Остаток пути мы проделали в молчании.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 16 из 18Следующая ⇒

18. Вот он — сверхогромный, суперзримый, безусловно-несомненный ШВА!

Я собрался с духом и решился рассказать Шва о Ночном Мяснике уже на следующий день, но нигде не мог найти своего друга. От мистера Шва толку было чуть: он предположил, что его сын в школе, и опять очень удивился, узнав, что сегодня воскресенье.

Во второй половине того же дня ко мне в комнату заглянул папа.

— Энси, там этот парень пришёл, — сказал он. — От которого у мамы нервные припадки.

Я сразу понял, о ком речь. Как-то Шва обедал у нас, и для мамы это оказалось серьёзным испытанием. Во-первых, он ел макароны без ничего — без соуса, без масла, вообще без ничего. Что само по себе делало его личностью весьма подозрительной. Во-вторых, мама всё время заезжала ему по физиономии — не нарочно, а потому, что он вечно торчал там, где она не ожидала, а ведь наша мама, как известно, разговаривает при помощи рук.

— Ты сейчас чем занимаешься? — сразу с порога спросил Шва.

— Чем обычно, — ответил я.

— Хорошо. Мне нужно кое-что тебе показать.

Вот оно, понял я. Решающий этап в борьбе за зримость!

— А это надолго? — спросил я. — Потому что мне нужно идти выгуливать грехи и добродетели... и потом, у меня тоже есть к тебе важный разговор.

— Не надолго, — ответил он. — Возьми автобусную карточку. — И потом добавил: — Обалдеешь.

Но я почему-то не был в этом уверен.

***

В тот прохладный вечер мы сели на автобус и, проехав через Бенсонхёрст, через Бэй-Ридж, через все цивилизованные районы Бруклина, оказались в месте, которое в доколумбовы времена наверняка именовалось Краем Земли. Это была старая часть Бруклина, где берег изгибался дугой в сторону Манхэттена; здесь располагались дряхлые доки, в которых уже до рождения моих родителей не ступала нога человека, и покинутыми складскими зданиями высотой в десять этажей, с выбитыми и заколоченными досками окнами, а если где стёкла и сохранились, то они были покрыты пятидесятилетним слоем нью-йоркской пыли вперемешку с сажей. Народ постоянно сновал мимо этого места, но никогда не останавливался, потому что здесь проходит Гованус-экспрессвей — поднятое на эстакаде сверхскоростное шоссе; оно пересекает этот мёртвый район из конца в конец. Прямо под эстакадой бежит улица. Я думал, она такая же мёртвая и покинутая, как и всё вокруг, но сегодня здесь было на редкость оживлённое движение.

— Ты не мог бы объяснить, на кой мы сюда приволоклись? — спросил я, пока мы тряслись в автобусе.

— Нет, — серьёзно как никогда ответил Шва. — Подожди немного, и сам увидишь.

За двадцать минут автобус преодолел всего три перекрёстка, продвигаясь между опорами эстакады. Нетерпеливые водители в досаде беспрерывно жали на клаксоны — как будто в образовавшейся пробке виноват тот, кто едет непосредственно перед его машиной.

Шва встал и выглянул в окно.

— Давай лучше пойдём пешком.

— Спятил? Видел, какой в этих краях народ? Небось, это из них набирали массовку в «Ночь живых мертвецов». Ты только на пассажиров этого автобуса взгляни!

Сидящий через проход живой мертвец метнул в меня мрачный взгляд.

— Если боишься, — сказал Шва, — прячься за меня. За моей спиной тебя не заметят.

Когда мы вылезли из автобуса, на часах была уже половина пятого вечера. Темнело, и я содрогался при мысли о том, как мы будем ждать обратного автобуса в этом мрачном и опасном месте. Оставалось лишь надеяться, что автомобильное движение будет столь же интенсивным, так что наши тела, в случае чего, будут обнаружены быстро.

Мы прошагали четыре квартала под эстакадой Гованус-экспрессвея, миновав по пути несчётное количество совершенно одинаковых складов, на которых красовались вывески «На слом», такие огромные и нарядные, словно тут было чем гордиться. Наконец Шва направился ко входу в один из них и толкнул дверь, которая чуть не слетела с проржавевших петель.

— Сюда? — осведомился я. — А что здесь такое?

— Увидишь.

— Ну ты и вредина, Шва.

— Уже недолго.

Я вошёл вслед за ним, хотя инстинкт самосохранения настойчиво мне этого не советовал. Внутри было ничуть не теплее, чем на улице, а воняло так, будто здесь сдохло что-то, надышавшись запахом чего-то, что сдохло ещё раньше. От этого амбре, смешанного с резкой вонью какого-то растворителя, меня чуть не вывернуло.

Слышался торопливый шорох (крысы? Я надеялся, что это коты) и тихое биение крыльев (летучие мыши? Я надеялся, что это голуби). К счастью, было слишком темно — не понять. Шва включил маленький фонарик-брелок и повёл меня вверх по лестнице, засыпанной древесной трухой и осколками стекла.

— Лифт не работает, — пояснил Шва. — А если бы и работал, я бы не отважился на нём проехаться.

Я пытался сообразить, зачем Шва притащил меня сюда, и все мои предположения были одно другого хуже. В конце концов я сдался — пусть он ведёт, а там я уж и сам пойму.

Шва толкнул дверь седьмого этажа. За ней обнаружилось необъятное бетонное пространство, в котором не на чем было задержаться глазу, если не считать обшарпанных пилонов, поддерживающих потолок. Здесь уже не воняло падалью пополам с растворителем, но место было таким заброшенным, таким затхлым, что у меня горло свело и во рту стало противно, как бывает, когда выпьешь апельсинового сока после того, как почистишь зубы.

Раскинув в стороны руки, Шва прошёлся по огромному помещению, словно с гордостью демонстрируя его мне.

— Ну, что скажешь?

— Скажу, что в дурдоме как раз появились свободные койки, — ответил я. — Может, позвонить туда, забронировать для тебя местечко? Или лучше по факсу?

— Ну ладно, ладно, это, может, и не дворец, зато вид какой!

Он подвёл меня к одному из разбитых окон. Я выглянул. Слева виднелись небоскрёбы Манхэттена, под нами протянулось скоростное шоссе, проходившее как раз около нашего склада. Ещё можно было разглядеть парочку улиц с полуразрушенными лабазами, а позади них простиралось Гринвудское кладбище, само размером с небольшой город.

— И что в нём такого замечательного?

Шва тоже выглянул в окно. Солнце уже скрылось за горизонтом, и сумерки быстро переходили в ночь.

— Тс-с, — сказал Шва. — Вот сейчас, в любую секунду...

Эти несколько секунд ожидания повергли меня в ещё бóльшее беспокойство. А когда я невничаю, то начинаю тараторить, как заведённый.

— Слушай, Шва, я не знаю, что ты тут затеваешь, но что бы это ни было, дела ведь обстоят не настолько плохо, правда?

— Сейчас, сейчас! — перебил меня Шва. — Смотри!

Я потащил его от окна, боясь, что он готовится сигануть вниз, но Шва вырвался.

Сердце в моей груди выплясывало какой-то сумасшедший хип-хоп. Я во все глаза смотрел в надвигающуюся тьму и... И тут зажглись уличные фонари.

— Никогда не зажигаются точно на закате, — подосадовал Шва. — И ведь знают же, что солнце каждый день садится по-разному, но отрегулировать фонари до перехода на летнее время не почешутся.

Фонарей включалось всё больше и больше, потом врубились прожектора, подсвечивающие огромные рекламные щиты вдоль скоростного шоссе. На одном из щитов красовалась реклама телеканала на испанском языке. Другой кричал о достоинствах дорогого авто, а с третьего на нас смотрело снятое крупным планом улыбающееся лицо Шва.

— Вот это да!

Никаких сомнений. Громадный щит демонстрировал только одну картинку — лицо Шва. Размером оно было с рекламный воздушный шар, висящий над тем же скоростным шоссе, а рядом большими красными буквами значилось:

ЗДЕСЬ

БЫЛ

КЕЛЬВИН

ШВА

— Вот это да, — повторил я. Шва был прав: вид из окна седьмого этажа был сногсшибательный.

— Меня увидят! — провозгласил Шва. — Никто не сможет сделать так, чтобы щит исчез. Я арендовал его на целый месяц!

— Но ведь это же стоит целое состояние!

— Половину состояния, — поправил он. — Компания отдала мне щит за половину обычной цены. Такие милые люди, пошли мне навстречу.

— Всё равно — это же куча бабок!

Шва пожал плечами, как будто это не имело значения.

— У отца есть деньги — отложил для меня на обучение в колледже.

— Ты выбросил деньги для колледжа на рекламный щит?!

Ой, что-то мне это не нравится! Но Шва по-прежнему вёл себя так, будто ему всё нипочём.

— А как они отнеслись к тому, что ребёнок взял в аренду рекламный щит?

— А они ничего не узнали! Я всё провернул онлайн.

И Шва рассказал мне, как он всё провернул.

Сначала он учредил веб-страницу, из которой следовало, что он управляет пиар-фирмой; потом нанял рекламное агентство — снова онлайн — которому сказал, что его фирма раскручивает нового ребёнка-звезду, Кельвина Шва.

— Они ничего не заподозрили и не стали задавать вопросов, — продолжал он, — потому что получили плату вперёд, а деньги — аргумент, против которого не попрёшь.

Я опять взглянул на щит. Сейчас, когда горели все фонари, когда сияли все рекламные щиты, небо вдруг показалось совсем тёмным. И таким же тёмным было скоростное шоссе. Собственно, оно было окутано плотным мраком. Во мне начало разгораться ужасное подозрение, а вслед за ним медленно, но верно подползала боль — такая же острая, как при ударе пониже пупка, если вы понимаете, что я имею в виду. Что-то в этой картине было фундаментально неправильное. Нет, не в изображении Шва, а в более широкой картине. В горле у меня образовался комок, сердце опять пустилось отплясывать хип-хоп. Интересно, сколько времени понадобится Шва, чтобы заметить то же, что заметил я? Он с таким восторгом всматривался в свою, теперь, наверно, видную из космоса, физиономию, что я начал побаиваться, что до него так ничего и не дойдёт. Я слышал — лунатиков нельзя будить, это опасно; мой друг явно живёт сейчас в радужном мыльном пузыре иллюзии, так не будет ли столь же опасно разрушить эту иллюзию? И тут я понял, что не хочу, чтобы пузырь лопнул. Пусть Шва думает, что его мечта осуществилась. Пусть хотя бы короткое время побудет таким, как его отец; пусть беззаботно, как спящий лунатик, пройдёт до конца своего пути.

— Становится поздно, пора уходить, — сказал я, пытаясь отвлечь его от окна.

— Ещё пару минут! — попросил он, по-прежнему любуясь своим портретом. — Знаешь, сколько тысяч человек увидит эту картинку за день?

Я попытался оттащить его от окна силой.

— Да, да, много. Пойдём уже домой!

— Ты хотя бы понимаешь, сколько машин проедет мимо щита и... — Он оборвал фразу на полуслове, и мне стало ясно: вот и конец иллюзии. Его пузырь не просто лопнул — он взорвался, как бомба.

— А... где же... машины? — медленно проговорил он. Словно и вправду приходил в себя после глубокого сна.

— Не надо, Шва. Давай уйдём отсюда!

Я схватил его, но он вырвался, подскочил к окну и высунул голову между торчащими осколками стекла — я даже испугался, как бы он случайно не пропорол себе горло.

Шва посмотрел налево, посмотрел направо, втянул голову внутрь и посмотрел на меня.

— Где же все машины, Энси?

Я вздохнул.

— Машин нету.

— То есть как это — «нету машин»?

— Гованус-экспрессвей закрыт на реконструкцию.

Шва уставился на меня такими пустыми глазами, что, клянусь чем угодно, я на самом деле мог смотреть прямо сквозь них.

— На реконструкцию... — эхом повторил он.

Мы оба снова выглянули из окна. Ни яркого света фар, приближающихся к нам, ни красных огней удаляющихся автомобилей. На Гованус-экспрессвее не было никакого движения. Вообще. Вот почему на улице под эстакадой образовалась пробка. И вот наверняка почему эти ублюдки отдали Шва рекламный щит в аренду за полцены.

— Но... но люди же всё равно увидят! — отчаянно настаивал Шва. — Они увидят. Тут столько зданий вокруг! Люди будут смотреть на меня из окон!

Я кивнул. Не стал делиться мыслями о том, что эта территория — глухое, заброшенное место. Ни в одном из окружающих строений я не заметил ни единого огонька. И уж конечно, никто не любовался рекламными щитами с Гринвудского кладбища. Впрочем, Шва и сам это понял.

— Мне очень жаль, Шва.

Он глубоко вздохнул, потом ещё раз и ещё. Затем проговорил:

— Ничего, Энси. Это всё ничего. Никаких проблем.

Мы спустились по лестнице в молчании, тишину нарушали лишь хруст стеклянных осколков под нашими ногами да нетерпеливые гудки автомобилей на перегруженной улице под эстакадой. Там по-прежнему была пробка — машины еле ползли, уткнувшись друг в друга бамперами.

— Пошли на автобус? — спросил я.

— Позже.

Я следовал за ним пять кварталов до пандуса, ведущего вверх, на эстакаду. Он был перегорожен баррикадой из бетонных блоков с жёлтыми мигающими фонарями. Шва протиснулся сквозь баррикаду, я следом, и мы пошли по дороге.

Странно это — идти по шестиполосной трассе, совершенно пустой. Я не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в каком-то из постапокалиптических фильмов, в которых на Земле не осталось никого, кроме тебя и банды одичалых мотоциклистов. Сейчас я бы даже одичалым мотоциклистам обрадовался, лишь бы отвлечься от всех этих рекламно-щитовых злоключений.

Шва двинулся в том направлении, откуда мы пришли, шагая прямо посередине сверхскоростного шоссе. Мы пересекали небольшие освещённые участки — отсветы маячивших над головой щитов, рекламирующих свои товары пустоте. Наконец, мы достигли щита Шва. В такой близи перспектива искажалась полностью. Улыбка парня на плакате, в сотню раз больше натуральной величины, производила жутковато-ошеломительное впечатление.

Шва уселся, скрестив ноги, посреди шоссе и уставился на себя.

— Хорошая фотка, — сказал он. — Я правильно улыбался. Люди не всегда правильно улыбаются на фотографиях. Обычно у них выходит фальшивая гримаса.

— У меня, как правило, получается фальшивая, — сообщил я. — И как раз именно тогда, когда нужен по-настоящему хороший снимок.

Он перевёл взгляд на меня и выдавил слабую улыбку признательности.

— Это стоило больше, чем было отложено на колледж, — признался он.

— Может, тебе удастся вернуть деньги? Ну, я имею в виду — отдавать в аренду щит над дорогой, которую закрыли на ремонт — это мошенничество.

— Так ведь я и сам смошенничал, — возразил он. — А что посеешь, то и пожнёшь, так ведь? — Он снова воззрился на щит. — Ты был прав, Энси. Я дерево.

— Чего?

— Дерево. Которое упало в лесу. И которого никто не слышал.

— Я тебя слышу! — воскликнул я. — Я в этом лесу!

— Но завтра тебя там уже не будет.

Я сжал кулаки и зарычал. Шва приводил меня в исступление.

— Ты что, и впрямь думаешь, что в одно прекрасное утро проснёшься и обнаружишь, что тебя не существует? Совсем крыша слетела, да?

Шва оставался спокоен, как медитирующий монах — недаром он и сидел почти в позе лотоса.

— Я не знаю, как это случится, — проговорил он. — Может, лягу в постель вечером, а когда взойдёт солнце, меня там больше не будет. А может, заверну за угол школы и растворюсь в толпе, так же, как моя мама растворилась в переполненном супермаркете.

— Твоя мама!

Я почти забыл о Гюнтере — Ночном Мяснике. Ещё крепче сжав кулаки, я пнул ногой кусок асфальта, валявшийся в выбоине дороги. Нет, здесь не место и не время разговаривать об этом. Да и то — Шва в его нынешнем умонастроении ничего слушать не станет...

— А знаешь, — задумчиво продолжал он, — так, если подумать, всё укладывается в схему. Теперь мне ясно как день. Это дело не сработало, потому что мне, по всей вероятности, суждено оставаться невидимым. Если бы я закупил целую полосу в «Нью-Йорк Таймс», то началась бы забастовка печатников. А если бы я заказал одну из этих дурацких телереклам, то в трансляционный спутник врезался бы метеор.

— Считаешь, что Господу больше заняться нечем, кроме как возиться с тобой?

— Он всемогущ, для Него это не проблема.

Я уже собирался открыть рот и выложить ему, что думаю обо всей этой ереси, но вовремя вспомнил слова Кроули. Хотя я и не разделял точки зрения старого огрызка на то, как функционирует мир, одну вещь Кроули подметил верно. Если мы действуем в жизни неподобающим образом, нам за это воздаётся.

— Так и будешь сидеть здесь всю ночь?

— Ты иди, — ответил Шва. — Со мной ничего не случится.

— Тебя тут задавят.

— И кто же это меня тут задавит? Здесь же нет никого.

И он остался сидеть посередине одинокой пустой дороги, не отрывая глаз от собственного гигантского лица, которого больше никто не увидит.

***

Ради меня он явно не сдвинется с места. Ну да, конечно, я был его другом, но одновременно я был неким эталоном, которым он измерял степень своей невидимости. Я был «контрольным экземпляром», как говаривал мистер Вертхог, — частью эксперимента, с которой сравнивают результаты. Поясню: вы, допустим, посеяли семена для проекта по естествознанию и одну грядку подкармливаете растительными удобрениями, а другую поливаете пепси — или ещё какой гадостью вроде неё — и смотрите, что вырастет лучше. Вы всегда должны иметь третью грядку, которую поливаете просто водой — чтобы было с чем сравнить результаты двух других. Это и есть контрольный экземпляр.

Не удивительно, что Шва впал в депрессию — ведь в его глазах я был воплощением нормальности и стабильности.

Так вот, как я уже сказал, одного меня не хватит, чтобы сдвинуть его с места. Поэтому я оставил его так, а сам бросился к ближайшему телефону-автомату, кинул в него какую-то мелочь и набрал номер.

— Здравствуйте, мистер Кроули. Вы не могли бы позвать Лекси?

— Если тебе надо с ней поговорить, то будь любезен приволочь сюда свою безответственную задницу и марш выгуливать моих собак!

— Пожалуйста, это очень важно!

Наверно, что-то в тоне моего голоса убедило его, а может, ему просто влом было препираться со мной, но он передал трубку Лекси.

— Лекси, мне позарез нужно, чтобы ты с твоим шофёром приехала за мной на Гованус-экспрессвей, около въезда с Двадцать девятой улицы.

— Но Гованус закрыт!

Ну и дела, подумал я. Даже слепая Лекси знает, что Гованус закрыт, а этот растяпа Шва...

— Я знаю. Буду ждать около въездного пандуса. И оденься потеплее, идти там далековато.

— Да куда идти-то?

— К Кельвину!

Кажется, я произнёс волшебное слово.

— Окей, буду немедленно.

Повесив трубку, я вдруг осознал, что впервые за всё время назвал Шва Кельвином.[35]

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США