир все еще торчалвысоко поднятый над морской гладью, размахивая аппаратом и вопя что естьсилы. На следующий день итальянские газеты вышли с огромной фотографией. Наней была наша лодка с поднятым РДП, а на нем наш мечущийся командир свысосанной грудью; на шее у командира висело чудо техники - фотоаппарат сметровым объективом. Отдельно была помещена вопящая командирская физиономия.Надпись под ней гласила: "Ох, уж эти непонятные русские". А вот наши снимки не получились, впопыхах забыли в аппарат вложитьпленку.ПЕНООБРАЗОВАТЕЛЬ Настоящий офицер легко теряет ботинки. Выходит из дома в ботинках, апотом, смотришь, уже карабкается, уже ползет в коленнолоктевом преклоненномсуставе, без ботинок, в одних носках. У меня командир любил без ботинок лазить по торцу здания. Скинетботиночки - и полез. Сейчас он уже адмирал. Должен же кто-то служить вжутких условиях вечного безмолвия. Вот и служит, а чтоб сам лучше служил даеще и других заставлял, - адмирала дали. Все его считали балбесом. Он ни бельмеса ни в чем не понимал. Даже заоскорбление считал что-то понимать, но мог потребовать со всей строгостью,привлечь, понимаешь, мог к ответственности. Кличка у него была - Пенообразователь. Когда он вырывался на трибунуречь говорить, то из всего сказанного, кроме "ядрена вошь!", ничего не былопонятно. Но зато все первые ряды были усеяны слюнями и пену он ронял буйнымихлопьями, как хороший волкодав. Скажет речь, коснется падения нравов с основным упором на безобразномотношении, завопит на трибуне: "Ядрена вошь!!!" - забьется, слюнями изойдет,погрозит народу, потычет, взбодрит, а сам, смотришь, в два часа ночи ужеготов, уже пополз на свежем воздухе, как по ниточке, на одном мозжечке.Дотянет на автомате до торца здания и начинает подниматься, поднимается ипадает, ползет-ползет и падает. Инстинкт у него такой был, у балбеса,рефлекс. И дополз. Теперь адмирал в скотских условиях вечного безмолвия... Ой, что будет! Ой, что будет, если адмиралы этот мой рассказикпрочитают. Отловят они меня и начнут, как всегда, орать: "Кто вы такой?! Ктовам дал право?! Вон отсюда!" И я выйду вон. Я так здорово умею выходить вон, мой дорогой читатель,что, наверное, никто в мире лучше меня это делать не умеет.УМЛ УМЛ - это университет миллионов. Университет марксизма-ленинизма. Изанимались мы этим делом по ночам. То есть по вечерам, я хотел сказать. Адействительно, чего не заняться, если все остальные в это время чапают вбидон? То есть в подводную лодку, я хотел сказать. Но самое сладкое в этоммоменте - это сон в понедельник до обеда. Хрюкаешь - просто стекларезонируют. Народ с утра корячится на галере, а ты занимаешьсясамоподготовкой. Колоссально хорошо! Правда, расплата все равно будет, но сначала она где-то там, нагоризонте. Когда меня сватали в этот УМЛ уродов, я серьезно хотел обогатить свойвнутренний мир, или там развить свой духовный потенциал и вооружить себясамой передовой, поступательно-наступательной идеологией, но через парузанятий я уже видел, что уровень преподавания не выше уровня моря иприближается к "устному народному творчеству". Утомило меня это деревянноезодчество, честно говоря, такая зубная боль, я не знаю. Раскатывают мозг впапиросную бумагу, пудрят его пылью. Ну, невозможно же! Захотелось сохранитьсебя. Не ходил я туда. Университет для миллионов, а среди миллионов легкопотеряться. Потерялся я до экзаменов. И вот экзамены. Все наши ходят с толстымиконспектами первоисточников и делают из конских рож умные лица, а у менядаже конспекта нет. Не написал я его... еще. А тут квартиру у меня залило изпрорвавшейся батареи, все мое барахло погибло, и под этот залив я решилсписать все спои конспекты. На стихийное бедствие. И тут начпо флотилии позвонил начпо нашей дивизии: - У вас там есть такой Петров, так вот он занятия в УМЛе не посещает иэкзамены не сдает. - Петров? - переспросил наш НачПо. - Сейчас разберемся и доложим. А НачПо у нас вечно был рассеянный, несобранный, вечно у него что-тотерялось, торчало, что-то он все время не помнил. Ни одного подводника он влицо не знал, ни одна фамилия у него не откладывалась. К офицерам он обращался "Эй, вы!", а к мичманам - "Эй, ты". Вот он меня и вызвал. Запасся я наглостью, захожу к нему, а он в это время стоя разговариваетпо телефону. - Да, да, да, - говорит он в трубку, поворачивается ко мне и кивает,мол, давай, заходи быстрей, - да, да, да, я его сейчас к вам прямо инаправляю скоренько, да... - Потом прикрывает трубку рукой и говорит мнешепотом: - Пет-ров, ты почему УМЛ не посещаешь? А я ему тоже шепотом: - Потому что конспектов нет. И он в трубку громко: - Потому что конспектов нет. Да, да, да... И тут до него самого доходит, и он мне возмущенно опять шепотом: - А почему это у тебя их нет? - Потому что утопли. Он в трубку быстро: - Потому что утопли... да... - Как это "утопли"? - видимо, спрашивают его там. - Как это "утопли"? - спрашивает он у меня. - А так, - говорю, - батарею прорвало и все залило, и все конспектыразвалились. - Батарею у него прорвало, - торопится он в трубку, - и все конспектызалило, и они развалились. - А как они развалились? - спрашивает он у меня. - А совсем, - делаю я брезгливую рожу, - в кашу. Он делает точно такую же рожу в телефон. - А совсем, - говорит он, - в кашу... да... ага... ага... так я вам егопосылаю? - Ну давай, - говорит он мне, - пулей туда, ждут. Вздохнул я и пошел туда пулей, мечтая по дороге, чтоб кто-нибудь тамсдох. Но не дошел я. Меня отловили и в тот же день отправили в автономку. Натри месяца. Правда, не совсем отловили, я сам отловился: зашел к флагману иузнал, не нужно ли вместо кого-нибудь в автономку сходить. Оказалось, нужно. Экзамены я потом сдал, естественно, задним числом, чтоб окончательно незадолбали, а вот за дипломом так и не явился. Некогда было. Начальник этоговечернего сборища придурков и наш НачПо просто рыдали непотребно. На каждомсобрании меня клеймили. Просто удила грызли, честное слово. Так и пропал мой диплом. Сожгли его. Да и пес с ним, на кой он мне...МЕТОДИЧЕСКИ НЕВЕРНО Продать человека трудно. Это раньше можно было продать. Несешь его набазар - и все! Золотое было время. Теперь все сложно в нашем мире бушующем. Его звали Петей. По фамилии - Громадный. Петя Громадный. Он выговаривалчерез "х" и без последней - "Хромадны" - и вытягивал шею вперед, какчерепаха Тортила, жрущая целлофановый пакет. "Ну-у, чаво там", - говорил он.Лучше б "му-у", так ближе к биологии вида. Он был радиоэлектронщик и жвачноеодновременно. А еще он был мичманом. Наемным убийцей. Он говорил "мыкросхэма" - и тут же засыпал наповал. Так мелко он непонимал. А командир группы общекорабельных систем - группман - все проводилс ним занятия, все проводил. Оглянулся - спит! Чем бы его? Журналом в килопо голове - раз! - Ты что, спишь, что ли?! - Я-та?.. - Ты-та... - Не-е... - Ах ты... - Все! Не могу! - группман сверкал глазами перед командиром БЧ-5 исочно тянул при этом носом. - Хоть режьте, не могу я проводить с нимзанятия. - Ну как это? - А так! Не могу. - Значит, не так учишь! Неправильно. Методически неверно. Вот тебе"Волгу" ГАЗ-24 дай за него - наверное, тогда бы выучил. И потом он жалуется,что вы его за человека не считаете. Оскорбляете его человеческоедостоинство. Ну, это вообще... методически неверно. - Ме-то-ди-чес-ки?!. - группман заикался не от рожденья, не с детствазаикался. Дальше он шипел носом, как кипятильник перед взрывом. Одним носом.Ртом уже больше не мог. - Да. Методически. Вот давайте его сюда, я вам покажу, как проводитсязанятие. Целый час бэчепятый бился-бился и разбился, как яйца об дверь, и тогдав центральном заорало: - Идиот, сука, идиот! Ну, твердый! Ну, чалдон! Чайник! Ну, вощ-ще!Дерево! Дуремар! Ты что ж, думаешь! Петя моргал и смотрел в глаза. - Презерватив всмятку, если лодку набить таким деревом, как ты, она неутонет?! А?! Ну, страна дураков! Поле чудес! Ведро!!! Не женским местом тебяродило!!! Родине нужны герои, а... родит дураков! - бэчепятый плеснулруками, как доярка, и повернулся к группману. - Ведро даю. Спирта.Ректификата. Чтоб продал его. - Он ткнул Петю в грудь: - Продать! За неделю.Я в море ухожу. Чтоб я пришел и было продано! Куда хочешь! Кому хочешь! Какхочешь! Продать дерево. Хоть кубометрами. Вон!!! До Петиной щекастой рожи долетели его теплые брызги. - Вон!!! На корабль с настоящего момента не пускать! Ни ногой.Стрелять, если полезет. Проберется - стрелять! Была б лицензия на отстрелкабана - сам бы уложил! Уйди, убью!!! - (Слюни - просто кипяток.) - Ну,сука, ну, сука, ну, сука... - бэчепятый кончался по затухающей, в конце онопять отыскал глазами группмана: - Ну я - старый дурак, а твои глаза гдебыли, когда его на корабль брали? Чего хлопаешь? Откуда его вообще откопали?Это ж мамонт. Ископаемое. Сука, жираф! Канавы ему рыть! Воду носить! Дерьмокопать! Но к матчасти его нельзя допускать! Поймите вы! Нельзя! Это жкамикадзе!.. - Я же докладывал... - зашевелился группман. - "Я же - я жо"... жопа, докладывал он... Петю сразу не продали. Некогда было. В автономку собирались. Но вавтономку его не взяли. Костьми легли, а не взяли. - Петя, ты чего не в море? - Та вот... в отпуск выгнали... Он ждал на пирсе, как верный пес. Деньги у него кончились. Послеавтономки наклевывался Северодвинск. Постановка в завод с потерей взарплате. С корабля бежали, как от нищеты. Группман сам подошел к командиру: - Товарищ командир, отпустите Громадного. - Шиш ему. Чтоб здесь остался и деньги греб? Вот ему! Пусть пойдет.Подрастратится. Вот ему ... а не деньги! - Товарищ командир! Это единственная возможность! По-другому от него неизбавиться. Хотите, я на колени встану?! Группман встал: - Товарищ командир! Я сам все буду делать! Замечаний в группе вообще небудет! - А-а... черт... В центральный группман вошел с просветленным лицом. Петя ждал его, каккорова автопоилку. Даже встал и повел ушами. - Три дня даю. - сказал ему группман, - три дня. Ищи себе место.Командир дал добро. Через три дня группмана нашел однокашник; - Слушай, у тебя есть такой Громадный? Группман облегченно вздохнул, но тут же спохватился. Осторожный, какстарик из моря, Хемингуэя. 3абирает. Так клюет только большая рыба. - Ну, нет! - возмутился группман для видимости. - Все разбегаются.Единственный мужик нормальный. Специалист. Не курит, не пьет, на службу неопаздывает. Нет, нет... - и прислушался, не сильно ли? Да нет, вроденормально... Петю встречали: - Петя, ты, говорят, от нас уходишь? - А чаво я в энтом Северодвинске не видел? Чаво я там забыл? Зачеловека не считают! Скоро они встретились: группман и однокашник. - Ну, Андрюха, вот это ты дал! Вот это подложил! Ну, спасибо! Куда яего теперь дену? - А ты его продай кому-нибудь. Я как купил - в мешке, так и продал. - Ну да. Я его теперь за вагон не продам. Все уже знают: "не курит, непьет, на службу не опаздывает"... Мда... теперь продать человека трудно. Это раньше можно было продать:на базар - и все. Золотое было время.БОМЖИ (собрание офицеров, не имеющих жилья; в конспективном изложении) Офицеры, не имеющие жилья в России, собраны в актовом зале длясовершения акта. Входит адмирал. Подается команда: - Товарищи офицеры! Возникает звук встающих стульев. Адмирал: - Товарищи офицеры. (Звук садящихся стульев.) Затем следует адмиральское оглядывание зала (оно у адмирала такое,будто перед ним Куликово поле), потом: - Вы! (Куда-то вглубь, может быть, поля.) Вы! Вот вы! Да... да, вы!Нет, не вы! Вы сядьте! А вот вы! Да, именно вы, рыжий, встаньте! Почему втаком виде... прибываете на совещание?.. Не-на-до на себя смотреть так,будто вы только что себя увидели. Почему не стрижен? Что? А где ваши медали?Что вы смотрите себе на грудь? Я вас спрашиваю, почему у вас одна медаль?Где остальные? Это с какого экипажа? Безобразие! Где ваши начальники?.. Этоваш офицер? а? Вы что, не узнаете своего офицера?.. Что? Допштатник? Ну ичто, что допштатник? Он что, не офицер?.. Или его некому привести вчувство?.. Разберитесь... Потом мне доклад... Потом доложите, я сказал... Ипо каждому человеку... пофамильно... Ну, это отдельный разговор... Я вижу,вы не понимаете... После роспуска строя... ко мне... Я вам объясню, если выне понимаете. Так! Товарищи! Для чего мы, в сущности, вас собрали? Да! Что унас складывается с квартирами... Вопрос сложный... положение непростое...недопоставки... трубы... сложная обстановка... Нам недодано (много-многоцифр) метров квадратных... Но! Мы - офицеры! (Едрена вошь!) Все знали, начто шли! (Маму пополам!..) Тяготы и лишения! (Ы-ы!) Стойко переносить!(Ы-ых!) И чтоб ваши жены больше не ходили! (Мда...) Тут не детский сад...Так! С квартирами все ясно! Квартир нет и не будет... в ближайшее время...Но!.. Списки очередности... Всем проверить фамилии своих офицеров... Чтоб...Никто не забыт! Кроме квартир ко мне вопросы есть? Нет? Так, все свободны.Командование прошу задержаться. - Товарищи офицеры! Звук встающих стульев.СВИНЬЯ! Утро. Сейчас наш командир начнет делить те яйца, которые мы снесли заночь. Вчера было увольнение. Отличился Попов. За ним пьяный дебош и бегствоот дежурного по училищу по кустам шиповника. - Разрешите войти? Курсант Попов... Во рту лошади ночевали, в глазах -слизь, рожа опухла так, будто ею молотили по ступенькам. Безнадежно болен.Это не замаскировать. Попов волнуется, то есть находится в том состоянии, которое курсантыназывают "не наложить бы". Он виноват, виноват, осознал... - Попов!!! - И-я-я! - Вы пили? Вопрос кажется Попову до того нелепым - по роже же видно, - что онхихикает, кашляет и говорит неожиданно: "Не пил". От этого дикого ответа он еще раз хихикает и замолкает, с беспокойствоможидая. - Нехорошо, Попов! И тут вместо мата, вместо обычного "к херам из списков" Поповвыслушивает повесть о том, что вредно пить, как потом приходишь домой и женане разговаривает, дети шарахаются и вообще, вообще... Командир внезапно вдохновляется и, заломив руки своему воображению,говорит долго, ярко, красочно, сочно. Картины, истинные картины встают передПоповым. Он смотрит удивленно, а затем и влюбленно. Души. Души командира и подчиненного взлетают и парят, парят...воедино... И звучат, звучат... вместе... Они готовы слиться - сливаются. Как два желтка. Оба растроганы. - Попов... Попов... - звучит командир. Слезы... Они готовы пролиться (и затечь в яловые ботинки). Проливаются... - Попов... Попов... Горло... его перехватывает. Да. Кончилось. Необычно, непривычно. Мда. Попов чувствует себя обновленным. Ему как-то хорошо. Пьянит как-то. Емудаже кажется, что за пережитое, за ожидание он достоин поощрения, награды. - А в увольнение можно? - повернулся язык у Попова, к удивлению самогоПопова. - Можно, - вдруг кивает командир, - скажите старшине. Все удивляются. Попов не чувствует под собой ног. А ночью дебош, идежурный по училищу, и кусты... Строй замер. Строй щурится. По нему бродит солнце, закатав штаны, каксказал бы настоящий поэт. Командир, покрытый злыми оспинами, проходит вдоль. На траверсе Поповаон останавливается и буравит его двумя кинжалами. Попов смотрит перед собой: подбородок высоко и прямо, плечи развернуты,грудь приподнята, живот подобран, тело напряжено и слегка вперед. Пяткивместе - носки врозь. Чуть-чуть приподняться на носки... замереть! - Попов! Истошно, по уставу: - И-я-я!!! - Вы свинья-я- я!!! Занавес. Из-под занавеса сдавленное: - Сученыш-ш-ш!!!ЧАЙНИК При уходе и переводе с флота принято воровать что-нибудь на память:какой-нибудь кусочек сувенирного краеугольного кирпича могучего исполина,именуемого - "флот", кусочек чудовища... Командир Криволапов - а такие еще встречаются среди командиров -готовился к переводу со своего ракетного подводного крейсера, то есть:лихорадочно воровал. Он уже украл себе домой: холодильник "Морозко" с отвалившейся дверцей,лучшее украшение радиосвалки проигрыватель "Аккорд", бухточку провода ипростынь дерматинового покрытия, которым в доме всегда найдется что покрыть. Он утащил с корабля, потея от восторга, банки с воблой, компоты,сухофрукты, доски, шкафчики, нержавеющие трубы и наших дырявых тапочекдвадцать пар. Детские бульканья с пузырями вызывало в нем желание подчиненных помочьему в этом ночном грабеже. - Стой! - говорил он командиру боевой части, встречая его недалеко отлодки на снегу. - Что-то я хотел тебе поручить, что-то хотел... какое-то задание... -мучился он. - У меня уже есть задание, - старался командир БЧ, - списываю прибор... - При чем здесь прибор? - досадливо махал рукой командир, как Диоген,которому мешали изобретать формулу счастья. - Да, - вспоминал он наконец, - отправляйся сейчас на корабль и оторвимне там две железные полоски. Вот такие! - Угольники? - участвовал командир БЧ в командирских исканиях. - И угольники тоже, а это - вот такие! - и в воздухе рисовался чертежочередной жертвы клептомании. Прости, природа: когда ты создавала некоторых капитанов первого ранга,командиров лодок, ты вложила в них столько почек, что, распустись они все, -и можно было бы легко заблудиться в листве командирской души. Пока мы отвлеклись, он увидел чайник. Тот стоял на палубе дебаркадера,перед дверью: крупный, никелированный, великолепный экземпляр. Гордостьплемени чайников: носик, крышка, зеркальные бока, гнездо под розетку - трилитра внутрь, и можно ставить хоть на олимпийский огонь. - Так! - сказал командир Криволапов, чувствуя желание немедленно обнятьзазевавшийся чайник. - Эй, кто там?! - крикнул он, обернувшись. На этот зов откуда-то вылез матрос. - Так, - сказал командир Криволапов, - возьмешь его - и ко мне в каюту! Матрос подхватил беспризорника, а командир помчался дальше, навстречувосходящим лучам восходящей военной славы. - Стой! - раздалось из потустороннего мира. - Куда! Грязно-серая дверь дебаркадера открылась, и оттуда вылез грязно-серыйработяга. Мать природа одела его в ватник, сапоги и кроличью шапку и, преждечем пихнуть его в спину, подарила ему вечную щетину, мешки под глаза ижажду. - Куда, говорю! - схватил он проходящий мимо чайник. - Товарищ командир! - заверещал матрос. - Я, как вы сказали, так исделал! Товарищ командир! Командир Криволапов медленно повернулся спиной к серебристым лучамвосходящей военной славы; на лбу его обозначились ребра жесткости, и лицоначало отчаянно принимать командирское решение. - Ах, енто ты, значить? - прогундосил работяга... Опустим занавес над этой душераздирающей картиной; занавес темный, скистями, как цыганская шаль. Пусть наступит ночь и все затопит. Не будемрассказывать, как работяга, держа одной рукой чайник, а другой - командираза пуговицу, докладывал ему, в идиоматических выражениях, одну библейскуюпритчу. Работяга был огромный-огромный, а командир такой маленький, мокренький,в шапке с ручкой... За что, природа?КАК СТАНОВЯТСЯ ИДИОТАМИ Шла у нас приемопередача. Не понимаете? Ну, передавали нам корабль:лодку мы принимали от экипажа Долгушина. Передача была срочная: мы на этойлодке через неделю в автономку должны были идти. И вот, чтоб мы быстренько, без выгибонов приняли корабль, посадили нас- оба экипажа - на борт и отощали лодку подальше; встали там на якорь иначали приемопередачу. Поскольку всем хотелось домой, то приняли мы ее - как и намечалось, безкривлянья; часа за четыре. Командир наш очень торопился в базу, чтоб к "ночному колпаку" успеть."Ночной колпак" - это литровый поток на ночь: командир у нас пил только вбазе. Тронулись мы в базу, а нас не пускают - не дает "таможня" "добро". В 18 часов добро не дали, и в 20 - не дали, и в 21 - - не дали:буксиров нет. В 22 часа командир издергался до того, что решил идти в базусамостоятельно: без буксиров. Только мы пошли, как посты наблюдения и связи - эти враги родачеловеческого - начали стучать о нас наверх. Наверху всполошились и заорали: - Восемьсот пятьдесят пятый бортовой! Куда вы движетесь? "Куда, куда"... в дунькину кику, "куда". В базу движемся, ядрена мама! Командир шипел радистам: - Молчите! Не отвечайте, потом разберемся! Ну и ладно. Идем мы сами, идем - и проходим в базу. А оперативный, затаив дыхание, за нами наблюдает; интересно ему: как жеэти придурки без буксиров швартоваться будут. - Ничего, - говорил командир на мостике, - ошвартуемся как-нибудь... И начали мы швартоваться "как-нибудь" - на одном междометии, то есть наодном своем дизеле: парусность у лодки приличная; дизель молотит, несправляется; лодку сносит; командир непрерывно курит и наблюдает, как наснесет на дизелюхи: их там три дизельных лодки с левого борта у пирса стояло;правая часть пирса голая, а с левой - три дизелюхи торчат, и нас ветром наних тащит, а мы упираемся - ножонки растопырили - ничего не выходит. На дизелюхах все это уже заметили: повылезали все наверх иинтересуются: когда мы им врежем? Эти дизелюхи через неделю тоже в автономкусобирались. Ужас! Сейчас кокнемся! Сто метров остается... пятьдесят...двадцать пять... а нас все несет и несет... Командир в бабьем предродовом поту руки ломает и причитает: - Ну, все... все... все... с командиров снимут... из партии выкинут...академия накрылась... медным тазом... под суд отдадут... и в лагерь,пионервожатым... на лесоповал... в полосатом купальнике... И тут лодка замирает на месте... зависает... до дизелюх - метровдвенадцать... - Назад, - бормочет командир в безумье своем, - назад, давай, милая...давай... по-тихому... давай, родная... ну... милая, ну... давай... И лодка почему-то останавливается и сантиметр за сантиметром каким-точудом разворачивается, тащится, сначала вперед, а потом она останавливается,ее сносит и прижимает к пирсу. Все! Прилипли! - Фу! - говорит командир, утирая пот. - Фу ты... ну ты, проклятькакая... горло перехватило... мешком ее задави... Фуууу... Вот так истановятся идиотами... Отпустило... даже не знаю... Никак не отдышаться...Ну, я вообще... чуть не напустил под себя... керосину... даааа... Пойду...приму на грудь. Что-то сердце раззвонилось... Пошел командир наш и принял на грудь. Одним литровым глотком.ПЯТЬ РАЗ ПОДРЯД Северный ветер - аквилон - развернул на шинели сзади большие срамныегубы и ворвался туда. угрожая предстательной железе. Не ходите в патруль, иу вас будет все в полном порядке с предстательной железой: она доживет доглубокой старости и помрет своей собственной смертью. Лейтенант Сидоров Вова справился с ветром в хвостовой своей части,вернул полы шинели на место и, обернув ими себе ноги, продолжил путь вомгле. Снежинки, твердые, как алмазная крошка, отскакивали от задубевшего лицаи противно скрипели на шее. Лейтенант Вова шел домой из патруля. Два часа ночи. Его патрульные,отпущенные ночевать в казарму, уже минут десять месят снег в нужномнаправлении, мечтая о вонючей подушке, а вот Вову ждет постель, супружескоеложе. Все-таки хорошо стоять в патруле: хоть в два часа ночи, а жена подбоком. Вова улыбнулся поземке и поправил тяжелую портупею. В ней лежал"пистоль". Она оттянула весь бок уже сегодня, то ли будет завтра. Вот именно - завтра. Флотское завтра. Как много оно может с собойпринести, это наше "завтра". Его караулит сомнительный друг подводника -случай, этот верный пес лентяйки Фортуны. "Человек - электрохимическая система. Ей нужны пиления напряжения.Испытав эти падения, человек вырабатывает устойчивые состояния для своихатомов. Эти состояния он передаст потомству". Вот какие мысли пришли к Вове посреди полярной ночи; Вова с малолетствабыл философом. Но философов не любит Фортуна: кому же понравится, если мешаются подногами и все время подглядывают. Лучшие, самые крупные куски напряжений Фортуна бережет для философов. Вова вошел в пятиэтажную железобетонную времянку, поднялся на четвертыйэтаж и, осторожно открыв дверь, вдохнул сразу двести пятьдесят органическихсоставляющих, которые принято считать "теплом домашнего очага". Стараясь не загреметь, он зажег свет в микроскопической передней и, нераздеваясь, вошел в комнатку, чтоб обнаружить и поцеловать теплую жену. Глаза вскоре привыкли к темноте, но на вожделенной подушке они увиделисразу две головы. Женщины тоже не любят философов. Философов никто не любит.Разглагольствования хороши только в начале той затяжной драки, которуюназывают супружеством. Вова остолбенел. Рухни сейчас пятиэтажное бунгало, он и не заметил бы:внутренний грохот оглушил Вову; упали высокие мечты - пять тонн хрусталя свысоты километра. Вова чисто машинально, слепыми движениями вынул свой верный "пистоль"и, как говорили в древности, "сильно посыпал пороху на полку". Он поймал в прорезь прицела подушку, зажмурился и нажал на курок.Оглохший заранее Вова ничего не услышал; "пистоль" пулял и пулял, как восне, в скачущую, издыхающую, издающую ржанье кровать... А потом Вова тиховышел и пошел... в никуда... В комендатуре, под стеклом, вместе с настольной лампой, физиономиейнаружу сидел старый капитан, дежурный по гарнизону. Военная физиономия всегда решалась в широком ракурсе: от некоторойнеподвижной опрокинутости или свежайшей отшлепанности до суровойрешительности лба в полпальца величиной. У дежурного капитана все было в порядке со лбом: надбровные дугиобразовывали такие надолбы, что не страшна никакая лобовая атака. Капитан впадал в коматозное состояние, обычное для дежурной службы идля двух часов ночи. Чтоб голова при падении не раздробила стол, он подложил под нее стопкузасаленных дежурных журналов; устроившись сверху, он засопел, разметав пообложкам влажные губы и оставив бодрствовать лишь одну сторожевую точку вспинном мозгу. Через двадцать минут точка затеребила остальной организм: кто-то вошели сел. Капитан, видимо, почувствовал спиной инфракрасное излучение, потомучто он моментально поднял голову и открыл глаза. Через тридцать секунд онпроснулся, а еще через двадцать к нему вернулось сознание: перед ним сиделВова, а перед Вовой лежал "пистоль". - Я убил человека... и даже двух человек... вдребезги, - сказал Вова,простой как правда, и кивнул на "пистоль". - Чтооо?!! - капитан взвился вверх и влет ткнул увязавшийся за нимтабурет. Через секунду он уже рысью исступленно бежал по адресу: дом 55,квартира 90 - и на бегу рисовал себе одну картину за другой. И что самоетрагичное, хреновое, - что все это на его дежурстве, черт! От расстройства капитан птичкой взлетел на четвертый. Дверь была открыта. Капитан осторожно вошел: не наступить бы на трупы. В комнате стоял запах расстрелянного унитаза, целой стаей леталимеркаптаны** Меркаптаны - химические соединения, которые сообщают фекалиямих неповторимый запах. и, летая, поражали обоняние, зрение и воображение. От волнения капитан не зажег свет и шарил впотьмах. В комнате царилбеспорядок. В подушке (наощупь) сидело пять пуль. Трупы исчезли. Посредикомнаты, вытянувшись, лежали две огромные лужи. Они тянулись от кровати допорога и были затоптаны босыми ногами. Кровь! Капитан опустился на четвереньки, торопливо макнул палец в лужу иосторожно поднес его к лицу: это была не кровь; меркаптаны взлетали именноотсюда. Счастливый капитан легко засмеялся, как в чирикающем детстве, поднялсяна ноги и вытер палец об обои. Вова промахнулся. Пять раз подряд... Командующий, когда ему обо всем доложили, сначала испытал сильнейшийудар под дых, потом, придя в себя, он тут же объявил Вове десять сутокареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте. Чуть позже командующийподумал, и, успокоившись, он приказал каждый день водить Вову на стрельбище,чтоб научился стрелять. Вот такое у нас "флотское завтра". Кто же на истинном флоте в немуверен? Разве что тот сосущий вкусную грудь лентяйки Фортуны. Но на флоте лион? И из нашей ли он песочницы?..СТАС Стас меня утомил. Всю плешь проел, пока шли. Есть три темы, которыебудут волновать старых каптри, пока существует подводный флот:сволочи-начальники и личное здоровье, перевод и демобилизация. Причем всетемы плавно перетекают одна в другую, пока дело не дойдет до демобилизации,и дальше - сплошные розовые слюни. - Если я опять пролечу с переводом, как фанера над Парижем, тогдарапорт и дембель, - слышится у уха Стас. Ходит он шаркающей походкой, и голос у него гнусный-прегнусный;прикосновение тех звуков; которые он издает, для окружающих барабанныхперепонок губительно. Его как-то заслали читать лекции по гражданскойобороне директорам заводов. В первом же перерыве директора собрались в кучу,выбрали старшего, и тот, рыдая в голос, помчался и добился у начальства,чтоб Стаса убрали. Сколько помню Стаса, он все время находится в состоянии перевода, тоесть он все время ходит, канючит и у всех спрашивает: не слышал ликто-нибудь о том, что он куда-нибудь переводится. Ему нужна должность,Ленинград и оклад. Ни много ни мало! В отделе кадров ему сказали: "За Ураломвсе ваше", - на что он заявил, что "за Уралом для офицера земли нет". Он был старше меня лет на десять и в подводниках просидел уже летдвадцать. Представляете, что это был за ужас! Эта рептилия мезозойской эры,уцелевшая под ногами у мамонтов, надоела своим вечным плачем не только мне -она надоела всем своим родственникам, себе и природе. Боже, сохрани нас отбессмертия! - Ты понимаешь, в чем, собственно говоря, дело? - гундосил Стас, а якивал и кивал. Шли мы после обеда на построение, и он портил мне то, что с такимпревеликим трудом растворило мой желудочный сок. Витамины мои находились подугрозой исчезновения. Стас своей рожей напоминает лошадь. "Ах ты, - думал я,предварительно выделив ему полуха, чтоб кивать впопад, - чучелогалапагосское! Надо же было нам встретиться!" В общении со Стасом должнобыть одно железное правило: увидел его - беги. Стас не может без слушателя.Обязательно вцепится. Хватка у него железная: вцепится и повиснет, и вместес ним повиснут на тебе все его заботы, мысли, горести, неудачи, переводы, ичерез пять минут ты уже ощущаешь, как тяжело тебе идти и жить. Послеавтономки Стаса лучше не встречать: тогда он бывает в тридцать разразговорчивей. - А может, мне написать в ЦК?.. еще раз, а? Я же национальный кадр! "Господу Богу напиши! Во вселенский совет. Детеныш диплодока!" - чутьне подумал я вслух, но спохватился и сказал только: - Конечно, напиши. Стас, по-моему, не писал о своем переводе только Саманте Смит,остальные уже в курсе. Например, он уже давно не дает безмятежно жить СоветуНациональностей. Спокойно слушать Стаса невозможно, все тянет дать ему вухо. Когда он стоял вместе с лодкой в ремонте, то тамошний флагманский дажеприставил к нему специального лейтенанта, чтобы тот вместо него,флагманского, слушал Стаса. Обалдевший лейтенант ходил за ним, как Эккерманза Гете, и записывал его мысли в блокнот. - ...и запишите! - талдычил Стас, и лейтенант, потеряв всякуюсопротивляемость, записывал. Настоящее имя Стаса - Генрих-Мария-Леонардо-сын-Леонардо. Матросыназывают его Машкин Леопардо, а офицеры - почему-то Стасом. Он изприбалтийских немцев или что-то вроде этого, но, по-моему, на егогенеалогическое дерево влезло несколько пьяных испанских конкистадоров, ивлезли они не одни - прихватили еще с собой и итальянских бандитов. Стасаникто не любит. Однажды он одолжил кому-то прибор, и его обманули, невернули. (Офицеру вообще верить нельзя. Способный офицер способен на все.) Ивот лодка собирается в завод, идет приготовление корабля "к бою и походу",на пирсе появляется Стас, он явился за прибором; приготовление, "швартовныекоманды наверх!", беготня, последние ящики с продовольствием, что-то еще несписано, акты летают по воздуху, аттестаты, все снуют туда-сюда - появляетсяСтас и говорит в "каштан": - Где мой прибор? - Что такое? - слышится из "каштана". - Почему "каштан" верхнеговахтенного на месте? Связисты! До каких пор?! Немедленно убрать "каштан"! - Отдайте прибор! - не отстает Стас, но его уже никто не слышит,команды так и сыпятся: - От-дать! Концы! - Перестаньте отдавать концы! Отдайте прибор! - не унимается Стас. - Стас! - кричит с рубки командир. - Двух автоматчиков наверх! Отогнатьего короткими очередями! Свой собственный экипаж Стаса единодушно ненавидит. Стас - зануда, онспособен кого хочешь достать. У них в экипаже давно существует группа,которая поклялась донимать Стаса. В автономке кто-то из этой бандыпосоветовал Стасу сухую мойку головы - Стаса с рожденья одолевает перхоть, иволосы, облезая, обнаруживают под собой ребристый остов. И вот, чтобы они необлезали и не обнаруживали, нужно посыпать их - волосы - мукой и потом (чтобвы думали?) вычесывать их гребешком. Французское патентованное средство. Стас сел на затылок интенданту и не слез с него, пока не добыл муку.Вычесыванием он занимался на ночной вахте перед зеркалом, что висит надумывальником. Мука летела в умывальник, где-то там, далеко в трубопроводе,превращалась в тесто и забивала трубу. Прибегали трюмные, отворачивалитрубу, пробивали-продували и ругали Стаса площадно, как водопроводчики неругают ни одно живое существо. После всех этих скандалов Стас сталвычесывать свою мукомольную голову в огромную банку из-под сухарей. Садился,обхватив ее руками и ногами, и, опустив в нее башку, чесал все это часачетыре. Через месяц такой интеллектуальной работы у него созрелаодна-единственная мысль: помыть голову. Он взял ее и помыл, и получилосьтесто, из которого трудно было достать даже оставшиеся волосы. С такойголовой среди ночи Стас явился в безмятежно хрюмивший в глубинах Атлантикицентральный пост и, удивив его насмерть, потребовал доктора. Голову побрили,но группа по уничтожению Стаса не успокоилась и, когда все улеглось,предложила Стасу японское патентованное средство: чеснок, настоенный наспирте. Все это льется опять на башку, и волосы растут как бешеные. Стас развел чеснок в трехлитровой банке со спиртом и стал его лить насебя кружками. Лечение должно было продлиться целый месяц. Соседи по каютенюхали Стаса только два дня, а потом выбросили его в проход между каютами. - Напишу-ка я в ЦК... все-таки... - сказал Стас, подводя меня к моемупирсу. Наконец-то я от него избавлюсь. - Давай, Стас! - сказал я ему с чувством, чувствуя близкое своеосвобождение. Стасу сюда, а нам, пардон, отсюда. Слава Богу! - Пишите! - сказал я ему с еще большим чувством. - Рыдайте, и васуслышат. Бейте себя наотмашь коленом по лицу! Побольше эмоций. Взывай ксердцу и к разуму. Кричи в каждой строчке: "Я! Так! Больше Не! Могу!" Гдеправда? Где справедливость? Да что ж это такое, санта ляпинда дельмономоэрто, что в переводе на русский означает: скольки ж можно! Служите на"железе" сами! Стойте по пятьдесят лет в строю! Переведите меня куда хотите!Состарился, отупел, исподличался, дурно пахну! Барабанные перепонкивоспринимают только барабаны, отвыкли от флейты напрочь! Дети родные неузнают после автономки папу, кидают в меня кирпичами! Семья - ячейкаобщества - рушится: жена который год хронически беременна моим переводом, неможет мне простить моего национального происхождения, грызет ежедневно моитонкие кишки, неприлично урча. Кричи: "Дедушка в Америке завещал заводядохимикатов!" Звонили, скажи, предлагают вступить в права наследства.Кричи: "Кругом заговор! Молчания! Кругом враги!" Угрожай, шантажируй,юродствуй, ерничай, тряси исподним. Все средства хороши, потому что цель -святая. - Как ты хорошо сказал! - обнял меня Стас, и я почувствовал, что где-топереборщил. - Как ты хорошо сказал! Я же чувствую, чувствую, а сказать немогу. Я же никогда не мог так сказать! Я же национальный кадр! Я не могу такпо-русски, как ты! Слушай! - осенило его. - Напиши для меня все это! Прямосейчас! Я выучу наизусть! Для ЦК! И он подхватил меня своей железной рукой и поволок за собой. - Как ты хорошо сказал! - орал он по дороге. - Точно! - орал он. - Дедушка! В Америке! Ядохимикаты! Лахудры! Пускайпроверяют! Вечером он сошел с ума.ВРИО (неприличный рассказ) Я стоял перед зданием санпропускника, из каждого окна котороговыглядывала какашка, и думал: "И чего я такой несчастный? Не везет. Стоиттолько флагманскому химику намылиться в отпуск, оставив меня за себя вкачестве тела, как на следующий день сваливаются комиссии, проверки,инспекции. И хватают меня бедного, визжащего за ножонки тонкие и кривые, ибьют молекулярными мозгами об асфальт. Вот, пожалуйста, санпропускникизавтра проверяет командующий, а сегодня - конечно же - замкомандира дивизииплюс начпо. Стекол нет, рам нет, электричества нет, батарей нет! Одниглазницы пустые, как в Сталинградском сражении, и на каждом этаже наложено,потому что когда возводили это удивительное строение для окружающегосеверного ансамбля, забыли в нем сделать туалет. И над всем этим приютом накрыше облупившейся - лозунг "Слава КПСС". Каждая буква - метра на три". Весь в тоске собачьей, я повернулся и увидел знакомого особиста,рисующего мимо штрихпунктирную по направлению к штабу. За такую прыгающуюпоходку его называют Джоном Сильвером. - Привет, - сказал я со скуки, - хочешь, антисоветский лозунг покажу? Джон застыл с поднятой ножкой. Эти ребята с детства начисто лишенычувства юмора. Осторожней с ними вообще-то надо, но мне-то, честно говоря,плевать. - Ногу-то опусти, - сказал я ему, - смотри, дарю бесплатно; видишь,написано "Слава КПСС", а под ней какая кака? А? это ж прекрасный фотомонтаждля Дикого Запада. - А-а... - сказал он, - вот ты о чем. Ладно, скажу ребятам. "Хоть кого-то укусили, - подумал я ему в спину, - теперь лозунг илиснимут, или покрасят". Между прочим, я кроме обязанностей врио флагманского химика еще истаршим в экипаже числюсь, и дежурным по дивизии я только вчера отстоял. Заэто время отопление в казарме сделал. Пришел в тыл к этому прохвосту сбатареями, сел на диван и сказал: - Ну-у?.. И когда же я буду целовать ваше длинное тело? - Вы по какому вопросу, товарищ? - спросила меня эта сволочь красная. Я неторопливо отпил у него из графина, взял со стола овсяное печенье,зажевал и потом, глядя ему прямо в очи, достал из своего баула пустуютрехлитровую банку и поставил ее ему на стол. - Видишь? - показал я ему на банку. Он не видел, тогда я объяснил: - Пока у меня в казарме будет пять градусов жары, я у тебя здесь надиване жить буду и никуда не выйду, даже по нужде. А в эту банку я гадитьбуду. - А ну-ка! - сказал он. - Сядь! - сказал я ему. - А то начну гадить сейчас и мимо банки. В тот же день батареи стояли. А вчера на дежурстве меня искали, чтобнаказать. Правда, уже по другому поводу. Схватили перед самой сменой. - Ты где шхерился?! - набросился на меня начальник штаба. - Тебякомандующий с вахты снял. - Так я же уже отстоял! - Неважно! Беги в зону. - Так я только оттуда! - Ты слушай, что тебе говорят! Беги в зону. Там где-то третьи суткилежит коробка. - Какая коробка? - Не знаю, картонная. Найдешь коробку и скажешь мне ее название. Из-подчего эта коробка. Понял? Я на тебя приказ о наказании струячу, и мне в немнадо эту коробку обозначить. Давай, рысью. - А где она лежит? - А я откуда знаю? - Так это из-за коробки меня сняли? - Ну да, давай в темпе. Позвонишь оттуда. И я сдуру отправился в зону. Обшарил ее всю, ни черта не нашел,позвонил и сказал: - Пишите: коробка из-под банок сгущенки. На следующий день меня чуть незагрызли. Во-первых, коробка как лежала, так и лежит, и, во-вторых, она неиз-под банок сгущенки, а из-под компота. Ну что ж, нужно подниматься на эти проклятые санпропускники. Пошлипопку готовить. Сейчас заявятся и разнесут ее в клочья. На командующеголучше не нарываться. Он меня уже щупал однажды на камбузе за влажное вымя. Ятам был, конечно же, в качестве дежурного по дивизии, а дежурным по камбузустоял молодой лейтенант. Камбуз - это тот кингстон, в который с диким визгом вылетаетмноголетний безупречный офицер. Здесь можно очень крупно пасть в глазахначальства. Дежурным по камбузу, по инструкции, может быть не ниже, чемкапитан-лейтенант. Но наша дикая дивизия давно обезлюдела, поэтому я стоюдежурным по дивизии, а лейтенант - по камбузу. Вот только командующему не объяснишь, что у нас людей в наряды нехватает. Он как разинет свою у-образную глотку. - Пулей, - сказал я лейтенанту, - радостно блея! Даю две минуты, чтобсделал из себя капитан-лейтенанта. Лейтенант замешкался. Он меня, видно, не понял. - Объясняю медленно, - сказал я, - для круглых интеллигентов и золотыхмедалистов. Берешь себя и еще одного лейтенанта. Раздеваешь его. То естьзвездочки с него снимаешь и из двух по две делаешь одного по четыре. Понял?- (Дошло.) - Ну, слава Богу. В темпе вальса! Рысью! Через пять минут у меня лейтенант превратился в капитан-лейтенанта. Нокомандующий его все равно прихватил. За расстояние между звездочками. Ну что ж! Посмотрим, за что нас сегодня будут драть по срамным местам.Между прочим, у меня обостренное чувство долго поротой жопы. Начнем с пятогоэтажа. Дверь, за которую я легкомысленно потянул, рухнула на меня вместе стрехметровым косяком, возмутив многолетнюю пыль, но моя природная реакциябыла на месте, и я уцелел. Под ногами битое стекло. Здесь не жили леттриста. Загаженные шкафы сгрудились печально вокруг кучи сношенных ботинок,ветоши. Все это покрыто бархатной плесенью. В оконные проемы врываютсялохмотья полиэтилена, рождая шелест. В углу средневековым факелом, видимо,долго-долго горел рубильник. А потолок какая-то сволочь выкрасила в шаровуюкраску. От мороза краска лопнула и теперь отваливается целыми рулонами. Всередине пирамида возведена не руками человеческими, а другим плодоноснымместом. Все это уже давно перешло в перегной. Кусок лопаты я нашел задверью. Ну что ж! За работу. Не так уж все и сумрачно вблизи. Нужноустранить хотя бы эти следы устного народного творчества, чтоб не возмутитьглубинных процессов в недрах организма командующего. Может быть, он излишнебрезглив. Через двадцать минут я все убрал. Мусор я выбросил. Там в углу естьзаколоченная дверь на нехоженый трап. Туда все все выбрасывают. Последнейтуда полетела лопата. Дверь я поставил на место и забил ногой. Так. Допосещения замкомандира дивизии и начпо у вас еще два часа тридцать минут.Успеем. Ровно в 12.00 наверху послышалась какая-то возня. По-моему, замкомдив иначпо уже мечтают на меня посмотреть. Замкомдив - старый матерщинник и клинический балбес - уставился наменя. Из-за него выглядывал начпо. Сейчас этот Тянитолкай что-нибудьизрыгнет в два голоса, что-нибудь поражающее своей новизной. Что-то не виднорадости на их рожах. Ах, они уже побывали наверху. - Как же здесь люди раздеваются? Это начпо. Ну, он у нас с планеты Сириус недавно прилетел. - Хымик! - начал замкомдив, и в течение следующих двадцати минут самымпорядочным словом в мой адрес было слово "хуй". Мне захотелось встать по стойке "смирно", сказать: "Есть! Так точно!Прошу разрешения!" - а потом расстегнуть штаны и помочиться прямо на"товарища капитана первого ранга" тугой струей, стряхнуть на него последниекапли и сказать: "Есть, товарищ капитан первого ранга, есть! Все вашизамечания устраним!"; застегнуть штаны и добавить: "Ночевать здесь будем, аустраним" - и встать по стойке "смирно", едя глазами. Интересно, что б мнебыло? Наверное, ничего бы не было. - Ночевать здесь будешь! Жить! Я тебя здесь поселю! Вы что,добиваетесь, кусок лохматины, чтоб нам навсегда сделали козью рожу?! "Сын трахомной собаки, - подумал я, на него глядючи, - таких орлов, какты, у нас до Пекина раком не переставить", - а вслух сказал: - Товарищ капитан первого ранга, хорошо, что вы не пришли сюда два часаназад. Это я еще убрал здесь немного, и сейчас здесь уже пейзаж по сравнениюс тем, что здесь до этого было. Все-таки я люблю, когда начальство бьется передо мной в истерике,выкидывая коленца и одновременно пытаясь сформулировать стоящие передо мнойзадачи. Я люблю выключить звук и наблюдать человеческое лицо. На нем оживаютвсе его активные центры. Они так и пульсируют, так и пульсируют. Ладно.Ночевать так ночевать. В сутках 24 часа. 25 не может сделать дажекомандующий Северным флотом. Когда я вышел на улицу, я обернулся и посмотрел на "Славу КПСС". Ее ужекрасили.В КАРМАНЕ Учитесь спать в кармане. Для того чтобы спать в кармане, нужно сидяпривалиться к стенке и в распахнутый китель положить голову; через несколькоминут голова упадет ниже, нос зацепится за внутренний карман, а еще черезпарочку вдохов он заурчит накопившимся, рассказывая ближайшей сисе, что онвообще по всему этому поводу думает... Командир спал в кармане, как беспризорник. Из кармана виднелсяполуоткрытый рот, и, куда-то внутрь изо рта потянувшись, удлинившись, ленивокапало. Жизнь подводника отличается особой полосатостью. Быстрая сменасветотеней всегда утомляет, и подводник высыпается впрок. Пусть даже он спитпунктиром. Все равно впрок. На долгие года. Даже если он спит на стуле. Дажеесли на кресле. Стул и кресло придуманы целиком для сна. Как хорошо на нихспится... Тело командира, причмокнув, застонало, повернулось, ощутило тревогу,выпало из кармана и - не проснулось; ноги уперлись в прибор, голова,заскользив по засаленной спинке, успокоилась на подлокотнике кресла, шеяжилисто натянулась, и руки обнялись... Автономка не спеша разматывала свою нить. Центральный не спеша плыл,увязая в грезах; со всех сторон мерно шипело, свистело, гудело, отпотевало;что нужно - перегонялось, что не нужно - откачивалось. Командир спал, пока ему не приснилось. То, что снится подводнику, нигдепочему-то до сих пор не учтено. Он дернулся убиваемым бараном! Шток, накотором сидит командирское кресло, переломился сухим бамбуком, и прилипшеетело грохнулось головой в палубу, щелкнув внизу зубами. Вскочивший командирбыл просто страшен. - Ну, сука! - рубанул он воздух, азартно полуприсев. - Боевая тревога,мать ее наизнанку! Ракетная атака! Сейчас мы им покажем... Сейчас... Онемевший центральный застыл в рабочих позах. Лица, наконец, засветлелиузнаванием. - Товарищ командир, так это ж только кресло отломилось... - Да? - Да. - Отставить, а то б мы им показали... Командир, послонявшись и намучившись, согнал вахтенного офицера снагретого места. Едва его тело коснулось сиденья, из глаз пропалопони-ма-ни-е; действительность пое-хала, а через мгновение он уже спал вкармане...ПАПА Корабельный изолятор. Здесь царствует огромный как скала наш подводныйкорабельный врач майор Демидов. Обычно его можно найти на кушетке, где онвозлежит под звуки ужасающего храпа. Просыпается он только для того, чтобкого-нибудь из нас излечить. Излечивает он так: - Возь-ми там... от живота... белые тоблетки. Демидыч у нас волжанин и ужасно окает. - Демидыч, так они ж все белые... - А тебе не все ровно? Бери, что доют. Когда у механика разболелись зубы, он приполз к Демидычу и взмолился: - Папа (старые морские волки называет Демидова Папой)... Папа... немогу... Хоть все вырви. Болят. Аж в задницу отдает. Даже гемор-ройвываливается. - Ну, довай... Они выпили по стакану спирта, чтоб не трусить, и через пять минутДемидов выдернул ему зуб. - Ну как? Полегчало? В задницу-то не отдоет? - заботливо склонился он кмеху. - Эх ты, при-ро-да... гемо-р-рой... Механик осторожно ощупал челюсть. - Папа... ты это... в задницу вроде не отдает... но ты это... ты ж мнене тот выдернул... - Молчи, дурак, - обиделся Демидыч, - у тебя все гнилые. Сам говорил,рви подряд. В задницу, говорил, отдает. Сейчас не отдает? Ну вот... Когда наш экипаж очутился вместе с лодкой в порядочном городе, передспуском на берег старпом построил офицеров и мичманов. - Товарищи, и последнее. Сейчас наш врач, майор Демидов, проведет свами последний летучий инструктаж по поведению в городе. Пожалуйста,Владимир Васильевич. Демидов вышел перед строем н откашлялся: - Во-о-избежание три-п-пера... или че-го похуже всем после этого делапомочить-ся и про-по-лос-кать. сво-е хозяйство в мор-гон-цов-ке... Голос изстроя: - А где марганцовку брать? - Дурак! - обиделся Папа. - У бабы спроси, есть у нее моргонцовка -иди, нет - значить, нечего тебе там делать... - Еще вопросы есть?.. Наутро к нему примчался первый и заскребся в дверь изолятора. Демидычеще спал. - Демидыч! - снял он штаны. - Смотри, чего это у меня от твоеймарганцовки все фиолетовое стало? А? Как считаешь, может, я уже намотал навинты? А? Демидыч... Демидов глянул в разложенные перед ним предметы и повернулся на другойбок, сонно забормотав: - Дурак... я же говорил, в мор-гон-цов-ку... в моргонцовку, а не вчернила... Слушаете... жопой... Я же говорил: вопросы есть? Один тольковопрос и был: где моргонцовку брать, да и тот... дурацкий... - Так кто ж знал, я ее спрашиваю: где марганцовка, а она говорит: там.Кто же знал, что это чернила? Слышь, Папа, а чего теперь будет? А? Отведавший фиолетовых чернил наклонился к Демидову, стараясь неупустить рекомендаций, но услышал только чмоканье и бормотанье, а черезминуту в изоляторе полностью восстановился мощный, архиерейский храп Папы.ПОЛУДУРОК Вас надо взять за ноги и шлепнуть об асфальт! И чтоб череп треснул! Ичтоб все вытекло! А потом я бы лично опустился на карачки и замесил вашимозги в луже! Вместе с головастиками! Военные разговоры перед строем Капитан третьего ранга на флоте - это вам не то, что в центральномаппарате. Это в центре каптри - как куча в углу наложена, убрать некому, ана флоте мы, извините, человек почти. Конечно, все это так, если ты ужегодок и тринадцать лет отсидел в прочном корпусе. Вот пришел я с автономки, вхожу в штабной коридор на ПКЗ и ору: - Петровского к берегу прибило! В районе Ягельной! Срочно группузахвата! Брать только живьем! - и из своей каюты начштаба вылетает сготовыми требуками на языке, но он видит меня и, успокоившись, говорит: - Чего орешь, как раненый бегемот? А начштаба - наш бывший командир. - Ой, Александр Иванович, - говорю я ему, - здравия желаю. Просто незнал, что вы здесь, я думал, что штаб вымер: все на пирсе, наших встречают.Мы ведь с моря пришли, Александр Иваныч. - Вижу, что как с дерева сорвался. Ну, здравствуй. - Прошу разрешения к ручке подбежать, приложиться, прошу разрешенияприпасть. - Я тебе припаду. Слушай, Петровский, ты когда станешь офицером? - Никогда, Александр Иваныч, это единственное, что мне в жизни неудалось. Начштаба у нас свой в доску. Он старше меня на пять лет, и мы с нимначинали с одного борта. - Ладно, - говорит он, - иди к своему флагманскому и передай ему все,что я о нем думаю. - Эй! Покажись! - кричу я и уже иду по коридору. - Где там этот мойфлагманский? Где это дитя внебрачное? Тайный плод любви несчастной,выдернутый преждевременно. Покажите мне его. Дайте я его пощупаю за теплыйволосатый сосок. Где этот пудель рваный? Дайте я его сделаюшиворот-навыворот. Сейчас я возьму его за уши и поцелую взасос. Вхожу к Славе в каюту, и Слава уже улыбается затылком. - Это ты, сокровище, - говорит Слава. - Это я. Мы со Славой однокашники и друзья и на этом основании можембезнаказанно обзывать друг друга. - Ты чего орешь, полудурок? - приветствует меня Слава. - Нет, вы посмотрите на него, - говорю я. - Что это за безобразие?Почему вы не встречаете на пирсе свой любимый личный состав? А, жабеныш?Почему вы не празднично убраны? Почему вы вообще? Почему не спрашиваете: каквы сходили, товарищ Петровский, чуча вы растребученная, козел вы этакий?Почему не падаете на грудь? Не слюнявите, схватившись за отворот? Почемутакая нелюбовь? Мои монологи всегда слушаются с интересом, но только единицы могутсказать, что же они означают. К этим единицам относится и Слава. Монолог сейозначает, что я пришел с моря, автономка кончилась и мне хорошо. - Саня, - говорит мне Слава, пребывая в великолепной флегме, - я тебяпо-прежнему люблю. И каждый день я тебя люблю на пять сантиметров длиннее. Ане встречал я тебя потому, что твой любимый командир в прошлом, а мойначштаба в настоящем задействовал меня сегодня не по назначению. - Как это офицера можно задействовать не по назначению? - говорю ему я.- Офицер, куда его ни сунь, - он везде к месту. Главное, побольше барабанов.Больше барабанов - и успех обеспечен. - Пока вы там плавали, Саня, у нас тут перетрубации произошли. У настут теперь новый командующий. Колючая проволока. Заборы у нас теперь новые.КПП еще одно строим. А ходим мы теперь гуськом, как в концлагере. - Заборы, Слава, - говорю ему я, - мы можем строить даже на экспорт.Кстати, политуроды на месте? Зам бумажку просил им передать. (Политуроды -это инструкторы политотдельские: комсомолец и партиец.) - На месте, - говорит мне Слава. - Держитесь прямо по коридору и врайоне гальюна обнаружите это гнездо нашей непримиримости. - Не закрывайте рот, - говорю я Славе, - держите его открытым. Я сейчасбуду. Только проверю их разок на оловянность и буду. Заменышей я нашел сидящими и творящими. Один лучше другого. Оба мненеизвестны. Боже, сколько у нас перемен. А жирные какие! Чтоб их мольсожрала! Их бы под воду на три месяца да на двухсменку, я бы из них людейсделал. - Привет, - говорю я им, - слугам кардинала от мушкетеров короля. Нашзам вам эту бумажку передает и свой первый поцелуй. - Слушай, - обнял я комсомольца, - с нашим комсомолом ничего неслучилось, пока я плавал? - Нет, а чего? - Ну, заборы у вас здесь, колючая проволока, ток вроде подведут. Чувствую, как партия напряглась затылком. Пора линять. - Все! - говорю им. - Работайте, ребята, работайте. Комплексный план,индивидуальный подход, обмен опытами - и работа закипит. Вот увидите. Новыйлозунг не слышали? "Все на борьбу за чистоту мозга!" Я вышел и слышу, как один из этих "боевых листков" говорит другому: - Это что за сумасшедший? - Судя по всему, это Петровский. Они сегодня о моря пришли. Страшныйобалдуй.ШТАМПИКИ Когда у нас появляется новый командующий, жизнь наша сразу жеусугубляется. Именно для этого усугубления и меняются командующие. А как она усугубляется? А очень просто. Например, в городок теперь в рабочее время не попадешь:граница на запоре, из зоны тебя не выпустят, а чтоб выпустили, должен бытьспециальный вкладыш в пропуске, который придумал новый командующий дляподнятия нашего настроения. И в отпуск в очередной так просто не улизнешь,потому что на отпускном билете кроме подписи и печати командира должен бытьмаленький штампик бюро пропусков. А бюро пропусков в городке, за пять километров от зоны, и работает онов то же самое время, что и мы, то есть: чтоб туда прорваться и штампик наотпускной поставить, нужно этот проклятый вкладыш иметь. Захожу я к помощнику, падаю на стул и интересуюсь: - Как там наш отпуск? Движется? - Движется, - говорит пом. - В обратную сторону. Со вчерашнего дняпошел. Эти придурки из штаба решили нас отпустить вчерашним числом, чтоб мыи в отпуск успели, и в автономку не опоздали. - Так чего же мы сидим? - говорю я ему. - Помчались, ломая переборки!Закон жизни: отпустили - беги. - На отпускных штампиков нет. - Так иди и ставь! - Не могу. Через КПП не прорваться. Вкладышей нет. Командир уехал вштаб флота, а штурман с штурманенком укатили в гидрографию. И все - тривкладыша на экипаж. - Ах ты... - должен заметить, что удобных выражений для облегчения душиофицера еще не придумали и потому самыми безобидными сочетаниями из всегонабора будут: "сука криволапая" и "зануда конская". - Ах ты... сука криволапая, зануда конская, ах ты... Отобрал я у помощника пачку чистых бланков отпускных и сам помчался вбюро пропусков. Я к тому времени был уже капитан третьего ранга - настоящийофицер, - а такой везде пройдет. При следовании в городок нужно миновать целых два КПП. Влетаю на первое и ору вместо вкладыша: - Где старший!!! - Там, - говорит вахтенный. - Быстрей! - хватаю его за рукав и тащу за собой, а там уже и старшийобеспокоенно поднимается навстречу. Говорить с ним нужно уверенно и без остановок. - Где все?! - Все здесь. - Потехин звонил?! Старший говорит: "А-а?" - Что "а"? Вы что, плохо слышите? Я говорю: Потехин звонил? Потехин - это их начальник режима. Действовать нужно со скоростьювихря, иначе они успеют сообразить. Вопросы должны бросать их мозг изстороны в сторону в таком ритме, какой нормальный человек не выдерживает. - Вы что, онемели? - Никак нет! - Связь не работает? - Так точно! - Что "так точно"? - Никак нет! Не работает! Связи у них все время нет. Этот вариант беспроигрышный. - Почему не налажена визуальная связь? - Чем больше непонятных слов,тем лучше. - Почему человек не отправлен на АТС? Почему у вас нет голосовойсвязи со вторым КПП? Почему грязь в дежурке? Почему ватники валяются? Жратвапочему на столе? В тумбочке что?! - Заглянул с размаху в тумбочку. - Кабак!Инструкцию всем выучить! Повесить ее на видное место! В рамочку! Что?!Немедленно достать рамочку! И наведите порядок вообще! Что за бардак! Что высебе здесь позволяете?! У вас КПП или юрта пьяного тунгуса?!! И тут я замечаю чайник. Под столом. Электрический. Раз есть чайник,значит есть нештатная розетка, а это источник пожаров. Они загораживаюттелами чайник, а я его все замечаю и замечаю. - Это что?!! - подхватываю я этот чайник двумя пальчиками, медленновыношу его и ногой по нему - на-а - как по мячику, чтоб не сомневались.Чайник - кубарем в сопки. Они уже не сомневаются - торчком торчат! Я их краем глаза пронаблюдал,когда чайник футболил, - очень они впечатлились. Чайник футболит тольконачальник. Но пора смываться, а то они оттают и начнут соображать. Напоследок надосильно крикнуть. Ору: - Десять минут даю! Для наведения порядка! Десять минут! в 10 часов -доклад Потехину об устранении замечаний! В 10.30 здесь на "Волге" будетначальник режима флота! Седой капитан первого ранга. Он вас может проверить,а у вас еще конь не валялся! За работу! Связь сейчас вам восстановят! Я этимзаймусь. А пока послать человека на АТС! Все! Все за дело, ребята! Я - вкомендатуре! На втором КПП все повторяется, но с еще большей скоростью. Влетаю иору: - Где?! Пока они соображают, беру первого попавшегося за плечо и волоку засобой. Старшему: - Всех построить! Всех сюда! Проверить знание статей 22, 23дисциплинарного устава! Дисциплинарный устав есть? Немая сцена. Опять чайник со стола - хвать, по нему ногой - хрясь! - Порядок! - ору. - Немедленно навести везде порядок! ДоложитьПотехину! В 10.30 здесь будет начальник ОУС и режима флота! На первое КППнаправить человека, чтоб предупредил там! Людей расставить! Инструкцию - навидное место! Я - в комендатуре. Все!!! И здесь никому в голову не пришло проверить у меня документы. В бюро пропусков я сунул в окошко тетке пачку бланков отпускных иприказал их отшлепать, а пока она не успела возразить, попросил у неетелефон, тут же при них набрал АТС и разнес их там по кочкам от именикомандующего за отсутствие связи между КПП-1 и КПП-2. - ПОТЕРЯ СВЯЗИ, - завывал я в трубку, - ПОТЕРЯ УПРАВЛЕНИЯ! А в бюро пропусков слушали меня, имея при этом исполнительные рожи, иштамповали мне отпускные. Когда я возвращался, на КПП меня уже поджидали; телефонистывосстанавливали связь, а кэпепешники стояли полукругом. - Товарищ капитан третьего ранга, - нерешительно двинулся мне навстречустарший. - Да-а? - сказал я? чувствуя недоброе. - А... проверяющий... из ОУС флота на какой машине поедет? Вы номермашины забыли сказать. - М-да? Отлегло. Я остановился, посмотрел внимательно на старшего ипочувствовал себя хорошо. - Повезло вам, ребята! - сказал я старшему и похлопал его по плечу. -Отложена проверка, отложена. До завтра. Завтра они приедут. Мда. Так чтосвоим сменщикам можете передать мои поздравления. Потехин-то звонил? - Нет еще. - Некогда ему. Небось, наложил полботфорта, теперь выгребает. Позвонит- успокойте его. Скажите: отбой тревоги до завтра. Звонили из штаба флота.Связь вам восстановили? Ну и отлично. Если я завтра не пробегу здесь, каксегодня, значит вообще проверку отложили. После этого я рассмеялся. Кэпепешники подхватили. Всем стало радостножить. Все вздохнули - ух, пронесло! Помощнику я, как пришел, сунул пачку отпускных: - Держи, Неофитыч, проштамповано. - Прорвался? Ну, ты даешь! Как тебе удалось? - Исключительно с использованием врожденного обаяния и массовогогипноза. А в работе мы опирались на чувство стадности, которое развито внашем личном составе до замечательных пределов. - Ну да? - Не "ну да", а "так точно". И я рассказал ему все в подробностях. Он хохотал как бешеный. Особенноего восхитил мой финт с чайниками. Еле успокоился. Он потом целый день ходилпо казарме и мерзко хихикал.АКАДЕМИЯ Собрался я в академию поступать: у командира рапорт подписал, иосталось подписать его у комдива. Я даже специально на вахту вместе с нашимпомощником встал: пом - по дивизии, а я - по части. Нарядом с КостейБарановым поменялся и встал, потому что мне сказали, что у комдива сегоднянастроение отличное. Редкое это явление, так что надо ловить момент. Кнашему комдиву, если у него настроение плохое, лучше не соваться. Зашел я к нему в кабинет вечером, после заступления, представляюсь,рапорт протягиваю и говорю, что, мол, разрешите мне в академию поступать. - Ну что ж, - говорит комдив, - надо тебе расти, надо. Нормальныйофицер. С инициативой. Служишь хорошо. Но с твоим рапортом все-таки пусть комне твой командир придет. Командиру положено представлять офицера. Набрался я наглости и говорю: - Товарищ комдив! Так командир же уже подписал рапорт, значит онсогласен меня отпустить. - Все! - говорит комдив. - Я тебе что сказал? Завтра. Завтра командирпредставит мне твой рапорт. Передашь ему мое приказание. Комдив уехал домой, а я остался служить. Ближе к 21 часу наш помощникмне говорит: - Слушай, Геша, давай мы плац от снега очистим. Комдив завтра приедет,а у нас - чисто, и у него к нам никаких вопросов не будет. А снег мы вдольплаца по периметру разместим, и завтра он сам растает. Так мы и сделали: вызвали народ, взял народ в руки грейдеры - ручныесовки - и начал плац пидарасить. Полночи провозились, очистили, и к утру вокруг плаца горы снегавыросли: короче, работа видна. Утром я уже совсем хотел к командиру обратиться, чтоб он к комдивусходил и мой рапорт подписал, но ровно в 8 часов утра нам позвонили исообщили, что у нас ночью мичман шкертанулся - пришел домой и на почве любвиповесился. Представляете? Козззел! Комдив приехал чернее ночи. Приехал, вылез из машины, увидел, что мы сплацем сделали, и сказал: - Это что? - Очистили... вот, - проблеял наш помощник, почувствовав, как у насговорят, свой конец. - А зачем вы очистили? - сказал комдив. - Я что, давал приказаниеочистить? Очистили они! Ждут они! Стоят они! Лучше б вы мозги себе очистили!Или жопу себе очистили! Лучше б вы за людьми следили как положено. Очистилиони! Очистители! Страдают они. Я на вас дивизию оставил! Дивизию! На однуночь. А вы мне за ночь все развалили. Что ж мне, не спать, что ли? Когда этомудло повесилось? Что? Вы даже не знаете, когда оно повесилось? Оно, оно...да... оно... да... мичман... да... ну? Снял он помощника с вахты и за меня принялся: - Академия? Какая на хер академия? У нас здесь у самих академия.Академическое образование. Бардак повсеместный. Сральник здесь развели!Матросы-годки молодежь по роже бьют. Матрос у вас вонючий ходит, понимаешь?Вонючий! Вы своих матросов чему учите, а? Тут я изловчился и сказал, что у меня в подчинении матросов нет. - Ну и что? Ну и что, что нет? А в казарме что, их тоже нет? В академиюон намылился! Вот тебе академия, вот! - и комдив показал мне условный знак"до локтя". - Служить надо как положено!.. Шел я от комдива и думал: - Хорошо бы, если б сейчас что-нибудь взорвалось бы или чтоб утонуло быхоть что-нибудь. Тогда бы комдив быстренько переключился бы и про менязабыл. А то ведь год будет мне это помнить. Плакала тогда моя академия ещена год, а то и навсегда...КОНСПЕКТ Все! Попался-таки! Мой конспект попался на глаза заму. Я увлекся и неуспел его спрятать. Зам вошел, взял его в руки и прочитал название -красное, красивое, в завитушках: - "Падение Порт-Артура", В, И, Ленин, ПСС, т..., стр... Под ним почерком совершенно безобразным шло: "Он упал и загремел втазу..." Зам посмотрел на меня и опять в конспект: "Голос: И хорошо, что упал, ато б туда служить посылали". - Это что? - спросил зам. - Конспект? - Конспект, - отважно ответил я. Отчаяние придало мне силы, и какое-товремя мне даже было жаль зама. Он тем временем снова углубился в изучение текста: "Ночь плывет. Смоляная. Черная. Три барышни с фиолетовыми губами.Кокаиновое безумство. Лиловые китайцы. Погосы-кокосы. Сотня расплавленныхлиц громоздится до купола. Распушенная пуповина. Н зубами за нее! И зубами!Красные протуберанцы. Ложатся. Синие катаклизмы. Встают. Болван! Не надочитать. Надо чувствовать. Брюши-ной. Стихи: Ландыш. Рифма - Гадыш. Неба нет.Вместо него серая портянка. И жуешь ее, и жуешь! "Кого? Портянку?" - "Это ужкто как понимает". - Александр Михайлович, что это? Видите ли, весь фокус в том, что у меня два конспекта в тетрадяхсовершенно одинакового цвета. В одной я пишу настоящий конспектпервоисточников, а в другой - свои мысли и всякую белиберду из прочитанногои храню все это вместе с секретными документами, потому что у нас же своимысли просто так не сохранить: обязательно через плечо влезет чья-нибудьрожа. Поэтому над мыслями я писал наиболее удачные заголовки работ классиковмарксизма. Писал крупно и красиво. Влезет кто-нибудь: "Что пишешь?" - иударит ему в глаза красный заголовок, после чего он морщится и гаснет. А сзамом осечка произошла: сунулся и вчитался. Просто непруха какая-то! - Что-о де-лать! - по складам прочитал зам осевшим голосом. - Полноесобрание сочинений... так... что делать... "И встал! И тут во всей своей безобразной наготе встал вопрос: чтоделать? Потом он взял и сел". "Ради Бога! Ради Бога, не надо ничего делать! Ради Бога! Сидите тихо ине шевелитесь..." "Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективноготруда..." "Члены моего кружка - кружки моего члена", "Кавказ: "Слушай-а! Па иному пути найдем! Не нада нам этой парнаграфии- "Горе от ума",,.Ревизор", Гоголи-моголи!" " - Ах, не могу я, Рюрик Львович, ах, не могу..." " - Увы вам, Агнесса Сидоровна..." Я закатил глаза и приготовился к худшему, а зам тем временем читал, всеубыстряясь: "Материализм и эмпириокритицизм". "Тысячи вспугнутых ослов простирались за горизонты. Произошло массовоеотпадение верующих. Множество их лежало там и сям в самых непотребных позах.Остальные были ввергнуты в блуд и паскудство. Сучизм процветал. И повинны втом были сами попы, дискредитировавшие в лоск не только себя, но и светистинной веры. Мрак сочился. Тени неслись. Мерзость липла. Пора! Мама, родименя обратно". "Великий почин". "Панданусы стояли колючей стеной. Цвели агавы. Царица ночи распустилаповсюду свои мясистые, сахарные лепестки. Удушливо пахли рододендроны иорхидеи. Свисали розалии. Кричали тапиры. Тарахтели коростели. Кряхтелиобезьяны-носачи. Со стороны неторопливо несло амброзией. Жаба, скрипясердцем, наползала на жабу. Наползала и брякала. Наползала и брякала. Рай даи только. Ну как в таких условиях, я вас спрашиваю, схватить на себя бревнои потащить его неведомо куда? Совершенно невозможно даже помыслить, чтобысхватить..." Дальше сдавленный зам лихорадочно выхватывал из-под заголовков толькопервые строчки. "Три источника - три составные части марксизма". "Только не надо трогать могилы..." "Карл Маркс". "Он открыл свой рот и отшатнулся и весь вспыхнул в луче!.. Нет. Нетслов для описания черного бюста этого чудовища, поставленного перед Думой вобрамлении арки. Сын погибели. Отец мрака. Брат отца сына безумства. Изы-ди!Антрациты! Помоечные блики ложатся. Пляшут гиганты!" "Кто такие "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов". " - Приветливо запахло шашлыком. - Это жареным запахло. - Вы ошибаетесь. Пахнет шашлыком. Шашлык обладает огромнойпритягательной силой", "Очередные задачи советской власти". "Умоляю! Только не это! Что угодно, но только не это! Только не трепетновой жизни. - Гесь! - крикнул кучер во сне. - Сарынь на кичку! - и лошади вструпяных пятнах понесли, и полторы версты голова мертвеца колотилась оступени. Приехали! Поле чудес в Стране Дураков, Выбирай себе любую лунку, садисьи кидай в нее золотой. Наутро вырастет дерево, и на нем будет полным-полнозолотых для Папы Карло. Просто полно. Сто миллионов буратин! Столько же миллионов пап карл!" "Как нам реорганизовать Рабкрин". "А-На-Хе-Ра?! И так полная жопа амариллисов! Робеспьеры! Ну, решительновсе Робсспьеры!" "Все на борьбу с Деникиным!" "Увесистый мой! Ну, зачем нам такой примитив. Не будем падать от негона спину вверх ногами". "О соцсоревновании". " - Вип-рос-са-лий!!! Шампанского сюда! Я буду мочить в нем своюпечаль. - Звезда души моей, временно не ложьте грудь ко мне в тарелку, я в неймясо режу". Хлоп! Это зам захлопнул мой конспект, тяжело дыша. Тут же потянулогнилью. Кошмар что было после. Но все вскоре обошлось. Все мои замы рано илипоздно приходили к мысли, что я слегка не в себе.ПОГРУЗКА Подводнейший крейсер. Идет погрузка продуктов. Людей не хватает.Спешка. В рубке, у верхнего рубочного люка, на подаче находятся боцман имолодой матрос Алиев. Алиев одной рукой придерживает в пазах толстуюжелезную балку (постоянно выскакивает, собака). Через балку перекинутаверевка. Другой рукой Алиев спускает на веревке в чрево лодки мешки, паки,ящики, все это "Давай, Давай!", а третьей рукой... - Задержаться наверху! - кричат снизу. Это командир. Он уже сунул голову в шахту люка, и хорошо, что посмотрелнаверх: от его крика "Задержаться!" мешок у Алиева срывается и летит вниз.Командир едва успевает выдернуть голову. Мешок трахается, и сахарразлетается по палубе. - Боцман! - орет командир, опять сунув голову в шахту люка. - Что у вастам происходит?! - Ты че эта?! - говорит боцман, ощерившись, матросу Алиеву иприближается к нему. - Бол-тя-ра конская... - но не успевает закончить.Матрос Алиев от страха делает "руки по швам", и железная балка, которую уженичто не удерживает, выскакивает из пазов и бьет боцмана в лоб - тук! - Боцман! - орет снизу командир. Боцман, закатив глаза, - постояв секунду, молча падает в люк внизголовой, в один миг пролетает десять метров, огибая всякие препятствия, и напоследних метрах, придя в себя, хватается за вертикальный трап и,ободравшись, головой вниз сползает по нему, появляясь перед носом укомандира. Он видит командирское изумление и, продолжая движение, говорит: - Вызывали... Товарищ командир?НЕ ДЛЯ ДАМ ТЕМА... Тема дерьма на флоте неисчерпаема... В автономке она начинается всегда с гальюна: ты лег в четыре утра, ауже в шесть нуль-нуль, весь слипшийся, поднятый непобедимым утреннимгномиком (проклятый чай), путаясь в собственных тапочках, задевая головойобо всякие трубопроводы, эпизодически приходя в сознание, ты сползаешь потрапу и направляешься в гальюн. В гальюне располагается унитаз. Оноборудован педалью, чтобы все наделанное проваливалось по трубам - по трубам- и в специальный баллон, литров на двести, а потом воздухом онотранспортируется за борт, если, конечно, открыли забортные клапаны, а еслиих не открыли, то... Но нет, сначала хочется рассказать о педали. Итак, сполз ты в гальюн, атам - педаль. На нее нужно нажать, чтоб провалилось к чертовой матери то,что от прошлых посещений осталось и какой-то сволочью не убралось.Наваливаешься на педаль - м-ааа! Подавленность, растерзанность,расслабленность, расстроенность, сон на ходу - все это делает так, что тыдавишь, а нога соскальзывает. Педаль тоже делает: "М-ааа!" - но обратно ивверх, и если ты отращиваешь бороду, то она будет вся в кусках. Глаза налоб, как у кота в скипидаре, и бодрость непроходящих флотских выражений, и -никакого сна до обеда. - Хорошю еще, что я зажмурился, в глаз не попало, - успокаиваешь себя,неутомимо стирающий, но, оценив все подряд еще раз, добавляешь всегда: -Хорошо еще, что никто ничего не видел, - и только после этого мощно изапрокидываясь непрерывно - счастливо смеешься...КОРДИЛЬЕРЫ Гальюн первого отсека - это командирский гальюн. В него ходят только:командир, зам, старпом, пом и командиры боевых частей - отличники боевой иполитической подготовки, знающие, что бумажку в унитазик бросать нильзя-я! Старпом. Старпом - всегда орел. Но в гальюне, наедине, он превращаетсяв кондора, в белоголового грифа он превращается. И все это потому, что таксидеть приходится: доски-то нет! Вернее, есть, но куда-то ее трюмныезадевали. Старпом сидел, превратившись в грифа. При этом он не забывал держатьсярукой за ручку-задрайку: защелка на двери не работала, и все, сидя вгальюне, держались за эту ручку, а то у нас как? подойдут и выломают в однусекунду, а когда за ручку держишься, то, может быть, и не выломают. Старпом закряхтел и пропел: "Да-ааа, Кор-диль-еее-ры!" И вдруг! О, матьпрародительница! Такое бывает только в Кордильерах! Когда старпом, безштанов, держась за ручку, совсем уже собирался подвести итоги за трипрошедших дня, кто-то так дернул - а ручка у старпома была дожата не доконца, и выдернулась на свободу не только дверь, но и старпом,превратившийся в кондора, в белоголового грифа превратившийся, вылетел,держась за ручку, взмахнув ужасными крыльями, путаясь, ловя, не попадая, иупал на четвереньки связанной птицей перед отличником боевой и политическойподготовки. Рух! Рухнул. Первое, что он сделал, стоя на четвереньках и дрожа кожей, как лошадь,- это надел штаны. И правильно! А то что же это за кондор, это ж не кондор,а черт-те что...ОБ ЭТОЙ РУЧКЕ И ЕЩЕ С этой ручкой-задрайкой у нас в гальюне постоянно происходят подобныенеприятности: вырывают, выдирают, выпадают... Но, сидя на насесте, все за нее все равно держатся: сами видите, народу нас дикий, он в гальюн не входит, а с лязганьем вламывается, так что -чтоб не выдернули - все держатся за ручку, как мартышки за ветку, - изо всехсил. Подойдешь, бывало, к двери гальюна и осторо-ожненько так за ручкупопробуешь (она с двух сторон двери выходит), осторожненько так надавил еевверх - и чувствуешь напряжение живой плоти, оживает ручка. А ты опять, вежливо так, усомнился, а она опять на место - тух! А тыопять ее вверх давишь. Тут ручка совсем с ума сходит, свирепеет и несколькораз с шумом опускается-поднимается, опускается-поднимается,бьется-жмется-дожимается. Теперь самое время постучать в дверь и спросить: - Слушай, ты чего там, сидишь что ли?..ЗАМУ НАШЕМУ Заму нашему новому сколько раз объясняли, что бывает в трубе остаточноедавление воздуха, что все это проверяется по манометрам: есть там давлениевоздуха или его там нет; сколько раз ему говорили: если ты удачно сходил вгальюн, так ты головку-то свою подними и посмотри на манометры: если стрелкаотклоняется, значит давление в трубе есть и его надо стравить вот этимклапаном, и пока не стравил, нечего на педаль давить, как на врага, потомучто воздух вырвется и все это дело удачное из унитаза как даст! - и будешьты весь в... как уже говорилось, в пене морского цвета. Так нет же! Наш замвечно рот свой откроет и давит на педаль, как очарованный. Ну и попадало ему. Ежедневно. В это отвисшее отверстие. А мы его утешали, что, мол, тот не подводник, кого из унитаза необливало. Каждый день утешали.О КЛАПАНАХ Вы еще не устали о дерьме читать? Ну, если не устали, то теперь самоевремя поговорить о клапанах: о клапанах на трубопроводе выброса за бортсодержимого баллона гальюна. Обещаю, что будет интересно: тема сама по себеинтересная. Конечно, интересная, особенно если дуешь гальюн, то есть - яхотел сказать: сжатым воздухом дуешь баллон гальюна, а клапана открытьзабыл, я имею в виду забортные клапана. Очень интересная ситуация. Апереживаний в связи с этим сколько будет... Но по порядку. Сначала заметим:клапана - это ответственный момент. И открывают их ответственные люди -трюмные. А где у нас родина всех ответственных трюмных? Родина всех трюмных - Средняя Азия и Закавказье. Именно там ежегоднорождаются новые трюмные. И если в отсеке один гальюн, то они с нимсправляются, но, если в отсеке два гальюна, то на каждый гальюн нужно поодному трюмному. В пятом отсеке у нас два гальюна: отсечный гальюн на верхней палубе идокторский - гальюн изолятора - на средней. Оба они сидят на одной забортной трубе и продувают их по очереди.Происходит это так: наверху находится Алиев Мамед, прослуживший два года,родина - Закавказье; внизу, на забортных клапанах, сидит Ходжимуратов Ходжи,прослуживший один год, родина - Средняя Азия. Ходжи должен открыть забортныеклапана и отсечь докторский гальюн. Для этого он и посажен в трюм. Мамед емусверху кричит: - Ходжи! Ходжи! Ходжи! Ходжи его не слышит. - Ходжи!!! - Ха-а... - Ходжи услышал. - Ход-жи! Чурка нерусский! Ты клапана открыла? - Да-а! - кричит Ходжи. - Открыла! - А ты доктур закрыла? - Да-а... - Сма-атри - ха-а... Все это происходит в 7 часов утра при всплытии на сеанс связи иопределение места. Орут они так, что не могут не разбудить доктора. Они егобудят. Доктор садится на койке и спросонья говорит только одно слово. Онговорит: - Су-ки... В это время дуется верхний гальюн, и так как Ходжи отсек докторскийгальюн совсем не там, где он отсекается, и забортные клапана открыл тоже нете, то все содержимое баллона верхнего гальюна передавливается не за борт,а, подхватив с собой содержимое гальюна изолятора, начинает поступать визолятор: сначала появляется коричневый туман, а потом - потоки. Доктор -через какое-то время - начинает проявлять интерес к происходящему: он нюхаетвоздух, как спаниель, а потом он спускает ноги с койки и скользит в чем-томерзостном и с криком: "Ах, ты... (наверное, жизнь моя молодецкая)", -выпадает и погружается. А потом доктор в таком виде приходит в центральный итребует, чтоб ему нацедили крови трюмных - целое ведро...ТВОРОГ Вы еще не видели, каким творогом питают на береговом камбузегероя-подводника, защитника святых рубежей? Если не успели до сих пор, то исмотреть не надо. "Оно" серого цвета, слипшееся. Привозится на камбуз втридцатилитровых флягах. Открываешь крышку, а там сверху - трупная плесень.Разгребаешь ее немножко (сильно не надо, а то смешается), а под ней -творог. Его и едим. Замешиваем со сгущенкой (так его природный серый цвет непросматривается) и хрумкаем. В кают-компании старших офицеров у нас те же отруби, что и на всемкамбузе, но только на тарелочках и со скатертями. Сейчас сядем ужинать. Я -дежурный по камбузу, мой старпом - дежурный по дивизии. Лично я творог не ем. Я тут вообще ничего не ем. Достаточно простоятьсутки на камбузе, чтоб надолго потерять интерес к творогу, сметане, кпервому, ко второму. На камбузе можно есть только компот. Он из сухофруктов.Там разве что только червячок какой-нибудь сдохший плавает, или, на худойконец, вестовой рукавом в лагун залезет, но в остальном отношении в компоте- стерильная чистота. - Я буду только творог, - говорит мой старпом, потирая руки. Никогда не видел, чтоб на одном лице было написано столько эмоцийсразу. У моего старпома на лице сейчас и терзающее душу ожидание, и радостьвстречи, и умеренная жадность. А в движениях-то какая суетливая готовность.И все из-за творога. Он никогда не стоял по камбузу, вот и хочет съесть.Может, предупредить этого носорога помягче? Не враг все-таки, а роднойстарпом. - Александр Тихоныч. - говорю я с постным лицом, наблюдая, как он всенакладывает и накладывает, - говорят, в таких количествах творог вреден. - Свис-тя-а-т, - радуется он, уродуя на тарелке только что возведеннуюбашню, - творог - это хорошо! - А вот я читал... - Че-пу-ха-а... Старпом поглощает творог, растянув до упора пасть. Вот обормот! Этот нахаляву сожрет даже то, что собака не станет есть. Назавтра старпом пропал. Подменился на дежурстве и пропал. Трое сутокего несло, как реактивный лайнер. Лило, как в Африке в период дождей. Пилтолько чаек. Чайком они питались: выпьют глоточек - и потрусили скучать нанасест. - Я буду только творог, - слышу я в следующее свое дежурство.Оборачиваюсь - наш помощник. Этого только не хватало. Неужели он не знаетпро старпома? Точно, он тогда в море пропадал. Я никогда не скатываюсь допанибратства с начальством, но данный случай особый. - Виктор Николаевич, - говорю я с большим чувством, - вы всегда былидля меня примером в исполнении своего служебного долга. - А что такое? - настораживается он. - Светлая память о вас навсегда останется в наших сердцах, - говорю я игорестно замолкаю. Приятно, черт побери, сознавать, что ты вызвал тень мыслина лице начальства. - Об этом твороге, - замечаю я тонко, - я могу часами рассказывать однуочень грустную историю. - Ну-у нет! - говорит помощник. - Только после того, как я поем. Непорть аппетит. Это у меня единственная положительная эмоция. Так я ему и не рассказал. Жаль было прерывать. Как все-таки группакомандования у нас однородна. Утром он нашел меня по телефону. - Сво-лочь! - сказал он мне. - Звоню тебе из туалета. Чай пью по твоеймилости. - Роковое совпадение... - начинаю я. - Заткнись, - говорит он, - с утра сифоню. Мчался на горшок, какраненый олень, не разбирая дороги. И не известно еще, сколько так просижу. - Известно, - сказал я как можно печальней, - вот это как раз известно.По опыту старпома - трое суток. Сказочная жизнь.ДЕРЕВЯННОЕ ЗОДЧЕСТВО Наше начальство решило в одно из летних воскресений одним махомокончательно нас просветить и облагородить. Для исполнения столь высокой цели оно избрало тему, близкую нашемупониманию, оно избрало автобусную экскурсию в Малые Карелы - в центрархангельского деревянного зодчества. И вот рано утром все мы, празднично убранные, частично с женами,частично с личным составом, приехали в этот музей под открытым небом. Матросы, одетые в белые форменки, тут же окружили нашего экскурсовода -молодую, симпатичную девушку. Легкое, летнее платьице нашего экскурсовода,насквозь прозрачное, в ласковых лучах северного солнышка, волновало всехнаших трюмных, мотористов, турбинистов четкими контурами стройных ног.Турбинисты пылали ушами и ходили за ней ошалевшим стадом. И она, раскрасневшаяся и свежая от дивного воздуха и от присутствиястоль благодарных слушателей, увлеченно повествовала им об избах, избушках,лабазах, скотных и постоялых дворах, о банях, колокольнях и топкепо-черному. - А как вас зовут? - спрашивали ее смущающиеся матросы в промежуткахмежду бревнами. - Галина, - говорила она и вновь возвращалась к лабазам. - Галочка, Галочка, - шептали наши матросы и норовили встать к нейпоближе, чтоб погрузиться в волны запахов, исходивших от этих волос,падающих на спину, от этих загорелых плеч, от платьица и прочих деталей нафоне общего непереносимого очарования. Мы с рыжим штурманом осмотрели все и подошли к деревянному гальюну,который являлся, наверное, обязательной частью предложенной экспозиции:сквозь распахнутую дверь в гальюне зияли прорубленные в полу огромныедырищи. Они были широки даже для штурмана. - Хорошая девушка, - сказал я штурману, когда мы покинули гальюн. - Где? - сказал штурман, ища глазами. - Да вон, экскурсовод наш, неземное создание. - А-а, - сказал штурман и посмотрел в ее сторону. Штурман у нас старый женоненавистник. - Представь себе, Саня, - придвинулся он к моему уху, не отрываясь отдевушки, - что это неземное создание взяло и пошло в этот гальюн, и там,сняв эти чудные трусики, которые у нее так трогательно просвечивают сквозьплатье, оно раскорячилось и принялось тужиться, тужиться, а из нее всевыходит, выходит. Вот если посмотреть из ямы вверх, через эту дырищу, каконо выходит, то о какой любви, после этого, может идти речь? Как их можнолюбить, Саня, этих женщин, когда они так гадят?! - Мда, - сказал я и посмотрел на него с сожалительным осуждением. Наш рыжий штурман до того балбес, что способен опошлить даже светлуюидею деревянного зодчества.Х - ХЬЯ! Укачиваюсь я. А старпом не верит. Ему не понять. Он не укачивается.Нечем ему укачиваться. У него там серого вещества - кот наплакал, на чайнуюложку не наскребешь. А я вот укачиваюсь. Не могу. Мозг у меня не успевает закораблем. Лежу в каюте, зеленый, как герметичка, все из меня уже вышло,только слюна идет, и тут вдруг появляется он, он, наш родной, появляется иорет: - Встать! Я кому говорю? Перестать сопли жевать! Распустились! Как этоне можете работать? Какая распущенность! Встать! Что это такое? Я вамприказываю! А у меня уже идет, понимаете? Вот сейчас будет. Встать не могу. Ястарпома рукой отодвигаю, а он все передо мной маячит, все перед лицомноровит, все лезет и лезет. Вот глупый! Я сильней, а он все придвигается ипридвигается. Ну что с тобой сделаешь, ну, может, нравится ему. Изловчился я, учелего в фокусе и кэк хякнул: "Х-хья!" - мимо старпома на дверное зеркало.Очень наглядно. Его как выключили. Посмотрел он, сказал: "Ну, есть!" - ивышел. Плохо быть бестолковым!БОЖЕ, ХРАНИ МОРЯКА! Солнце. В мире ничего нет, кроме солнца. Подводник, как приговоренный,любит солнце. Для него нет дороже награды, не придумали еще. Верный друг солнце. Оно розово греет сквозь полузакрытые веки,отражается от воды тысячью слепящих зайчиков, рассыпается в мягкой зеленитрав, раскрывается улыбками цветов и щедро дарит покой размягшей подводнойдуше; душе бедной, подводной. Штаб тоже любит солнце, но не так примитивно, конечно, как простойподводник - штаб любит его гораздо сложнее: ах, если б в базе не осталось ниодного корабля, выпихнуть бы их в море всех, как было бы хорошо, сколько быбыло солнца; сколько бы было радости ежедневного штабного труда; сколько быродилось порывов в порывистой штабной душе, сколько бы в ней всего улеглось. Поэтому каждое новое выпихивание новой подводной лодки в море - этомаленький штабной праздник, волнение которого сравнимо только с волнениемптичьих перелетов и собачьих свадеб. Наступит ли всеобщее выпихивание? Наступит ли праздник большого солнца?Хочется... хочется... и верится... Штаб прощался с лодкой. Для этого он выстроился на пирсе в одну шеренгуи грел загривки: тепло расползалось по спине, как слеза по промокашке, и,продвигаясь к впадине меж ягодиц, цепляло мозг за подушку. В такие минутыхорошо стоится в строю. Все штабные офицеры уже отпрощались с корабельными специалистами, итолько командир дивизии все никак не мог нацеловаться с командиром лодки;они все гуляли и гуляли по пирсу. - Матчасть? - В строю, в строю... - Личный состав? - На борту, на борту... - Смотри: бдительность, скрытность, безаварийность. Чтоб все четко.Понял? Отличного тебе выполнения боевой задачи. Семь футов под килем испокойного моря. Они подержались за руки, и адмирал позволил себе улыбнуться. Добрымиглазами. Не удержался и похлопал по плечу. И тепло адмиральских глаз, ну ипохлопывание, разумеется, передалось командиру и разошлось у него по груди,и раздвинуло улыбку широко, как занавеску; грудь набрала побольше воздуха иупрямо обозначилась под рабочим платьем. - По местам стоять, со швартовых сниматься! В такие минуты хорошо глотается сладкий с горчинкой морской воздух. "Отдать носовой..." Гложет, гложет... щипет, щемит, скребется... И вголову лезут самые неожиданные мысли, поражающие своей примитивностью. Кпримеру: а что будет, если с места, вот так, сейчас размахнуться и сотходящей лодки прыгнуть на пирс? Прыг - и нету. Допрыгнул бы. Интересно,какая будет физиономия у штаба? Они там тоже вроде за что-то отвечают. А чтобыло бы потом? Потом, наверное, выяснят, что ты всегда носил в себе этуненормальную склонность прыжкастую. "Отдать кормовой..." Хорошо бы при этом что-нибудь крикнуть. Интересно,есть в медицине понятие: временное затмение? - На буксире, на буксире... Поехали... пропало солнце... не будет больше солнца... Между телом лодки и пирсом уже образовался зазор метров пять-шестьзеленой портовой воды. И вдруг размягчение сломалось: на нос выбежал командир. На лице у него- растерзанность. Он простер руки к пирсу: - Боцмана... боцмана на борту нет!!! Так кричит убиваемое животное. Зарезали. Штаб скомкался. Адмиралзарыдал во всем адмиральском. А может, это он так зарычал: - Да иди ты ввв... - полуприсел он, срываясь на крик. Простите, хочется спросить: куда "иди ты" ? А все туда же: в то самоеместо, откуда, по индийской легенде, все это и началось: ввв... пи-ззз-дууу! А так хотелось солнца.МАЛИНА Хрясь! - А-а... ма-му... вашу... арестовали!.. Какая падла люк открыла?!! Попался. Помощник наш опять в люк попался. Там в коридоре люк естьмежду гальюном и каютой помощника командира. Фамилия помощника -Малиновский. Кличка - Малина. Он как накушается днем, так его непременноночью в гальюн потянет, а по дороге в гальюн - люк. И вечно этот люк открыт.Малина его еще ни разу не миновал. Люк ведет в первый гидроакустическийотсек, внизу под люком - рефрижераторная машина. На нее-то он все время исадится. Причем дважды за ночь - сначала по дороге в гальюн, а потом - изгальюна. Это уже лет десять подряд длится, и мы это слушаем каждую ночь. Тихо! Слышите, будто кабан кричит? Это он так сморкается. Значит,добрался до гальюна. Теперь назад. Шлеп, шлеп, шлеп - пошел! Хрясь! Есть. Попался. А где звуки? - А-а... ма-му... вашу... а-рес-това-ли!..ПОСЫЛКА Минеру нашему пришла посылка. А его на месте не оказалось, и получалиее мы. С почты позвонили и сказали: - Ничего не знаем, обязательно получите. Ох и вонючая была посылка! Просто жуть. Кошмар какой-то. Наверное, тамвнутри кто-то сдох. Запихали мы ее минеру под койку и ушли на лодку. Минер наутро долженбыл появиться, он у нас в командировке был. Жили мы тогда в казарме, без жен, так что вечером, когда мы вернулись всвое бунгало, то сразу же вспомнили о посылке. Дверь открыли и -отшатнулись, будто нас в нос лягнуло, такой дух в помещении стоялсногсшибательный. Кто-то бросился проветривать, открывать окна, но дух настолько впиталсяв комнату и во все стены, что просто удивительно. С такой жизни потянуло выпить. Выпили, закусили, старпом к нам зашел,опять добавили. - Слушайте, - говорит нам старпом минут через тридцать, - а чем это увас воняет? Сдохло что-нибудь? - У нас, - говорим мы ему, - ничего не сдохло. Это у минера. Емупосылку прислали с какой-то дохлятиной. - А-а-а... - говорит старпом. Долго мы еще говорили про минера и про то, что раньше не замечали, чтобон такой гадостью питался, выпили не помню уже сколько, и тут вдруг запахпропал. Ну просто начисто исчез. И даже наоборот - запахло чем-товкусненьким. - Интересно, - сказали мы друг другу, - чем это так пахнетзамечательно? Достали мы посылку и тщательно ее обнюхали. Точно, отсюда, даже слюнкиу нас побежали. Вскрыли мы посылку. Всех заинтересовало такое чудесное превращение. Вней оказался крыжовник - ягода к ягоде. Сеном он был переложен. Сено,конечно же, сгнило, а крыжовник был еще в очень даже хорошем состоянии. Ипах изумительно. Наверное, его просто проветрить нужно было. Вытащили мы крыжовник и съели, а сено покидали минеру назад в посылку,заколотили ее и затолкали ему под койку. Вкусный был крыжовник. Отличнаязакусь. Ничего подобного я никогда не ел. А утром, мама моя разутая, глаз не открыть. Во-нищ-ща! Головараскалывается. Жуть какая-то. Даже открытое окно не спасает. И тутоткрывается дверь - и появляется наш минный офицер. Вошел он, и, видим,повело его от впечатления. Наши, глядя на него, даже лучше себяпочувствовали. - Что это у вас тут? - говорит он, а у самого глаза слезятся. - Нуневозможно же... Что вы тут всю ночь делали? - У тебя надо спросить, - говорим мы ему. - Слушай, минер, а ты сено,вообще-то, ешь? - Какое сено? - Как это какое? - говорим мы. - Тебе сено в посылке прислали. А оно подороге сдохло, не дождалось, когда ты его счавкаешь. Вон, под кроватьюлежит. Мы его, сдуру, вчера открыли - думали, лечебное что-нибудь, так чутьконцы не отдали. Достал минер посылку, сморщился и пошел выбрасывать. А мы даже смеятьсяне могли. Ослабели сильно. Больно было в желудках.ГАДОСТЬ КАКАЯ... В этой автономке мы жили в третьем отсеке в четырехместной каюте:Ленчик Кривошеев, комдив, - раз, я и два пультовика - Веня и Карасик. Ачерез переборку у нас жил командир БЧ-5. Бэчепятого мы через переборкуежедневно доставали: пугали его. Ленчик у нас ба-альшой специалист; ляжет накоечку, примерится, скажет: "Стартует первая!" - и в переборку кулаком какдвинет! Как раз на уровне головы спящего меха - и только глухой стукпадающего тела: мех с коечки вывалился. Мех у нас мелкий был и легкий как пушинка. Падать там не далеко, такчто он себе никогда ничего не отбивал. Он спросонья долго не мог понять, чтоэто такое с ним регулярно происходит: все ходил к доку и жаловался нанервный сон. И тут к нему на чай однажды зам забрел. А мы только позавтракали послесмены с вахты, легли в каюте и лежим. Не спится. Жара: за бортом - двадцатьвосемь градусов; в отсеках духотища; вентиляция не чувствуется, холодилка несправляется. Спали мы тогда голышом: простынками прикроемся только чуть - и все. Слышим, зам о чем-то с мехом договаривается. И решили мы замаразыграть. Он у нас вредный; всю автономку за пьяницами охотится: ходит покаютам и нюхает. Придумал все Ленчик. Он сказал: - Мужики! Есть предложение устроить заму большое шоу. Пусть понюхает.Сделаем так... И он изложил нам, что надо делать. Взяли мы ножницы, в каждой простыне посередине аккуратно дырочкувырезали, легли на спину и накрылись ими, а перед тем как накрыться, младшихбратишек настроили должным образом и сунули их в дырочку. И получилось, что,при хорошей организации, мы накрыты простынями с головой и на всех простыняхтолько одни братики наблюдаются в боевой стойке. Стали мы зама заманивать: пели, орали пьяными голосами - минут десятьдлилась вся эта канитель. Наконец зам клюнул: слышим - дверь у меха лязгнула- идет! Мы мгновенно с головой накрылись - и все: одни братики торчат. Открывается дверь, и входит к нам зам. А со света в нашей темноте онтолько одни белые простыни видит и ничего, но в середине каждой простыничто-то такое торчит. Зам смотрел, смотрел - ничего не понимает, наклонился к Ленчику, а уЛенчика, между прочим, есть на что посмотреть. Приблизил зам лицо вплотную,смотрел, смотрел - и тут до него дошло: чуть не стошнило его. - Фу! - говорит. - Какая гадость! - и вышел. А мы от смеха чуть простынями не подавились, так они в глоткувтянулись, что чуть дыхалку не перекрыли, честное слово! СУЧОК (читай быстро) Только с моря пришли, не успели пришвартоваться, а зам уже - прыг! - влюк центрального и полез наверх докладывать о выполнений планаполитико-воспитательной работы. Крикнул в центральном командиру: "Ядоложить!" - и полез. Мы все решили, что о плане политико-воспитательнойработы, а о чем еще можно заму доложить? Он этим планом всех нас задолбал,изнасиловал, всем уши просверлил. Наверное, о нем и полез докладывать, о чемже еще? Да так быстро полез. Любят наши замы докладывать. Даже если ничегонет, он подбежит и доложит, что ничего нет. Чудная у них жизнь. Как толькоон полез докладывать, за ним крыса прыгнула. Ее, правда, никто не заметил.Крыса тоже торопилась; может, ей тоже нужно было доложить. И попала она замув штанину и с испугу полезла ему по ноге вверх. Зам у нас брезгливый - ужас!Он моряка брезгует, не то что крысу. Он как ощутил ее в себе - его какстошнило! Мы глядим - льется какая-то гадость из люка, в который зам полездоложить о плане, потом шум какой-то - там-тарарам-там-там! - ничего непонятно, а это зам оборвался и загремел вниз. Крыса успела из штановвыскочить, пока он летел, а он - так и впечатался задом в палубу, и копытаотвалились, в смысле башмаки отмаркированные, и лбом ударился - аж зрачкисверкнули. Так и не доложил. Сучок. НА ТОРЦЕ (читай медленно) Федя пошел на торец пирса. Зачем подводнику ходить на торец пирса,когда вокруг весна, утки и солнце, вот такое, разлитое по воде? А затем,чтобы, нетерпеливо путая свое верхнее с нижним, разворотить и то и другое,как бутон, достать на виду у штаба и остальной живой природы из этого бутонасвой пестик и, соединив себя струей с заливом, испытать одну из самыхдоступных подводнику радостей. На флоте часто шутят. Разные бывают шутки: веселые и грустные, но всефлотские шутки отличает одно: они никогда потом без смеха не вспоминаются... Не успела наступить гармония. Не успел Феденька как следует соединитьсяс заливом, как кто-то сзади схватил его за плечи и дернул сначала вперед, апотом сразу назад! У подводника в такие секунды всегда вылезают оба глазика. С чмоканьем.Один за другим: чмок-чмок!.. Танцуя всем телом и чудом сохраняя равновесие, Федя начал оголтелозапихивать струю в штаны, как змею в мешок. Пестик заводило взбесившимсяшлангом... и Федя... не сохранив равновесия... с криком упал обреченновперед, не переставая соединяться с заливом. Казалось, его стянули за струю.Он так и не увидел того, кто ему все это организовал, - не-ко-гда было: Федяразмашисто спасал свою жизнь. Его никто не доставал... Знаете, о чем я всегда думаю на торце, лицом к морю, когда рядом весна,и утки, и солнце, вот такое, разлитое по воде? Я думаю всегда: как бы нестянули за струю, и мне всегда кажется, что кто-то за спиной уже готовтолкнуть меня, сначала вперед, а потом - сразу назад. ЩЕЛЬ (вообще не читай) Стояли мы в заводе. Ветер прижимной, а наше фанерное корыто, скрипяуключинами, должно было, как на грех, перешвартоваться и встать в щель между"Михаилом Сомовым" (он еще потом так удачно замерз во льдах, что простозагляденье) и этой дурой-Октябриной - крейсером "Октябрьская революция". Тамнам должны были кран-балку вмандячить. А командир у нас молодой, толькоприбыл на борт, только осчастливил собой наш корабль. Он говорит помощнику: - Григорий Гаврилович, я корабль еще не чувствую и могу не попасть притаком ветре в эту половую щель. Так что вы уж швартуйтесь, а я пока поучусь. У нашего помощника было чему поучиться. Было. Корабль он чувствовал. Онего так чувствовал, что разогнал и со скоростью двенадцать узлов, задом,полез в щель. Командира, стоявшего при этом на правом крыле мостика, посетилоудивление; коснулось его, как говорят поэты, одним крылом. Особенно тогда,когда за несколько метров до щели выяснилось, что мы задом летим на нос"Мише Сомову". Помощник высунулся с белым лицом и сказал: - Товарищ командир, по-моему, мы не вписываемся в пейзаж. Все, товарищкомандир, по-моему... И тут командир почувствовал корабль. - И-и-я!!! - крикнул он в прыжке, а потом заорал. - ВРШ - четыре споловиной! И наша фанерная контора, после этих ВРШ, пронеслась мимо "ТоварищаСомова" с радостным ржаньем. Нам снесло все леерные стойки с правого борта, крыло мостика как короваязыком слизнула, а потом уже екнуло об стенку. А ВРШ - это винтрегулируемого шага, если интересуетесь; без него не впишешься в щель. Когда мы стукнулись, помощник выскочил на причальную стенку и побежалпо ней, закинув рога на спину. Командир бежал за ним, махал схваченной подороге гантелью и орал: - Гав-но-о!!! Лучше не приходи! Я тебе эту гантель на голове расплющу!Расшибу-у! Ты у меня почувствуешь! У-блю-док!!!НЕ БЕГИТЕ ЗА БЕГУЩИМ Если человек бежит, не надо его останавливать. Черт с ним, пусть бежит.И не надо кричать ему: "Стой! Назад! Стоять, орлик! Па-дай-ди-те сю-да!" Ненадо кричать, бросаться наперерез или чем-нибудь вслед. Все это чревато.Сейчас объясню чем. Кто по первому снегу, абсолютно голым, пробежит через плац? Толькокурсант военно-морского училища, "будущий офицер". Почему голым? А спортакой. Почему по снегу? А чтоб остались следы, поражающие воображение тех,кто не видел это зрелище лично. Бег начинается в 17.00, когда дежурный поучилищу, древний капитан первого ранга, готовится к смене с вахты(безмятежный) и юные леди изо всяких училищных контор, щебеча, направляютсяк выходу. И тут их настигает "танец ягодиц", обычно скрытый под "кимоно".То, что у бегуна спереди, конечно, тоже танцует во все стороны, новоображение свидетелей почему-то навсегда поражает именно "танец ягодиц".Бесполезно потом вызывать и строить подозрительные роты. Бесполезнопроверять у них ноги на тот предмет, у кого они краснее. Найти этого гусялапчатого, этого гаденыша мелкого невозможно. И начальник училища, докоторого докатится народная молва, все равно вычислит и пригласит тогодежурного, у которого конец вахты украсился "танцем ягодиц", и скажет ему:"Ну, что ж вы так, Иван Никитич..." - и на боевую, умудренную, босоногуюголову Иван Никитича последовательно выльется и нахлобучится нескольконочных горшков. Дежурный по училищу, капитан первого ранга, седой, шаркающий, взаслуженных рубцах (на шее, на щеках и в остальных местах), шел задумчивыйчерез плац. Старые капитаны первого ранга задумчивы, как водовозные лошади, когда,понурив голову, идут они себе еле-еле и смотрят перед собой, поводя ушами иотгоняя мух (лошади, конечно); хотел бы я знать, о чем они думают (капитаныпервого ранга, конечно). И вдруг мимо что-то проскочило. Таким быстрым скоком-полускоком.Дежурный поднял свою дремучую голову и... увидел "танец ягодиц". Военнослужащий в основном состоит из рефлексов, и потому дежурныйрефлекторно бросился вперед исполнять свой воинский долг. С гамом, что-тоулюлюкая, заливаясь, раньше чем сообразил; то есть он бросился вслед забегущим с криком: "Стой! Назад! Я кому сказал! Па-дай-ди-те сю-да!" Выникогда не видели, как бежит капитан первого ранга, исполняющий свойвоинский долг? Это ошеломляющее зрелище: у него все дергается на бегу, какесли б он сидел на заборе, а забор тот под ним скакал, - и в лице у него приэтом что-то судорожное-судорожное. Не везде на территории училищной встречается асфальт, иногдавстречается плитка. Дежурный на бегу вступил на плитку, поскользнулся исопаткой вперед, теряя с лица что-то ответственное, упал, ударился оземь. Вовсе стороны. Рухнул, короче, и рассыпался, как хрустальный стакан: кобура,пистолет, фуражка, пенсне и сам дежурный. Его подняли потом, конечно,оторопелого, вызвали, естественно, куда надо и объяснили, когда онокончательно пришел в себя, что бежать за бегущим все-таки не следует... Эту историю я вспомнил тогда, когда стоял дежурным по дивизии атомныхракетоносцев. (Всего один месяц заступал, а сколько потом впечатлений.) Былополярное лето, и ракетоносцев на дивизии почти не наблюдалось. Я был старшимв экипаже - сидел и сторожил матросиков, - и меня на это дежурство отловили.Отловили так: бегу я по ПКЗ, где в то время гнездился наш штаб, и тут вдруготкрывается какая-то дверь, и из нее вылетает старший помощник начальникаштаба. - Стой! - говорит старший помощник. - Вы кто? - Я? Химик... - Никуда не уходите, сейчас заступите дежурным по дивизии. - Так... я же химик, а там вроде командиры заступают... - Ну и что, что химик. Не медик же. Точно. Химик - это не медик. Медик - последняя степень офицерскогопадения. Так что заступил я. На целый месяц. Стояли мы на пару с одниморлом. (Нашли еще одного недоношенного.) Через день - на ремень. Встречалисьмы с ним при смене с вахты; встречались при смене, показывали друг на другаиздали пальцами и кричали: - Ой! Кто это у нас там стоит! Дежурным по Советскому Союзу?! Снять нас с вахты было невозможно. Просто некем было заменить. Но,конечно, мечты относительно этого у начальства имелись. Начштаба как увиделменя впервые заступившим, так от жгучего желания тут же меня куда-нибудьубрать даже заскулил. Закончив скулить, он проорал: - Что это за кортик? На вас?! Только не надо прятать его за бедро. Гденабалдашник?! А? Что? Что вы там бормочете? Доложите внятно. А? Что?Потеряли? Когда потеряли? Десять лет назад? Потеряли - слепите изпластилина! А? Что? Нет пластилина? Из говна слепите! Из дерева вырежьте!Считайте себя снятым, если через пять минут... А? Что?.. Конечно, он меня не снял бы - стоять-то все равно некому, но через пятьминут я уже достал новый кортик и скребся под его дверью, чтоб доложить обустранении замечания; но доложить я не смог - начштаба к тому времени ужеунес куда-то в сторону вихрь, поднятый очередной комиссией. Мы - дежурные по дивизии - старались не попадать под комиссию:прятались по углам и за шкафы. Но ночью, когда наше начальство попадает, наконец, к себе в койку,дежурный по дивизии сам становится начальством и сам ходит и спрашивает совсех подряд по всей строгости. Вышел я в свое первое дежурство ночью на территорию, чтобы проверитьнесение дежурно-вахтенной службы (все это сдуру, конечно, потому что вобычной жизни я нормальный человек), и увидел я, что по военному городку вдва часа ночи шляется целая стая матросов, непуганых, как тараканы накамбузе. Они меня почти не замечали, но каким-то образом все время держалидистанцию. Первым желанием было, конечно, броситься за ними с криком "Стой! Назад!Ко мне!" - и всех переловить, а потом я подумал: а может, так оно и надо?Может, я сейчас нарушу своим вмешательством природную гармонию, чудесноеприродное равновесие? Я был так поражен этой мыслью, что совершенно потерялкоординацию движения, повернулся на одном месте и пошел спокойно спать. А утром нам дали третьего дежурного. (Наверное, для того, чтоббезболезненно можно было с вахты снимать.) Третий был молодой, цветущий,сильный, только из отпуска, старпом Вася. - Вася! Заступил! Дежурным! По Советскому! Союзу! - заорал он,заступив, и засмеялся, счастливый. Так ему было хорошо после отпуска. На следующий день я его не узнал: какой-то хмурый, расползающийся пошву рыдван. - Что стряслось, - спросил я его, - в королевстве датском? - А-а-й! - махнул он рукой так, что фуражка съехала на висок. Он хромална одну ногу, а другую (ногу) приставлял к первой по дуге окружности. - Ка-ко-й я коз-зел! - припадая к собственным коленям, говорил он и,закрыв глаза, быстро-быстро бил себя ладонью в лоб. - А что такое? - интересовался я. - Ну пройди ты мимо! - продолжал он бить себя в лоб. - Ну пройди! Во!Гавайский дуб! - и он рассказал, как ночью он вышел сдуру проверитьтерриторию и увидел стаю матросов. Рефлексы при этом у него сработали. "Стойна месте! Подойди сюда! - заорал он. - Товарищ матрос!" Ближайший, метров засто, "товарищ матрос", услышав его, не спеша повернулся, посмотрел, "кто унас там", а потом, подхватив одной рукой другую, показал ему условный знак"на, подавись!" - до плеча: после этого "товарищ матрос" побежал. "А-а!" - заорал от оскорбления старпом Вася, дежурный по СоветскомуСоюзу, и бросился вперед так быстро, что у него вышли с мест коленныечашечки. Он упал и ударился чашечками и локтями, и потом, когда он поднялся,у него еще и нога подвернулась в ботинке. А военно-морская ногаподворачивается в ботинке и в ту, и в другую сторону. Еле дополз. Одноколено он за ночь привел в чувство, а второе нет. - Ну какой я козел! - все сокрушался и сокрушался старпом Вася, а ятогда подумал: "Не бегите за бегущим!" - и еще подумал: "Так тебе и надо. Ненарушай гармонию".НЕ ДЛЯ ДАМ Вернемся к вопросу о том, с кем мы, офицеры флота, делим свои лучшиеинтимные минуты, интимно размножаясь, а проще говоря, плодясь со страшнойсилой. Просыпаешься утром, можно сказать даже - на подушке, а рядом с тобойгромоздится чей-то тройной подбородок из отряда беспозвоночных. Внимательноего обнюхиваешь, пытаясь восстановить, в какой подворотне ты его наблюдал.Фрагменты, куски какие-то. Нет, не восстанавливается. Видимо, ты снял этуЛох-Несси, эту бабушку русского флота, это чудище северных скал одноглазое впериод полного поражения центральной нервной системы, когда испытываешьполовое влечение даже к сусликовым норкам. Иногда какой-нибудь лейтенант до пяти утра уламывает у замочнойскважины какую-нибудь Дульцинею Монгольскую и, уломав и измучась в белье,спит потом, горемыка, в автобусе, примерзнув исполнительной челкой к стеклу. Таким образом, к тяготам и лишениям воинской службы, организуемым самойслужбой, добавляется еще одна тягота, разрешение от которой на нашем флотеиздавна волнует все иностранные разведки. Проиллюстрируем тяготу, снабдив ее лишениями. Начнем прямо с ритуала. Подъем военно-морского флага - это такое же ритуальное отправление, какбразильская самба, испанская коррида, африканский танец масок и индийскоезаклинание змей. На подъем флага, как и на всякий ритуал, если тыиспользуешься в качестве ритуального материала, рекомендуется не опаздывать,иначе ты услышишь в свой адрес такую чечеточку, что у тебя навсегдаотложится: этот ритуал на флоте - главнейший. Уже раздалась команда: "На флаг и гюйс..." - когда на сцене появилсяодин из упомянутых лейтенантов. На его виноватое сюсюканье: "Прошуразрешения встать в строй..." - последовало презрительное молчание, а затемраздалась команда: "Смир-на!!!" Лейтенант шмыгнул в строй и замер. Вчера они сошли вдвоем и направились в кабак на спуск паров, а сегоднявернулся почему-то только один. Где же еще один наш лейтенант? Старпом,крестный отец офицерской мафии, скосил глаза на командира. Тот былневозмутим. Значит, разбор после построения. Не успел строй распуститься, не успел он одеться шелестом различныхкоманд, как на палубе появился еще один, тот самый недостающий лейтенантскийэкземпляр. Голова залеплена огромным куском ваты, оставлены только три дыркидля глаз и рта. Вот он, голубь. - Разберитесь, - сказал командир старпому, - и накажите. Старпом собрал всех в кают-компании. - Ну, - сказал он забинтованному, - сын мой, а теперь доложите, где этовас ушибло двухтавровой балкой? И лейтенант доложил. Пошли в кабак, сняли двух женщин и, набрав полную сетку "Алазанскойдолины", отправились к ним. Квартира однокомнатная. То есть пока одна парапьет на кухне этот конский возбудитель, другая, проявляя максимумизобретательности, существенно раздвигает горизонты камы-сутры, задыхаясь вломоте. Окосевшее утро вылило, в конце концов, за окошко свою серую акварель, асерое вещество у лейтенантов от возвратно-поступательного иколебательно-вращательного раскаталось, в конце концов, в плоский блинидиотов. Уже было все выпито, и напарник, фальшиво повизгивая, за стенкойдоскребывал по сусечкам, а наш лейтенант в состоянии слабой рефлексии сидели мечтал, привалившись к спинке стула, о политинформации, где можно,прислонившись к пиллерсу, целый час бредить об освобождении арабского народаПалестины. И тут на кухню явилась его Пенелопа. - Не могу, - сказала Пенелопа суровая, - хочу и все! Офицер не может отказать даме. Он должен исполнить свой гражданскийдолг. Лейтенант встал. Лейтенант сказал: - Хорошо! Становись в позу бегущего египтянина! Пенелопа как подрубленная встала в позу бегущего египтянина, держась загазовые конфорки и заранее исходя стоном египетским. Она ждала, и грудь еервалась из постромков, а лейтенант все никак не мог выйти из фазы рефлексии,чтоб перейти в состояние разгара. Ничего не получалось. Лейтенант провелкраткую, но выразительную индивидуально-воспитательную работу с младшимбратом, но получил отказ наотрез. Не захотел члентано стачиваться накарандаш - и все. Ни суровая встряска, ни угроза "порубить на пятаки" ксущественным сдвигам не привели. Девушка стынет и ждет, подвывая, а тут... И тут он заметил на столевполне приличный кусок колбасы. Лейтенант глупо улыбнулся и взял его в руки. Целых десять минут, в тесном содружестве с колбасой, лейтенант мощно ис подсосом имитировал движения тутового шелкопряда по тутовому стволу. Девушка (дитя Валдайской возвышенности), от страсти стиснув зубы,крутила газовые выключатели, и обсуждаемый вопрос переходил уже в стадиюсудорог, когда на кухню сунулась буйная голова напарника. - Чего это вы здесь делаете? - сказала голова и добавила: - Ух ты... Голова исчезла, а дверь осталась открытой. - Закрой, - просквозила сквозь зубы "Валдайская возвышенность", и он,совершенно увлекшись, не прекращая движения, переложил колбасу в другуюруку, сделал два шага в сторону двери и закрыл ее ногой. Пенелопа, чувствуя чешуей, что движения продолжаются, а он закрываетдверь вроде бы даже ногой, оглянулась и посмотрела, чем это нас там. Выяснивдля себя, что не тем совершенно, о чем думалось и страдалось, она схватила сплиты сковороду и в ту же секунду снесла лейтенанту башку. Башка отлетела ипо дороге взорвалась. Через какое-то время лейтенант очнулся в бинтах и вате и, шатаясь,волоча рывками на прицепе натруженные гонады, как беременная тараканиха, -он явился на борт. - Уйди, лейтенант, - сказал старпом среди гомерического хохота масс, -на сегодня прощаю за доставленное удовольствие.НЭНСИ Нэнси - это баба. Американская. Баба-генерал. И не просто генерал, аеще и советник президента. Говорят, что она отжимается от пола ровностолько, сколько и положено отжиматься американскому генералу и советникупрезидента. И приехала она к нам на Север только потому, что в стране нашей в тотпериод наблюдалась перестройка, и приехала она исключительно ради того, чтоботследить, так ли мы лихо перестраиваемся, как это мерещится мировомусообществу. Непосредственно перед ее приездом все наши подыхающие на ходу боевыекорабли, чтоб избежать несмываемого позора разоблачения, выгнали в море, ате, что в ходе реализации наших мирных инициатив были искалечены так, чтобез посторонней помощи передвигаться не могли, замаскировали у пирса -завесили зелеными занавесками - маскировочными сетями. В поселке навелипорядок: покрасили, помыли, подмели, а в казарменном городке построили ещеодин забор и отгородили им это наше сползающее самостоятельно в заливублюдище - единственную в мире одноэтажную хлебопекарню барачного типа,выпекающую единственный в мире кислый хлеб. В зоне тоже все прибрали и сталиожидать. И вдруг до кого-то дошло, что Нэнси все-таки баба (не то чтобы это небыло ясно сразу, но специфическое устройство женского мочевыводящего каналакак-то не сразу приложилось к понятию "генерал"), а вдруг ей приспичит? ивдруг это произойдет на пирсе, а на пирсе у нас гальюнов нет. Вот разве чтона торце пирса, но там не гальюн, там просто "место", там просто открытоеморе, где подводники всех рангов, давно привыкшие ко всему, запросто мочатсяв воду в любой мороз. И если Нэнси вдруг приспичит, то нельзя же ей предложить сходить наторец, где все наши ножку задирают! Было принято решение срочно выстроить для нее на одном из пирсовгальюн. И выстроили. С опережением графика. И тут кому-то пришло в голову,что нужно поставить в него биде. - Че-го?! - спросил наш Вася-адмирал, диплоомат херов. - Биде. - А это как, что? - А это, товарищ адмирал, как сосуд для подмывания. - Для подмывания?! - и тут Вася-адмирал в нескольких незатейливыхвыражениях очень вкусно описал и способ подмывания как таковой, и предметобмывки, и Нэнси, счастливую обладательницу этого предмета, и всех ееродственников, и группу московских товарищей, которые устроили ему и Нэнси спредметом, и всю эту жизнь с биде. За биде послали одного очень расторопного старшего лейтенанта. Онобшарил весь Кольский полуостров и нашел биде только в одном месте - вгостинице "Арктика". Там и взял, и привез, и его в ту же ночь установили. Но скоро выяснилось, что из этого предмета туалета вверх должна бить неледяная струя, а теплая. Предложение подвести пар, чтоб где-то там по дорогенагреть им воду до нужной температуры, отпало сразу, потому что сразу сталоясно, что в самый ответственный момент все все перепутают и подадут парнапрямую и сварят Нэнси, бабу-генерала, вкрутую. Поэтому решили так: решилинадеть на биде шланг и на другом конце шланга поставить матроса с кружкойгорячей воды, и, только Нэнси заходит в гальюн, матрос - тут как тут - льетиз кружки воду через воронку в шланг, и она пошла-пошла по шлангу и, в концеконцов, подмыла генерала. И, поскольку матросы у нас все недоумки, то, чтобон действительно налил и не промазал, а то потом с кружкой далеко бежать,поставили руководить всей этой процедурой мичмана. И тренировку провели. Поподмыванию. Один мичман, изображающий Нэнси, заходит в гальюн, другой делаетматросу-недоумку отмашку - "Лей!"; недоумок льет, а мичман из гальюнакричит: "Есть вода!" И вот приехала Нэнси. Вся база, затаив дыхание, ждала, когда ее изшланга подмывать начнут. Все ходили за ней, и глаза у них блестели отожидания, и этот блеск их как-то всех объединял. Но Нэнси не интересоваласьни гальюнами, выстроенными в ее честь, ни биде. Она интересовалась нашимилодками. Фотографировать ей не разрешили, но с ней были два рисовальщика,которые во мгновение ока зарисовали базу, подходы к ней, высоты, острова,скалы, пирсы, а когда ветром приподняло сети, то и подводные лодки. И еще Нэнси очень хотела увидеть какого-нибудь нашего командира,который за шестьдесят долларов в месяц вместе с подоходным налогом, а можетбыть и без него, противостоит их командиру, который получает двенадцатьтысяч чистыми на руки. Ей его так и не показали. Зато ее накормили, напоили,и даже наш адмирал Вася, дипломат херов, речь произнес. Нэнси пробыла в базе девять часов. За это время она ни разу непопросилась в гальюн.ХАЙЛО Это нашего старпома так звали. Обычно после неудачной сдачи задачи онвыходил перед нашим огромным строем, снимал фуражку и низко кланялся во всестороны: - Спасибо, (еще ниже) спасибо... спасибо... обкакали. Два часа наразборе мне дерьмо в голову закачивали, пока из ушей не хлынуло. Спасибо!Работаешь, как негр на плантации, с утра до ночи в перевернутом состоянии,звезды смотрят прямо в очко, а тут... спасибо... ну, теперь хрен кто скорабля сойдет на свободу. По-хорошему не понимаете. Объявляю оргпериод навсю оставшуюся жизнь. Так и передайте своим мамочкам. Потом он надевал фуражку набекрень, осаживался и добавлял: "Риф-ле-ны-епа-пу-а-сы! Перья распушу, вставлю вам всем в задницу и по ветру пущу!Короче, фейсом об тейбол теперь будет эври дей!" Старпом у нас был нервный и нетерпеливый. Особенно его раздражало, есликто-нибудь в люк центрального опускается слишком медленно, наступая накаждую ступеньку, чтоб не загреметь, а старпом в это время стоит под люком иему срочно нужно наверх. В таких случаях он задирал голову в шахту люка иначинал вполне прилично: - Чья это там фантастическая задница, развевающаяся на ветру, на наснеукротимо надвигается? После чего он сразу же терял терпение: "А ну скорей! Скорей, говорю!Швыдче там, швыдче! Давай, ляжкой, ляжкой подрабатывай! Вращай, говорю,суставом, грызло конское, вращай!" Потеряв терпение, он вопил: "Жертва аборта! Я вам! Вам говорю! И нечегоостанавливаться и смотреть вдумчиво между ног! Что вы ползете, какудивленная беременная каракатица по тонкому льду?!" "Удивленная беременная каракатица" сползала и чаще всего оказываласьженщиной, гражданским специалистом. И вообще, наш старпом любил быстрые, волевые решения. Однажды его чутькрысы не съели. Злые языки рассказывали эту историю так. Торжественный и грозный старпом стоял в среднем проходе во второмотсеке и в цветных выражениях драл кого-то со страшной силой: - ...Вы хотите, чтоб нам с хрустом раскрыли ягодицы?.. а потомдлительно и с наслаждением насиловали?.. треснувшим черенком совковойлопаты... вы этого добиваетесь?.. И тут на него прыгнула крыса. Не то чтобы ей нужен был именно старпом.Просто он стоял очень удобно. Она плюхнулась к нему на плечо, пробежалачерез впуклую грудь на другое плечо (причем голый крысиный хвост мазанулстарпома по роже) и в прыжке исчезла. Старпом, храня ощущение крысиного хвоста, вытащил глаза из амбразур икак болт проглотил. Обретя заново речь, он добрался на окосевших ногах до"каштана" и завопил в него: - Ме-ди-ка-сю-да! Этого хмыря болотного! Лейтенанта Жупикова! Где этапомятая падла?! Я его приведу в соответствие с фамилией! Что "кто это"? Этостарпом, куриные яйца, старпом! Кто там потеет в "каштан"?! Кирпич вам навсю рожу! Выплюньте все изо рта и слушайте сюда! Жупикова, пулей чтоб был,теряя кал на асфальт! Я ему пенсне-то вошью!.. Корабельные крысы находятся в заведовании у медика. - Лейтенанту Жупикову, - передали по кораблю, - прибыть во второй отсекк старпому. Лейтенант Жуликов двадцать минут метался между амбулаторией и отсечнымиаптечками. На амбулатории висел амбарный замок, у лейтенанта не было ключа(химик-санитар, старый козел, закрыл и ушел в госпиталь за анализами).Лейтенанту нужен был йод, а в отсечных аптечках ни черта нет (раскурочили,сволочи). На его испуганное "Что там случилось?" ему передали, что старпомаукусила крыса за палец и теперь он мечтает увидеть медика живьем, чтобывзвесить его сырым. Наконец ему нашли йод, и он помчался во второй отсек, а по отсекам ужеразнеслось: - Старпома крысы сожрали почти полностью. - Иди ты... - Он стоит, а она на него шась - и палец отхватила, а он ее журналомхрясь! и насмерть. - Старпом крысу? - Нет, крыса старпома. Слушаешь не тем местом. - Иди ты... - Точно... Лейтенант прилетел как ошпаренный, издали осматривая пальцы старпома.От волнения он никак не мог их сосчитать: то ли девять, то ли десять. - Подойдите сюда! - сказал старпом грозно, но все же со временем сильнопоостыв. - Куда вас поцеловать? Покажите, куда вас поцеловать, цветок впроруби? Сколько вас можно ждать? Где вы все время ходите с лунным видом,яйца жуете? Когда этот бардак прекратится? Да вы посмотрите на себя! У васуже рожа на блюдце не помещается! Глаз не видно! Вы знаете, что у вас крысыпешком по старпому ходят? Они же у меня скоро выгрызут что-нибудь - междупрочим, между ног! Пока я ЖБП писать буду в тапочках! Только не юродствуйтездесь! Не надо этих телодвижений! Значит так, чтоб завтра на корабле не былони одной крысы, хоть стреляйте их, хоть целуйте каждую! Как хотите! Не знаю!Все! Идите! И тут старпом заметил йод, и лицо его подобрело. - Вот Жу-упиков, - сказал он, старательно вытягивая "у", - молодец! Гдеж ты йод-то достал? На корабле же ни в одной аптечке йода нет. Вот, кстати,почему все аптечки разукомплектованы? выдра вы заморская, а? Я, что ли, заэтим дерьмом следить должен? Вот вы мне завтра попадетесь вместе с крысами!Я вам очко-то проверну! Оно у вас станет размером с чашку петри и будетнепрерывно чесаться, как у пьяного гамадрила с верховьев Нила! Слышали, наверное, выражение: "Вот выйдешь, бывало, раззявишь хлебало,а мухи летять и летять"? Именно такое выражение сошло с лица бедноголейтенанта после общения со старпомом. Но должен вам поведать, что на следующий день на корабле не было ниодной крысы. Я уж не знаю, как Жу-упикову это удалось? Целовал он их, чтоли, каждую?ПАРАД Праздничный парад. Офицерскую "коробку" - восемь на шестнадцать -привезли на площадь заранее. Начинается отстой. Морозно. Холод залезает врукава, в брюки и кусается за офицерские ляжки. Шинель - тропическая форма одежды. От тропиков до полюса офицер флотароссийского носит шинель. Различаемся только нижним бельем. Б-р-р!Холодрыга. Не очень-то и постоишь. Черт побери! По случаю холода строй гудит. К строю подходит старший офицерской"коробки" капитан первого ранга в "шапке с ручкой". Вопрос: "Зачем капитанам первого ранга "шапка с ручкой"? Ответ: "Чтоб бакланы не гадили на рожу!" - "А у кого нет шапки?" -"Пускай гадят". - Прекратить болтовню в строю! Из строя: - Не кисло! А чего потом-то? - А он и сам не знает. - Прекратить разговоры! Гул слабеет и переносится в середину строя. - Рав-няй-сь!.. Сми-р-но-о!.. Воль-но!.. "Старший", потоптавшись, отходит. Холод и бесцельное ожидание надоели иему. У нас всегда так: выгонят "народ" заранее, и - полдня стоишь. Середина начинает гулеть - как улей, потерявший матку. Слышны только тефразы, что громче общего фона. - А если в строю не болтать непрерывно, то чем же в строю непрерывнозаниматься? - Непрерывно равняться. - Чего стоим-то? - Ефрейторский зазор. - А то б походили б, поорали б что-нибудь... героическое... - Ну и глупый же я... - Чего ж так поздно? - Ну не-ет, войну мы выиграем... мы ее начнем... заранее... - Чтобы встретить ядерный взрыв в строю и при всеоружии, надо сделатьчто? - Что? - Надо всех построить и не распускать строя... - Ну и праздник! Хуже субботы! - У военных не бывает праздников. У них есть только мероприятия поподготовке к празднованию и план устранения замечаний... - Вадик, а Вадик, я никак не пойму, чем мне нравится твоя кургузаяшинель? Ты что, в ней купаешься, что ли? Или бетон месишь? - Я в ней плавал по заливу... - Ботиночки-то на тонкой подошве... - Это не ботиночки, а слезы скорохода... - А завтра еще и строевая прогулка... - Кто сказал? - Не "кто сказал", а по плану... - Это в выходной-то! Ну, собаки... - Интересно, кто ее придумал? - Тот, кто ее придумал, давно умер и не успел сообщить, для чего же онэто сделал. - Прогулка нужна для устрашения... - Ага, гражданского населения. "Пиджаки" совсем охамели... - Прогулка нужна для укрепления боеготовности. - Да для ее укрепления я даже сейчас готов снять штаны и повернуться ковсем голой... - Во холодрыга! Насквозь пробирает! У меня уже писька втянулась вместес ребятами, и остались три дырки... - Офонарели они, что ли?! Я же с каждой минутой теряю политическуюбдительность!.. - Сейчас чаю бы... - Лучше водки... - Размечтался... - И ба-бу бы... - Ну, началось... - А ты знаешь здешнюю формулу любви? - Ну-ка? - Стол накрыт, женщины ждут, и никто не узнает. - Надо попрыгать, а то застудят мне братана, чем я потомразмножаться-то буду? У меня ж редкий генетический код! - Да ну-у! - Не "да-ну-у", а ну да! Строй колышется, подпрыгивает, в середине уже толкаются, чтобсогреться. "Старший" подает команду: - Курить! С мест не сходить! Окурки - в карман! - Чего он сказал? - Курить, говорит, на месте, а окурки - в карман соседу. Строй доволен. Строй закуривает. Клубы дыма, сквозь которые видныголовы. - Давно бы так... - Вадя, а ты уже дымишь из кармана. - Какая собака подложила?! Ты, что ли?! - С-мир-на!!! - Курение прекратить! Прибыл самый главный морской начальник. Строевым шагом "старший" - кнему. Аж трясется от напряжения, бедненький. Главный начальник идетвразвалочку. Вот этим отличается флот от армии: младший рубит строевым,старший - вразвалочку. В армии рубят одинаково. - З-з-дра-в-с-твуй-те, то-ва-ри-щи! - Здрав-жела-това-щ-капитан пер-ранга!!! - Па-аз-драв-ля-ю ва-с!.. Короткое гавкающее троекратное "ура". - К тор-жест-вен-но-му маршу!.. В-оз-на-ме-но-вание!.. По-рот-но!.. Наод-но-го ли-ней-но-го дис-тан-ции!.. Первая ро-та пря-мо!.. Ос-таль-ны-ена-пра-во!.. Рав-нение на-пра-во!.. Ша-го-м!.. Ма-р-ш!.. Офицерская "коробка" поворачивает и идет на исходную позицию. "Старший"суетится, забегает, что-то вспоминает - перебежками к последней шеренге, гдесобрана вся мелкота. - Последняя шеренга, последняя шеренга, - шипит он с придыханием, -равнение, не отставать! По вам будут судить о всем нашем прохождении! Вы -наше заднее лицо! Так что не уроните! Ясно?! - На-ле-во!.. Пря-ма-а!!! Одеревеневшие ноги бьют в землю. Шеренги... шеренги... студеные лица... - ...подтянулись!.. Ногу... ногу взяли! Равнение направо!.. Огромными прыжками, непрестанно матерясь, догоняет остальных последняяшеренга... наше заднее лицо... Она не уронит...ОЙ, МАМА! Отрабатывалась торпедная стрельба. Подводный ракетно-ядерный крейсерметался в окружении сейнеров. Сейнеры были начеку: гигант мог и придавить; акогда гиганту пришла пора сделать залп, он его сделал, спутав сейнер скораблями охранения. Вдруг всем стало не до рыбы. Торпеды выбрали самый жирный сейнер ипомчались за ним. Сейнер, задрав нос, удирал от них во все лопатки. - Мама, мамочка, мама!!! - передавал радист вместо криков "SOS". - Он что там, очумел, что ли? - интересовались в центре и упрямовызывали сейнер на связь. - Самый полный вперед, сети долой!!! - кричал сразу осевшим голосомкапитан. Его крик далеко разносился над морской гладью, и казалось, этокричит сам сейнер, удиравший грациозными прыжками газели Томпсона. За нимгнались две учебные торпеды, отмечавшие свой славный путь маленькимиракетками. - Иду на "вы"! - означало это на торпедном языке. На мостике этопонимали и так, а когда до винтов оставалось метра полтора, обитателимостика, исключая капитана, вяло обмочились. Капитан давно уже стоял, крепко упершись в палубу широко разбросанныминогами. Капитан ждал. Только мотористы, скрытые в грохочущем чреве, были спокойны. Лошадямвсе равно, кто там сверху и как там сверху; и чего орать - добавить такдобавить, был бы приказ, а там хоть все развались. - А что потом? - вероятно, все же спросите вы. - А ничего, - отвечаем вам, - сейнер убежал от торпед.СОБАКА БАСКЕРВИЛЕЙ Перед отбоем мы с Серегой вышли подышать отрицательными ионами. Боже! Какая чудная ночь! Воздух хрустальный; природа - как крылышкистрекозы: до того замерла, до того, зараза, хрупка и прозрачна. Черт побери!Так, чего доброго, и поэтом станешь! - Серега, дыши! - Я дышу. Тральщики ошвартованы к стенке, можно сказать, задней своей частью. Этонаше с Серегой место службы - тральщики бригады ОВРа. ОВР - это охрана водного района. Как засунут в какой-нибудь "водныйрайон", чтоб их, сука, всех из шкурки повытряхивало, - так месяцами берегане видим. Но теперь, слава Богу, мы у пирса. Теперь и залить в себячего-нибудь не грех. - Серега, дыши. - Я дышу. Кстати о бабочках: мы с Серегой пьем еще очень умеренно. И после этогомы всегда следим за здоровьем. Мы вам не Малиновский, который однажды зимойтак накушался, что всю ночь проспал в сугробе, а утром встал как ни в чем нибывало - и на службу. И хоть бы что! Даже насморк не подхватил. О чем этоговорит? О качестве сукна. Шинель у него из старого отцовского сукна. Летдесять носит. Малину теперь, наверное, в запас уволят. Еще бы! Он же первогосекретаря райкома в унитазе утопил: пришел в доф пьяненький, а там возня сизбирателями, - и захотел тут Малина. По дороге в гальюн встретил онкакого-то мужика в гражданке - тот ему дверь загораживал. Взял Малина мужиказа грудь одной рукой и молча окунул его в толчок. Оказался первый секретарь.Теперь уволят точно. - Cерега, ты дышишь? - Дышу. Господи, какой воздух! Вот так бы и простоял всю жизнь. Если б вызнали, как хорошо дышится после боевого траления! Часов восемь походишь стралом, и совсем по-другому жизнь кушается. Особенно если тралишь боевыемины: идешь и каждую секунду ждешь, что она под тобой рванет. Пальцы потомстакан не держат. - Серега, мы себя как чувствуем? - Отлично!.. - Ах, ночь, ночь... - Ва-а-а!!! Господи, что это?! - Серега, что это? - А черт его знает... - Ва-а-а!!! Крик. Потрясающий крик. И даже не крик, а вой какой-то! Воют справа по борту. Это точно. Звук сначала печальный, грудной, нозаканчивается он таким звериным ревом, что просто мороз по коже. Лично япротрезвел в момент. Серега тоже. - Может это сирену включили где-нибудь? - - спросил я у Сереги шепотом. - Нет, - говорит мне Серега, и я чувствую, что дрожь его пробирает, -нет. Так воет только живое существо. Я знаю, кто это. - Кто?.. - Так воет собака Баскервилей, когда идет по следу своей жертвы... - Иди ты. В ту ночь мы спали плохо. Вой повторялся еще раз десять, и с каждымразом он становился все ужасней. Шел он от воды, пробирал до костей, ивахтенные в ту ночь теряли сознание. Утром все выяснилось. Выл доктор у соседей. Он нажрался до чертиков, апотом высунулся в иллюминатор и завыл с тоски.ЛИЧНОСТЬ В ЗАПАСЕ Если ваш глаз чем-нибудь раздражен, положите его на капитана первогоранга Платонова. На нем глаз отдыхает. Маленький, смирненький старичок вочках; выражение лица детское, шаловливое, с лукавинкой, особенно если онсидит в садике и читает центральные газеты. Ни за что не скажешь, что этолегендарный подводник, командир, известный всему свету своими лихимиманеврами, нестандартными решениями и ошеломительными выходками на берегу. Как-то на курорте он подумал-подумал, напился крепенько и началкупаться Аполлоном, раздевшись до него, до Аполлона, прямо на пляже. Еготогда схватилискрутили, ручонки за спину, дали по затылку и отвезли прямо вкомендатуру, из которой он бежал, выломав доску в туалете. Но так он пил,конечно, очень редко. Однажды на учении его лодка всплыла в крейсерское положение, и над ееракетной палубой тут же завис вертолет непонятной национальности. Не так ужчасто над подводниками зависают вертолеты, чтоб в них что-то понимать. - Штатники, наверное, - решил Платонов, - а может, англичане. Это их"си-кинг", скорее всего. Потом он услал всех вниз, а сам залез на рубку, снял штаны и,нагнувшись, показал мировому империализму свой голубой зад. Обхвативягодицы, он там еще несколько раз наклонился, энергично, на разрыв, чтобпознакомить заокеанских коллег со своими уникальными внутренностями. Пока он так старался, с вертолета донеслось усталым голосомкомандующего Северным флотом: - Пла-то-нов! Пла-то-нов! Наденьте штаны! А за незнание отечественнойвоенной техники ставлю два балла. Сдадите зачет по тактике лично мне. - Товарищ командующий, - спросила как-то эта легендарная личность наинструктаже перед автономкой, - а как вести себя при получении сигналабедствия от иностранного судна? - Пошлешь их подальше, ясно? - сказал командующий. - Ясно, есть! - сказал Платонов. Он как в воду глядел. В концеавтономки, на переходе в базу, при всплытии на сеанс связи поймали "SOS";норвежский сухогруз тонет, на судне пожар, поступает вода. Лодка всплыла, подошла к сухогрузу, с нее прыгнула аварийная партия.Потушили пожар, запустили машину, заткнули им дырки, снабдили топливом - ипривет. По приходе в базу он доложил по команде. - А-а-а!!! - заорало начальство. - Боевая задача! Скрытность плавания!Два балла! - и подготовило документы об увольнении его в запас. А норвежские моряки, зная, что у нас к чему, по своим каналамобратились и попросили наградить командира "К-420" капитана первого рангаПлатонова за оказанную помощь. - А мы его уже наградили, - ответили наши официальные органы. - Награжден, награжден, - успокоили атташе. - Ну, тогда пришлите нам письменное подтверждение, что вы егонаградили, а мы у него потом возьмем интервью, - не унимались норвежцы. Дело принимало международный оборот. Пришлось оставить его в рядах:влепили ему выговор и тут же наградили каким-то орденом. Норвежцы не успокоились до тех пор, пока и из своего правительства невыколотили для него еще и норвежский орден. Отдыхая после этого в Хосте и принимая первую в своей жизнисероводородную ванну, Платонов вдруг с удивлением приятно обнаружил, что егоздоровьем интересуются: подошел мужик в халате, пощупал пульс и спросил осамочувствии. После ухода медперсонала Платонов встал, выбрался из ванны, надел насебя белый халат, висевший тут же на гвоздике, и в таком виде (халат допола) с серьезной рожей обошел все кабины и у всех женщин проверил пульс испросил о самочувствии. Тетки были удивлены и растроганы такой частойпосещаемостью медперсонала. Жена командующего очнулась первой: где-то она уже видела этого гномика;а когда они встретились в столовой, то Платонова уже ничто не могло спастиот увольнения в запас.БЕЗ ОПОЗДАНИЙ Жена от Сереги Кремова ушла тогда, когда обнаружила в нем склонность салкоголизму. С этой минуты он напивался после службы каждый день. А чтоб на службуне опаздывать, он приходил в состоянии "насосавшись" в тот дом, где жилкомандир его боевой части Толик Толстых, поднимался на третий этаж и ложилсяперед дверью своего командира на половичок. Прямо в шинели, застегнутой навсе пуговицы, и в шапке, натянутой на уши. Каждое утро командир боевой части капитан второго ранга незабвенныйТолик Толстых выходил из дверей и спотыкался о своего подчиненного: тотпринципиально спал на пороге, лежа на спине строго горизонтально. Толик спотыкался, обнаруживал Серегу и разражался речью следующегосодержания: - Ах ты кукла бесхозная, муфлон драный, титька кислая, гнильподкильная! Ах ты!.. Потом Толик Толстых очень долго желал Сереге, чтоб его схватило,скрутило и чтоб так трахнуло, так трахнуло обо что-нибудь краеугольное, чтобон, Толик, сразу же отмучился. Заканчивал он всегда так: - Ну ничего, ничего! Я тебе сейчас клизму сделаю. Профилактическую.Ведро глицерина с патефонными иголками. Ты у меня послужишь... Отечеству!.. Потом он всегда поднимал Серегу, взваливал его на плечо и тащил налодку. Так что за десять лет их совместного проживания Серега так ни разу наслужбу и не опоздал.СЛУЖБА Чем занимается помощник оперативного бригады ОВРа Кронштадского водногорайона, если он уже два года как лейтенант, в меру нагл и зовут его ШураБурденко? Конечно же, он занимается службой. У Шуры рожа нахальная и любую фразу он начинает так: "Вот когда мыуправляли тральщиком..."; а если требуется на ком-нибудь окончательнопоставить точку, то следует: "Ну-ка, перестрой-ка мне строй уступа вправо встрой обратного клина". По телефону он представляется: "Оперативный!" А гдепри этом сам оперативный? При Шуре, который, стоя помощником, по молодостине спит вообще, оперативному дежурному делать нечего. Он либо смотриттелевизор, либо "харю давит", либо жрет, либо гадит с упоением. Всем в этом мире правит помощник. Все на нем. Тайн в службе для Шуры несуществует. Семена романтики в душе его уже взошли чирьяками, а зад сопределенных пор стремительно обрастает ракушками. Звонок. Звонит оперативный базы. Шура берет трубку и представляется: - Оперативный! - Так! Какой у вас дежурный тральщик? - МТ-785. - А поменьше есть? - Есть, рейдовый, "Корунд". - Значит так, со стенда кабельного размагничивания буй сорвало, отнеслоего к Кроншлоту и бьет о стенку. Разбудил полгорода. Пошлите туда этокорыто, пусть его назад отволокут. - Тык, товарищ капитан второго ранга, двадцать два часа уже, они тампьяные наверняка, может, утром? - Что?! С кем я разговариваю? Что такое?! Кто пьяный? Вы пьяный? - Никак нет! - Тогда в чем дело?! Вы получили приказание? Что за идиотизм? - Есть! - Что "есть"?! - Есть, послать корыто оттащить буй. - И доложите потом. - Есть. - И приведите себя в порядок! - Есть. - Все. - Есть. Коз-зел! Шура устало поправил очки и аккуратно опустил на место трубку.Наберут на флот козлов трахомных! Этот оперативный - связист, а связисты -они вообще святые. "Они приказа-али", а ты бегай, как меченый зайчик.Невтерпеж им, видите ли! Шура взялся за трубку телефона: - "Корунд", едрена вошь! - Есть. - Кто "есть", бугель вам на все рыло?! - Мичман Орлов! - Представляться надо, моченая тетя, пьян небось?! - Никак нет! В рабочем состоянии. - Знаем мы ваши "состояния". Значит так, Орлуха, заводи свой керогаз иструячь к Кроншлоту. Там буй сорвало со стенда кабельного размагничивания.Прибило его к стенке и мочалит его об нее. Со страшной силой. Уши унаселения вянут. За ноздрю его и назад к маме! Понял? - Так точно! - Давай, пошел. Ноги в руки и доложите потом. - Есть! Конечно, Орлуха был в "рабочем состоянии", то бишь - пьян в сиську.Иначе он бы ничего не перепутал. К Кроншлоту он так и не дошел. Он увидел подороге какой-то беспризорный, как ему померещилось, буй ("этот, что ли?"),заарканил его и начал корчевать. Буй сидит на мертвом якоре. Там еще и бетонная нашлепка имеется, ноОрлухе было плевать. При-ка-за-ли. Тральщик потужился-потужился - никак. Ах ты! Орлуха врубился на полнуюмощность. Его керогаз гору своротит, если потребуется. И своротил. Буй сопротивлялся секунду-другую, а потом Орлуха еговыдернул и проволок его якорем по новым кабелям стенда кабельногоразмагничивания. Якорь пахал так, что вода кипела от коротких замыканий.Десять лет стенд ремонтировали и теперь одним махом все свернули в трубочку. Утром зазвенел телефон. Шура взял трубку: - Оперативный. Трубка накалилась и ахнула: - СУКИ!!! - и дальше вой крокодила. - Сраная ОВРа (ав-ав)! Стаяидиотов!.. Распушенные кашалоты!.. Задницы вместо голов!.. Геморрой вместомозга!.. Давить вас в зародыше!.. Да я вас... Да я вам! (Ав-ав-ав!) Шура выставил трубку в иллюминатор, чтоб случайно в уши не попало. А тот буй, что об Кроншлот ночью било, так и разбило, и он тихобулькнул.ГАРЬКУША Гарькуша у нас командир тральщика и в то же время великолепный гонщик. Переднее колесо у него на мотоцикле огромное, а заднее - маленькое.Гарькуша сидит на своем аппарате, как на пьедестале. После каждого выхода в море он катается по поселку, а за ним ВАИгоняется. Вы бы видели эти гонки! Куда там американским каскадерам. Гарькушанесется как птица, пьяненький, конечно, а сзади у него баба сидит, и юбка убабы белая с синим, и развевается она, как военно-морской флаг, а на хвостеу них - ВАИ. Чтоб у них слюна непрерывно текла и глаза чтоб горели, ондержит их от себя в пяти сантиметрах и смывается прямо из-под носа. Сколько они на Гарькушу комбригу жаловались - не перечесть. И все безтолку. А вчера он на мотоцикле на корабль въехал. На подъем флага ониопаздывали. Только запикало - 8.00. - как с первым пиком он въехал на трап,по ступенькам вниз, потом промчался на ют, развернулся там на пятиквадратных сантиметрах, слез и, с последним пиком, скомандовал: - Флаг поднять! Комбриг будто шпагу проглотил: глаза выкатил, а изо рта - ма-ма! Потомон сделал несколько глотательных упражнений и сказал сифилитическим голосом: - Гарь-ку-шу... ко мне...Я ГОВОРЮ ВСЕМ... Я говорю всем: прихожу домой, надеваю вечерний костюм - "тройку",рубашка с заколкой, темные сдержанные тона; жена - вечернее платье, умелоесочетание драгоценностей и косметики, ребенок - как игрушка; свечи... где-тотам, в конце гостиной, в полутонах, классическая музыка... второйполовины... соединение душ, ужин, литература, графика, живопись,архитектура... второй половины... утонченность желаний... и вообще... Никто не верит!СВОИМИ РУКАМИ Зам любил говорить с народом. Он рассказывал массу хороших,поучительных историй, но перед каждой историей в небольшой предисторическойсправке он всегда рассказывал о своей долгой и трудной жизни, а в концеконцов добавлял: "все сам, своими руками". Зам каждый раз находил для нееновую интонацию, украшал ее тысячью различных оттенков, которые придавалифразе всегда утреннюю свежесть. Однажды в автономке вдали от родных береговзам, рот которого практически никогда не закрывался, вдруг замолчал суток напять. При этом он почти не появлялся из каюты, лишь иногда его огромное,скорбное тело бесшумной тенью скользило в гальюн. На шестые сутки вахтенныезаметили, что зам отправился туда с каким-то ужасным, баррикаднымвыражением. Он зашел в гальюн, задраил дверь и принялся там ворочатьсяночной неустроенной птицей. - Чего это он? - спросил один вахтенный у другого. - А... эта... жизнь была такая долгая и такая мотыжная... - А, - сказал вахтенный, - ну да... Отсек погрузился в тишину, лишь изредка оживал и ворочался гальюн.Дверь гальюна наконец лязгнула, и зам, с лицом искаженным за всечеловечество, появился из него. Надо заметить, что он по-старости и врезультате тяжелого детства, забывал поднимать за собой стульчак. - Пойду подниму. - привычно сказал вахтенный. Вскоре он вернулся имолча поволок своего напарника за рукав. - Ты чего? - Смотри! - Вот это да-а!.. - Это вам не мелочь по карманам тырить! Внутри унитаза лежало, исключительно правильной формы, нечеловеческихразмеров, человеческое... мда. Если б оно было одето в скорлупу, никто бы несомневался, что это яйцо сказочной птицы Рух! Первый вахтенный закатилглаза, растопырил руки, пожал плечами и сказал заунывным голосомзаместителя: - Ну все, все своими руками! По-другому было не вытащить! - Слушай! Давай замовское говно Сереге покажем!.. - Так он же спит. - Ничего, разбудим... ...Вахтенный офицер наклонился к инженер-механику. - Не может быть! - повеселел мех. - Может. - Товарищ вахтенный офицер, - официально привстал механик, - разрешитенавестить гальюн первого отсека. Только туда и сразу же взад. - Идите. Только без лирики там. Туда и сразу же взад... Целых три часа весь корабль ходил и изучал сей предмет. Последнимузнал, как всегда, командир. - Не может быть! - придвинулся он к старпому. - Может, - сказал старпом и развел при этом руками на целый метр, - воттакое! - Помощника сюда, - потребовал командир. - Сергей Васильич! - обратился он к помощнику, когда тот появился вцентральном, - что у нас происходит в первом отсеке? - В первом без замечаний, - улыбнулся помощник. - Сочувствую вашей игривости, следуйте за мной. Я - в первом, -повернулся он к старпому. Помощник, сопровождая командира, все старался забежать вперед. - Вот, товарищ командир! - сказал он, открывая дверь гальюна, - вот! - Так! - сказал командир, досконально изучив предмет общей заботы. -Хорошо! Это разрубите и уничтожьте по частям. Надеюсь, уже все насладились? - Так точно! Есть, товарищ командир, сделаем! - Да уж, постарайтесь. А где у нас медик? - Спит, наверное, товарищ командир. - Ах, спят они... Командир вызвал к себе медика. - Вы спите и не знаете... - Я - в курсе, товарищ командир!.. - Ну и что, что вы в курсе? - Это может быть! - Я сам видел, что это может быть. И вы - медик, а не трюмный. Неследует об этом забывать. Вы заместителя осмотрели или нет? Может оннуждается в вашей помощи? Ну как, осмотрели, или еще нет? - Нет... еще... - Ах, еще нет?! Значит, дерьмо - успели, а зама - нет? Я пока не нахожучто вам сказать... - Товарищ командир, так ведь... - мялся медик. - Не знаю я. Найдите способ. - Есть... найти способ... ...В тот же день вечером, увидев входящего в кают-компаниюрасцветающего зама, командир улыбнулся в сторону и кротко вздохнул. Подзамом жалобно пискнуло кресло. - Вы знаете, товарищ командир, - сразу же заговорил он, - в бытностьмою на шестьсот тринадцатом проекте, в море, сложилась следующая интереснаяситуация... Командир слушал зама в пол-уха. Кают-компания ждала. У всех на тарелкахлежало по пол-котлеты. - ...и все сам, своими руками! - передохнул зам, закончив очереднуюповесть из жизни. - Тяжело вам наверное было... одному, Иван Фомич, - безразлично вставилкомандир в притихшей кают-компании. - Не то слово! - бодро отреагировал зам и быстро и умело намазал себеочередную булку.YELLOW SUBMARINE Биографию составляют впечатления. Впечатления нам готовит судьба. Какона это делает - неизвестно; никогда не знаешь, что она выкинет. Вот если б мне в отрочестве кто-нибудь сказал, что я буду служить наподводных лодках, я бы очень хохотал, но так захотелось судьбе, и судьбавзяла меня за тонкошкурное образование в районе холки и повела меня наподводную лодку путем крутым и извилистым. Чтоб впечатления от дороги оказались наиболее полными, судьба привеламеня сначала в военно-морское училище, где она и оставила меня на пять летнабираться впечатлений на химическом факультете. На химическом факультете нас учили, как стать военными химиками. Ивсе-таки самые яркие впечатления этого периода моей биографии я вынес не изхимии - я вынес их с камбуза, из этого царства тележек, мисок, тарелок,лагунов, котлов, поварих, поваров, кладовых, душевых, официанток,раздевалок, с непременным подглядыванием в поисках пищи неокрепшемувоображению; с бесчисленных столов кормильных рядов с алюминиевыми бачками -один бачок на четверых. Когда сидели за столами, кто-то всегда бачковал, то есть разливал потарелкам варево, а остальные в этот момент следили за ним, сделав себеравнодушные взоры, чтоб он случайно мясо себе из бачка не выловил. Мясо делилось по справедливости. Все помнили, кто его ел в последнийраз. Неважно, что то мясо напоминало разваренную мыльную ветошь, - этоникого не интересовало, интересовало другое, интересовал сам факт: есть мясоили его нет. Мясо на камбуз попадало из морозных закромов Родины, а по синей отметкена ляжке мы, стоя в камбузном наряде, узнавали год закладки и, если онсовпадал с годом нашего рождения, говорили, что едим ровесника. И ели мы его с удовольствием, потому что очень есть хотели. Когда мы обедали, в зале играла музыка. Она помогала вырабатыватьжелудочный сок. Шли мы на камбуз строями, молодцевато, чеканили ножку, и все говорило отом, что мы служим и эти годы зачтутся нам в пенсию. Перед камбузом на табуретках - по-морскому, на баночках - стояли лагуныс хлоркой, куда мы на ходу ныряли руками вперед. И потом очень долгое время запах хлорки не позволял разделитьвпечатления от пребывания на камбузе и в туалете. А еще я вынес впечатление, как мы ели сгущенку. В государстве тогдабыло много сгущенки, и мы ее ели: покупали банку, делали в крышке две дыркии, припаявшись к одной из них непорочными дрожащими губами, запрокидываясь,делали могучий всос, и сгущенка в один миг наполняла рот сладкой мукой. Ихотелось в тот миг, чтоб она никогда не кончалась. Общение со сгущенкой требует известного интима; если же интима неполучалось, то хорошим тоном считалось оставить другу последний глоток. Только один раз в месяц - в день курсантской получки - мы ели доотвала; мы ели сгущенку банками, колбасу - метрами, а пиво пили пожарнымиведрами, для чего носили его тайком через забор; на младших курсах мы носилиего тайком ночью, а на старших - тайком днем, и во время экзаменационныхсессий мы носили его тайком в класс через плац. Однажды один наш, идущий через плац с двумя ведрами, попался дежурномупо училищу. Военно-пожарное ведро отличается тем, что его нельзя поставить:оно сделано конусом. Когда дежурный по училищу увидел, как тот, несущий, с превеликимимуками пытается поставить конусное ведро на плац, чтоб отдать воинскую честьему, дежурному по училищу, он милостиво кивнул, даже не полюбопытствовав,что за пенообразующий огнегаситель тот волочет изгибаясь. Во время экзаменов пиво наливалось только демократичным преподавателям,и они его выпивали, удивляясь, торопливо. Недемократичных преподавателей пытались выводить из строя, подсовываяим лимонад в запотевшем графине, с предварительно растворенным в немхимическим веществом - пургеном. А Барону, преподавателю вычислительной техники, кроме заветного графинав карман тужурки удалось впрыснуть органическую кислоту, запах которой посвоей сложности мог бы соперничать только с ее названием. Вообще-то кислота была аварийным средством. Барон должен был опоздать кначалу экзамена: специально посланная группа должна была еще ночью заклеитьэпоксидкой замок бароновского гаража, чтоб он утром не вывел из него своюмашину. Группа заклеила, перепутав, замок соседу, Барон появился вовремя, ипришлось обратиться к кислоте. Пахло сильно и хорошо. Барон не знал, куда деваться, от смущения оннепрестанно пил настойку пургена в лимонаде, говорил, что в аудиторииспертый воздух, и бледнел. Вскоре он надолго вышел, и мы одним махом сдалиэкзамен. А еще я лежал в санчасти. Я любил лежать в санчасти: там можно быловыспаться. Я не высыпаюсь с семнадцати лет, с тех самых пор, когда нежныйслух мой впервые поразила команда "Рота, подъем!". В санчасти кормили теми же органическими веществами, что и на камбузе.Положительное зерно состояло в том, что здесь давали добавку. Бигус не елидаже легкораненые. Бигус! Это блюдо сделано врагами человеческих желудков из картошки,тушеной с кислой капустой, заправленной комбижиром и жалкими кусками желтогопоросячьего сала. Боже, какая это была отрава! Поковыряв вилкой бигус, я выходил в коридор между палатами, припадал кстенке и звал утробно: - Сестра... сест-ра... сест-ра... - Что тебе, милый? - вылетала сестра. - Спасибо, сестра, - говорил я томно и шел в палату. Артистизм! Вот что должны преподавать будущим офицерам. Как же без негостоять перед строем подчиненных, ведь они смотрят на тебя и жаждут получитьс тебя твой артистизм. Им же важно получить команду, им же важно, как ты ееподаешь. Им важно, какое у тебя при этом лицо, как ты держишь руки и в какомсостоянии у тебя ноги; им важно, сколько души ты вкладываешь в команду"Равняйсь!" и какая капля интеллекта капает с тебя во время команды"Смирно!". Почему-то считается, что если ты ничего не можешь, то ты можешьвоспитывать людей. Сколько раз меня воспитывали в строю, и сколько раз я убеждался:оказывается, достаточно сильно крикнуть идущим людям: "Четче шаг! Отмашкурук! Выше ногу! Не слышу ногу! Петров! Едрена корень!" - и ты ужевоспитатель. И тут появляется он, твой новый командир роты. На лице у него, как этони странно, написан ум, а в глазах написано то, что он только что с флота,что он ни черта не боится, и еще там написано, что у него есть выслуга лет ичто он не будет хвататься за службу, как нищий за подол прихожанки. - Я утомлен высшим образованием, - говорит он, и с этой минуты тыначинаешь изучать его речь, его лицо, его походку, его манеру держаться исоблюдать себя. Он учил нас тому, что не прочтешь ни в одном учебнике, что не получишьв руки при выпуске, тому, что можно набрать, только пропустив через себя; онучил нас тому, что называется - жизнь.ВЫПУСК! Сегодняшний, ты ли это, вчерашний! Сколько блеска в глазах и в белье! Асверху на белье надет кортик, а из-под каркаса фуражки капает, а брюкичерные, шерстяные, всепогодки, а под ними взопревшее тело, а в подмышкахжмет, а в ботинках трет - столько сразу всего. Но ты всего этого барахла не замечаешь. Ситец на улицах - май в душе!Сегодня твой день, сегодняшний. Счастлив ли ты? Ты счастлив! Благослови тебянебо!СЕВЕР Отпуск промелькнул, как чужое лицо в окошке, и через месяц, все ещеокрыленный, просветленный, ненормально радостный, я улетел на север заназначением. ...Север, Север, Северный флот... Сопки, сопки, ртутная вода... Неужели та вода навсегда? Север, Север, Северный флот... Гуси потянулись на север, бабы потянулись на юг - лето наступило... Появились молодые лейтенанты - лето кончилось. Лейтенанты, лейтенанты,вы роняете в душу лепестки вечности. После вас в душе наступает сентябрь... Интересно, почему только на Северном флоте бакланы летают над мусорнымикучами, а вороны над морем? Потому что Страна Наоборот. Жила-была Страна Наоборот. Утром ложилась, вечером вставала.Удивительная это была страна - Страна Наоборот... - Куда вы хотите? - спрашивают лейтенанта в отделе кадров Северногофлота. - В поселок Роста или в порт Владимир? Не знакомый с современной северной географией лейтенант выбирает себепорт Владимир и уезжает туда, где три покосившихся деревянных строения,обнявшись, хором предохраняют цивилизацию от сдува. Обманули дурака на четыре кулака... Места для меня сразу не нашлось. Лейтенанта ждут, конечно, на Северномфлоте, но не так интенсивно, как он себе это представляет. После двухнедельных мытарств печаль моя нашла свое временное пристанищев отдельном дивизионе химической защиты, именуемом в простонародье"химдымом". Если матрос на флоте не попадает в тюрьму, то он попадает в химдым.Так, во всяком случае, было. Больные, косые, хромые, глухонемые; хулиганы ипьяницы, потомственные негодяи и столбовые мерзавцы, носители редкихгенетических слепков. - Не боись, лейтенант, - говорили они мне, - мы детей не бьем. И я не боялся, слово они держали. Но сына замполита они вешали назабор. За лямки штанишек. Как Буратино. Шестилетний малыш висел и плакал... ...Пятнадцать нарядов в месяц. Через день - на ремень! - Что, товарищ лейтенант, в сторожа записались? Терпите, все через этопрошли... Кубрик, койки, осклизлый гальюн... Через месяц после того, как я - хрупкий цветок Курдистана - был высаженсуперфосфатом почвы этой страны слез - химического дивизиона, мне захотелосьвыть болотной выпью. Эта славная птичка несколько напоминает военнослужащего: чуть чего -она замирает по стойке "смирно" в жалких складках местности, а если достали- орет, как раненый бык. Я орал. Вернее, орала моя дивная душа отличника боевой и политическойподготовки. Она орала днем и ночью. Она орала до тех пор, пока мысль обатомных лодках не сформировалась полностью. Я поделился ею с начальством. Начальство было удивлено стойкостью моегоотвращения к текущему моменту. Оно назвало мое состояние "играми романтизма"и высказалось относительно места проведения этих игр со всейопределенностью. Потом оно сказало, что для того чтобы стать подводником ("аэто не так все просто, юноша, не так все просто"), мне нужно как можно чаще"рыть рогами и копытами" ("и носом... главное, носом"). С этого дня я не служил - я рыл, я рыл рогами, копытами и носом...главное, носом; и глаза мои - с этого дня - на полгода сошлись к переносице.Не лейтенант, а хавронобык! Надо сказать, что в химдивизионе было где рыть, было! Поразительныевокруг были просторы. Справедливость требует отметить, что кое-что быловырыто и до меня. В те дни, когда я не рыл, я возил бетон и заливал его в ямы. По утрам со мной любил разговаривать замполит. Он брал в руки газету,поднимал палец вверх и в таком положении читал мне речитативом передовицу.Каждый день. Это у нас с ним называлось: "индивидуально-воспитательнаяработа". Я смотрел ему в рот. Вернее, не совсем в рот: я смотрел на те двапередних зуба, которые торчали у него изо рта и были расположены строгопараллельно друг другу и матушке земле. Я называл их "народным достоянием". Он говорил мне былинно: "Народохозяйственные планы..." - а я думал приэтом: "Кто ж вам зубы отогнул?" А жил я здесь же, в части: в учебном классе поставили коечку...31 Декабря 31 декабря я стоял в наряде - дежурным по части. 31 декабря в части былабсолютно трезвый человек - это был я. Остальные перепились и передрались, ив те минуты, когда из телевизора неслись поздравления советскому народу, уменя в кубрике то и дело в воздух бесшумно взмывали табуретки. Они взмывалии неторопливо крошили народ. А я разнимал дерущихся. Вернее, пытался это делать. Зазвонил телефон. Я добрался до него через груду тел и машущих рук. Яснял трубку и представился. Звонил замполит. - Ну, как там? - Нормально, - сказал я, - идет массовая драка! - Ну, они там не слишком себя уродуют? - Нет, что вы... - Когда устанут и свалятся, постройте всех и передайте им моипоздравления... Я так и сделал: когда свалились, я их поднял, построил и передалпоздравления... 31 декабря 1975 года. Именно в этот день был подписан приказ о моемназначении на атомоходы.ЛОДКИ... ЛОДКИ... Не прошло и месяца со дня подписания приказа, как я уже стоял вкоридоре штаба дивизии атомоходов. Штаб помещался на ПКЗ (плавказарма). Я стоял целый час и ни у кого немог спросить, как же мне пройти к начальнику отдела кадров. Я просто не успевал спросить: так быстро вокруг мелькали, порхали,прыгали и проносились. Но одного я все-таки отловил. Это был лейтенант. Япридавил его и гаркнул: - Как пройти к начальнику отдела кадров! - А черт его знает! - заорал он мне в ухо с сумасшедшим весельем, и,пока я соображал, как это он не знает, он уже вырвался и убежал. - Ком-диввв!!! - раздался по коридору влажный крик. Этот крик послужилсигналом: захлопали двери, и все пропали; абсолютно все пропали, и осталсяодин я. В коридоре послышались шаги. Я не успел подумать и увидел генерала;то есть я хотел сказать, адмирала; но вид у него был генеральский. Адмиралподошел ко мне и задержался. Когда так задерживаются рядом со мной, я немогу, я начинаю отдавать честь. Я ее отдал. Он смотрел на меня и чего-тождал. Я не могу, когда на меня так смотрят. Я начинаю говорить. И говорю явсе подряд. Я назвал себя, сказал, кто я и что я, откуда я и зачем, а напоследокспросил: что ж это такое, если приходится столько стоять и ждать. Наверное, я спросил что-то не то, потому что у адмирала выпучилисьглаза и он, откинувшись, сказал громко и четко: - Сут-ка-ми бу-де-шь сто-ять! Сутками! Если понадобится. Я не мог не ответить адмиралу; я ответил, что готов стоять сутками, ноне выстаивать. Что-то с ним поое этого произошло, что-то случилось: он дернулся как-тоособенно, а потом наклонился к моему лицу и сказал раздельно и тихо:"Следуйте за мной..." И я пошел за адмиралом. Через секунду нашелся начальник отдела кадров,потом - флагманский химик и командир ПКЗ. Все они меня окружили, и былотакое впечатление, что все они мои родственники и пляшут вокруг толькозатем, чтоб меня обнять. Еще через пять минут я уже знал, где находится моя каюта, а черездесять минут я уже был подстрижен. И стал я жить на ПКЗ. О ПКЗ стоит сказать несколько слов. На первой палубе этого корабля свинтом размещался штаб, на второй, третьей и четвертой - жили экипажи, нижеразмещался трюм, где с потолка капала вечность, торчали кабельные трассы ижили крысы, огромные, как пантеры. Жили они в трюме, а бродили везде. Если крыса шла по коридору мимоморяков, моряки цепенели. На крыс кидались только самые отважные. Однажды утром на камбузе кок обнаружил в пустом котле целый выводокэтих тварей: он открыл крышку котла, и они посмотрели на него снизу вверх.Кок захлопнул крышку и помчался на свалку. Там он в один миг отловилбольшущего бродячего кота и в тот же миг доставил его на камбуз. Кок бросил кота к крысам и загерметизировал котел. Кот отчаянно выл.Когда через пару минут вскрыли котел, кот вылетел пулей. В котле лежалитрупы. Кот задушил всех. Его можно было понять, он дрался за свою жизнь. Кок выкинул крыс, вымыл котел и сварил обед. ПКЗ у нас финскойпостройки. Финны строили такие ПКЗ для наших лесорубов. Подводники - вот оните самые лесорубы, ради которых в Финляндии приобретались такие плавучиеказармы. ПКЗ шли из Финляндии на Север своим ходом. На них были: хрусталь,светильники, ковры, посуда, смесители в умывальниках, краники, различныешильдики, ручки и даже туалетная бумага в туалетах. Как только они ошвартовались, с них украли все, даже бумагу в туалетах.Последними украли из кают цветные занавески. Занавески были изстекловолокна. Матросики сшили из них плавки. С чудовищно распухшей,мохнатой промежностью они вскоре заполнили госпиталь. Кстати, на нашем флоте на плавказармах иногда годами живут не толькоподводники, но и их семьи: жены, дети и коляски. Однажды стратегический атомоход перегоняли с Севера на Восток в новуюбазу. Жены, побросав все, примчались туда путем Семена Дежнева. Ну, и какэто бывает, база уже есть, то есть сопки вокруг есть, а домов еще нет...пока. Лейтенантам отвели нижние кубрики. Двухъярусные койки. Она сверху, онснизу, и наоборот. Отделились простынями. Белыми. И поехало. Сначаластеснялись, а потом повсюду стоял чудесный скрип... Север... Север... Северный флот...ЭКИПАЖ Мой экипаж появился на ПКЗ через месяц. Он приехал после учебы. Экипажив те времена делились на - экипажи, которые все время учились, экипажи,которые все время ремонтировались, и экипажи, которые все время выполнялибоевые задачи. Это было очень удобно: нужно послать экипаж на учебу - пожалуйста;нужно сгонять корабль в ремонт - ради Бога; в автономку нужно послатького-нибудь - пошли, родимые. Но иногда экипажи мучительно переходили из одного состояния в другое.Например, наш экипаж приехал в базу затем, чтоб мучительно перейти и статьбоевым экипажем. Разместился он на том же ПКЗ, где я квартировал, и однажды я обнаружил,что живу в одной каюте с замполитом корабля. Семьи у него рядом не было, ион сказал мне: - Ну что ж! Годковщину на флоте никто еще не отменял, а посему полезайна верхнюю полку. С тех пор я жил на верхней полке двухъярусной койки, а подо мной жилИван Трофимович. Иван Трофимович - это единственный замполит, которого я быприветствовал стоя, остальных - я бы приветствовал сидя, а некоторых - дажележа. Сказать, что все остальные замполиты у меня были ублюдками, - значитпогрешить против правды. Нет, ублюдками они не были, но и говорить о нихкак-то не хочется.ЗИМА И ВЕСНА Зимой и весной все подводники, мечтающие перейти в боевое состояние, отмала до велика берут в руки лом, лопату и скребок и яростно кидаются на снеги лед. Они скалывают его и отбрасывают в сторону. Так постоянно растет ихбоевое мастерство, и так они, совершенствуясь, совершенно безболезненнопереходят в боевое состояние. "Три матроса и лопата заменяют экскаватор", - это не я сказал, этонарод, а народ, как известно, всегда прав. Однако ие надо думать, что только матросы у нас ежедневно баловались соснежком; и седые капитаны третьего ранга, плача от ветра, как малые дети, ябы сказал, остервенело хватались за скребок и - ы-ы-ы-т-ь! - сдвигали дорогув сторону. При такой работе организм от неуклонного перегрева спасает толькоразрез на шинели сзади - он обеспечивает вентилирование в атмосферу инеобходимый теплосъем. Это очень мудрый разрез. Сложился он так жеисторически, как и вся наша военно-морская шинель. Шинель - это живаяистория: спереди два ряда пуговиц, сзади на спине складка, хлястик и нижеспины, я бы сказал, еще одна складка, переходящая в разрез. Разрез исторически был необходим для того, чтоб прикрывать бока лошадии гадить в поле. Для чего нужно на шинели все остальное, я не знаю. Знаю ятолько одно: шинель - это то, в чем нам предстоит воевать. Конечно, можно было попросить у Родины бульдозер. (Я все еще имею ввиду очистку дороги от снега. Когда я слышу слово "воевать", помимо моейволи перед моим внутренним взором возникает лом - этот флотский карандаш, апотом возникают снежные заносы, и я начинаю мечтать о бульдозере.) Конечно, можно было попросить у Родины бульдозер, но ведь Родина можетже спросить: "При чем здесь бульдозер? Зачем вам, подводникам, бульдозер?" -и Родина будет права. Значит, тогда так, тогда молча берем в руки лом и молча долбаем. Безбульдозера. Бульдозер доставали на стороне. Просто ходили и доставали. Был у нас надивизии секретчик, матрос Неперечитайло. Это было чудо из чудес. Он могзапросто затерять секреты, уронить целый чемодан с ними за борт, а потом могзапросто их списать, потому что у него везде и всюду были свои люди -знакомые и земляки, такие же матросы. Правда, чемодан потом всплывал, и его выбрасывало в районе Кильдина напобережье, но все это происходило потом, когда Неперечитайло уже находился взапасе. У него были голубые невинные глаза. Комдива просто трясло, когда онвидел этого урода. Он останавливал машину, подзывал его и начинал его драть.Драл он его за все прошлое, настоящее и будущее. Драл он его так, что перьялетели. Драл на виду у всей зоны режима радиационной безопасности, гдестояли наши корабли, где была дорога и где были мы с ломами. Неперечитайло стоял по стойке "смирно" и слушал весь этот вой, а когдаон утомлялся слушать, он говорил комдиву: - Товарищ комдив! Разрешите, я бульдозер достану?! - Бульдозер?!! - переставал его драть комдив, - Какой бульдозер?! - Ну, чтоб зону чистить... - Что тебе для этого нужно? - говорил комдив быстро, так как он у насбыстро соображал. - Нужно банку тушенки и вашу машину... Комдив у нас понимал все с полуслова, потому-то он у нас и былкомдивом. Он вылезал из машины, брал у Неперечитайло чемодан с секретами иоставался ждать. Неперечитайло садился на место комдива и уезжал за бульдозером. Подороге он заезжал на камбуз за тушенкой. Через тридцать минут он снова появлялся на машине, а за машинойследовал бульдозер, нанятый за банку тушенки.ДУСТ! Наконец пришло для вас время узнать, что всех химиков на флоте называют"дустами". За что" позвольте спросить? Извольте: за то, что они травятнарод! Сидя на ПКЗ, я проводил с личным составом тренировку по включению вПДУ - в портативно-дыхательное устройство, предназначенное для экстреннойизоляции органов дыхания от отвратительного влияния внешней среды. Первые ПДУ на флоте называли "противно-дышащим устройством" - за то,что кислота пускового устройства ПДУ, которая должна была по идеестимулировать регенеративное вещество этого средства спасения на выдачукислорода, иногда поступала сразу в глотку ожидающему этот кислород. Я видел только одного человека, который продержался при этом более двухсекунд. Это был наш старший лейтенант Уточкин, оперуполномоченный особогоотдела. Я его честно предупредил о том, что возможны сразу же после включениянекоторые осложнения и что проявления терпеливости в этом конкретном случаес большим сомнением можно отнести к признакам воинской доблести. - Жить захочешь - потерпишь! - сказал он мне. Против этого я не нашелся чем возразить; он включился и показал мнезнаком, что все идет как по маслу. Когда все идет как по маслу, я обычнозапускаю секундомер и, вперясь в него, снимаю норматив. Через пять минут я оторвался от секундомера, посмотрел на испытуемого изаметил, что глаза у опера Уточкина чего-то лишились. Прошло еще десять секунд, и Уточкин, чмокнув, откупорил рот. Изо рта унего повалил белый дым. - Ну его на хер, - сказал опер Уточкин, взяв завершением фразы верхнее"си", - не могу больше!..ЛЕТО Наступило лето; жены уехали, и поселок опустел; период весенне-летнегокобелирования окончательно вступил в свои права, и по поселку светлыминочами уже шлялись неприкаянные... Ну кто на подлинном флоте работает летом? Летом никто не работает. Ну,разве что в поселке подобрать окурки и плевки, а так сидишь на пирсе свосточным безразличием: расслабление и вялость в членах; тупорылость иоскуднение в желаниях, в мыслях и в генах; апробация и культивированиепоз... И вдруг! Комиссия Министра Обороны! Вместе с главкомом! Все вскочили, побежали, как со сна; озеро вычистили, дерн выложили,деревья там воткнули, бордюры и траву закрасили; лозунги, призывы, плакаты -понавесили; и на дома со стороны комиссии обратили особое внимание. Комиссия на флоте - это время, когда все живые, не калеки, мечтают уйтив море. - Когда и на чем они будут?! - На вертолете через два часа. - А вертолетную площадку довели до ума?! - Довели... - А люди там расставлены?! - Так точно! - Ну, тогда ждем сигнала... Через два часа, не дождавшись сигнала: - Ну?! - Пока не ясно... Ясно стало через десять минут: - Все отставить, они будут катером! - А-а-а-а!!! И потом уже в диком вальсе: - Фалрепные!.. Нужны фалрепные на фалы... От метр восемьдесят и выше! - Что? Фалы? - Что?! - Фалы, говорю, от метр восемьдесят?! - Нет, фалрепные! И еще нужен трап с ковром. - Слышь! И еще нужен трап с ковром! - И где он обитает?! - А черт его знает, на ПКЗ где-то... - И эту... как ее... тумбу под главкома не забудьте... И тумбу под главкома. Чтоб он не спрыгнул с трапа, перебив ноги, асошел, как подобает, сначала на тумбу, потом на пирс... Все оказалось закрыто на замок: и трап, тумба, и ковры... и ключ вместес заведующим утерян... - Давайте ломайте!!! Давайте ломайте!!! - Все ломайте!!! Сломали все. Перевернули и нашли в самом дальнем углу. Фу! Ну, теперь все!!! Нет, не все: еще нужен оркестр, офицер в золоте и машина. Секунда - и все это есть! Все есть, кроме фалрепных. - Они ж только что были?! Да, были. И их даже послали куда надо, но там старшим был молодоймичман, и их перехватили и отправили на свалку: там тоже надо было срочноубрать. - А-а-а!!!... Это кричит начальник штаба, затем он мечется по коридору и личнособирает где попало новых фалрепных. Он выстраивает штабиую команду. Нахудой конец, и эти сойдут. Конец действительно худой. Самый мощный из нихтянет на метр шестьдесят шесть сантиметров. Начштаба нервничает - одного нехватает. Последним влетает в строй гном-самописец - полтора вершка! Начштабане выдерживает - доконали: он хватает самописца за грудки так, что тотповисает безжизненно ножками, и орет ему: - Па-че-му!!! Па-че-му та-кой ма-ле-нь-кий!!! Все! Встретили! Встретили, подхватили, потащили на руках, И лизали, и лизали в двадцати местах... Нагрузили, проводили стройною гурьбой, Дали, дали, дали им, дали им с собой... ...И снова лето настало. Снова благодать разлилась. Солнце снова, иопять красота; расслабление, расслоение, растягивание членов и тупорылостьпоз... Сопки, сопки, ртутная вода...КОРАБЛЬ Получили мы корабль - надругались над собой... Корабль получили осенью. Наш прекрасный корабль... Плавтюрьма! Кто это сказал?! - Это никто не сказал. Это не у нас. Это у них. Уангличан. В английском языке слово "confine" с одинаковым успехом обозначаети замкнутый объем подводной лодки, и тюрьму. И поэтому, когда по телевизорупоказывают, что колония малолетних преступников ходит теми же строями, в техже ватниках и поет те же песни, я не верю своим собственным глазам и всевремя думаю, что тут чье-то недоразумение. Конечно, есть отдельные неразумные, потерявшие терпение и кое-что изморали подводники, которые пытаются назвать плавтюрьмой наши славныеподводные корабли за то, что они стоят в дежурстве по полгода, а дома бываюттолько раз в месяц, пешком и после 23 часов, но я считаю, что этонеправильно. Я считаю, что Родина о них заботится и что эта заботавыражается так часто, так часто, что не увидеть ее может только слепой. Но вернемся к кораблю. Это просто чудо какое-то! Я тут же, как только мы его получили,спустился вниз и прошелся с носа в корму. Слов нет. Просто чудо. Неужели всеэто сразу плавает? Неужели оно погружается и всплывает больше, чем полторараза? - Да, представьте себе! - А по-моему, оно должно утонуть тут же, прямоу пирса, вместе с нашей профессиональной подготовкой! - Нет, представьтесебе. - Это грандиозно!.. Открываешь французский прибор и - япона мама: одна плата из Японии,другая - из Швеции, третья - ФРГ, четвертая - США, пятая - Франция, весь мирна ладони... Открываешь наш прибор, а там - Узбекистан, Киргизстан, Ленкорань,Ленинакан, Уфа, Ухта, Кзыл-Орда! Весь Союз с тобой. И Господь тоже. Иди вморе. Родимый. И идут. И плавают. Годами. На чем они плавают? - Они плавают на сплаве.Высокого мастерства и высокой идейности. И вдруг одна утонула, потом - вторая и сразу третья... Ай-яй-яй! Как жетак?! Неужели?! Вот это да! А мы и не ожидали. - А вот вы ожидали? - Нет, мытоже не ожидали. - А вы? - Мы не ожидали, потому что у них пройден весь курсбоевой и политической подготовки. - А-а-а... ну, тогда шапки долой... Шапки долой - венки по воде; звучит траурная музыка... Прозвучала - хватит, а теперь остальных выгнать в море, чтоб покрытьнедостачу. - А знаете, у оставшихся в живых мы интересовались, и они все как одинхотят служить на подводных лодках... - Это грандиозно! Флот, флот... Что такое флот? - Флот - это люди. - А еще что? - Флот - это "железо".- А еще? - Флот - это люди, вросшие в "железо". - Что бы им такое пожелать? - Пожелайте им здравствовать...АВТОНОМКА Автономка - как женщина: если она у тебя первая, то запомнится надолго. Отдых перед автономкой ворован, как кусок хлеба со стола - помоечнымпасюком. Погрузки, проверки, ракеты, торпеды... - Кровь из носа, товарищи, это нужно сделать! Кровь из носа... И кровьидет из носа... Перед автономкой бывает контрольный выход для проверки готовности.Лодку выгоняют в море, и она десять суток ходит там туда-сюда, а внутри унее сидят люди, преимущественно по тревоге. И тревоги через каждые два часа,и часто бывает, что одна тревога целуется с другой... Там я научился спать стоя. Стоишь, стоя и спишь. Просыпаешься тогда,когда грудью падаешь в прибор, а под глазами такие синяки вырастают, будто вглаза пустой стакан ввинчивали. После этого так хочется в море, просто неописать. Без удержу хочется... Только пришли, и опять - разгрузки, выгрузки, погрузки... - Большой сбор! Построение на пирсе... - Внимание, товарищи! Экипаж будет отпущен только тогда, когда на пирсене останется ни одной коробки!!! Будет отпущен, будет, кто же спорит. А за сутки до отхода всех посадятна корабль, а на корне пирса выставят вооруженного вахтенного, чтоб никто несбежал, а то ведь черт их знает, шалопаи, прости Господи...ОТМЕТИМ КОРОТКО! Отметим коротко, лирически отступив, что в те времена флот пил, и пилон спирт, и пил он его неторопливо и помногу. Это сейчас всем запретили, атогда - о-го-го... В общем, были отдельные личности, которые, несмотря на сторожей ипроделанную работу, ускользали с корабля в ночь перед самым отходом, и потомза ними гонялись по всему поселку. Обессилев, они сдавались, их сажали на детские саночки и привозили напирс. По дороге они засыпали, и их грузили на корабль на талях. Приходилиони в себя на третьи сутки вдали от родных берегов. Но были и такие, которых не находили, и тогда в последний момент браликого попало прямо из патруля. Так взяли одного молодого лейтенанта, и егожена потом его искала, но искала она не там, где надо искать, поэтому онаискала его несколько дней.АХ, МОРЕ, МОРЕ... Вышли в море и пошли, отошли подальше, встрепенулись и взялись заизучение материальной части. Только наши подводники могут выйти в море, отойти подальше, а потомначать изучать то, на чем они вышли в море: всем выдаются зачетные листы, ивсе одновременно начинают учить устройство корабля - ходят по отсекам, как вЛувре, и ищут клапана. Лодка плывет, а они учат. А что делать? Матчасть на нашем родном флоте можно изучить только вдали от Родины.Вблизи Родина тебе просто не даст ее изучить. Родина, она вблизи что-нибудьда придумает: снег придумает, астрономическое число нарядов или рытье канав. Если лодка утонет, то тут Родина поделится на две большие части: тачасть, которая придумала снег, наряды и канаву, будет молчать, а та, другаячасть Родины - та срочно пододвинется поближе и спросит у оставшихся в живыхсо всей строгостью. И это навсегда. Это не изменить. Некоторые пытались, но это навсегда. Да и мы уже привыкли так учиться своему военному делу. Мы до тогопривыкли, что, разреши нам на берегу не рыть, а учить, мы сядем и будемсидеть, уставясь в точку, отсылая всех к матери Ядвиге; будем сидеть и ждатьвыхода в море, чтоб там приступить однозначно. Когда мы вышли в море, я тоже получил зачетный лист по устройствукорабля и тоже учил до тех пор, пока с глаз моих не спала пелена и пока всеэти трубы, свитые в узлы, не стали мне родны и понятны. После того как я сдал все зачеты, я долгое время не мог отделаться отмысли, что ткни нашу лодочку в бок - и она тихо утонет. Нет, конечно мы будем бороться за живучесть, будем бегать по отсекам,загерметизируемся, дадим внутрь сжатый воздух, всплывем и -тыр-пыр-Мойдодыр, но все равно она утонет; не сразу - так потом. Не знаю почему, но после сдачи экзаменов по устройству корабля этимысли преследуют тебя особенно сильно. Правда, со временем впечатление отустройства слабеет, но сначала от полученных знаний просто кожа пузырится. Яне буду больше говорить о том, что подводная лодка может утонуть. Я тутнесколько раз уже сказал об этом, но сказал я об этом только для того, чтобыбольше не говорить. Тем более что не так уж часто мы и тонем, как могли бы.НУ, КАК ТАМ? Меня часто спрашивают: - Ну, а все-таки, как там? - Где? - спрашиваю я. - Ну, в автономке, под водой... - Да нормально вроде: вахта - сон, вахта - сон, а в промежутках -командир и зам; если им некогда, то - старпом и пом. Так и плывешь,окруженный постоянной заботой. Пришли в район - устроили митинг и заступилив дежурство и при этом шли по отсекам с чем-то заменяющим вечный огонь. Женщин обычно интересует, видно ли в иллюминаторы рыбок. Они оченьудивляются, когда узнают, что на подводной лодке нет иллюминаторов. - А как же вы плывете без иллюминаторов, не видно же?! - А так и плывем, зажмурясь, периодически вытаскиваются специальныевыдвижные устройства, с помощью которых лодка себя ощущает в пространстве.Ощутили - спрятали; и поехали дальше. - Да-а?.. - говорят женщины задумчиво, и со стороны заметно, что ониполностью находятся во власти внезапно возникших ассоциаций. Немногоподумав, они многозначительно замолкают. Только самые коварные из нихинтересуются: - А как же вы справляетесь там со своим естеством... так долго? - приэтом они делают себе такие глаза, что невозможно не догадаться, какое извсех наших естеств они имеют в виду. - Видите ли, - говорю им я, - чтоб однозначно дать выход естеству, дляподводника регулярно устраиваются политинформации, тематические вечера,диспуты, утренники, лекции, лирические шарады, прослушивание голосовклассиков, наконец, первоисточники можно конспектировать. Обычно после этого от меня отстают, и я, оставленный, всегда вспоминаюсвоего старпома. На двадцать третьи сутки похода он всегда входил вкают-компанию и говорил медлительно: - Женщина... женщина... женщина... она же - баба... - после чего онсадился в кресло и требовал, чтоб ему показали фильм с бабой. Старпом относится к самым любимым моим литературным героям. Когда ясмотрю на старпома пристально, я всегда вспоминаю, что и у стада павиановесть свой отдельный вождь. Своего старпома в этой автономке я периодически сажал нагазоанализатор. У меня газоанализатор напротив двери, а дверь моего боевогопоста такой величины, что ею мамонта уложишь и не заметишь, не то чтостарпома. Стоит развод, зам его инструктирует, а мимо в центральныйпротискивается старпом, и тут я дверь зачем-то открываю, и она как щитом,безо всяких усилий, трахает старпома. Старпом улетает бездымно вгазоанализатор и там садится на специальный штырь солнечным сплетением изамирает там, как жук на булавке. Висит старпом, булькает, воздуха у негонет, слезы из глаз. Потом зам командовал разводу: "На защиту интересов Родины заступить!",а старпом, сползая добавлял тонко: "Ой, бля!.." Ну и влетало мне! Кстати, некоторые считают, что старпом - это заповедный корабельныйхам; хам в законе; хам по должности, по природе и по вдохновению. Я с этим не согласен. Просто хамство экономит время: через хамстволежит самый краткий путь к человеческой душе. А когда у тебя этих душ целыхсто и общаться с ними надо ежедневно по три раза на построениях, гдеприходится доводить до каждого решение вышестоящего командования, то тут,простите, без хамства никак не обойтись. На корабле старпом отвечает за то, чего нам постоянно не хватает: онотвечает за организацию. Старпом - это страж организации. Исчез старпом скорабля - через секунду вслед за ним пропадает организация. Организация безстарпома долго на корабле не задерживается. Так они и живут: старпом и его организация; сидят, уставясь, и караулятдруг друга. Ну, как тут не озвереть! Но всему бывает конец. Я имею в виду не старпома с его организацией, яимею в виду автономку: автономка кончается, как все в этом мире. Время - великий пешеход. Подводное время - это тоже пешеход. Толькосначала оно тянется медленно, а потом уже несется не разбирая дороги. Так вот, чтоб этот пешеход с самого начала легче перебирал лапками, дляподводника кроме служебных чудес придумывают всякие развлечения. Ну, отработку по борьбе за живучесть (когда ты, подтянув адамовы яблокик глазницам, как нашатыренный носишься по отсекам с этим ярмом пудовым нашее - с изолирующим дыхательным аппаратом 1959 года рождения) очень условноможно отнести к развлечениям, а вот концерты художественнойсамодеятельности, викторины, стенгазеты, вечера вопросов и ответов, загадоки разгадок, дни специалиста, праздники Нептуна и пение песни "Варяг" наразводах, а также прочую дребедень, превращающую боевой корабль в плавдомкочующих балбесов, - можно отнести к развлечениям с легким сердцем. И придумывает все это зам. Наш веселый. Массовик с затейником. Мальчикс пальчиком. Это он веселит один народ руками другого народа. Мой стародавний приятель, большой специалист по стенгазетам, стихам идням Нептуна, отзывался обо всем этом так: - Боже! Сохрани нас от инициативных замов! Огради нас, Господи, от этихмучеников великой идеи! Дай нам, Господи, зама ленивого, сонного дуралея, нои его лиши, Господи, активных вспышек разума, а лучше сделай так, чтоб онвпал в летаргический сон или подцепил какую другую заразу! Вы бы видели при этом его лицо. - Саня, - говорил он мне, слегка успокоенный, - отгадай загадку: какаянаука изучает поведение зама на корабле? Я отвечал, что не знаю. - Паразитология! Господи, - причитал он, - и чего я пошел в механики.Вот дурак. Пошел бы в замы и сидел бы сейчас где-нибудь... мебелью... Знаете, я не стал его осуждать. Просто устал человек от веселья. К этому времени Иван Трофимович, самый наш светлый, уже ушел от нас встрану вечного солнца - перевелся служить в большой город, на большую землю,чуть ли не в районный центр, - а нам на автономку дали нового зама. Это былтакой тритон, от общения с которым молоко скисает даже в семенниках. Этот родственник царя Гороха обожал развлечения, и мы его развлекаликак могли: пели, плясали, отгадывали загадки - так время и летело.НАКОНЕЦ! Наконец наступил конец. Я имею в виду конец автономки. Я уже один разимел это в виду несколько выше, но теперь, как говорил наш зам, я имею ввиду это непосредственно.ДОМОЙ! Только повернули к дому - и сразу же расхотелось идти домой. Странноеэто чувство, но объяснимое. В море, несмотря на обязательный кретинизмбоевой подготовки и развлечения, все-таки день налажен, и ты в принципезнаешь, что будет сегодня, завтра и послезавтра, а в базе ты не знаешь, чтоты будешь делать вечером и куда ты побежишь через минуту. Отсюда уныние,примешивающееся к радости прихода. Но радость побеждает, и особенно последние метры ею полны. - По местам стоять к всплытию! - подаются команда, и вот уже по отсекамзагулял горький морской воздух. К пирсу лодка швартуется с помощью буксиров. Они волокут ее подлокотки, как внуки - нагулявшуюся слепую старушку. А на пирсе - оркестр,начальство, а за забором - жены, целой толпой. Мы еще не ошвартовались, а оркестр уже отыграл и ушел, повернувшись кнам задом, и создалось такое ощущение, что он играл лодке в целом, а нелюдям в отдельности. На пирсе осталось начальство. - Ну-у, - сказало начальство нам, когда мы вышли и построились, - покавы там отдыхали, мы здесь служили, а теперь вам предстоит... - и дальше мыузнали, что нам предстоит: погрузка запасов до полных норм, перегрузка ракети выход в море на торпедную стрельбу, так что сегодня не выводимся, астановимся к стацпирсу, грузим ракеты и далее, далее, далее... и прочая,прочая, прочая куча удовольствий. Самые глупые спросили: "А домой?" - на что им хамски расхохотались, ножен поцеловать у забора разрешили.ЖЕНА Ежедневные постоянные общения с собственной женой можно сравнить толькос моросящим дождичком, который капает тебе за воротник. Ты приходишь домойежедневно, а оно капает: в 20 часов - капает, в 22 - капает, и в 24 - тожекапает; ложишься в постель - капает в постели. Можно, конечно, научиться и не слышать, как оно капает. Но пока тынаучишься, сколько придется себя истерзать. Другое дело, если тебя не бывает дома. Другое дело, если ты ходишь вморе. Женщины море не выдерживают. Ты приходишь, а тебя встречает любовь;реки любви; потоки любви огромных размеров; и глаза газели, а в них - слезы;а голос ласковый, нежный, как полевой колокольчик; а руки теплые, и ужеприпала к груди, положила головку, затихла, как мышка, и молчит, молчит... За это можно отдать жизнь... А как они бегут навстречу... Я стоял и смотрел, как они бегут. В тот период я мог только стоять исмотреть, потому что в тот период я был холостой; а когда ты холостой, тыстоишь на ветру на пирсе, как собака; обдуваем и бездомен, бездомен,бездомен... Но, слава Богу, есть друзья, и, слава Богу, друзей много. Когда наши мучения поручили временную передышку и мы все-таки ощутилипод ногами земную твердь, мои друзья сказали мне: - Бери, Саня, свои манатки и иди к нам жить. И я забрал то, что не успели еще украсть из моей каюты на ПКЗ, и пошелк друзьям, несмотря на то что у них были жены и дети. И ночевал я "подрузьям" в течение многих и многих лет. Положишь ночью чемоданчик свой насаночки и переезжаешь от друга к другу. В те времена можно было получить ключ от чьей-нибудь квартиры, хозяевакоторой находились в отпуске, и жить там месяц-другой, несмотря на то чтохозяева эти тебе совершенно неизвестны. Так было принято, и я, когда получилквартиру, я тоже устраивал к себе жить порой совсем незнакомых людей. - Чего загрустил, лейтенант? - спрашивал я, когда видел лейтенанта сженой и ребенком, сидящих часами на чемоданах в ДОФе. Отзовешь его в сторону, и лейтенант говорит, говорит, а потом ты ведешьк себе это семейство и не знаешь, куда себя девать от благодарных глаз. Свою квартиру я получил лет через шесть. Как ни странно - холостяком.Одиннадцать квадратных метров. - Слушай! Пусти пожить, - говорили мне, - ты же все равно в море, - и яотдавал ключи. - Слушай! - говорили мне потом, когда я приходил с автономки. - Негони. Ты же сейчас в отпуск, так? А я... куда я по морозу с дитем, поживигде-нибудь еще, а? - и я шел жить еще где-нибудь. Офицерское братство, такое ли ты сейчас, как в дни моей юности? Эта квартира была у меня полтора года, и я не жил в ней ни одного дня;а когда мне намекнули, что я холостяк и в то же время имею жилье, а этонесправедливо, и что надо иметь совесть, когда в экипаже есть бесквартирныеженатые люди, я почувствовал угрызения совести и отдал ее женатым людям.ОТПУСК! Отпуск для подводника - это не то, что Родина ему смогла дать, отпуск -это то, что он сумел у нее взять и уйти невредимым. И когда ты получишь сРодины все, что тебе причитается, ты изойдешь мелким длительным смешком,результатом которого может явиться кома. Только не надо среди отпускавспоминать о возвращении на службу, от этого тоже можно внезапно неизлечимозаболеть. Дали тебе - беги и не думай! В первый отпуск я еще съездил как вселюди, а в последующие как-то было принято оставлять меня с личным составом:офицеры и мичманы экипажа едут в отпуск, а ты остаешься на это время сматросами. Чудесное времяпрепровождение. А потом, когда все приезжают, тебедают догулять. Не совсем, правда, все, но кое-что; а потом досрочновтягивается твое тело на веревке, а ты сопротивляешься, не хочешь,дергаешься, заарканенный, но тебя уже волокут по земле, и ставят тебявертикально, и спрашивают с тебя по всей форме. - Да вы что?! - спрашивают с тебя, и ты понимаешь, что виноват, и, каквсякий нормальный офицер в таких случаях, говоришь; "Больше не буду!" - иделаешь себе придурковатость. Вообще-то придурковатость на флоте поощряется и как-то хорошосмотрится. Прилично как-то, со стороны. Нехорошо смотрится собственноедостоинство, ум, тонкость духовной организации и ее девичья ломкаяхрупкость. Отвратительно смотрится честность, если только она не задняячасть все той же придурковатости.ПОСЛЕ ОТПУСКА Получили корабль и бодренько так взяли его, японский городовой, иотремонтировали! А корабли у нас разовые. Это значит: один раз сделали корабль - и все.У нас, может, чего другого разового нет, а корабли есть! и зип (зап. части)есть - годами возим. Возим годами, но не то, и то, что мы возим, можно сразуже выбросить и никому больше не показывать, а то, что нам надо, - это днем согнем не сыщешь и не достанешь ни за какие деньги, вот разве что за спирт,но в огромных количествах. А вы там, наверное, думали, что мы сами все пьем,- как бы не так! И все это годами, годами, годами... У меня двенадцать автономок. Чаще всего по две в году. Чаще всего через"бегом - стоять!", когда в "сжатые сроки", "любой ценой"; когда на ветру игрузишь сначала на себя, потом - на собственном горбе, потом с себя и насанях и голыми руками - и в мороз; когда не спишь вовсе; когда злоба трясет,душит и пена изо рта; когда можешь упасть и не встать или можешь молотить потвердому безо всякого для себя вреда и когда успокаиваешься только в море идалеко, и далеко не сразу...ВЗГРУСТНУЛОСЬ ВАМ? Ну, ничего. Сейчас я вас развеселю. Сейчас я вам расскажу, как япереводился с лодок. Это весело. Помните, когда я захотел попасть в подводники, мне сказали, что нужнорыть носом и остальными частями тела, и я рыл? Ну так вот, а теперь, через восемь с половиной лет, когда я впервыезахотел уйти с корабля на большую землю, мне сказали, что мне нужно сноварыть носом и теперь они будут наблюдать и оценивать, как я рою, и в случае,если я буду рыть хорошо, тогда они будут ходатайствовать перед вышестоящимкомандованием... Так что флот у нас перерыт. Народ наш роет с флота и днем и ночью сдиким визгом без стыда. А такие чудаки, как я, роют дважды: сначала на флот,а потом - с флота. Решение навсегда урыть с флота пришло ко мне как-то сразу. На параде послучаю Дня Победы. Как сейчас помню: стоим в строю, готовимся кторжественному маршу, а на трибуне стоят вожди нашего поселка. Посмотрел яна них, подумал про себя: "Саня, чистое ты существо, с кем ты служишь!" - ирешил переводиться. Кстати о празднике: в праздник нас легче всего пересчитать. Это я овоенных. Наших же сусликов никто еще не считал по-серьезному. А в праздник унас все в строю. Посмотришь на страну сверху - и все в строю. Вся страна.Вот и считай. - А зачем это? - Ты сначала посчитай, а там поймешь зачем. На следующий день после праздника было воскресенье, и командир, прямо впраздничном строю, объявил нам на завтра рабочий день, а тут как разЗимбабве, по-моему, на днях освобождалось, ну, мы и сказали командиру: - Товарищ командир! Да что ж это такое? В это воскресенье даже негры вЗимбабве не работают. - Это почему? - Освободили их... от белых колонизаторов... - Вот черт! - сказал командир и объявил на завтра выходной. К начальнику отдела кадров я пошел в понедельник. Я пошел и сказал ему,что со вчерашнего дня мечтаю перевестись. - Неужели?! - обрадовался он. - И куда же это? Я сказал, что знать "куда" я не должен. Это он должен знать "куда", аменя он должен встретить на пороге, извиниться за то, что я до сих поркапитан третьего ранга и, с благоговением, предложить мне то место, где я,приняв грушевидную форму, целых десять лет буду думать о своем воинскомдолге с девяти до пяти, с перерывом на обед. Целых пять дней в неделю. - Это безумно интересно! - сказал он. - Жаль только, что вы до сих порне знаете, как у нас переводят офицера. - Знаю, - сказал я, - его никак не переводят. - Верно, - сказал он, - все-то вы правильно понимаете. Неизвестнотолько, откуда у вас берутся такие дикие мысли: "с благоговением","должны"... Восемь тысяч офицеров Северного флота выслужили установленныесроки службы. И все они подлежат переводу. Восемь тысяч! А вы будете восемьтысяч первым... И тут я снова начал говорить, поскольку чуть-чуть вышел из себя; ясказал этой древесной лягушке, что в его "восемь тысяч" я охотно верю и чтоесли переводить офицеров так, как их сейчас переводят, - по одному офицеру вгод, - то это восемь тысяч лет, а если переводить по одному в день - то этодвадцать лет... Расстались мы холодно. Шлепнув дверью... Конечно, лучшеиметь в стране не двадцать лодок, а двести, а еще лучше - две тысячи. И чтобони плавали, плавали, плавали в мировом океане, как клецки в бульоне. Иничего, что они по старости еле ходят. И ничего, что они ревут на весь белыйсвет, как раненые; их у нас столько... и мы как выйдем все, как заревем! - иамерикосы оглохнут; уши у них отвалятся, у америкосов... обомлеют они... и вэтом акустическом бардаке нас никто не отыщет, а мы подберемся к ним да какахнем в нужный момент - и снесем все до Скалистых гор... А кстати, а чего это они у нас ревут как раненые, эти наши лодки? - Аони не могут не реветь! Должны реветь, кстати потому, что их раненые делали. У нас все раненые. У нас же нормальных нет. И различаемся толькостепенью ранения: легкораненые и тяжело-... Чем выше, тем тяжелее... И боятся нас только потому, что мы раненые. Сильны мы своей раненойнепредсказуемостью. Непосредственностью своей. Походкой пьяного исполина... А чтоб это подводное дерьмо еще и плавало, в нем еще и подводник внутридолжен сидеть. А чем дольше он сидит, тем лучше. Так приковать его там надесять календарных лет - и пусть сидит. И сидим... И мы же это дерьмо спасать будем голыми руками, когда онотонуть начнет. Единственный флот, который спасает дерьмо... Заканчивая этот этюд о дерьме, я бы вернулся к дерьму изначальному -начальнику отдела кадров. Эта тыловая, деревянная жаба перед моим егопокиданием объяснила мне, что для того чтобы перевестись с флота, нужноиметь как минимум десять подводных календарных лет ("а у вас только восемь скопейками"). Только после этого с тобой как-то разговаривают. Только послеэтого ты подаешь рапорт по команде о включении тебя в списки дляперемещения. Приказ о включении в списки появляется на свет только раз вгод, в декабре, а это значит, что ты служишь уже одиннадцать лет, но можно впервый же год подачи рапорта по разным причинам (улыбнулся, гад) не попастьв приказ - значит, уже двенадцать лет... и потом ты здоров, а это неоснование для перевода; вот если ты болен, тогда... тогда существуетспециальный перечень болезней, например болезнь мозга, но чтоб получитьподтверждение на такую болезнь, нужно взять пункцию спинного мозга ("а этоне просто, больно это") в клинических условиях города Североморска. Да,кстати, а вы знаете, что офицер место службы не выбирает и по переводу васмогут засандалить в Магадан?.. Мне захотелось его удавить, но я еще не спросил его об академии. В академию? Можно и в академию. Но на этот год вы уже пролетели, а наследующий придете в следующем году. Вот так! Я посмотрел на его горло и вспомнил, что я еще не поинтересовался проадъюнктуру. Я поинтересовался. В адъюнктуру? Редко, но бывает. Так что не стоит обольщаться. В общем, я сказал: "Живи, жаба", - и шлепнул дверью... Три года я переводился с Северного флота. Я пытался уйти в академию, вадъюнктуру, в командиры роты и в ученые; я звонил и бегал, проходилмедкомиссии и подписывал характеристики; я отправлял свои личные дела ивстречал их; я переделывал представления, я печатал списки родственников, язвонил и уточнял их девичьи фамилии... А ушел я в Северодвинск вместе с кораблем. На вечное захоронение. ВСеверодвинске явился в политотдел, когда наступила осень и сквозь вскрытыйлодочный корпус стало прохладно жить, и спросил: - Где мой угол, в котором буду я и моя семья? К этому времени биологическое чудо свершилось: я женился. Год мымыкались, а потом в нашем Клондайк-Сити мне дали квартиру: построенасуровыми руками рудокопа-шлаковщика-воина-строителя - по стенам течет,батареи перемерзают и взрываются, как бутылки на морозе. Но все же это была квартира. Хоть плохенькая, но своя. Конура конурой,постоянно согретая батареей в одно женское тело. - Ну и где же мое жилье? - спросил я у зам начальника этогополит-пардон-отдела бригады кораблей. - Видите ли, - начал этот полномочный представитель нашего светлогобудущего на земле и в воздухе, - жилфонд нашей бригады рассчитан на пять, нуна семь, максимум - на десять экипажей, а вас тут - двадцать четыре, ипотом... - и потом, - сказал он мне, - сдайте сначала там квартиру, и тогдамы начнем с вами разговаривать. Я поехал и сдал, приехал и стал с ними разговаривать. Говорили мы год,но так и не договорились, и квартиру мне не дали; мне даже справку не дали отом, что не дали квартиру. В последней беседе этот первый полномочный у корыта даже заявил: - Слушайте, ну, в конце-то концов, мужчина вы или нет! Что вы все времяходите: "Хочу жену, хочу жену"? Зачем вам в Северодвинске жена? Кто сюдасвою жену привозит? Ну кто? Не страдайте вы. Выйдите на улицу. У нас так вседелают... Действительно, что может быть проще: выйди ты на улицу... А на улицепрямо на столбе висело объявление: "Сдается комната одинокому молодомучеловеку", - и кое-что от этого объявления было уже оторвано. Семьсот офицеров и мичманов, холостых постоянно и временно, сходиловечером с кораблей нашей бригады, и город впитывал их, как губка. Ни один невалялся под забором; все где-то тихо лежали и не на открытом воздухе... Но наступило эпохальное время. Наступило время эпохального 27-госъезда, и в это время я оказался в отпуске. И, находясь в отпуске в стольисторическое время, я вдруг вспомнил (просто озарение какое-то), что лучшевсех на этой земле обетованной живут склочники. Я пошел и голосом своей мамыподал телеграмму съезду. Я не стал его поздравлять, я просто спросил уфорума коммунистов: почему мой сын до сих пор не переведен никуда, в чем еговина, и, если вина есть, то почему на подводных лодках служат тольковиноватые. И форум коммунистов ответил маме, что ее сын - этот редкий природныйэкземпляр подводника, этот бутон благоуханный военно-морской, - скоро будетпереведен в город-герой Ленинград, где постоянно оседают все герои. - Начхим! А у вас есть справка о жилье в Ленинграде? Так теперь в строю с удручающей периодичностью обращался ко мне мойстарпом. И я ему, с той же периодичностью, очень терпеливо и толково объяснял,что я дитя своего времени, что у меня мое только то, что на мне и с собой, ичто ни один город Советского Союза, а тем более такая колыбель, какЛенинград, не может похвастаться тем, что я его почетный гражданин. - А-а... - говорил старпом и отходил. К тому времени все были уже извещены, что я редкая сволочь, "писатель",и что пишу я во все концы, а особенно обожаю периоды съездов, и что яперевожусь, видимо, и, видимо, навсегда. И я опять строчил на себяхарактеристики, представления, вставлял в них, как я отношусь к пьянству, кполитике партии, как я изучаю последнее текущее наследие, как я провожу их вжизнь; потом я бежал и отправлял все это, потом оно возвращалось и сновауходило, и снова я носился с ним, носился, носился... - Начхим! - говорил старпом время от времени. - А справку о прописке вЛенинграде ты уже достал? Прописка - основное деловое качество офицера, его кошмар и надежда, егопробковый пояс, его бревно, его соломинка... есть у тебя прописка - и тычеловек; нет? - извини... В двадцатый раз я не выдержал и прямо в строю диалектически переложилучение Дарвина о происхождении птичьих видов с английского сразу же намонголо-татарский; я переложил его несколько раз, и каждый раз был по-своемуинтересен, поскольку сопровождал я его рядом оригинальных манипуляций иартикуляций. Наступила тишина. Строй слушал как завороженный. Затем раздался голосстарпома: - Ну, а орать-то зачем? Что, уже и спросить нельзя? Потом начался хохот, и хохотали все: и офицеры, и мичманы, и матросы -весь мой экипаж. Ну, и я в том числе. После этого стало легче, и я поверил,что я действительно ухожу... Приказ был в июле. Выписка из него шла от Москвы до Северодвинска тримесяца, что на десять суток длиннее знаменитого путешествия вокруг света вовремена Жюль Верна... - Капитан третьего ранга Михайлов! - Я! - Выйти из строя! - Есть! - Внимание, товарищи! Сегодня от нас уходит капитан третьего рангаМихайлов. Наш начальник химической службы. Он прослужил на лодках болеедесяти лет. У него двенадцать автономок... "От нас уходит" - как о покойнике. А впрочем, верно, ушел - что умер. - ...А теперь... по традиции... он с нами попрощается... Я обходил строй, жал руки и улыбался. Меня обнимали, пихали в плечо иговорили: "Держись, Саня..." - и я держался... А дальше? А дальше - Ленинград, проспекты-светофоры, и на службу на автобусе, идвенадцать нарядов в год, и "с девяти до пяти", и два выходных в неделю, ипо выходным - семья, семья, семья... Last-modified: Wed, 27 Aug 2008 15:36:58 GMT Оцените этот текст: Не читал 10 9 8 7 6 5 4 3 2 1
|
||
|
|
Последнее изменение этой страницы: 2024-06-17; просмотров: 71; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы! infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 216.73.217.21 (0.136 с.) |
