В высшей степени странная и трагическая история Шва, абсолютно правдивая, Если верить моим источникам информации

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 18Следующая ⇒

Мы с родителями живём в доме на два хозяина; это значит, что два дома соединены, словно сиамские близнецы, общей стенкой. По другую сторону стенки живёт еврейская семья. Айра знает их по синагоге, вернее, знает их имена, а больше ничего. Общение у нас случается раз в год: мы преподносим соседям рождественское печенье, а они нам — латки, еврейские картофельные блинчики. Смешно — живёшь в шести дюймах от других людей, а практически незнаком с ними. У нас еврейско-итальянский микрорайон. Евреи и итальянцы, похоже, прекрасно уживаются друг с другом. Думаю, это потому, что обе нации исповедуют культ еды и обладают развитым комплексом вины.

Вот точно так же Шва на уроках естествознания находился от меня на расстоянии в шесть дюймов, а я его никогда не замечал. Весьма странно, поскольку я очень даже неплохо замечаю в классе всё, что не имеет непосредственного отношения к уроку. А думая о том, как Айру чуть кондрашка не хватил при упоминании имени Шва, я понял, что необходимо расследование. Оно заняло пару дней, и в результате я узнал кое-что интересное.

Я позвал Айру и Хови на военный совет (так мы, мужики, называем обмен сплетнями). Разговаривать в гостиной было нельзя — там на диване храпел Фрэнки, захватив, как всегда, самое уютное местечко во всём доме. Что-то Фрэнки в последнее время спит целыми днями.

— В шестнадцать лет это обычное явление, — пояснила мама. — Вы, подростки, в пятнадцать заворачиваетесь в кокон и впадаете в спячку на много лет.

— Значит, когда они вылупляются, то становятся бабочками? — спросила сестрёнка Кристина.

— Нет, — ответила мама. — Они остаются всё теми же гусеницами, только большими, волосатыми и вонючими.

Кристина засмеялась, а Фрэнки на диване перевернулся на другой бок и демонстративно выставил зад в нашу сторону.

— А когда ж мы станем бабочками? — поинтересовался я.

— Вы — никогда, — ответствовала мама. — Вы отправитесь в колледж или ещё куда, и вот тогда я стану бабочкой.

При словах «ещё куда» мама посмотрела на меня, поэтому я сказал:

— А может, я останусь здесь на всю жизнь. Возьму сачок и буду дежурить.

— Угу, — сказала мама. — Тогда сачок тебе точно понадобится — чтобы оттащить меня в дурдом.

Когда дело касается Фрэнки, мама всегда говорит о колледже так, будто это само собой разумеется; а вот я и колледж у неё никак не стыкуются. Я взглянул на брата — тот храпел и в ус не дул. Иногда я думаю, что Бог ошибся и отдал Фрэнки часть мозговых клеток, изначально предназначавшихся для меня. Братец может дрыхнуть сутки напролёт, и всё равно у него в табеле сплошные «А»[9]. Я же в своём табеле испокон веков видел только две «А»: в имени Anthony и в фамилии Bonano. Что самое противное — Кристина, похоже, следует по стопам братца; так что мне уготовано судьбой стать позором семьи.

— Пошли, — скомандовал я Хови и Айре, — поговорим в подвале.

То есть там, где мы обычно беседуем о всяких важных вещах.

Подвал у нас из тех, что называют «обустроенными», хотя правильнее было бы назвать его «когда-нибудь-в-перспективе-обустроенным», потому что сколько бы мы ни вкладывали в него труда, всё время остаётся какая-нибудь недоделанная голая стенка. Может, это из-за папы, который вечно портачит с электропроводкой, или из-за дяди, который снабжает нас дешёвым изоляционным материалом, а потом выясняется, что этот материал содержит канцероген. Словом, каковы бы ни были причины, стенки регулярно продолжают оголяться. Тем не менее подвал стал для нас чем-то вроде военного бункера, где мы обсуждаем проблемы национальной безопасности и играем в видеоигры, которые, по убеждению моей мамы, выбьют из моей головы последние мозги быстрее любого боксёра-профессионала. А уж когда мы играем в игры с мордобоем, она вообще выходит из себя.

Но сегодня нам не до игр. Сегодня мы держим военный совет относительно парня по имени Шва.

Мы уселись на пол, и я передал друзьям добытую в ходе расследования информацию.

— Я не уверен на все сто, откуда у Шва такая фамилия, но брат парикмахера моей тёти живёт с ним по соседству, так что, думаю, информация достоверная. — Я помедлил для пущего эффекта. — Вот что он говорит: прадедушка и прабабушка Шва прибыли сюда из Старого света.

— С какого света? — спросил Хови.

— Старого. Ну, с той стороны.

— Что? — поразился Хови. — Ты хочешь сказать, что Шва — выходец с того света?!

Теперь я знаю, почему Хови всегда коротко стрижётся — чтобы нельзя было вцепиться и выдрать ему патлы. Думаю, нашёлся бы миллион желающих это сделать.

— Он имеет в виду из Восточной Европы, — пояснил Айра.

— Короче, — сказал я, — прадедушкина фамилия — Шварц, и всю свою жизнь он стремился к одному: вырваться из Старого света в Америку, потому что на Статуе Свободы написано приглашение: «Гоните мне усталый ваш народ, всех бедолаг, пошедших по нужде...»

— «Брошенных в нужде», — поправил Айра. — «Отдайте мне усталый ваш народ,
всех нищих, брошенных в нужде, всех жаждущих свобод»[10].

— Ага, — поддакнул Хови. — Если уж перевираешь цитату, то хоть перевирай правильно. По нужде они у него пошли.

— Да ладно. Ну вот, все в Старом свете говорят: «Слушайте, я же и есть нищий, брошенный в нужде!» и все хотят в Америку. Вот почему мои предки перебрались сюда из Италии, твои, Айра — из России, а твои, Хови, свалились с неба.

Хови съездил кулаком мне по плечу.

— Короче, старина Шварц парится там на своей свекольной ферме, или на чём ещё он там горбатится, складывает в кубышку каждый пенни на билет в Америку себе, жене и детям. «Хочу умереть на американской земле», — говорит он. Наконец, накопив достаточно денег, они, а с ними ещё четырнадцать тыщ других семей, набиваются в пароход и пересекают Атлантический океан.

— Только не рассказывай, что они напоролись на айсберг, — бурчит Хови.

— Не тот пароход, — говорю, — но примерно в то же время, я так думаю. Короче, прибывают они в Нью-Йорк, проходят мимо Статуи Свободы, все пялятся на факел, ну, там всякие «охи-ахи», совсем как туристы, только не в гавайских рубашках — они ж, понимаете, нищие, откуда у них бабки на гавайскую рубашку. Короче, всех ссаживают с парохода у Эллис-Айленд, и они стоят в длиннющей очереди на солнцепёке в своих шубах, потому что ещё не умеют одеваться по погоде и потому что на их родине всегда мороз. Наконец, подходит их очередь. Старина Шварц весь взопрел от жары и задыхается от волнения. А перед очередью мужик с авторучкой и громадной чёрной книжищей записывает имена и даёт доступ в страну. Он спрашивает: «Ваше имя, сэр?» А старик — внимание! — отвечает: «Шва...» — и вдруг хватается за сердце, трах-бах, инфаркт, и он помирает на месте.

— Желание исполнилось, — замечает Хови. — Умер на американской земле.

— Точно. Короче, эти мужики на Эллис-Айленде — они вроде как современные работники столовой: им плевать, что ты загнулся, главное — чтобы в очереди отстоял. Ну, вот они и записали фамилию как «Шва», и так оно с тех пор и пошло.

Айра, по большей части слушавший мой рассказ молча, наконец заговорил:

— А я слышал кое-что ещё.

Я повернулся к нему:

— Что ты слышал?

— Да всякое такое... странное... не только про него, а про всю его семейку.

— В каком смысле странное? — спросил Хови. — Странное, как в «Сумеречной зоне», или странное, как в «Свидетельствах очевидца»?

— Не знаю, — ответил Айра. — Кажется, как в обоих.

— Так что ты слышал? — спросил я опять.

— Говорят, его мамаша как-то пошла в супермаркет и исчезла прямо на глазах у всей очереди в экспресс-кассу. На том месте, где она стояла, осталась только кучка купонов и разбитая банка маринованных огурцов.

— Как это исчезла? Что ты имеешь в виду?

— И почему кучка купонов, если у неё была только банка огурцов? — вмешался Хови.

— А мне откуда знать? За что купил, за то и продаю. — Айра понизил голос. — Но, конечно... слыхал я и ещё кое-что...

Мы с Хови придвинулись поближе и навострили уши.

— Поговаривают, что швовский папашка разрезал мамашку на пятьдесят кусочков и разослал их... на разные почтовые ящики... в разные штаты...

— И в Пуэрто-Рико тоже? — спросил Хови.

— Пуэрто-Рико — это не штат, — напомнил я.

— Почти что штат.

— Ладно, может, он припрятал один кусочек, чтобы послать его в Пуэрто-Рико, когда оно станет штатом. Доволен?

Сказать по правде, я не поверил ни одному слову в Айриных историях.

— Если бы что-то такое произошло, вся округа бы знала. Так ведь?

Айра придвинулся ближе и надменно улыбнулся.

— А если это случилось до того, как Шва переехал сюда?

— А когда он сюда переехал? — спросил Хови.

Но ни Айра, ни я толком этого не знали. Дело в том, что в жилых районах это обыденное дело: одни ребята въезжают, другие выезжают; но как бы ни старался новый ученик незаметно влиться в жизнь школы, кто-то ведь должен был его заметить! А появления Шва не заметил никто.

— Должно быть, — сказал я, — он как самолёт-невидимка — сумел проскочить мимо всех радаров.

— А кто-нибудь пробовал проверить — правда, что его глаза меняют цвет? — поинтересовался Хови.

— Так близко меня к нему на верёвке не подтянешь, — заявил Айра.

На секунду повисла тишина, а потом Хови сказал: «Бр-р». Меня тоже слегка затрясло.

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры