Первая часть мерлезонского балета

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 8Следующая ⇒

НАЧАЛО

На флоте ЛЮБОЕ НАЧИНАНИЕ всегда делится на четыре стадии: первая - ЗАПУГИВАНИЕ; вторая - ЗАПУТЫВАНИЕ; третья - НАКАЗАНИЕ НЕВИНОВНЫХ; четвертая - НАГРАЖДЕНИЕ НЕУЧАСТВУЮЩИХ.

КОНЕЦ

- Что вы видели на флоте? - Грудь четвертого человека. - И чем вы все время занимались? - Устранял замечания.

АТОМНИК ИВАНОВ

Умер офицер, подводник и атомник Иванов. Да и черт бы, как говорится, сним, сдали бы по рублю и забыли, тем более что родственников и особой мебелиу него не обнаружилось, и с женой, пожелавшей ему умереть вдоль забора, ондавно разошелся. Но умер он, во-первых, не оставив посмертной записки, мол,я - умер, вините этих, и, во-вторых, он умер накануне своей пятнадцатойавтономки. Так бы он лежал бы и лежал и никому не был бы нужен, а тутподождали для приличия сутки и доложили по команде. Вот тут-то все и началось. В квартиру к нему постоянно кто-то стучал, аостальной экипаж в свой трехдневный отдых искал его по сопкам и подвалам.Приятелей его расспросили - может, он застрял у какой-нибудь бабы. В общем,поискали, поискали, не нашли, выставили у его дверей постоянный пост иуспокоились. И никому не приходило в голову, что он лежит в своейсобственной квартире и давно не дышит. Наклевывалось дезертирство, и политотдел затребовал на негохарактеристики; экипажная жизнь снова оживилась. В запарке характеристикиему дали как уголовнику; отметили в них, что он давно уже не отличник боевойи политической подготовки, что к изучению идейно-теоретического наследияотносится отвратительно, а к последним текущим документам настолькопрохладен, что вряд ли имеет хоть какой-нибудь конспект. Долго думали, писать, что "политику он понимает правильно" и "делу"предан, или не писать, потом решили, что не стоит. В копию его служебной карточки, для полноты его общественнойфизиономии, вписали пять снятых и двадцать неснятых дисциплинарныхвзысканий; срочно слепили две копии суда чести офицерского состава, азаместитель командира, заметив, что у него еще есть в графе место, пропустилего по всем планам политико-воспитательной работы как участника бесед оправовом воспитании воина. Сдали все собранные документы в отдел кадров и, срочно прикомандироваввместо него какого-то беднягу прямо из патруля, ушли, от всей души пожелавему угодить в тюрьму. Отдел кадров, перепроверив оставленные документы, установил, чтопоследняя аттестация у него положительная. Аттестацию переделали. Сделали такую, из которой было видно, что он,конечно, может быть подводником, не без этого, но все-таки лучше уволить егов запас за дискредитацию высокого офицерского звания. Прошло какое-то время, и кому-то пришло в голову вскрыть его квартиру.Вскрыли и обнаружили бренные останки атомника Иванова - вот он, родной. Флагманскому врачу работы прибавилось. Нужно было оформить кучу бумаг,а тут еще вскрытие показало, что на момент смерти он был совершенно здоров.В общем, списать умершего труднее, чем получить живого. Медкнижку его так и не нашли, она хранилась на корабле и ушла скораблем в автономку. Сдуру бросились ее восстанавливать по записям вжурналах, но так как журналы тоже не все отыскались, то все опомнились ирешили, что обойдется и так. Флагманский врач пристегнул к этому делу двух молодых подающих большиенадежды врачей, а сам в тот день, когда пристегнул, вздохнул с облегчением. С помощью нашей удалой милиции удалось даже отыскать какую-то егодвоюродную тетку Марию, которая жила, как выяснилось, в самой середине нашейнеобъятной карты, в селе Малые Махаловки. - Только сейчас приехать не могу, - сразу же зателеграфировала тетка, -я одна, старая уже, у меня еще корова, как ее бросить, да и картошкаподошла. Из списанных с плавсостава подобрали надежного офицера,капитан-лейтенанта, и возложили на него похоронные обязанности. Такие офицеры, списанные с плавсостава, у нас есть. Они строятподсобные хозяйства, дачи, роют рвы, канавы, собирают картошку в Белоруссии,бывают на целине в Казахстане, назначаются старшими на сене, проводятобваловку, руководят очисткой, раскладкой дерна, доводят все это до ума,ремонтируют подъезды и вообще приносят много пользы. А этого офицера списали даже дважды. В первый раз по какой-то однойстатье - то ли с язвой, то ли с какими-то камнями, - а когда он оформил вседокументы на списание и, сдав их, каждый день ходил и столбился, то черезмесяц выяснилось, что документы он сдал не поймешь где, и сдал он их непоймешь кому, и в том месте, где он их сдал, его никто не узнал. - Что же вы так? - сказали ему тогда. Вот тогда- то его и перекосило, ис ним случилось что-то сложное, то ли латинское, то ли латино-американское,и списался он тогда по совершенно другой статье. Словом, человек былнадежный. "Надежный" отправился на плавзавод добывать цинк. В этот цинк нужнобыло одеть гроб, который вместе с несвоевременно усопшим Ивановым именовалсябы "ценный груз двести". Завод насчет цинка был в курсе, но на заводе его повернули: лимит поцинку был израсходован, а будущий цинк должны были подвезти в течениемесяца. - Вам же звонили! - вяло, как последний спартанец, отбивался"надежный". - Времена прошли, - сказали ему на заводе. - Куда ж его сейчас девать? - не унимался "надежный", потому что ссамого детства привык никому и никогда не сдаваться. - А где он у вас до сих пор лежал? - спросили увядшими голосамизаводские лупоглазые хитрецы. - Дома, - не понимал "надежный". - Вот пусть там и полежит, ничего страшного, сейчас уже холодно. Толькоокна, конечно, нужно будет открыть, - тут же приступили заводчане ко второмуэтапу сбережения усопшего, - а с батарей воду слить, и батареи заглушить. Вэтом поможем. На батареях у нас какое сечение? Ду-20? Ну вот... - Что "вот", - не понимал "надежно списанный", - в чем поможете? - В этом, - удивились его сообразительности заводчане, - батареизаглушим, сварщика дадим. - Ну нет, так дело не пойдет, - начал было "списанный". - Ну, мы тогда не знаем, - сразу закончили с ним заводчане и в ту жеминуту про него забыли. С тем, что "они не знают", списанный капитан тут же решил отправиться кначальству. По дороге он долго рубил воздух и говорил всякие выражения. - А-а-а, чтоб они подохли! - пожелал он им в заключение. Капитан впервые столкнулся с цинковой проблемой, и через десять минутходьбы он окончательно решил идти к начальству, у которого, он был в этомсовершенно уверен и неоднократно убежден, череп толще, а нижняя челюстьувесистей. - А я-то думал, что его давно похоронили, - оторвалось от бумагначальство с черепом, за заботами успевшее забыть, что у него когда-токто-то умер. - Деньги вам собранные отдали? Ну вот! Что же вы? - А что вы сделали, чтоб этот цинк был? Почему не добились? Почему ненастояли? - спрашивало начальство по нарастающей. - Расписываетесь тут,стоите, в собственном бессилии! - Нужно добиваться! - заорало наконец начальство. - А недемонстрировать здесь свои неспособности и беспомощность полнейшую! Рытьнужно! Рыть! Доросли тут до капитан-лейтенанта! Бог ты мой, какая тупость,какая тупость! Цинк ему ищи! Рот раскрой, положи - он закроет и проглотит.Так, что ли? Я! Здесь! Поставлен! Не для цинка!!! Понимаешь? Не для цинка!..Идите. И не прикрывайте мелкой суетливостью своего безделья! Цинк чтоб был!Доложите! Все!!! Витамины на флот поступают в жестяных банках, а надо бы в ведрах, аможет, и в бочках... Капитан пошел от начальства. По дороге он все время говорил три слова,из которых только одно было очень похоже на слово "провались". Пропадал он двое суток, потом появился мятый, виноватый и принялся сжаром отрабатывать. А медики тем временем, тихой сапой, по своим каналам справились насчетцинка, узнали, когда он будет, сказали: "Ладно, мы подождем", - и сразу жедоговорились насчет деревянного. - Деревянный? - ухватились на заводе. - А цинковый уже не надо? - Надо, - сказали наши всегда спокойные медики, - и цинковый идеревянный. Он у нас пока в морге полежит. И положили. Когда же наконец появился цинк и из него сделали то, чтохотели, впихнуть в него бережно сохраненного Иванова не удалось - чуточку невлез; ни в цинковый, ни в деревянный. - Он что у вас там, вырос, что ли? - злобно ворчали заводчане, уминаяИванова, который если где и влезал в одном месте, то тут же вылезал вдругом. Не хватало всех размеров сантиметров по двадцать. - А кто снимал мерку? - спросил начальник завода, когда эта неувязочкавсем порядком поднадоела. Оказалось, что мерку снимал матрос, который ужеуволился в запас. Начальник завода очень изобретательно облегчил душу и сказал: - Чтоб в следующий раз мерку снимал офицер, - подумал и добавил: -Капитан-лейтенант, а сейчас чтоб влез! Влез! Хоть всем заводом пихайте. Вы уменя пострадаете... за Отечество. Я вам сделаю соответствующее лицо... После этого заводчане поделили силы: одни с чувством передали Иванову,чтоб он влез, и начали его запихивать с завидным вдохновением, другиепринялись обхаживать медиков - ходили как очарованные и заглядывали им вглаза. Минут через пять они решили, что хватит облизывать, и приступили: - А может, мы отпилим где-нибудь там у него кусочек, а? Маленькийтакой, а? - голос их непрерывно зацветал мольбой. - Незаметненький такой,как вы считаете? Мы потом сами похороним. А может, у вас есть что-нибудьтакое? Может, можно будет его полить чем-нибудь, растворить там чуть-чуть,а? Ему же все равно, как вы считаете? - Не знаем, - сказали медики, покачали головами и уехали, оставив назаводе Иванова до вечера. Вечером он должен был быть отправлен. И билетыбыли, - в общем, тоска. - Делай что хочешь, - сказал начальник завода начальнику цеха, - режь,ешь, но чтоб влез! Влез! Хочешь, сам ложись впереди и раздвигай! Хочешь - неложись! Хочешь - мы тебя вместо него похороним. В общем, как хочешь! Начальник цеха хотел, он очень хотел; он до того обессилел от того, чтохотел, что был готов сам лечь и раздвигать. Но вдруг все обошлось. На флотев конце концов все обходится, все получается, делается само собой, не надотолько суетиться... В конце концов вышли пять решительных жлобов и, под массу бодрыхвыражений, в три минуты запихала атомника Иванова в дерево и в цинк, кактесто в банку. Попрыгали сверху и умяли. Заткнули аккуратно гвоздиком теместа, которые повылезли, и запаяли. Делов-то... А в это время в нашем тылу добывалась машина, Списанный капитан металсяодинокий и слепой от горя. Он уже выяснил, что в эту минуту из восьмидесятидвух машин - тридцать два "газика", а остальные после целины не на ходу, ана ходу один самосвал, да и тот - мусорный. Заболевший от такой невезухи капитан был готов везти запаянного в цинкИванова на мусорном самосвале. - Да вы что? - сказали в тылу и не дали самосвал. И все-таки он егодовез, на попутках, щедро посыпая дорогу поллитрами. На вокзал приехали задвадцать минут до отхода поезда. - Куда?! - рявкнула проводница и загородила проход. - У нас разрешение есть, - задуревшим с дороги голосом прошепталкапитан: он всю дорогу, в минус двадцать, ехал сверху. - Назад! - не унималась проводница. - Я тебе дам "разрешение", а людейя куда дену?! Она вытолкнула капитана вместе с ящиком назад. Капитан, совершеннообессиленный белым безмолвием, вытащил собранные на Иванова деньги и, стыдносказать, угостил проводницу четвертным. - Ну ладно, - сжалилась она, - волоките, сейчас покажу куда. Гроб заволокли, куда показали. Не успели тронуться с места, какпоявился бригадир. - Где тут эти похоронщики? - бригадир смотрел так, будто заранее знал,кто где нагадил. - Ты, что ли? - ткнул он пальцем в капитана, и у капитана сразу жезабился пульс. - Да? Документы давай. Капитану нельзя было волноваться. Пальцы его наконец достали документы. - Ну, так и знал, - вздохнул бригадир, - неправильно. На следующейслазь. Не забудь его прихватить. Проверю. Знаю я вас, был уже один такойпрохвост, намаялись. Достался еще один четвертной. Все-таки есть хорошие люди, есть; сейчасон на тебя наорал, набрызгал, а сейчас он уже хороший человек и ты егополюбил, испив до дна радость прощенья. - Ты когда в следующий раз повезешь кого-нибудь, ты обязательно всеправильно оформи, - обхватил капитана за плечи бригадир, - да, и смотри, ону нас, сам понимаешь, где едет, у нас иногда "Жигули" раздевают, не то чтотвоего родственника; цинк - это вещь; приедешь, его снимать - а цинка нет, идавно уже один покойник голый едет. Было такое, бесплатно дарю, - бригадирхохотнул. Капитан выбегал на каждой станции. И началась дорога. Многим мы ейобязаны, дороге. Ты едешь, и едут мимо тебя: мясо, масло, "а как у вас",дети, тещи, подарки, какие-то праздники, каникулы. О чем только люди неговорят, чем только они не живут; а ты как с другой планеты, будто и не жилникогда... Через двое суток ему стало казаться, что он давно уже живет в вагоне,что он родился здесь, среди плача детского, мято лежащих тел, бесконечныхзакусываний, чая и торчащих в проходе ног. Он отдался безразличию и теперьпочти все время сидел у окна смотрящим вперед. А навстречу ему несласьРоссия... Россия... огромная страна... Капитану предстояла пересадка. Не будем ее описывать, а то всеувеличится втрое. Скажем только громко: "Хорошо!" Хорошо, что люди пьют. Аможет, и не люди, а отдельные граждане, но все равно - хорошо. Сколько быдел не было сделано, вот так, с лету, в один присест, если б они не пили; инаш капитан никогда бы не попал вовремя с оцинкованным Ивановым с вокзала навокзал. Пускай они пьют. А если б они не пили, то стоило бы, наверное, дляпользы дела, ее им привить - привычку пить. Наверное, стоило бы... А вот и станция Малые Махаловки, похожая на тысячи наших пустынныхбеленьких станций. Не прошло и пяти суток. Поезд встречали двое - тетка и бородач. Капитан каким-то внутреннимчутьем почувствовал тетку Марию и конец своего путешествия и наполнился, вкоторый раз за дорогу, счастьем, подпрыгивающим ликованием. - Вот! - через каких-нибудь пять минут воскликнул капитан и,израсходовав на улыбку весь имеемый сахар, указал на гроб: - Сам! Он чуть не добавил: "Красивый сам собой", но вовремя спохватился. Емуопять стало хорошо. Это "хорошо" накатывало на него волнами, и сейчас он былпросто рад за себя, за Иванова, за окружающую среду, опять за себя, за теткуМарию, как будто привез ей не гроб, а кусок золота. И вообще, чем дальше отфлота, тем больше он испытывал за него гордость; гордость за нашубоеготовность, ощущал прочные узы родства... - Что еще... документы, фотографии - вот! - Слышь, милок, - неуверенно засомневалась тетка Авария, - а вроде...это и не Мишка вовсе... Иванов-то... я его маленьким помню, после невидала... позабыла уже, а волосики у него вроде черные были, да и курносыйон, а этот какой-то... лысый, что ли? Дитя флота мгновенно приехало на землю. Капитана прошиб крупный пот,все вокруг промокло и стало гнусным. - Да ты что, мать! - земля уверенно поехала из-под ног. - КАК НЕ ТОТ?! - МАТЬ!!! - заорал он, вложив в этот крик все свои раны, отчаянье,цинк, бригадира, дорогу, черт-те что. - Мать! Это ж... не мальчик кудрявый,это ж... мужчина, и потом он... эта... под водой, подводник он, мать,подводник, а там не то что на себя, на лошадь не будешь похож! - Ну тогда ладно... конечно... чего уж там... это я так, - быстросогласилась, испугавшись его, тетка Мария и виновато уставилась под ноги.Бородатый с ходу понял, в чем затор. - Вылитый Мишка, - он тоже испугался, что поминок не будет и этотсейчас подхватит гроб и поминай как звали, - вылитый. Я его, мерзавца, вот стакого возраста, - (он отмерил сантиметров двадцать), - знаю. Вылитый. - Ну вот! - вырвалось у капитана. К нему сразу вернулась ушедшая былокуча здоровья. - Дааа, ну ты, мать, даешь! Мишку не узнать, а? Дааа! -теперь ему опять стало хорошо, даже как-то молодцевато стало, раскудрись онопровались! - Ну ладно, граждане, - махнул рукой куда-то в сторону капитан, - вам -туда, а мне - обратно. Извините, если что... - Ну нет, милый, ты чего эта? - бородач встал рядом. - Привез и даваймотаем? Вам, значить, туда, а нам отсюда, так, что ли? А поминки? А народ?Не пустим! - он вдруг взял капитана под локоток. Рука у деда быладеревянная, и капитан понял - точно, не пустят. - Так... флот же тоже ждет... боевые кораб-лиии, - замямлил он. - Подождет, не обломится, - обрубил бородач, - народ тебя ждет. А мытебе справку заделаем... печать... вроде ты у нас приболел, что ли, - бородатак захохотал, что какая-то впереди крадущаяся тетка с кошелкой присела,дернула головой, заверещала: "Милиция!" - и мотанула куда-то совсем. Действительно, все было готово. С Ивановым разделались в момент. Никтотак и не вспомнил, был ли он черным или, может, сразу лысым. Праздничныйстол раздался в осеннем великолепии. Это был какой-то ведерный край: всередине стола стояла такая ужасная бутыль самогона, такой величины ипрозрачности, что сквозь нее была полностью видна высоко поднятая табуретка. За столом сидели старики и старушки, празднично убранные. На старикахтак горели ордена и медали, что стояло сплошное сияние. У одного вековогодеда, с серебряной в пояс бородой, кроме всего прочего было еще четыреГеоргиевских креста. Через двадцать минут за столом все были свои. Старики с интересомрассматривали Мишкины медали за десять и пятнадцать лет безупречной службы.Они передавали их друг другу, и каждый обязательно переворачивал и читалвслух. - Дааа. Нам такие не давали. Они теперь вон какие. Молодца, Мишка,молодца, не посрамил, дааа... Вскоре капитан решил, что ему нужно что-то сказать, а то через паруминут, он так прикинул, сказать он уже ничего не сможет, через пару минут онуже сможет только закивать это дело. Он встал и сначала бессвязно, а потомвсе лучше и лучше начал говорить про флот, про море, про Мишку, которогосовсем не знал, и чем больше он говорил, тем больше ему казалось, что онговорит не про Мишку, а про себя, про свою жизнь, про службу, про флотскоебратство, которое, гори оно ясным пламенем, все равно не сгорит, про Родину,про тех, кто ее сейчас защищает и, в случае чего, не пожалеет жизни, просвященные рубежи... - ...Пусть у них все будет хорошо, - голос капитана звенел внаступившей тишине, - пусть они не горят, не тонут; пусть им всегда хватаетвоздуха; пусть они всегда всплывают; пусть их ждут на берегу дети, любятжены, их нельзя не любить, товарищи, их нельзя не любить! - И так у негополучалось складно и гладко, и, может быть, в первый раз в жизни его такслушали, может быть в первый раз в жизни он говорил то, что думал; и у людейблестели на глазах слезы, может быть, в первый раз в жизни с ним такоепроисходило... У него вдруг перехватило горло, он запнулся, махнул рукой;все задвигались, а какая-то тетка, как и другие, наполовину не понявшая, новидевшая, что человек мается, схватилась ладонью за щеку и забормотала: - Ох, мамочки, бедные вы мои, бедные... Пир шел горой. С капитаном все хотели поцеловаться. Особенно неудавалось вековому деду. - Гришка! - прорывался он. - Язви тя, ты что, зараза, второй разлезешь? А ну брысь! Громадный Гришка, лет шестидесяти, смутился и пропустил старика. - Ну вот, милай, ну... дай я тебя поцелую! Потом пели морские песни: "Славное море - священный Байкал", "Варяг";капитан тут же за столом обучил всех песне "Северный флот не подведет"... Вскоре его отнесли на воздух, надели шапку и усадили на лавочке. Онсидел и плакал. Слезы текли по не бритому еще с вагона лицу, собирались наподбородке и капали в жадный песок. Он говорил что-то и грозил в темноту -видно, что-то привиделось или вспомнилось, что-то свое, известное емуодному. Горе сменилось, теперь он хрипло смеялся, мотал худой головой и билсебя по колену; потом повторил раз двадцать: "Помереть на флоте - ни вжисть", упал с лавки, улыбнулся и заснул. Его подобрали и отнесли в дом, чтоб не застудился. Капитана отпустиличерез неделю. Он всучил-таки тетке Марии оставшиеся деньги, прибавив отсебя. Тетка смущалась, махала руками, говорила, что не возьмет, что бог ееза это накажет. Его долго вспоминали, желали ему через бога здоровья, счастья в личнойжизни и много детей. А вскоре после этого случая в дом к тетке Марииворвался кто-то в огромной, черной шинели, схватил ее и затискал. У тетки остановилось дыхание, она узнала Мишку, курносого,черноволосого, как в детстве... Она вяло отпихнулась от него, села на случившийся табурет и замерла. Она не слышала, что Мишка орал. Лицо ее как-то заострилось, она впервыепочувствовала, как бьется ее сердце - бисерной ниточкой. Губы ее разжались,она вздохнула: "Бог наказал", - мягко упала с табурета на пол и умерла. На деревне говорили: "Срок пришел", а вскрытие показало, что на моментсмерти она была совершенно здорова. Были поминки. Мишка, которому рассказали, что он вроде бы помер,напился и пел в углу; остальные пели "Варяга", "Славное море - священныйБайкал" и "Северный флот не подведет". Что отличает военного от остальных двуногих? Многое отличает! Но преждевсего, я думаю, - умение петь в любое время и в любом месте. К примеру, двадцать четыре экипажа наших подводных лодок могут в мирноевремя, в полном уме и свежем разуме, в минус двадцать собраться на плацу,построиться в каре и морозными глотками спеть Гимн Советского Союза. А в середине плаца будет стоять и прислушиваться, хорошо ли поют,проверяющий из штаба базы, капитан первого ранга. И прислушивается он потому, что это зачетное происходит пение, то есть- пение на зачет. И проверяющий будет ходить вдоль строя и останавливаться, и, по всемзаконам физики, чем ближе он подходит, тем громче в том месте поют, и чемдальше - тем затухаистей. Для некоторых будет божьим откровением, если я скажу, что подводникимогут петь не только на плацу, но и в воскресенье в казарме, построившись вколонну по четыре, обозначая шаг на месте. Это дело у нас называется"мерлезонским балетом". - На мес-те... ша-го-м... марш! И пошли. Раз-два-три... Раз-два-три... Раз-два-три... - Идти не в ногу... Конечно, не в ногу. А то потолок рухнет. Обязательно рухнет. Это же нашпотолок, в нашей казарме... всенепременнейше рухнет... Раэ-два-три...Раз-два-три... Так мы всегда к строевому смотру готовимся: к смотру с песней;маршируем на месте и песню орем. Отрабатываемся. Спрашиваем только: - Офицеры спереди? Нам говорят: - Спереди, спереди, становитесь. Становимся спереди и начинаем выть: - Мы службу отслужим, пойдем по домам... - Отставить петь! Петь только по команде! Раз-два-три... Правофланговым у нас рыжий штурман. Он у нас ротный запевала. Онпрослужил на флоте больше, чем я прожил, уцелел каким-то чудом, и на этомосновании петь любил. Как он поет, это надо видеть. Я видел: лицо горит, - на нем, на лице,полно всякой мимики; эта мимика устремляется вверх и, дойдя до какой-тоэпической точки, возвращается вниз - ать-два, ать-два! Глотка луженая, в ней- тридцать два зуба, из которых только тринадцать - своих. - За-пе-ва-й! - подается команда, и тут штурман как гаркнет: - И тогда! Вода нам как земля! А мы подхватываем: - И тогда... нам экипаж семья... И тогда любой из нас не против... Хотьвсю жизнь... служить в военном флоте... Песню для смотра мы готовим не одну, а две. В те времена недалекиепесни пелись флотом задорные и удивительные. Вот послушайте, что мы пели вполном уме и свежем разуме: - Если решатся враги на войну... Мы им устроим прогулку по дну...Северный флот... Северный флот... Северный флот... не подведет... И еще раз... - Северный флот... плюнь ему в рот, Северный флот... не подведет... Ну,конечно, "плюнь ему в рот" - это наша отсебятина, но насчет всего остального- это, извините, к автору. Правда, положа руку на сердце, надо сказать, что нам, на нашем экипаже,еще хорошо живется. Грех жаловаться. Мы хоть и в воскресенье уродуемся, новсе же все это происходит до обеда, и нас действительно домой отпускают,если мы поем прилично, а вот за стенкой у нас живет экипаж Чеботарева -"бешеного Чеботаря", вот там - да-а! Там - кино. Финиш! Перед каждымсмотром, каждое воскресенье, они, независимо от качества пения, поют с утраи до 23-х часов. В 23.00 - доклад, и в 23.30 - по домам! А дома у них в соседней губе. Туда пешком бежать - часа четыре. А в 8часов утра, будьте любезны, - опять в ствол. Вот где песня была! Вот гдежизнь! И койки у нас за стенкой дрожали и с места трогались, когда черезпереборку звенело: - Северный флот... Северный флот... Северный флот... не подведет...

⇐ Предыдущая 123 4 5 6 7 8 Следующая ⇒

Познавательные статьи:

Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману

Последнее изменение этой страницы: 2024-06-17; просмотров: 48; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 216.73.217.21 (0.011 с.)