Во главе добровольческой армии

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 3

5. ВОЖДЬ И ОБЪЕДИНИТЕЛЬ

8 октября 1918 года умер М. В. Алексеев, «умеряю­щий и объединяющий». Власть полностью сосредото­чилась в руках А. И. Деникина. Сразу же последовал

приказ о назначении Деникина верховным вождем Добровольческой армии с оставлением в должности главнокомандующего. Генерал Лукомский становил­ся его заместителем по военным делам, Драгомиров — по гражданским. Усилилась централизация в управ­лении армией, усилилась тенденция объединить и воз­главить все антибольшевистские силы на Юге страны.

Некоторые современники считали, что Деникин лично не подходил на роль вождя и объединителя. Ге­нерал Врангель писал впоследствии, что Деникин был «прекрасный военный», но «судьба неожиданно сва­лила на плечи его огромную, чуждую ему государствен­ную работу, бросила его в самый водоворот полити­ческих страстей и интриг».

Тем не менее Деникин проводил осторожную, упор­ную и принципиальную политику, направленную на возрождение Единой и Неделимой России. «Пора бро­сить все споры, раздоры, местничество», — призывал он кубанских политиков. Он обещал им, что признает широкую автономию составных частей государства, видел возможность единения с Доном, Крымом, Те­реком, Арменией, Оренбургом, с Украиной и «с гру­зинским народом, когда грузинское правительство сойдет с ложного пути».

Общего языка с «черноморцами» найти не удалось. Деникин стал поддерживать «линейских» генералов, рассчитывая использовать их для борьбы с самостий­ными устремлениями «черноморцев», а «линейцы» под­ходили к вопросу по-военному прямо. Врангель, счи­тавший себя знатоком казачьей психологии, говорил о необходимости «окрика», так как «всякое послабле­ние, всякое искание властью компромисса было бы учтено как слабость ее, и неизбежным следствием чего явились бы новые домогательства местных демагогов». Кубанский атаман Филимонов вспоминал, что рас­права над Радой намечалась еще в конце 1918 года. «Ко мне приходили генералы Покровский и Шкуро и предлагали при их содействии взять всю власть в свои руки».

После освобождения Кубани кубанцам пытались навязать удобного «добровольцам» атамана. Предла­гали Покровского, Пржевальского, донца Богаевско­го, предлагали даже Деникина «для согласования дея­тельности Кубани и Добровольческой армии». Но ча­стное совещание Рады изменило Конституцию Куба­ни. Атаманом с правами президента мог стать «природ­ный» кубанский казак. Сошлись на компромиссной фигуре прежнего атамана Филимонова. Конфликт за­гнали внутрь, и через некоторое время он вновь про­явился и много способствовал гибели движения.

Важнейшим фактором, повлиявшим на всю ситуа­цию на Юге страны, стало поражение Германии в мировой войне и появление в регионе союзников, ан­глийских и французских войск.

Казалось, что А. И. Деникин, до конца верный со­юзникам, мог бы перевести дыхание. Поначалу так и было. Прибывший в Екатеринодар английский пред­ставитель генерал Пуль заявил: «У нас с вами одни и те же стремления, одна и та же цель — воссоздание Единой России», а один из членов делегации Эрлиш высказался еще яснее: «Кто против Деникина, тот против нас».

Но оказалось, что страны Антанты, бравшие на себя роль главной антибольшевистской силы, не имели еди­ного мнения по «русскому вопросу», противоречия, существовавшие внутри самого Согласия, расхожде­ния между различными политическими группировка­ми каждой из стран (военные ведомства, как правило, были настроены более агрессивно, а сами правитель­ства, учитывая рост революционных настроений, пы­тались балансировать) привели к тому, что по отно­шению к России существовало по меньшей мере пять точек зрения. Французская буржуазия, вложившая много денег в военные займы царской России, требо­вала борьбы с Советами «во что бы то ни стало». Фран­ция все еще опасалась Германии и была заинтересо­вана в сильном союзнике на Востоке, каким была цар­ская Россия, не раз спасавшая французов в мировую войну. Лозунг Деникина «Единая и Неделимая Рос­сия» французам очень импонировал.

Англичане были настроены не столь радикально, они допускали возможность торговых и дипломати­ческих отношений с большевиками. Колониальная империя видела в России конкурента. Англичанам нужна была слабая и раздробленная Россия, которая отказалась бы от Туркестана и Закавказья, от нефте­носных районов Каспийского моря. Англичане гото­вы были признать большевиков, если те признают независимость этих регионов.

И все же Франция настояла на вооруженной ин­тервенции. 13 ноября 1918 года было подтверждено соглашение между западными странами о разделе Рос­сии на «сферы интересов». Французы взяли себе Ук­раину и Крым, а также Донецкий бассейн, куда еще до революции вложили много денег. Англичане при­бирали к рукам нефтеносные районы Кавказа. В ночь с 15 на 16 ноября эскадра союзников вошла в Черное море. В конце месяца она появилась в портах Ново­российска, Севастополя, Одессы. Было опубликовано «Воззвание держав Согласия к населению Южной России»: «Ставим в известность население, что мы вступили на территорию России для восстановления порядка и для освобождения ее из-под гнета узурпа­торов-большевиков».

Большевики и их противники в России как бы по­менялись местами. Теперь на поддержку прежних на­циональных, патриотических сил пришли иностран­цы, а «ненациональное», по определению Деникина, правительство большевиков стремилось вытеснить их, что совпадало с пробуждавшимися объединительны­ми тенденциями русского народа.

И у белых, и у красных, как ни странно, царило ликование. Большевики дождались, как им казалось, европейской социалистической революции; развал Ав­стро-Венгрии, падение режима в Германии — еще не­много, и «весь мир насилия» будет разрушен. Белые дождались союзников, которые просто обязаны были спасти Россию (иначе никто тогда в Добровольческой армии и не думал, поскольку ни о каких секретных соглашениях о разделе России на «сферы интересов» не знал), и союзники, казалось бы, взялись за дело серьезно. Английские, французские, греческие диви­зии стали высаживаться на Черноморском побережье...

Многие российские политики бросились в тот мо­мент «под крыло» к Деникину. Крупная украинская буржуазия презрела и своего гетмана и многочислен­ных «батьков», выделила Деникину на армию 5 млн и обещала по 2 млн впредь ежемесячно. Гетманское пра­вительство звало «добровольцев» в Харьковскую и Ека-теринославскую губернии. Шел нажим на донского атамана Краснова.

Внешне все выглядело как нельзя лучше: 23 нояб­ря союзный флот вошел в Новороссийск, почетный караул из офицеров Корниловского полка встретил со­юзническую миссию, представитель которой возгла­сил: «Да здравствует единая, великая, неделимая Рос­сия!». 28 ноября в Екатеринодар прибыл английский генерал Пуль, заявивший: «Я послан своей страной узнать, как и чем вам помочь», и поставил перед ан­тибольшевистскими силами три задачи: единое коман­дование, единая политика, единая Россия.

Но первые взаимоотношения союзников с «добро­вольцами», кубанцами и донцами, проводившиеся по инициативе союзнического командования, еще не от­ражали официальной точки зрения всего политичес­кого руководства Антанты. Деникин впоследствии уп­рекал союзников, что, «оторванные от своих центров, они предпринимали некоторые серьезные дипломатические шаги на свой страх и риск в твердом убежде­нии, что эти шаги будут одобрены их правительства­ми и получат реальное осуществление.

Назревала большая и трагическая по своим резуль­татам мистификация».

30 ноября 1918 года военный министр Великобри­тании У.Черчилль был вынужден сообщить своим представителям в России, что из-за революционных и антивоенных настроений в войсках Великобритания будет продолжать оккупацию своими силами лишь железной дороги Баку — Батум и удерживать Мурманск и Архангельск, а в остальном ее участие в интервен­ции будет состоять в снабжении материально-техни­ческими средствами белогвардейских армий и в воен­ной помощи Прибалтийским государствам. Франция по тем же причинам смогла высадить в южных портах лишь 2 французские и 1,5 греческие дивизии (вместо 12—15 по плану) и небольшие сербские, румынские и польские подразделения. Обо всех изменениях в по­литике белогвардейское командование либо не изве­щалось союзниками, либо извещалось поздно. Дени­кин же, исходивший в своих расчетах из военной по­мощи союзников, уже срочно требовал от них целые дивизии для прикрытия Харькова и Екатеринослава, но ответа не получал.

В целом наладить более или менее правильные сношения с Западной Европой пока не удалось. Опре­деленные сложности вызывало то, что цели Добро­вольческой армии, воюющей за Единую и Неделимую Россию, совпадали с целями Франции, но сама армия пока дислоцировалась на территории, отошедшей в сферу влияния Великобритании, а англичане к тому времени уже выдвигали новый план. Черчилль счи­тал: «... Мы должны попытаться объединить в единую военную и политическую систему все пограничные государства, враждебные большевикам, заставив каж­дое из них сделать так много, как оно может». Целью британского правительства стало создание барьера между Европой и Россией и расчленение Юга России. 23 декабря английская пехота высадилась в Батуме, 25-го англичане заняли Тифлис и начали методично наращивать свое военное присутствие в Закавказье. Деникину дали понять, что его вмешательство в дела по ту сторону Кавказского хребта нежелательно. Со­чинский округ и Дагестан стали спорной территорией между Деникиным и англичанами.

Англичане вели свою политику осторожно, под прикрытием сил меньшевистской Грузии, которая вы­садила свои войска в Сочи, разогнала Абхазский Народный Совет, обвинив его в «туркофильстве» (на самом деле совет был скорее «русофильским»), и на­значила новый. Грузинские националисты стали сис­тематически громить армянские горные селения в Сочинском округе, а деникинцы создавать там армян­ские дружины.

Помощник Деникина генерал Драгомиров заявил протест английскому командованию в связи с антиар­мянскими акциями, и англичане, не решаясь обострять обстановку, надавили на грузинское руководство, чтоб оно начало отвод войск из Черноморской губернии.

А И. Деникин все же продемонстрировал англи­чанам, кто хозяин в регионе. Деникинские агенты спровоцировали армянское восстание в Сочинском округе, а повстанцы обратились к Добровольческой армии за помощью. «Для восстановления в Сочин­ском округе порядка и прекращения кровопролития между грузинами и армянами» «добровольцы», под­держанные армянскими дружинами, начали наступ­ление и 6—7 февраля 1919 года заняли Сочи и Адлер. Потери — 12 убитых грузин и 7 убитых «доброволь­цев». Грузинский генерал Кониев сдался в плен. Ут­ром 8 февраля грузинские гарнизоны Сочи и Адлера стали сдавать оружие.

Англичане потребовали вывода «добровольцев» из Сочинского округа. В свою очередь добровольческий генерал Черепов потребовал вывести грузинские вой­ска из Сухуми «для самоопределения Абхазии». Со­шлись на компромиссном решении: «добровольцы» остались в Сочинском округе, а грузины в Сухуми. Границей стала река Бзыбь, посты на ней выставили англичане.

Все это не сказалось на английской материальной помощи белым. Англичане были заинтересованы в прикрытии Закавказья с севера и выделили деникин-цам заем в 20 млн под поставки оружия и снаряже­ния, чтобы использовать последнее для борьбы с мос­ковскими большевиками.

Естественно, что «добровольцы» попытались сбли­зиться с французским военным командованием. Фран­цузы, со своей стороны, все это время тщетно искали на Украине силы, которые были бы одновременно и «республиканскими» (помогать монархистам Француз­ская Республика считала неприличным) и «единоне-делимскими», но натыкались лишь на «монархистов» вроде гетманских офицеров да на «самостийников» вроде петлюровцев. На силы Добровольческой армии, расположенные на Кубани, французы сначала не рас­считывали («английская зона интересов»).

Меж тем Деникин усилился. Наступление больше­виков подтолкнуло донских казаков признать единое военное командование. Добровольческая армия объе­динилась с Донской в Вооруженные Силы Юга Рос­сии. Донцы, теснимые большевиками, уцепились за Донец и Маныч. В Сальские степи, прикрывая их спра­ва, вышли кубанцы и терцы, объединенные в кавказ­скую Добровольческую армию, а сама Добровольчес­кая армия была провезена в эшелонах через донскую территорию и стала разворачиваться в Донецком бас­сейне, «вторгнувшись» в зону французских интересов.

Разгромив большевиков на Северном Кавказе, Де­никин планировал перевести свою ставку в Севасто­поль и возглавить все антибольшевистские «русофиль­ские» силы в Крыму и на Украине. Здесь он и столк­нулся с французскими интересами. Французы сами собирались осуществить военное руководство на Юге, а Добровольческой армии отводили роль одной из со­ставных частей антибольшевистского движения на Юге. Они хотели иметь послушное правительство, которому подчинился бы и Деникин. Кадры этого правительства они видели в скопившихся в Одессе организациях вроде «Союза городов» и «Земского со­юза».

Впоследствии генерал Лукомский в трениях между союзниками и деникинцами винил «местных деяте­лей», которые «сбили французов с толку». А. И. Дени­кин, считавший политическую жизнь в Одессе «поли­тической свистопляской», «сумбурным периодом», «свадьбой на погосте», усматривал одной из причин несогласия «тайную совместную деятельность некото­рых немецких банков и крупных еврейских финанси­стов, поддерживавших украинское движение». Рядо­вой состав армий упрощенно считал, что французская политика на Юге направляется «еврейским золотом» и «еврейским засильем», поскольку взаимоотношени­ями французов с местными антибольшевистскими силами ведал полковник Фрейденберг, имевший со­ветчиками Марголина, Маргулиса и других «видных представителей русского еврейства».

Беспокойство Деникина вызвали переговоры фран­цузов с украинскими националистами-петлюровцами, он телеграфировал им о случаях расстрелов офицеров петлюровцами. Но французское командование в тот период мало считалось с Деникиным, оно даже пыта­лось им помыкать. 14 (27) января генерал Франшэ д'Эспре телеграфировал французской миссии при «доб­ровольцах»: «Получил ваше извещение о предпола­гаемом переводе штаба генерала Деникина в Севасто­поль. Нахожу, что генерал Деникин должен быть при Добровольческой армии, а не в Севастополе, где сто­ят французские войска, которыми он не командует».

Деникин оскорбился. Охлаждение в отношениях с французами его не пугали так сильно, как того хоте­лось бы союзникам. В 1919 году в деникинском лаге­ре никто уже особенно не обольщался относительно реальных сил, которые может выставить Антанта для непосредственных боевых действий: не более 30 ты­сяч. Надеяться приходилось на свои силы.

Деникин наотрез отказался сотрудничать с укра­инскими националистами, как предлагали ему фран­цузы, после чего деникинско-французские перегово­ры зашли в тупик.

«Одесский омут», как считал Деникин, погубил «и идею французской интервенции, и самую Одессу». Французы выслали из Одессы представителей Добро­вольческой армии, сформировали «русское правитель­ство» во главе с князем Львовым и по согласованию с этим правительством установили оккупационное уп­равление Южной Россией. Управление это на самом деле распространялось на Одессу, которая «билась в судорогах нездорового политиканства и спекулятив­ного ажиотажа», и на близлежащие населенные пунк­ты. Французский главнокомандующий генерал Фош заявил, что не придает армии Деникина большого зна­чения, «потому что армии не существуют сами по себе... лучше иметь правительство без армии, чем армию без правительства».

С точки зрения устоявшейся демократии, логика генерала Фоша была безупречной, ставка делалась на демократические традиции, на правительства, на партии. Французы не учли исторически сложившую­ся роль вооруженной силы в России, не обратили вни­мания на то, что Добровольческая армия подмяла под себя государственные образования на Юге России.

Отстранив деникинское командование, французы не имели достаточно сил для удержания Юга России.

6 апреля 1919 г. Одесса была сдана ими советским вой­скам, что, как вспоминали очевидцы, вызвало «взрыв негодования против французов как в армии, так и в обществе».

Центр внимания французов отныне переносился на Запад. Огромную роль тут сыграла революция в Венгрии. Большевики отныне рвались на соединение к «красным мадьярам», а французы создавали на их пути барьер.

Оплошностью французов воспользовались англи­чане. 16 апреля в Екатеринодар к Деникину приехал английский главнокомандующий генерал Мильн. Ан-гло-деникинские отношения были восстановлены.

Деникин в свою очередь воспользовался «благо­склонностью» англичан и попытался навести относи­тельный порядок на Кавказе. Большевики в этом ре­гионе пытались найти массовую поддержку и с этой целью передали ингушам четыре терские казачьи ста­ницы, а самих казаков при помощи ингушей высели­ли. Такую же поддержку они хотели найти у чеченцев, и когда все население Терека, измученное бесконеч­ными набегами и грабежами, хотело объявить чечен­цам войну, большевики настояли на мирных перего­ворах и включили чеченских представителей в мест­ные органы власти. Когда Добровольческая армия выбила большевиков с Северного Кавказа, указанные народы держались по отношению к Деникину насто­роженно.

Деникин встретился с представителями всех наро­дов Кавказа, на всех таких встречах присутствовали английские высокопоставленные лица. Было разрабо­тано и объявлено «Временное положение о граждан­ском управлении в местностях, находящихся под вер­ховным управлением главного командования воору­женными силами на Юге», закрепившее полную власть верховного деникинского командования, жизнь по за­конам, изданным до 25 октября 1917 года, казачьи при­вилегии, главенство православной церкви, русский язык как государственный. У ингушей отобрали за­хваченные ими у казаков станицы.

Попытки сопротивления вызывали карательные эк­спедиции. Причем объявлялось, что экспедиция на­правлена против какого-либо народа в целом. Все кон­фликты в регионе рассматривались как национальные и выносились на третейский суд, также национальный по своему составу. Так, трения между осетинами и ингушами предлагалось вынести на третейский суд ку­банских казаков и кубанских черкесов.

«Горское правительство» разбежалось, в эмиграцию отправился «маджлис», горский парламент. Власть на местах была передана генералам русской службы, но коренной национальности. В Дагестане — генерал Ха-лилов, в Кабарде — Бекович-Черкасский.

Главной задачей оставалась борьба с большевика­ми в центре России. Иностранные союзники колеба­лись в оказании поддержки, им нужны были завере­ния в демократизме. 10 (23) апреля 1919 г. Деникин и председатель Особого Совещания Драгомиров обра­тились к представителям союзников с декларацией, определяющей цели Добровольческой армии. Как при­знавал Деникин, декларация во многом предназнача­лась для того, чтобы произвести благоприятное впе­чатление на английскую рабочую партию (лейборис­тов). Декларация провозглашала: «1) Уничтожение большевистской анархии и водворение в стране пра­вового порядка.

2) Восстановление могущественной единой и не­делимой России.

3) Созыв Народного собрания на основах всеоб­щего избирательного права.

4) Проведение децентрализации власти путем ус­тановления областной автономии и широкого мест­ного самоуправления.

5) Гарантии полной гражданской свободы и сво­боды вероисповеданий.

6) Немедленный приступ к аграрной реформе для устранения земельной нужды трудящегося населения.

7) Немедленное проведение рабочего законодатель­ства, обеспечивающего трудящиеся классы от эксплу­атации их государством и капиталом».

Сам Деникин осознавал, что курс на «Народное собрание» без конкретизации будущей формы прав­ления был вариантом «непредрешенчества», и тем са­мым «создавался понемногу политический тупик, из которого могли вывести только победы армии». Оп­поненты его давали декларации оценку более суро­вую. «Все эти документы ничего реального не давали, ограничиваясь общими местами... Все это было столь же бесспорно, сколь и неопределенно», — считал ба­рон Врангель.

И все же обещания стали давать плоды. Прошла мобилизация крестьян в Екатеринославской губернии, в Крыму. Мобилизовали офицеров в этих областях (до 43 лет). Немцев-колонистов, известных своей дисцип­линой, поставили под ружье почти поголовно, от 18 до 46 лет.

Мобилизация крестьян в Добровольческую армию размывала ее костяк, являвший до этого «сверхчело­веческую доблесть и недосягаемый героизм». Те же последствия (но не так заметные) имела мобилизация учащихся, начавшаяся в конце апреля, и офицеров. Согласно разведсводке советского командования от 26 марта 1919 года, офицерский состав Добровольческой армии по своему качеству и взглядам четко расслоил­ся на три группы: строевое, мобилизованное и штаб­ное офицерство. «Строевыми» называли «старых доб­ровольцев» и считали, что «75 % из них впало в апа­тию и чувствует себя обреченными», испытывает не­нависть к буржуазии, которая гуляет, пьет и спекули­рует. Мобилизованное офицерство, отмечалось, боит­ся фронта, «эта группа подвержена панике, страшно боится прихода большевиков». Штабная часть «настро­ена преимущественно монархически и готова, конеч­но, воевать до бесконечности. Эта группа вызывает омерзение и озлобление строевого офицерства».

Весной 1919 года «добровольцы», а более широ­ко — Вооруженные Силы Юга России стали главной антибольшевистской силой на Юге. «Конкуренты» из Одессы разбежались. Никакого «русского правитель­ства» кроме Особого Совещания при Деникине в ре­гионе больше не оставалось. Англичане поставили «добровольцам» все необходимое для создания 250-ты­сячной армии, в дальнейшем они оказывали Деники­ну и дипломатическую, и чисто военную поддержку, но на открытое признание деникинцев не пошли. Де­никин сознавал, что для западных «демократий» надо было, чтобы российские антибольшевистские силы пообещали две вещи: республику и федерацию. «Этих слов мы не сказали», — подвел он итог.

6. ПОХОД НА МОСКВУ

В мае 1919 года Вооруженные Силы Юга России были готовы к наступлению. В частях Красной Армии на Юге к тому времени произошел перелом, боевой дух упал. Тыл Южного фронта красных разъедало вос­стание казаков Верхне-Донского округа. На Украине восставали недовольные продразверсткой крестьяне.

Удар Деникина на северном направлении был си­лен, наступление — стремительно. По Южной Украи­не деникинские казаки, кубанцы и терцы, прошли три­умфальным маршем. Генерал Шкуро описывал ситуа­цию на Украине следующим образом: «Музыка игра­ет, казаки поют, весна, солнце, любовь, размножение народов и прочее такое»

Но главный удар наносился в северо-восточном на­правлении, на соединение с Колчаком.

Главную тяжесть борьбы в России союзники воз­лагали на Колчака. Своим наступлением он мог от­влечь большевиков, рвущихся на Запад, в Европу, на соединение с революционной Венгрией. Вторым, не менее важным фактором, была «платежеспособность» Колчака, захватившего часть русского золотого запа­са. 12 июня Верховный Совет Антанты признал кол-чаковское правительство правительством России «де-факто».

Деникин в свою очередь признал главенство Кол­чака, чтобы добиться объединения всех белых сил, и рванулся к нему на соединение, в Поволжье.

Кавказская Добровольческая армия, кубанские и терские казаки генерала Врангеля, захватила Царицын, чего на протяжении всего 1918 года не смогли сделать донцы. Врангелевцы перемахнули через Волгу и даже вышли кое-где на контакт с уральскими казаками. Но в июне 1919 года Колчак уже потерпел ряд поражений и откатывался к Уралу.

Тем не менее наступление Деникина в мае—июне 1919 года закончилось победоносно, полным расстрой­ством Южного фронта большевиков. Война, по мне­нию «добровольцев», вступила в последнюю фазу. При­бывший в Царицын А И. Деникин провозгласил по­ход на Москву. Три армии — Добровольческая, Дон­ская и Кавказская Добровольческая — должны были, выполняя «Московскую директиву», широким фрон­том двинуться на север. «Добровольцы» по Украине, донцы — в воронежском направлении, Кавказская армия — вдоль Волги на Саратов.

В трех армиях было (на 1 августа 1919 года) 107800 шты­ков и 55 550 сабель. Сил было явно недостаточно для

создания полноценной линии фронта. Деникинцы наступали вдоль железных дорог и водных путей. «Ме­ханически были завоеваны большие площади терри­тории одним фактом занятия железной дороги — стра­тегического пункта; не было никакой необходимости выбивать противника из большинства мест; мирно за­нимали их исправники и стражники». Такое безоста­новочное движение вперед «при полном отсутствии резервов и совершенной неорганизованности тыла» было опасно. Врангель считал, что деникинская «Мос­ковская директива» — смертный приговор армиям Юга России, поскольку «все принципы стратегии предава­лись забвению». Командующий Донской армией ге­нерал Сидорин предлагал вместо наступления на Мос­кву укрепить тыл и усовершенствовать внутреннее ус­тройство.

Первоначальный план создать единый Восточный фронт с Колчаком претерпел изменения. Большевики теснили Колчака все дальше на восток. Кроме того, в районах Поволжья и севернее Донской области в Там­бовской, Саратовской, Воронежской губерниях дени­кинцы сразу же встретили серьезное сопротивление. Раньше здесь было крупное помещичье землевладе­ние. При большевиках крестьяне помещиков «ликви­дировали» и теперь опасались возмездия. Вторым фак­тором было то, что натерпевшиеся от «расказачива­ния» казаки вели себя за пределами Донской области не лучшим образом. Даже иностранные историки счи­тают: «Никакие войска не вели себя более жестоко во время гражданской войны, чем донские казаки, зани­мающие иногородние деревни». Уже через десять дней после объявления «Московской директивы», 12 июля, белые увязли. Правофланговая Кавказская Доброволь­ческая армия, «взявшая число пленных в десять раз больше нежели она сама», остановилась, считая даль­нейшее продвижение на север невозможным.

«Добровольцы», делавшие ставку на национальный-подъем против «ненационального правительства» боль­шевиков, столкнулись с классовым противостоянием.

В июле Деникин перестал ожидать реальной под­держки от Колчака и, учитывая настроение населения в Поволжье, перенес всю тяжесть борьбы на левый, западный фланг Вооруженных Сил Юга России, ожи­дая здесь найти симпатии населения и возможных со­юзников. Чисто стратегические вопросы отошли на второй план. «Преобладающее влияние имело поли­тическое положение, которое являлось мощным ору­дием стратегии, но вместе с тем довлело над ее веле­ниями», — писал Деникин. В гражданской войне иного пути не было. Троцкий, возглавляя военное ведом­ство враждебного лагеря, шел по тому же пути: «...Стра­тегическая позиция моя определялась политическим и хозяйственным, а не чисто стратегическим углом зрения. Нужно, впрочем, сказать, что вопросы боль­шой стратегии не могут иначе разрешаться».

Ставка Деникина переводится из Екатеринодара в Ростов, а затем с 1 августа в Таганрог.

Отступавший Колчак, чтобы обеспечить большую самостоятельность Деникина, назначил его своим за­местителем, а затем верховным правителем и намест­ником Юга России.

К этому времени окончательно установилась сис­тема гражданского управления на занимаемых терри­ториях, создан был аппарат. В своих воспоминаниях Деникин писал, что верхушку аппарата он подбирал по признакам деловым, а не политическим, но были ограничения — не брал крайне правых и не брал со­циалистов, хотя ему и предлагали «безобидных социа­листов» в качестве «министров без портфеля». С уп­равлением на местах дело обстояло гораздо хуже. В занятых районах «под рукой не было никакого орга­низованного аппарата. За продолжительное владыче­ство красных была уничтожена подавляющая часть местных интеллигентных сил, все приходилось созда­вать сызнова». К отсутствию кадров добавлялось от­сутствие желания работать. Деникин упрекал интел­лигенцию, что она занимается политикой и «будиро­ванием», а не повседневной работой. В целом же, по мнению известного монархиста В. В. Шульгина, «в гражданском управления выявилось русское убожество, перед которым цепенеет мысль и опускаются руки...»

Главной причиной неспособности гражданской власти была своеобразная стихия. «Дело не в правой или левой политике, — считал Деникин, — а в той, что мы не справились с тылом». «Белая идея» и «белое движение» были заранее обречены, поскольку к ним прилепилась и поглотила все здоровые, идейные эле­менты та самая «верхушка общества», разложившая­ся, ни на что не способная, уже развалившая Россий­скую империю. «Нет душевного покоя, — писал Де­никин жене. — Каждый день — картина хищений, грабежей, насилий по всей территории Вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помо­щи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещаю каторгу и повешенье...»

Сам Деникин «влачил полунищенское существо­вание», гардероб свой он смог привести в порядок лишь к началу лета 1919 года, когда поступило английское обмундирование. Оклады в Добровольческой армии были мизерными, и участники белого движения ста­вились «между героическим голоданием и денежны­ми злоупотреблениями». Деникин пытался влиять лич­ным примером, Врангель «с шумом и треском пуб­лично вешал грабителей в своей армии», но в целом «в стране отсутствовал минимальный порядок. Сла­бая власть не умела заставить себе повиноваться... Понятие о законности совершенно отсутствовало...

Хищения и мздоимство глубоко проникли во все от­расли управления». Грабежи стали повсеместным яв­лением. «О войсках, сформированных из горцев Кав­каза, не хочется и говорить», — писал Деникин. Гра­били казачьи части. Грабеж для них, по мнению Де­никина, был «исторической традицией». Особенно отличились казаки генерала Мамонтова, ушедшие в глубокий рейд на север. Мамонтов, будучи неказаком по происхождению, глубоко проникся романтикой «походов за зипунами». Обозы его корпуса ломились от добра, калмыцкие полки щеголяли тем, что опрыс­кивали своих лошадей духами. Выйдя из рейда без потерь, корпус распылился, так как казаки хотели доставить награбленное по домам.

Но казаки с их сепаратистским или автономист­ским самосознанием грабили великорусскую и укра­инскую территорию и везли на Дон «даже заводские станки», то есть воюя за Дон (Кубань, Терек), не за­бывали взимать в пользу своего новообразовавшегося государства, а вот «добровольцы», воюющие за «Еди­ную и Неделимую», практически грабили свое, граби­ли себя. В армии «крайне редки были те, кто обладал твердой моралью и не участвовал в этом», — вспоми­нали участники белого движения. Впрочем, «то же население, страдавшее от грабежа, само грабило с упо­ением».

Попытка наладить свою экономическую базу на Юге России натолкнулась на таможенные барьеры Дона, Кубани, Терека, что влияло даже на снабжение войск на фронте. Частные фирмы конфликтовали с органами государственного регулирования. Иногда на­лаживанию производства мешал открытый саботаж иностранных фирм.

Страшная девальвация (фунт стерлингов прирав­нивался к 217 рублям 40 копейкам «николаевскими», 498 рублям 60 копейкам «керенскими» и 544 рублям «донскими») позволяла добывать оружие и снаряже­ние лишь путем товарообмена. Экспорт угля, сырья, хлеба в обмен на оружие, предназначенное для «усми­рения» собственного народа, дискредитировали Дени­кина в глазах самых широких масс, но иного пути не было.

Разрастание могущества и влияния крупного ка­питала, построенного на невиданном расцвете спеку­ляции («нормальные» капиталисты бежали из России и перевели свой капитал еще в начале революции, а многие и в преддверии ее), стало вызывать недоволь­ство армии. В конечном итоге появилось противопос­тавление «фронта» и «тыла». Боевой генерал Голубин-цев впоследствии писал: «Наши цели — бойцов на фронте — были различны с целями тыловых прохо­димцев и демагогов; их пугали успехи белых армий».

Краеугольным камнем стал аграрный вопрос. По мнению современников, крестьяне хотели услышать от Деникина «слово, закрепляющее за ними земель­ный надел и прощающее все прошлые прегрешения. Но этого слова они не услышали». Под давлением помещиков, примкнувших к «добровольцам», был со­ставлен «Закон о сборе урожая 1919 года», согласно которому 1/3 хлеба, 1/2 трав и 1/6 овощей, собранных крестьянами на бывших помещичьих землях, безвоз­мездно поступали возвратившимся помещикам. Летом это противопоставило Деникину крестьянские массы Саратовской, Воронежской и Тамбовской губерний, осенью — массы крестьян Северной Украины, где раньше было много помещичьих имений.

«Все зависит от того, как будет разрешен земель­ный вопрос», — совершенно справедливо предсказы­вали многие политики. Отступающий Колчак помо­гал Деникину, как мог, брал на себя ответственность. В телеграмме от 23 октября (5 ноября) он предлагал «по возможности охранять фактически создавшийся переход земли в руки крестьян... Думаю, что ссылка на руководящие директивы, полученные от меня, мог­ла бы оградить вас от притязаний и советов заинтере­сованных кругов». Но, как считал Деникин, вся об­становка не способствовала аграрной реформе, «не было ни идеологов, ни исполнителей». В результате «добровольческие» сводки из Киевской губернии со­общали, что раньше крестьяне ждали Добровольчес­кую армию, были «всецело на ее стороне», сейчас от­ношение безразличное, скоро будет враждебное.

Придя на Украину, издал обращение «К населе­нию Малороссии», где указал, что отделение Украи­ны от России — результат немецких происков, начи­ная с 1914 года. Украинский лидер Петлюра был объяв­лен немецким ставленником. Его войска, подошед­шие к Киеву одновременно с «добровольцами», были выбиты из города деникинскими казаками. Украин­цам обещалась организация мирной жизни на нача­лах «самоуправления и децентрализации при непре­менном уважении к жизненным особенностям мест­ного быта». Государственным языком объявлялся рус­ский, но малороссийский язык запрещалось пресле­довать и разрешалось изучать его в частных школах. Кроме того, украинцам оказывалась «честь стать опо­рой и источником армии».

На Украине Деникину пришлось острее, чем где-либо, столкнуться с еврейским вопросом. Там волна антисемитизма «проявилась ярко, страстно и убежден­но, — в верхах и на низах, в интеллигенции, в народе, и в армии: у петлюровцев, повстанцев, махновцев, красноармейцев, зеленых и белых...» — вспоминали очевидцы. Бернар Лукаш подсчитал, что три четверти еврейских погромов, произошедших в России во вре­мя гражданской войны, приходится на Украину. 226 раз погромы устраивали «добровольцы», 211 — пет­люровцы, 47 — поляки, 47 — отряды Булак-Балахо­вича, 989 — прочие, «но некоторые из них работали за счет Петлюры». Всего погибло около 300 тысяч ев­реев. Если у петлюровцев погромы стали чем-то вроде государственной политики, и сечевики, вырезав евре­ев, «уходили в походном порядке с развернутыми пра­порами и духовой музыкой», то лидеры «Доброволии», большевики и даже Махно пытались подобные настро­ения пресекать (что не мешало рядовым махновцам расправляться с евреями «на общем основании»).

Большинство «добровольцев» отождествляли евре­ев с большевиками, и когда большевики брали залож­ников, «добровольцы» со своей стороны тоже брали в качестве заложников евреев. Но в целом отношение к евреям было мягче, чем к последним относились «бан­ды», и евреи часто искали у «добровольцев» защиты от «бандитов». Сам же Деникин считал: «Если бы толь­ко войска имели малейшее основание полагать, что высшая власть одобрительно относится к погромам, то судьба еврейства Южной России была бы несрав­ненно трагичнее».

И еще одна национальная проблема вставала пе­ред Деникиным. Для приобретения веса на между­народной арене он выступил в роли объединителя сла­вянских народов (против германской угрозы). Мно­гие национальные государства, образовавшиеся на обломках австро-венгерской империи, славянские по своему национальному составу, с надеждой погляды­вали на Россию, то есть на того же Деникина. А так как славянские народы были в зоне пристального вни­мания Франции, деникинцам, невзирая на их прошлые конфликты с французами, приходилось идти с ними на более тесный контакт, тем более, что антигерман­ская основа объединения славян французов устраива­ла (но настораживала англичан).

Идея объединения славян стала давать плоды. 20 ок­тября 1919 года в ставку Деникина прибыл сербский дипломатический представитель Ненадич. Еще рань­ше в зоне, контролируемой «добровольцами», побы­вали квартирьеры сербской дивизии Живковича, вы­звавшие обеспокоенность у румын.

3 сентября с целью координации действий была установлена связь между французско-польской мис­сией и «добровольцами». 13 сентября в Таганрог при­была польская миссия во главе с генералом Карниц-ким. Деникин, сам поляк по матери, во время встречи говорил о «двух братских славянских народах», о «но­вых взаимоотношениях, основанных на тождестве го­сударственных интересов и на общности внешних про­тиводействующих сил» (имея в виду все ту же герман­скую опасность). Во время переговоров с «братьями-славянами» одним из коренных стал вопрос об Укра­ине. Поляки об украинских националистах высказа­лись пренебрежительно: «В политическом отношении они для нас не существуют».

Повторно вопрос об Украине всплыл, когда в ок­тябре на Юг России приехал бывший президент Че­хословакии Крамарж. Крамарж заявил: «Самостоятель­ность Украины нанесла бы вред всем славянам», но успокоил Деникина: «Я знаю, что французское пра­вительство ни за что не признает самостоятельной Украины». Как результат — Деникин, встречаясь с представителями французской миссии, сказал: «Окон­чательно исчерпаны все недоразумения с Францией».

Но и взаимоотношения с «братьями-славянами» давали сбои. С июля 1919 года в Беловеже шли польско-советские переговоры. Затем начала работу конференция русского (советского) и польского Крас­ного Креста. Она проходила с октября по декабрь 1919 года. Параллельно с конференцией большевик Ю. Мархлевский вел неофициальные переговоры с представителями Пилсудского. В это же время «доб­ровольцы» вступают в контакт с войсками Западно-Украинской Народной Республики (Галиции), кото­рые ведут военные действия против поляков за Вос­точную Галицию. Завязывается клубок новых проти­воречий.

Поляки с середины 1919 года все чаще начинают вспоминать о Польше времен короля Станислава По-нятовского, о «Речи Посполитой от моря до моря», о границе 1772 года, проходившей по Днепру. Польское командование начинает зондировать отношение к это­му вопросу и деникинцев, и большевиков. Деникин-ский представитель генерал Щербачев сообщал из Па­рижа, что поляки готовы драться с большевиками, но «этнографическая граница их не удовлетворяет, и хотели знать теперь же, какие компенсации могут быть даны Польше». На уступки украинской терри­тории полякам Деникин пойти не мог. Большевики же временно были удовлетворены сложившейся на Украине ситуацией и не претендовали на занятые поляками украинские и белорусские земли. Это, ви­димо, и стало одним из важнейших факторов приня­тия решения. Поляки решили вести себя так, чтобы «не допустить победы реакции в России». По всей линии советско-польского фронта военные действия были приостановлены, и большевики сняли части, чтобы перебросить их против Деникина.

Деникин одну из причин видел в личных отноше­ниях к нему польского посланца генерала Карницко-го, с кем у него был конфликт еще во время службы в старой русской армии. Карницкий якобы «в донесе­ниях своему начальству употребил все усилия, чтобы представить в самом темном и ложном свете белые русские армии, нашу политику и наше отношение к возрождавшейся Польше. И тем внес свою лепту в предательство Вооруженных Сил Юга России Пилсуд-ским, заключившим тогда тайно от меня и союзных западных держав соглашение с большевиками».

Дело, судя по всему, было сложнее. «Единая и Неделимая Россия» многими трактовалась по-раз­ному, и свежа была память, что до 1915 года Варша­ва фактически была русским городом. Как объяс­нил впоследствии ситуацию Черчилль, «поляки, ко­торые подготовили самую крупную и сильную ар­мию в войне с Советами, видели, что им придется защищать себя от Деникина на второй день после общей победы».

Таким образом, к моменту решающих боев в Цен­тральной России и на севере Украины, когда боль­шевики готовы были идти на временный союз с кем угодно, лишь бы остановить Деникина, когда Совет­ское правительство готовило уже иностранные пас­порта и резерв ценностей, когда большевики сняли все, что можно, с польского и колчаковского фрон­тов и бросили против деникинцев, сам Деникин ока­зался во враждебном или нейтральном окружении мелких государственных образований, среди враждеб­ной «добровольцам» среднерусской крестьянской сти­хии. Вдобавок ко всему вездесущий Махно прорвал деникинский фронт и пошел по тылам в сторону Черного моря. «Батько» спешил в родное Гуляй-Поле, но в то же время неумолимо приближался к дени-кинской ставке — Таганрогу. 45 тысяч бойцов вы­нужден был Деникин держать в тылу для противо­действия «бандам» и подавления восстаний. Армия стала «не та». «Тыл» разложился и разлагал «всех и вся». Весь Ростов-на-Дону ходил в английских ши­нелях, а солдаты и офицеры на позициях донашива­ли старые русские, те, что имели со времен мировой войны.

Самым тяжелым ударом в спину стало предатель­ство части казачьей верхушки.

Казаки были единственной массовой силой, под­держивающей Деникина. Они нанесли большевикамряд страшных ударов. Одна Донская армия с мая по октябрь 1919 г. взяла 75 орудий, 600 пулеметов и 65 тысяч пленных. Но силы казаков были надломлены войной, изначально ведущейся на уничтожение. Ко­мандующий большевистским фронтом считал: «План кампании был построен на уничтожении живой силы противника и, пожалуй, еще на овладении хлебород­ными районами Донской области». На разрушенные войной станицы обрушились эпидемии тифа и испан­ки. «И веет от станицы тоскою кладбища, — писали очевидцы и констатировали: — ...Безразличное отно­шение к жизни и смерти. От массы бед — духовный паралич».

В это же время казачья верхушка, особенно украи­ноязычные «черноморцы», стали проявлять тревогу, не покусится ли Деникин в случае победы на казачьи привилегии, на казачью государственность. Еще ле­том на Дону и Кубани «самостийники» пытались со­брать конференцию и создать единое союзное казачье государство из Дона, Кубани и Терека.

В разгар переговоров лидер «черноморцев» Рябо-вол был убит в Ростове неизвестным в офицерской форме. Кубанцы в отместку закрыли в Екатеринода-ре все деникинские газеты, хотя причастность дени-кинцев к убийству так и не была доказана, в то вре­мя как впоследствии стало известно, что русская па­рижская эмиграция, «представлявшая» Россию на мирной конференции, поручила Б. В. Савинкову «по­влиять» на Рябовола, чтобы тот не препятствовал вос­становлению «Единой и Неделимой России». Как мог «повлиять» известный террорист, в комментариях не нуждается.

Кубанская делегация в Париже мыкалась от при­емной к приемной, просила Лигу Наций, чтобы Ку­бань была признана мировым сообществом самостоя­тельным государством, а в июле 1919 года кубанцы заключили договор с «Меджлисом горских народов» о дружбе и взаимной помощи.

Венцом этой деятельности стало обращение загра­ничной кубанской делегации к большевикам. 6 нояб­ря 1919 года Политбюро партии большевиков рассмот­рело предложения о мире, сделанные Советскому пра­вительству через французского социалиста Ф. Лорио представителями донского и кубанского казачьих пра­вительств. Большевики решили начать переговоры с целью затягивания времени и разложения казачьих войск.

В начале ноября на Кубани разгорелся очередной политический кризис. «Черноморцы» перешли к ак­тивным действиям и стали теснить «линейцев», сто­ронников Деникина. В это время Деникин, которому, по всей вероятности, стало известно о переговорах казачьих представителей в Париже с большевиками, нанес удар. Ему якобы стало известно из одной гру­зинской газеты, что в июле кубанская делегация за­ключила договор с «Меджлисом». Поскольку «Медж­лис», хотя и бежал, но находился в состоянии войны с деникинцами и непосредственно с терскими казака­ми, Деникин обвинил кубанскую делегацию в измене и предательстве терцев. Одного из членов парижской делегации, Калабухова, потребовали выдать и судить военно-полевым судом.

Кубанская Рада заволновалась, лишила делегацию полномочий, но Калабухова выдавать не хотела. В сло­жившемся противостоянии генералы Врангель и По­кровский пошли на применение военной силы, арес­товали Калабухова и верхушку «черноморцев». Кала­бухова судили и повесили в Екатеринодаре на площа­ди «за измену Матери-России».

На беду казненный оказался не только депутатом Рады, но еще и священником. Ошарашенные этой каз­нью кубанцы стали эшелонами бросать фронт...

7. ПОРАЖЕНИЕ

В октябре—ноябре 1919 года как раз начинаются решающие бои на Южном фронте. Стянутые со всех направлений лучшие части большевиков переходят в наступление. Растянутый деникинский фронт начал трещать. Донцы были обескровлены. На начало де­кабря у них в полках оставалось по 200 шашек, в ку­банских частях, объятых дезертирством после извест­ных событий, — от 59 до 99 шашек на полк.

В начале зимы 1919/20 годов перелом ясно обо­значился. Деникинская армия стремительно покати­лась на юг.

12 декабря 1919 года совещание премьер-мини­стров Антанты в Лондоне констатировало, что Кол­чак и Деникин потерпели поражение, и решило «укре­пить Польшу как барьер против России». Отныне ставка делалась на «санитарный кордон» — пояс мел­ких государств вокруг Советской России. Однако англичане не собирались выпускать из рук силу, ко­торая могла стать барьером между РСФСР и нужным им Закавказьем.

Основное кадровое ядро Добровольческой армии опять отошло на территорию Дона и по численности сократилось до уровня весны 1918 года. В декабре под Ростовом было всего 2—3 тысячи «добровольцев». Ар­мию свели в Добровольческий корпус. Подобрав всех отставших и влив тыловые команды, поставили в строй 8 398 бойцов при 158 орудиях.

Главная тяжесть ведения войны вновь ложилась на казачьи части, которые, особенно донцы, были страш­но переутомлены. Казаки отошли с Украины в доволь­но жалком состоянии. Против Деникина даже на Дону была составлена довольно сильная оппозиция. Началь­ник штаба Донской армии генерал Кельчевский тре­бовал смещения главнокомандующего Вооруженны­ми Силами Юга России. Появились слухи, что Кель-чевский хотел сдать Донскую армию, «попасть в ок­ружение».

Часть военачальников знала об этих настроениях и советовала Деникину отступать в Крым или на Одес­су. «Я не могу оставить казаков, — ответил Деникин. — Меня обвинят за это в предательстве». Да и англичане настаивали на отступлении на Дон и Северный Кав­каз...

Большевики прошли по шахтерским поселкам Дон­басса и довольно быстро и неожиданно оказались под Ростовом и Новочеркасском. Наступила еще менее ожидаемая оттепель. Дон вскрылся, лед ушел. Донцы, не решаясь дать генеральное сражение, имея в тылу водную преграду, после недолгого сопротивления ушли за реку, сдали и Ростов и Новочеркасск. Казачьему движению был нанесен непоправимый удар.

9/10 живой силы уходивших за Дон белогвардей­цев пристало к обозам, покинув свои части. На следу­ющий день после переправы в Донской армии насчи­тывалось 7 266 штыков и 11 098 сабель, у «доброволь­цев» — 3 383 штыка и 1 348 сабель, Кубано-Терский корпус, сведенный временно в бригаду, — 1 580 са­бель. Однако уже через три дня, к 1 (14) января 1920 года Донская армия удвоилась и насчитывала 36 470 бойцов при 147 орудиях и 605 пулеметах. Дон обезлю­дел, казачество опасалось там оставаться, боялось боль­шевиков, и казаки бросились догонять свои части. Зато кубанцы и терцы неудержимо катились по домам. Раз­вал в их частях шел полный.

Но не все еще было потеряно. Главком Красной Армии С. С. Каменев сетовал, что не удалось в пол­ной мере отрезать «добровольцев» от казаков, что дон­цы сохранили боеспособность, а после взятия Росто­ва между поредевшими частями Красной Армии и Центром «образовалась пропасть в 400 верст». В нача­ле февраля советское военное командование докла­дывало: «Наше продвижение вперед без значительных пополнений и реорганизации может кончиться пла­чевно, так как в случае отхода будем иметь в тылу непроходимые разлившиеся реки...». 9 февраля 1920 года командарм Г. Я. Сокольников сообщал из Росто­ва, что «старые бойцы заменены местными мобилизо­ванными и пленными, пополнений нет...». Главное командование Красной Армии считало обстановку «крайне тяжелой и даже больше».

Большевики стали настойчиво предлагать казакам переходить на сторону Красной Армии, обещали не трогать ни их, ни их земли. Советское правительство начало переговоры с Грузией о совместных действиях против Деникина.

Англичане увидели слабость Деникина и, заинте­ресованные в сохранении буфера между Россией и За­кавказьем, сделали ставку на казачьи государства. На Рождество Врангель обратил внимание Деникина: «Есть основание думать, что англичане сочувствуют созданию общеказачьей власти, видя в этом возмож­ность разрешения грузинского и азербайджанского вопросов, в которых мы до сего времени занимали непримиримую позицию». Врангель предлагал глав­ные силы «добровольцев» перебросить на запад и вме­сте с поляками создать единый фронт от Балтийского до Черного моря. Все это означало переориентацию на французов.

Деникин пытался перехватить инициативу у анг­личан и казачьих «самостийников». Он распустил Осо­бое Совещание и сформировал новое правительство во главе с донским атаманом Богаевским, хотя факти­чески ведущую роль в правительстве играл генерал Лукомский. И Богаевский и Лукомский были людь­ми, которым Деникин доверял. Тогда же по предло­жению английского генерала Мак-Киндера признали факт существования «окраинных правительств» Гру­зии и Азербайджана. Однако этими изменениями из­бежать трений внутри деникинского лагеря не удалось.

Оправившиеся казачьи общественные деятели со­брали 5 (18) января 1920 года Верховный Круг Дона, Кубани и Терека и стали оспаривать у Деникина власть.

В это время советское командование перенесло на­правление главного удара на Маныч и бросило на про­рыв белого фронта всю стратегическую конницу Бу­денного и Думенко. Масса малодушных, разнося па­нику по тылам, бежала в Екатеринодар и Новорос­сийск. Но Донская армия устояла. В ожесточенных боях донская конница побила красную кавалерию, комкор Павлов просил резервов для преследования красных, для белых появилась возможность перейти в наступление. С целью сплотить свои силы и ускорить подход на фронт кубанских формирований деникин-цы и донское командование попытались пойти на сближение с Верховным Кругом. Деникин выступил на Круге с примирительной программой, предлагал казачьим представителям войти в его правительство (что уже проделал Богаевский). В случае отказа он грозил уйти с «добровольцами» и частью военачаль­ников, и тогда «рухнет весь фронт».

Даже председатель Круга «черноморец» Тимошен­ко попал под очарование деникинской речи и отве­тил, что Кубань не мыслит себя совершенно отделен­ной от России, а уход Деникина — это «гибель каза­честву». Но рядовая часть Круга не прониклась дени-кинскими идеями. «Что бы ни говорил Деникин, ему не верили», — вспоминал очевидец.

Соглашение все же было достигнуто. Как считал Деникин, «обе стороны пришли к соглашению под давлением обстановки, без особой радости и без боль­ших надежд». Деникин выбрал из предложенных ему кандидатур главу нового южно-русского правительства, им стал донской казак Н. М. Мельников, последова­тельный сторонник Каледина.

Деникинское окружение, кадетская партия, в проч­ность союза не верило и считало: «Если будет военная победа, Деникин сбросит с себя всю эту чепуху и бу­дут перемены. Если нет, то Деникин погибнет».

Донское командование, успокоенное соглашени­ем Деникина и Круга, стало готовить наступление на Новочеркасск, а Добровольческий корпус дол­жен был атаковать Ростов. Наступление решили на­чать, когда сосредоточится новая Кубанская армия, наступающая на Великокняжескую. Однако кубан­цы «митинговали и рассуждали, под какими лозун­гами воевать».

В начале февраля новое командование красных (М. Тухачевский) перенесло направление главного уда­ра против Кубанцев и перебросило 1-ю Конную ар­мию С. М. Буденного на стык Донской и Кубанской армий.

Донское командование в согласовании с корпус­ными командирами решило: «Ввиду нездорового, по­лубольшевистского настроения на Кубани, предоста­вить кубанцам испытать прелести советского рая, а самим, невзирая на действующего в тылу Буденного, двинуться самым решительным образом на север». План этот стал уже приводиться в исполнение, но против него категорически выступил сам Деникин. Советские военные специалисты отмечали, что в тот момент «у противника низы были готовы дать реши­тельный бой, но верхи не решались».

14 февраля начались бои на фронте Кубанской армии, и донское командование послало на помощь кубанцам подвижный резерв, лучшую мамонтовскую конницу и конницу верхнедонских повстанцев, вме­сто того, чтобы бросить эти силы на Новочеркасск или Ростов. Донцам пришлось двигать свои войска по расходящимся линиям — на север и на юго-вос­ток.

Обстановка на Кубани в это время обострилась 18 февраля Н.М.Мельников представил Деникину список нового правительства, это были «надежные рус­ские люди», сторонники Единой и Неделимой Рос­сии. Сразу же начались столкновения между южно­русским и кубанским правительствами, кубанцы не признавали «южно-русскую власть» на своей терри­тории.

16 февраля красные выбили кубанские части из Торговой, донцы, попавшие в снежную бурю в Ма-нычской степи, не успели на помощь кубанцам. Гене­рал Павлов потерял четверть своей конницы обморо­женными и не смог отбить Торговую. 19 февраля дон­цы и «добровольцы» пошли в наступление на Ростов и Новочеркасск, 20 и 21-го белые занимали Ростов, где захватили огромные трофеи. Однако 22 февраля конница Буденного наголову разгромила кубанские части. «После этого боя Кубанская армия как органи­зованная сила перестала существовать», — считали со­ветские военные специалисты. Кубанцы ушли на свою территорию, вслед за ними туда 24 февраля всту­пили красные.

Опасаясь окружения, донцы и «добровольцы» от­ступили от Ростова. Наперерез им спешила разбив­шая кубанцев конница Буденного. Под станицей Егор-лыкской разразилось величайшее за всю войну кава­лерийское сражение, которое закончилось вничью, но белые уже «потеряли сердце» и стали уходить на Ку­бань.

Печальная участь постигла «добровольцев» на Ук­раине. Часть их под командованием эксцентричного генерала Слащева ушла в Крым, где Слащев вышел из-под командования Деникина, часть была прижата к Днестру и сдалась большевикам (13 тысяч пленных, 342 орудия, 560 пулеметов).

Разочаровавшись в способности Деникина защи­тить казачьи области от большевиков, Верховный Круг 9 марта поставил вопрос о разрыве с ним. В то же время, опасаясь полного разброда и желая сохра­нить единое командование, Круг предложил коман­дарму Донской армии генералу Сидорину пост глав­кома Доно-Кубано-Терской армии. Сидорин ответил: «Я дал слово генералу Деникину и ему не изменю». Сидорин, командующий наиболее многочисленной армией из входящих в Вооруженные Силы Юга Рос­сии, несколько раз пытался переломить ход событий в свою пользу. Под Тихорецкой, Березанской и Кореновской он бросал донскую конницу в бой, но донцы, оставшись без поддержки кубанцев и даже «добровольцев», которые оставили боевые позиции и устремились к Новороссийску, дрались плохо. У донцов «не хватало сердца», сам Сидорин едва не попал в плен.

16 марта Верховный Круг принял решение изъять казачьи войска из подчинения Деникину в оператив­ном отношении, 17-го красная конница, пополнен­ная сдавшимися кубанцами, ворвалась в Екатерино­дар, и Верховный Круг бежал за Кубань. Пока вопрос «завис», кубанские генералы Науменко, Топорков, Писарев, Бабиев заявили, что будут подчиняться только Деникину, после чего оставили укрепленную линию Кубани. «Самостийники» в ответ усилили агитацию. Они открыто говорили, что война проиграна, что надо мириться с большевиками.

19 марта решением Верховного Круга атаманы и правительства казачьих областей освобождались от всех обязательств относительно Вооруженных Сил Юга Рос­сии, войска выводились из подчинения Деникину, предполагалось немедленно приступить к организа­ции обороны края без «добровольцев» и к созданию новой «союзной» власти. Но кубанские и донские ге­нералы продолжали подчиняться Деникину и увлека­ли за собой сохранившие строй войска.

Грузинское правительство отказалось пропустить в Грузию прижатые к Кавказским горам белые вой­ска, и те оказались в безвыходном положении. Оста­валось выводить их в бедный ресурсами Крым.

В порты Черноморского побережья Кавказа вы­шли 9 тысяч «добровольцев», 20 тысяч кубанцев и 50 тысяч донцов. Вошедшие в Новороссийск первы­ми «добровольцы» растеряли дисциплину, устраивали митинги. Панику и тягостную для войск атмосферу создавали тысячи лиц, «присосавшихся» к движению, наживших миллионы и теперь стремившихся поско­рее очутиться в безопасном месте. «Добровольцы» за­казали суда из расчета на 17 тысяч человек и погрузи­ли все, что возможно («параллельные брусья и сло­манные столы»). Кубанцам предоставили 500 мест, донцам — 4 тысячи.

Переполненный войсками Новороссийск мог обо­роняться, а пароходы вернуться за казаками еще раз, но этого не произошло. Значительная часть казаков была оставлена на побережье сознательно, чтобы они волей-неволей перешли к партизанской борьбе. Дон­ской генерал Т. М. Стариков сетовал впоследствии, что Деникин бросил в Новороссийске всю донскую кон­ницу. Но партизанской войны казаки не начали. Ку­банцы открыто переходили к большевикам, 1-я Ку­банская дивизия почти в полном составе перешла на сторону красных и первой ворвалась в Новороссийск, где большевикам сдались 22 тысячи человек, преиму­щественно донцов.

В самом городе разыгралась не одна трагедия. Ге­нерал Сидорин готов был стрелять в Деникина, и си­туацию разрядил лишь подход еще нескольких судов, на которые посадили несколько тысяч донских каза­ков.

«...Сердцу бесконечно больно: брошены громад­ные запасы, вся артиллерия, весь конский состав. Ар­мия обескровлена...» — писал Деникин жене из Кры­ма.

К апрелю 1920 года основные силы «доброволь­цев», 1/4 Донской армии, добровольческое командо­вание, донское командование и атаманы казачьих войск были в Крыму, а Кубанская армия, часть Дон­ской, кубанское командование и кубанское правитель­ство оставались на Черноморском побережье Кавка­за.

Вместе с уходом в Крым встал вопрос о пребыва­нии во главе движения самого Деникина. Часть «об­щественности» — епископ Вениамин, группа сенато­ров во главе с Глинкой — вела переговоры с оборо­нявшим Крым генералом Слащевым. Указывалось, что «Деникин дискредитирован, что он морально разбит, а его место должен занять Врангель». Как вспоминали очевидцы, Деникин «совершенно пал духом и ни к чему не годился; имя его произносилось с проклятия­ми».

29 марта в Феодосии на совещании узкого круга генералов (Покровского, Сидорина, Боровского и Юзефовича) Боровский от имени Слащева высказал мнение, что Деникин должен уйти. Все согласились.

1 апреля Деникин узнал от командира Доброволь­ческого корпуса Кутепова, что Добровольческий кор­пус не верит ему, Деникину, так, как верил до сих пор. 2 апреля Деникин подготовил приказ о том, что­бы все военачальники собрались на Военный совет в Севастополь 4 апреля «для избрания преемника глав­нокомандующему Вооруженными Силами Юга Рос­сии». Особой телеграммой был вызван на совет от­численный недавно из армии генерал Врангель.

«Мое решение бесповоротно. Я все взвесил и об­думал. Я болен физически и разбит морально; армия потеряла веру в вождя, я — в армию», — сказал Дени­кин своему новому начальнику штаба генералу Мах-рову, передавая приказ для рассылки.

Председателю Военного совета генералу Драгоми-рову Деникин направил письмо: «Три года россий­ской смуты я вел борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть как тяжелый крест, ниспосланный судь­бою.

Бог не благословил успехом войск, мною предво­димых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в ее Историческое призвание мною не потеряна, но внут­ренняя связь между вождем и армией порвана, и я не в силах более вести ее.

Прелагаю Военному совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командо­вание».

Поенный совет собрался в Севастополе, Дени­кин остался в Феодосии. Начальники «доброволь-ческих дивизий -- дроздовцы, корниловцы, марков-цы и алексеевцы настаивали на сохранении Де­никина у ВЛАСТИ, генерал Кутепов писал впоследствии: «Я  ОТЛИЧНО сознавал, что генерала Деникина заменит никто не может, поэтому считал, что дело наше проиграно». Так, видимо, думали и другие «доб­ровольцы».

Совещание по выборам было сорвано генералом Слащевым, который требовал, чтобы Деникин назна­чил преемника приказом, а не передавал вопрос на нолю выборов. Генерал Сидорин, командующий дон­цами, тоже отказался давать какие-либо «советы», мотивируя это тем, что донское командование пред­ставлено очень слабо: от Донской армии — 6 человек, а от Добровольческого корпуса — 30.

Драгомиров известил об этом Деникина и просил прибыть в Севастополь и возглавить Военный совет. Деникин настаивал на своем решении.

В это время из Константинополя прибыл в Крым генерал Врангель. Английский представитель предос­тавил ему для этой цели миноносец «Император Ин­дии». С Врангелем английское командование переда­ло на имя Деникина ноту, чтобы тот начал перегово­ры с большевиками о сдаче белой армии на условиях амнистии, англичане брали на себя посредничество, в противном случае отказывались помогать.

Естественно, уйдя в Крым, «добровольцы» пере­брались из английской «зоны» во французскую. Вся­кие взаимоотношения с ними потеряли для англичан какой-либо смысл. Французы, недовольные предыду­щим чересчур самостоятельным поведением Деники­на, выжидали. Надеяться было не на кого.

Новые обстоятельства заставили Военный совет ос­тановиться на кандидатуре генерала Врангеля. Совет опасался, что выборность главного командовании мо­жет создать в армии нехороший прецедент, и обра­тился к Деникину с просьбой, чтобы он назначил Вран­геля своим приказом. Все знали, что взаимоотноше­ния между Деникиным и Врангелем очень сложные, и не надеялись особо. Но Деникин отдал такой приказ: «Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Глав­нокомандующим Вооруженными Силами Юга России.

Всем, шедшим честно со мною в тяжелой борь­бе, — низкий поклон. Господи, дай победу армии и спаси Россию».

Расширенный Военный совет (вплоть до команди­ров полков) видел, что дело проиграно. Врангеля ут­вердили главнокомандующим, чтобы он «путем сно­шения с союзниками добился бы неприкосновеннос­ти всем лицам, боровшимся против большевиков». И Врангель просил у английского командования два ме­сяца «на улаживание дел»...

Вечером 4 апреля Деникин покинул Россию на том же миноносце «Император Индии». О своем послед­нем дне на родине он оставил краткую запись: «Тяго­стное прощание с ближайшими моими сотрудниками в Ставке и офицерами конвоя. Потом сошел вниз — в помещение охранной офицерской роты, состоявшей из старых добровольцев, в большинстве израненных в боях; со многими из них меня связывала память о страдных днях первых походов. Они взволнованы, слы­шатся глухие рыдания... Глубокое волнение охватило и меня: тяжелый ком, подступавший к горлу, мешал говорить. Спрашивают: почему?

— Теперь трудно говорить об этом, когда-нибудь узнаете и поймете...

Поехали с генералом Романовским в английскую миссию, оттуда вместе с Хольманом на пристань. По­четные караулы и представители иностранных мис­сий. Краткое прощание. Перешли на английский ми­ноносец...

Когда мы вышли в море, была уже ночь. Только яркие огни, усеявшие густо тьму, обозначали еще бе­рег покидаемой русской земли. Тускнеют и гаснут.

Россия, Родина моя...»

8. В ЭМИГРАЦИИ

С момента выезда из Крыма Деникин считался го­стем английского правительства и находился под по­кровительством Англии.

В Константинополе, в здании русского посольства, его ждала жена, ее родственники, дочь, двое детей Л. Г. Корнилова. Все эти люди ютились в двух комна­тах. Когда Деникин и сопровождавший его генерал Романовский приехали в здание посольства, генерал Романовский был убит неизвестным в офицерской форме.

На другой день после панихиды потрясенный Де­никин отбыл с семьей в Англию на броненосце «Маль­боро».

В середине апреля он прибыл в Лондон и, объявив себя «частным лицом», стал искать уединенное жилье подальше от Лондона. Выяснилось, что личный его капитал в переводе на английскую валюту равняется всего 13 фунтам стерлингов. Он так и ходил в военной форме, в военном дождевике без погон, только на го­лову надевал клетчатую кепку.

Ему нашли жилье в Истборне, но прожил он там недолго. Англичане стали налаживать торговые отно­шения с Россией. Лорд Керзон в ноте, направленной в Москву, писал, что это он уговорил Деникина «бро­сить борьбу» с большевиками и что Деникин «в конце концов последовал этому совету». А И. Деникин на­писал опровержение, в котором подчеркнул: «Как раньше, гак и теперь я считаю неизбежной и необхо­димой вооруженную борьбу с большевиками до пол­ного их поражения. Иначе не только Россия, но и вся Европа обратится в развалины».

Из Англии семья Деникиных перебралась в Бель­гию, где Антон Иванович засел за начатую в Англии работу по написанию своих воспоминаний. «Очерки русской смуты» назвал он их.

Из Бельгии в поисках более дешевой жизни семья перебралась в Венгрию (1922 г.). В Венгрии он в ос­новном и написал свой огромный пятитомный труд.

В Европе было неспокойно. Русская эмиграция мечтала о реванше, о новом походе на большевиков. После написания своего исторического исследования о резолюции и гражданской войне в России А И. Де­никин вновь потянулся к людям и перебрался из Вен­грии во Францию. И здесь он встречался больше не с поенными, а с писателями, с Буниным, с Куприным, с Бальмонтом. От очерков о революции и о граждан­ской войне он перешел к очеркам о старой русской армии.

В начале 30-х годов написанные книги были рас­проданы, гонорары иссякли, семья вновь бедствова­ла. Сама жизнь толкала А. И. Деникина в политику, но он продолжал уклоняться от открытого участия в каких-либо организациях.

С приходом Гитлера к власти в Германии многие надеялись на возобновление войны, чтобы использо­вать ее для свержения большевистского режима в Рос­сии. А. И. Деникин предостерегал: «Не цепляйтесь за призрак интервенции, не верьте в крестовый поход против большевиков, ибо одновременно с подавлением коммунизма в Германии стоит вопрос не о подавлении большевизма в России, а о «восточной программе» Гит­лера, который только и мечтает о захвате Юга России для немецкой колонизации». В случае нападения Гер­мании на Советский Союз Деникин призывал эмиг­рацию выступить против Германии и Гитлера.

Когда Германия разгромила Францию, Деникин, не желая оказаться в зоне германской оккупации, уехал на юг Франции в Мимизан, на берег Бискайского за­лива, где и прожил до 1945 года. Немцы все же заняли эту территорию. Деникина они не тронули, но пред­лагали выехать в Германию и продолжать там зани­маться научными исследованиями. Деникин отказал­ся. Его биограф Д. Лехович пишет, что Антон Ивано­вич болезненно переживал немецкую оккупацию, сразу постарел и сбросил 25 килограммов веса. Еще больше переживал он, когда Германия напала на Советский Союз. Он ненавидел большевиков, но душа его боле­ла за Россию. И когда Красная Армия погнала немцев с родной земли, Деникин был счастлив.

Кроме прочего Деникин и его жена переводили на русский язык и распространяли среди русской эмиг­рации наиболее откровенные выступления немецких идеологов.

Все это время Деникин работал над книгой «Путь русского офицера», где описывал свою жизнь до ре­волюции 1917 года. И... продолжал встречаться с рус­скими. Все побережье немцы решили занять войска­ми, состоявшими из пленных красноармейцев, «вла­совцев». Один из батальонов расположился около жилья Деникиных.

Как-то Деникина спросили:

— Скажите, генерал, почему вы не идете на служ­бу к немцам? Ведь вот генерал Краснов...

— Извольте, я вам отвечу: генерал Деникин слу­жил и служит только России. Иностранному государ­ству не служил и служить не может, — был ответ гене­рала.

Деникин пережил немецкую оккупацию. Порадо­вался общей победе над врагом. Но выдача русских солдат, надевших немецкий мундир и сдавшихся по­том американцам и англичанам, глубоко задела его. В 1945 году Деникин отправился в Америку, чтобы там добиваться отмены такой выдачи, отмены насильствен­ного возвращения людей в Советский Союз.

В США он пытался добиться своей цели, но не встретил понимания ни в верхах, ни в американской прессе, которая совершенно неожиданно обвинила его в попустительстве еврейским погромам.

Умер он от сердечного приступа 7 августа 1947 года и похоронен в Детройте. При похоронах американ­ская армия оказала ему воинские почести в память участия его в первой мировой войне.

ВРАНГЕЛЬ

1. ПОТОМОК РЫЦАРЕЙ

Барон Петр Николаевич Врангель родился в го­родке Ново-Александровске Ковенской губернии (ныне территория Литвы) 28 августа 1878 года.

Старинный остзейский род Врангелей вел свою ро­дословную с XIII века. В 1653 году дальний предок нашего героя получил баронский наследственный ти­тул. Магистры Ливонского рыцарского ордена и швед­ские короли жаловали Врангелям земли в Лифляндии и Эстляндии, и Врангели платили им верной служ­бой. Биограф Петра Николаевича Врангеля В. Ж. Цвет­ков рассказывает, что шведскому королю Карлу XII служили 79 баронов Врангелей, 13 из них были убиты под Полтавой, семеро умерли в русском плену. Слу­жили Врангели Фридриху II, командовали прусской конницей в войнах с Наполеоном. А когда Лифлян-дия и Эстляндия окончательно укрепились за Росси­ей, Врангели так же верно стали служить российской короне.

Отец нашего героя, Николай Георгиевич Врангель, был одним из немногих Врангелей, отказавшихся от военной карьеры. Он стал директором страхового об­щества «Эквитэбль» в Ростове-на-Дону. Здесь же в Ро­стове, на берегах Дона, прошли детство и юность Петра Врангеля.

После окончания Ростовского реального училища Петр Врангель уехал в Санкт-Петербург и поступил в Горный институт. В 1900-м из института вышел моло­дой горный инженер.

Баронский титул, родственные связи, клановая под­держка остзейцев — все это способствовало тому, что Петр Врангель был принят в высшем свете. Известный генерал Игнатьев, «советский граф», оставивший ин­тереснейшие воспоминания «Пятьдесят лет в строю», вспоминал молодого Врангеля, выделявшегося на ба­лах своей студенческой тужуркой.

Как и все российские подданные, Петр Врангель должен был отбывать воинскую повинность. Высшее образование давало ему право служить всего один год и выбрать самому себе место прохождения службы. По окончании года доброволец — «вольноопре­деляющийся» — сдавал экзамены на первый офицер­ский чин и мог либо выйти в запас и продолжать мир­ную жизнь и карьеру по специальности, либо остать­ся офицером в полку, где он начал службу.

Вольноопределяющийся 1-го разряда выбрал для прохождения службы лейб-гвардии Конный полк. Для поступления на службу в элитную гвардейскую часть требовалось согласие командира этой части. В гвар­дейскую кавалерию людей принимали с разбором, ведь вольноопределяющийся может стать офицером. А офи­церы каждого гвардейского кавалерийского полка были своего рода замкнутым сообществом, с отличными от других нравами, традициями, со своим «лицом», со своей легендой. Но Петр Врангель надеялся получить согласие командира именно этого полка, лейб-гвар­дии Конного.

Полк вел свою историю от сформированного при Петре I Кроншлотского драгунского полка, который с 1722 года назывался Лейб-Регимент. Императрица Анна Иоанновна особенно отличала этот полк, пере­именовала его в Конную гвардию. С этого времени офицеры полка традиционно набирались из любимых Анной Иоанновной прибалтийских немцев.

Полк отличился во многих походах. В несчастной Аустерлицкой битве конногвардейцы взяли единствен­ный трофей этого дня — знамя 4-го линейного фран­цузского полка.

В начале XX века полк подбирался из высоких брю­нетов с бородками, которые выезжали на великолеп­ных вороных конях. Впрочем, каждый гвардейский полк воспринимал термин «иметь свое лицо» в достаточно прямом смысле. В один полк набирали голубоглазых блондинов, в другой — жгучих брюнетов, в третий (Пав­ловский) — рыжих и курносых и т. д. и т. п.

Видимо, служба (даже рядовым) в очень престиж­ном гвардейском полку, возможность бывать в свете произвели на молодого Петра Врангеля достаточно сильное впечатление. Горным инженером он так и не стал.

Да и трудно представить его, двухметрового верзи­лу, спускающимся в штрек шахты даже для руковод­ства работами.

Но и в полку он не остался. В 1902 году сдал экза­мены на чин корнета гвардейской кавалерии и уво­лился в запас.

Какое-то время П. Н. Врангель служит чиновни­ком для особых поручений при Иркутском генерал-губернаторе, но как только началась война с Япони­ей, добровольцем идет воевать.

Гвардия давала преимущество в один чин, и Вран­гель определился в Забайкальское казачье войско уже в чине сотника.

Война — вот стихия для молодого барона, оказав­шегося таким же воинственным, храбрым и хладно­кровным, как и его далекие предки во времена крес­товых походов. П. Н. Врангель воюет в отряде генера­ла Рененкампфа, затем в Отдельном дивизионе раз­ведчиков, проявляет свой кавалерийский талант, от­вагу и дерзость. Войну заканчивает с орденом Святого Станислава 3-й степени, орденом Святой Анны 4-й степени «За храбрость» и внеочередным производством в подъесаулы.

Выбор сделан окончательно. В марте 1907 года Врангель возвращается уже в чине поручика в свой лейб-гвардии Конный полк и поступает в Академию Генерального штаба. В 1909 году закончена Академия, в 1910-м Офицерская кавалерийская школа. В 1912 году ротмистр Врангель назначается командиром эс­кадрона Его Величества в своем полку.

Карьера вроде бы удалась. Петр Николаевич удач­но женится на фрейлине, дочери камергера двора Его Величества Ольге Михайловне Иваненко и получает немалое приданое. Веселая полковая жизнь какое-то время сказывается на отношении бравого ротмистра к браку, но постепенно все улаживается. Семья Вранге­лей живет счастливо, Ольга Михайловна воспитывает трех детей, двух дочерей, Елену и Наталью, и сына Петра.

К этому времени, видимо, складывается оконча­тельно характер и само мировоззрение Петра Нико­лаевича Врангеля. Перед нами храбрый, решительный, самоуверенный и даже самонадеянный гвардейский офицер, монархист, прямолинейный любитель порядка и дисциплины, человек нелицеприятный, режущий «правду-матку», но не забывающий в то же время о карьере, прекрасный собеседник, танцор, дирижер, свой в высшем обществе и при дворе.

В 1914 году начинается война с Германией, и гвар­дия отправляется на фронт. В первые же дни гвардей­ская кавалерия ввязывается в бои, и первый бой, не­счастный в целом для 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, становится звездным часом для Петра Вран­геля. 6 августа 1914 года у местечка Каушен гвардей­цы в пешем строю, не ложась, атаковали немецкую батарею, прикрытую пулеметами. Потери были огром­ны. И тогда последний резерв дивизии, эскадрон рот­мистра Врангеля, в конном строю лихой атакой берет немецкую позицию. Все офицеры эскадрона убиты, есть потери среди рядовых, но немного, сам Петр Врангель награждается орденом Святого Георгия 4-й степени и становится героем для всей дивизии, для цвета русской гвардии.

История первой мировой войны долгое время ос­тавалась наименее изученной страницей в книге Ис­тории России. Периодически вставал мало кого вол­новавший вопрос, кто же был первым георгиевским кавалером «Великой войны», «2-й Отечественной», как назвали ее вскоре после начала.

Насчет рядового состава сомнений не было — дон­ской казак Кузьма Крючков. Среди офицеров тоже на­зывали донца Болдырева из 1-го Донского полка. Но вот интересная запись из дневника самого Николая II: «10 октября... После доклада Барка принял Костю, вер­нувшегося из Осташева, и ротм. л. -гв. Конного полка бар. Врангеля, первого Георгиевского кавалера в эту кампанию».

В декабре 1914 года следует производство в пол­ковники (чина подполковника в гвардейской кавале­рии не было) и пожалование во флигель-адъютанты свиты Его Величества.

Петр Николаевич получает право и возможность часто видеть царя, который в 1915 году берет на себя верховное командование армией. 8 октября 1915 года Николай II записывает: «После чая принял Вранге­ля — фл. -ад.», но не указывает причин и цели этой встречи.

В октябре 1915 года Врангель получает в командо­вание 1-й Нерчинский казачий полк Уссурийской ди­визии. С казаками он начинал свою военную карьеру в войне с японцами. Теперь он начинает службу с ними в качестве полкового командира. В новом качестве представляется царю. Запись 25 февраля 1916 года: «В 10 час. принял флиг. -адъют. Врангеля, командира 1-го Нерчинского каз. полка...»

В одном полку с П. Н. Врангелем по странной слу­чайности служили два офицера, которые прогремели впоследствии, как и Врангель, на фронтах гражданс­кой войны, но на Дальнем Востоке, — Семенов и ба­рон Унгерн-Штернберг. Оба они, естественно, при­влекли внимание Врангеля, и он впоследствии в сво­их мемуарах дал очень полную характеристику обоим.

Семенов — «бойкий, толковый, с характерной ка­зацкой сметкой, отличный строевик, храбрый, осо­бенно на глазах начальства, он умел быть весьма по­пулярным среди казаков и офицеров».

Унгерн был для Врангеля более интересен. Как и Врангель, Унгерн происходил «из прекрасной дворян­ской семьи лифляндских помещиков». Но, видимо, генный код этого потомка рыцарей выдал на свет Бо­жий несколько иные, но несомненно присущие ры­царству на ранней стадии его истории черты. «Такие типы, созданные для войны и эпохи потрясений, с трудом могли ужиться в обстановке мирной полковой жизни, — вспоминал Врангель. — ...Худой и измож­денный с виду, но железного здоровья и энергии, он живет войной. Это не офицер в общепринятом значе­нии этого слова, ибо он не только совершенно не зна­ет самых элементарных уставов и основных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против внеш­ней дисциплины и против воинского воспитания — это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн-Рида».

В Нерчинском полку Врангель вновь отличился. Вся Уссурийская дивизия, возглавляемая талантливым кавалерийским начальником генералом Крымовым, действовала, как пишет военный историк, «с исклю­чительным блеском». За блестящую атаку 22 августа 1916 года в Лесистых Карпатах полк Врангеля полу­чил особое отличие — сам Наследник Цесаревич был назначен полковым шефом. Врангель был ранен и лечился в Петрограде, вернулся на фронт и вновь с группой офицеров своего полка выехал в столицу пред­ставляться новому шефу.

Опередивший полковую депутацию, Врангель по праву флигель-адъютанта был назначен дежурным при царе и обедал с царской семьей. Впоследствии он под­робно описал это время и дал характеристику членам царской семьи: «На всех видевших его вблизи Госу­дарь производил впечатление чрезвычайной простоты и неизменного доброжелательства. Это впечатление являлось следствием отличных черт характера Госуда­ря — прекрасного воспитания и чрезвычайного уме­ния владеть собой... Ум Государя был быстрый. Он схватывал мысль собеседника с полуслова, а память его была совершенно исключительная... Обедали на половине Императрицы. Кроме меня посторонних никого не было, и я, обедая, и провел вечер один в Семье Государя. Государь был весел и оживлен, под­робно расспрашивал меня о полку, о последней блес­тящей атаке полка в Карпатах. Разговор велся частью на русском, частью, в тех случаях, когда Императрица принимала в нем участие, на французском языках. Я был поражен болезненным видом Императрицы. Она значительно осунулась за последние два месяца, что я ее не видел. Ярко выступали красные пятна на лице. Особенно поразило меня болезненное и как бы отсут­ствующее выражение ее глаз... Великие Княжны и Наследник были веселы, шутили и смеялись. Наслед­ник, недавно назначенный шефом полка, несколько раз задавал мне вопросы — какие в полку лошади, какая форма... После обеда перешли в гостиную Им­ператрицы, где пили кофе и просидели еще часа пол­тора».

В церкви, куда Врангель сопровождал всю царскую семью, он вновь сравнивал «спокойное, полное глу­бокого религиозного настроения лицо Государя с на­пряженным, болезненно экзальтированным выраже­нием Императрицы».

4 декабря было представление царю и наследнику делегации от Нерчинского полка, которая привезла Цесаревичу мундир полка и маленького забайкальского коня. «Тут же на крыльце Царскосельского дворца Государь с Наследником снялся в группе с депутаци­ей... Это, вероятно, одно из последних изображений Государя во время Его царствования и это последний раз, что я видел русского Царя», — писал Врангель в своих воспоминаниях. В тот же день Николай II и на­следник престола уехали на фронт, на следующий день на фронт отбыл и барон Врангель.

Дивизия его была переброшена на Румынский фронт. Здесь Врангель был назначен командиром 1-й бригады, а затем, поскольку начальник дивизии гене­рал Крымов выехал в Петроград, принял командова­ние над всей Уссурийской дивизией. В январе он за боевые отличия был произведен в генерал-майоры. В своих записках П. Н. Врангель вспоминает, как в эти дни он узнал об убийстве Распутина, как обедал с Ве­ликими княгинями и румынской королевой, как от­веденные на отдых части стояли в Бессарабии и как веселились в Кишиневе. «Среди беззаботного веселья и повседневных мелочных забот, казалось, отлетели далеко тревоги последних долгих месяцев и ничто не предвещало близкую грозу».

2. СМУТА

4 или 5 марта в бессарабскую глухомань дошло известие об отречении Николая II от престола в пользу его брата, Михаила Александровича, и об отречении Михаила, точнее о передаче им вопроса о форме вла­сти в России на усмотрение Учредительного собра­ния.

К известиям об отречении Николая Врангель от­несся спокойно, но когда услышал об отречении Ми­хаила, сразу же сказал своему начальнику штаба: «Это конец, это анархия».

«Последние годы царствования отшатнули от Го­сударя сердца многих сынов отечества. Армия, как и вся страна, отлично сознавала, что Государь действи­ями своими больше всего Сам подрывает престол. Передача Им власти Сыну или Брату была бы приня­та народом и армией не очень болезненно», — писал Врангель. Отречение Михаила напугало его гораздо больше: «Опасность была в уничтожении самой идеи монархии, исчезновении самого Монарха».

Первые плоды «свободы» дали знать о себе сразу же. Дисциплина в армии стала стремительно падать. Генерал Крымов, восторженно встретивший известия о революции, теперь хватался за голову и не нашел ничего лучше, как послать Врангеля в Петроград с письмом к военному министру Гучкову (с ним Кры­мов был дружен) о недопустимости подобных поряд­ков в армии. С Гучковым Врангель не встретился, пе­редал письмо министру иностранных дел Милюкову.

Решительный и прямолинейный барон не скрывал своих чувств. Он не боялся выбросить из буфета на­глеца с красным бантом, который приставал к даме; отказывался провести полковой праздник с казаками, которые выстроились под красным флагом («...Под красной юбкой я сидеть не буду и сегодняшний день с вами провести не могу»); открыто восхищался коман­диром корпуса графом Келлером, отказавшимся при­сягнуть Временному правительству.

Естественно, что Врангель стал близок с кругами, которые впоследствии были названы «корниловски-ми». Его непосредственный начальник, генерал Кры­мов, получил назначение командовать 3-м конным корпусом, тем самым, что впоследствии по приказу Корнилова пошел на Петроград. Крымов в сложив­шейся ситуации решил «ставить на казаков» и, полу­чив новое назначение, добился включения в свой кор­пус Уссурийской казачьей дивизии, командовать ко­торой поставили П. Н. Врангеля.

Врангель понимал, что собирается кулак для борь­бы с «анархией», но не разделял надежд Крымова на казаков.

«Прожив детство и юность на Дону, проведя Япон­скую войну в рядах Забайкальского казачьего полка, командуя в настоящую войну казачьим полком, бри­гадой и дивизией, в состав коих входили полки трех казачьих войск — я отлично знал казаков, — писал Врангель. — Я считал, что они легко могут стать ору­дием известных политических казачьих кругов. Свой­ственное казакам испокон стремление обособиться представляло в настоящую минуту, когда значитель­ная часть армии состояла из неказаков, а казачьи ча­сти были вкраплены в целый ряд регулярных диви­зий, немалую опасность.

Я считал, что борьба с развалом должна вестись иными путями, не ставкой на какую-либо часть ар­мии, а дружным единением верхов армии и сплочен­ностью самой армии».

Однако ставка на казаков стала давать свои плоды, в кавалерийских дивизиях стало заметным разделение, настороженное отношение казаков к неказакам и на­оборот. В казачьих полках стали искоса поглядывать на «русских» офицеров.

Недовольный таким положением дел, П. Н. Вран­гель попросил о переводе его в регулярную кавале­рию. Генерал Крымов написал такое ходатайство во­енному министру. В ожидании решения Врангель вы­ехал в Петроград.

В столице он был поражен общим настроением, развалом, митинговыми страстями. Необходима была сильная рука, новый Бонапарт, чтобы навести эле­ментарный порядок и продолжать войну с Германией.

Внимание Врангеля привлек командующий Пет­роградским военным округом генерал Корнилов, храб­рый, очень популярный в армии. И главное — Кор­нилов не боялся крови и предлагал Временному пра­вительству силой разогнать демонстрацию в апреле 1917 года, когда разразился первый политический кри­зис после революции. Однако Корнилова скоро пере­вели на фронт на должность командарма, а затем ко­мандующего фронтом и даже верховным главнокоман­дующим.

Врангель и его друг граф А. П. Пален попытались бороться сами, даже создали штаб, но в связи с нача­лом наступления Врангеля вновь направили на фронт.

На фронт П. Н. Врангель прибыл 6 июля. Наступ­ление к тому времени уже захлебнулось, а 7-го авст­ро-германские войска перешли в контрнаступление. Целый корпус, испытанные в боях гренадеры, были предательски сняты с позиций и отведены в тыл, и русская армия побежала.

Врангелю помимо 7-й кавалерийской подчинили 3-ю Кавказскую казачью дивизию и поставили задачу прикрывать отступление на стыке VII и VIII армий Юго-Западного фронта. На реке Сбручь разгорелись жестокие арьергардные бои, и Врангель, маневрируя и нанося контрудары, смог отогнать преследующую русских кавалерию противника.

Всегда во время боев его заботила одна проблема, сам Врангель сформулировал ее как «достижение пси­хологического единства» с подчиненными ему вой­сками. После удачных боев, особенно после удавшей­ся конной атаки драгун Кинбурнского полка (вещь в те времена редкая), в результате которой были взяты пленные, «психологическое единство» с войсками, как считал сам Врангель, было установлено, он «взял в руки» подчиненные ему войска.

Своеобразным подтверждением тому служит поста­новление солдат подчиненного ему Сводного Корпу­са (7-я кавалерийская и 3-я Кавказская дивизии) о награждении П. Н. Врангеля солдатским Георгиевским крестом 4-й степени.

В августе 1917 года перед самым выступлением ге­нерала Л. Г. Корнилова П. Н. Врангель получил при­каз выслать в распоряжение 3-го конного корпуса Осе­тинский и Дагестанский полки из 3-й Кавказской ди­визии. Судя по всему, Корнилов собирал в 3-м кон­ном корпусе, предназначенном для похода на Петро­град, полки, состоявшие из представителей народов Кавказа. Там уже была Туземная, «Дикая», дивизия шестиполкового состава. Служившие в ней кавказские добровольцы считались более «надежным» элементом, чем разложившиеся после февральской революции русские регулярные части.

Врангель уже распорядился начать погрузку войск в эшелоны, когда пришли известия о корниловском выступлении, об отрешении Керенским Корнилова от командования и объявлении его мятежником, одно­временно, даже раньше, пришел приказ Корнилова, в котором он объявлял, что берет на себя полноту влас­ти в стране.

Солдатские комитеты поддержали Керенского, Врангель настаивал на погрузке и отправке двух пол­ков на помощь корниловцам, 3-му Конному корпусу. Конфликт закончился без каких-либо последствий для Врангеля. Его не тронули, хотя сам Корнилов и под­державшие его высшие воинские чины были аресто­ваны. Более того, через некоторое время Врангель получил предписание выехать и принять стоявший под Петроградом 3-й Конный корпус, фактически заме­нить генерала Крымова.

Однако, прибыв к месту назначения, Врангель уз­нал, что корпус уже передан под командование гене­рала П. Н. Краснова. Здесь же Врангель узнал об об­стоятельствах смерти генерала Крымова, который с похода был вызван Керенским и обвинен в мятеже и измене. Крымов, считавший, что корпус движется на Петроград по приказу Корнилова и по вызову самого Керенского (об этом Керенский и Корнилов догово­рились в Москве на Государственном совещании), был потрясен и застрелился. Последними его словами ста­ли: «Я умираю, потому что очень люблю Родину».

Попытки Врангеля разобраться с назначением, вы­яснить, кто будет командовать корпусом, он или Крас­нов, ни к чему не привели. Он «завис», но уяснил, что Керенский ему не доверяет и вряд ли утвердит на по­сту командира корпуса, стоящего непосредственно под Петроградом. Вместо этого Врангелю обещали долж­ность командующего Минским военным округом. Ос­корбленный барон подал в отставку.

Фактически исполняющий обязанности верховно­го главнокомандующего генерал Духонин вызвал Вран­геля в ставку и просил остаться в армии. Находясь в Ставке, барон узнал о большевистском восстании в Петрограде и об установлении в России новой власти.

Узнав, что новый командующий, прапорщик Кры­ленко, назначенный большевистским правительством, едет в Ставку брать власть в свои руки и начать пере­говоры с немцами, П. Н. Врангель покинул Могилев и уехал в Крым, где было одно из имений его жены.

Крым поразил его в то время провинциальной ти­шиной, здесь не бушевали пока еще революционные страсти, которые П. Н. Врангель, будучи офицером, человеком долга и дисциплины, презирал и даже не­навидел. Главным несчастьем он считал сепаратный мир нового правительства с Германией, развал Рос­сии и огромные территориальные потери. Виновни­ков он видел в бездарном Временном правительстве, в высшем генералитете и в народе в целом. «Великое слово «свобода» этот народ заменил произволом и по­лученную вольность превратил в буйство, грабеж и убийство».

Сведения о событиях в России до Крыма доходили нерегулярно. П. Н. Врангель знал о том, что Каледин на Дону не признал власть большевиков, но не верил в прочность калединской власти, «считая, что рано или поздно казачество должно быть вовлеченным в революционный вихрь и опомнится, лишь испытав на собственной шкуре прелести коммунистического ре­жима».

Тихая жизнь в Крыму продолжалась недолго. В на­чале января власть в Крыму захватила местная Крас­ная гвардия. 11 января П. Н. Врангель был арестован.

Причину он видел в том, что выгнал из имения по­мощника садовника, а за то, что этот человек в ответ на замечание осмелился грубить жене П. Н. Врангеля, барон вытянул его тростью. Теперь обиженный при­вел красногвардейцев и выдал им «контрреволюцио­нера и врага народа».

Арестованных в Ялте держали на борту минонос­ца. Врангеля поместили туда же. Спасло его то, что его жена пошла добровольно вместе с ним, и они вме­сте убедили революционный трибунал в истинной причине ареста.

Врангеля выпустили, хотя в ночь, что он провел в плавучей тюрьме, в Ялте было расстреляно более ста человек. От греха подальше он уехал из Ялты в сель­скую местность и там дождался падения большевист­ской власти и прихода немцев.

«Я испытывал странное, какое-то смешанное чув­ство, — вспоминал Врангель о приходе немцев в Крым. — Радость освобождения от унизительной вла­сти хама и большое чувство обиды национальной гор­дости».

3. К «ДОБРОВОЛЬЦАМ»

На Украине при содействии немцев произошел пра­вительственный переворот, на смену Центральной Раде, украинским социалистам, которые, собственно, и пригласили немецкие войска, пришел гетман. Укра­инская Народная Республика переименовывалась в Ук­раинскую Державу. Сама персона гетмана вызвала не­доумение Врангеля. Гетманом Украины стал его быв­ший полковой командир времен мировой войны ге­нерал Скоропадский. Со Скоропадским Врангеля свя­зывали долгие годы совместной службы в одной бри­гаде, в одном полку (войну Скоропадский начал ко­мандиром лейб-гвардии Конного полка), у Врангеля составилось устойчивое мнение о качествах этого че­ловека: «Он прекрасно служил, отличался большой ис­полнительностью, редкой добросовестностью и боль­шим трудолюбием... Впоследствии в роли начальника он проявил те же основные черты своего характера: большую добросовестность, работоспособность и на­стойчивость в достижении намеченной цели.

Порыв, размах и быстрота решений были ему чуж­ды».

Проездом в Киеве Врангель навестил Скоропад-ского, и тот приглашал его стать начальником штаба при гетмане. Врангель взял время на обдумывание этого предложения. Он в принципе допускал возможность «немецкой ориентации, так как считал, что немцам объективно выгодно иметь в качестве союзника силь­ную дружественную Россию, особенно когда их дела на Западном фронте в связи с вступлением в войну США были далеко не блестящи. В таком случае нем­цы должны были пересмотреть условия грабительско­го Брестского мира и позволить русским самим сбро­сить большевистскую власть. Что касается верности «союзникам», Англии и Франции, то Врангель счи­тал, что Россия уже свободна от каких-либо союзни­ческих обязательств, поскольку и Англия и Франция способствовали «Великой и бескровной» февральской революции, с которой и начались все беды России, в том числе и проигрыш войны.

Единственное, в чем хотел убедиться Врангель, что Скоропадский имеет конечной целью восстановление России. «Веришь ли ты сам в возможность создать са­мостоятельную Украину, или мыслишь ты Украину,, лишь как первый слог слова «Россия»?» — спросил барон гетмана. Скоропадский ответил, что ставит своей жизненной задачей образование самостоятельной и не­зависимой Украины в результате объединения славян­ских земель Австрии (Галиции) и бывшей российской Малороссии. Уразумев ситуацию, Врангель отказался сотрудничать с гетманом.

В Киеве он встречался с представителем нового дон­ского атамана Краснова генералом Свечиным. Све-чин хвалил плодотворную работу Краснова по созда­нию армии и наведению порядка на Дону, но предуп­редил, что движение на Дону носит шовинистичес­кий характер. О Добровольческой армии Свечин от­зывался с пренебрежением, считал, что после смерти Корнилова армия обречена на скорый конец. Под впечатлением сообщения генерала Свечина Врангель еще долго находился в стороне от участия в борьбе с большевиками.

Он побывал в Белоруссии, где располагались име­ния его жены. В Белоруссии тоже хозяйничали нем­цы, но уже начинался развал среди их хорошо дис­циплинированных войск — чувствовалось приближе­ние революции. В самом Минске стоял польский кор­пус, и произвол поляков, по мнению Врангеля, был хуже немецкого.

В июле и августе пришли известия с Кубани и Кав­каза, что там возобновилась борьба с большевиками, кубанцы восстали и готовы поднять весь Кавказ.

Во время своего очередного визита в Киев Вран­гель встретился с генералом Драгомировым, который по приглашению генерала Алексеева выезжал на Ку­бань. Встреча эта решила судьбу барона. Он вместе с семьей выехал вслед за Драгомировым в Екатерино­дар.

В Екатеринодаре Врангель встретил многих знако­мых офицеров. Знакомые были и среди высшего ко­мандного состава Добровольческой армии. С одними он вместе служил до войны, с другими учился в Ака­демии, с третьими вместе воевал.

На другой день после приезда Врангель явился к командующему армией генералу Деникину. Вот впе­чатление Врангеля о Деникине: «Среднего роста, плот­ный, несколько расположенный к полноте, с неболь­шой бородкой и длинными, черными, со значительной проседью усами, грубоватым низким голосом, гене­рал Деникин производил впечатление вдумчивого, твердого, кряжистого русского человека. Он имел ре­путацию честного солдата, храброго, способного и обладавшего большой военной эрудицией начальни­ка». До Екатеринодара они виделись, но мельком. Впрочем, Корнилов несколько раз говорил с Деники­ным о Врангеле как о талантливом кавалерийском начальнике и пытался разыскать барона еще до «Ле­дового похода».

— Ну, как же мы вас используем? Не знаю, что вам и предложить, войск ведь у нас не много... — ска­зал Врангелю Деникин.

Зная о сложившейся системе производства в Доб­ровольческой армии, где все преимущества имели «пер-вопоходники», участники «Ледового похода», Вран­гель ответил:

— Как вам известно, ваше превосходительство, я в 1917 году командовал кавалерийским корпусом, но еще в 1914 году я был эскадронным командиром и с той поры не настолько устарел, чтобы вновь не стать во главе эскадрона.

Однако в коннице Добровольческой армии ситуа­ция сложилась несколько иная. Подавляющее боль­шинство ее состояло из казаков, и Деникин, сомнева­ясь в полководческих талантах казачьих начальников, продвигал вверх «русских» генералов.

— Ну, уж и эскадрона... Бригадиром согласны?

— Слушаю, ваше превосходительство. Впрочем, Врангель получил в командование даже не

бригаду, а сразу же целую дивизию, 1-ю конную. Началь­ник ее, генерал Эрдели, отправился с особой команди­ровкой в Грузию. 29 августа 1918 года П. Н. Врангель отправился в станицу Темиргоевскую, в штаб своей дивизии.

Добровольческая армия в тот период имела около 38 тысяч штыков и сабель и делилась на три пехот­ные дивизии, три конные дивизии, отдельную кон­ную и отдельную пластунскую бригады. Противосто­ящая ей Северо-Кавказская Красная Армия насчи­тывала около 80 тысяч штыков и сабель, была снаб­жена за счет складов бывшего Кавказского фронта, но по уровню дисциплины и подготовке командного состава значительно уступала «добровольцам» и ку­банцам.

1-я конная дивизия действовала на Майкопском направлении, в ее состав входили 1-й Уманский, 1-й Запорожский, 1-й Екатеринодарский и 1-й Линейный казачьи полки из казаков Ейского, Екатеринодарско-го и Лабинского отделов, Корниловский конный полк, состоявший из казаков, участвовавших еще в 1-м Ку­банском походе Корнилова, 2-й Черкесский полк из черкесов Лабинского отдела, пластунский батальон и три батареи. В дивизии почти отсутствовали средства связи и санитарные средства, патроны и снаряды по большей части добывались у противника, изредка по­ступали с Дона от атамана Краснова.

«Казаки каждый в отдельности дрались хорошо, но общее обучение и руководство хромали».

Против дивизии стояли 12—15 тысяч красных, глав­ным образом пехоты, при 20—30 орудиях. У больше­виков было в избытке патронов и снарядов, имелись даже бронеавтомобили. Врангель сразу же оценил, что противник дерется упорно, но общее управление из рук вон плохо. Позиция противника тянулась вдоль линии железной дороги и была хорошо укреплена. Три недели Врангель пытался сбить красных и угрозой обхода и фронтальным внезапным ударом в конном строю. Все было тщетно. Наконец, 17 сентября на помощь Врангелю подошла пехотная дивизия Дроз­довского. Дроздовцы сменили части 1-й конной ди­визии и начали наступление с фронта, а Врангель со­брал всю свою конницу в кулак и обошел позиции красных с востока.

Но красные отбили наступление дроздовцев и за­жали оказавшегося у них в тылу Врангеля. Пришлось отойти. Сам барон пытался увлечь казаков вперед в атаку, но немногие последовали за ним. «Редко мне за мою продолжительную службу пришлось бывать под таким огнем, — вспоминал Врангель. — Части за мной не пошли. Значит, они не были еще в руках, отсут­ствовала еще и та необходимая духовная спайка меж­ду начальником и подчиненными, без которой не мо­жет быть успеха...» — констатировал он.

Благодаря удачным действиям соседней дивизии генерала Покровского противник все же отошел пе­ред частями Врангеля. «С этого дня война переноси­лась в поле, где на первый план выдвигается не чис­ленность, а искусство маневра. С этого дня начинает­ся победоносное наступление наше, закончившееся полным поражением противника и очищением всего Северного Кавказа», — вспоминал Врангель.

4. ОСВОБОЖДЕНИЕ КУБАНИ

Гражданская война не может не быть жестокой. Были встречи с хлебом-солью, были массовые порки и расстрелы, были и закапывания живых в землю.

«В этот первый период гражданской войны, где одна сторона дралась за свое существование, а в рядах другой было исключительно все то мутное, что всплыло на поверхность в период разложения старой армии, где страсти с обеих сторон еще не успели утихнуть и озлобление достигло крайних пределов, о соблюдении законов войны думать не приходилось, — вспоминал П. Н. Врангель. — Красные безжалостно расстрелива­ли наших пленных, добивали раненых, брали залож­ников, насиловали, грабили и жгли станицы. Наши части, со своей стороны, имея неприятеля и впереди и сзади, будучи ежедневно свидетелями безжалостной жестокости нрава, не давали противнику пощады. Пленных не брали».

Отличительной чертой гражданской войны того пе­риода стал грабеж. «Почти все солдаты Красной Ар­мии имели при себе значительные суммы денег, в обо­зах красных войск можно было найти все, начиная от мыла, табака, спичек и кончая собольими шубами, хрустальной посудой, пианино и граммофонами...» — писал барон, который поначалу никак не мог при­выкнуть к такому ведению войны и даже повесил не­скольких мародеров из своей дивизии. Но соседние начальники, Покровский и Шкуро, с подобным злом не боролись, и Врангелю пришлось идти на уступки, создать комиссии, которые делили между казаками захваченную добычу и оставляли в дивизионном ин­тендантстве все, что имело военное значение.

Лично для Врангеля и всей 1-й конной дивизии наступление началось неудачно. Когда барон выехал на передовые позиции у реки Уруп, налетела красная конница, и Врангель, покинутый казаками, вынуж­ден был убегать пешком по кукурузному полю и даже отстреливаться не мог, так как недавно подарил свой револьвер одному черкесу. Конфуз был полный, крас­ные захватили два орудия и без потерь отошли к сво­им, когда барон все же смог организовать контратаку.

Две недели дивизия пыталась форсировать реку Уруп, была переброшена под Армавир и наконец сме­лым маневром обошла и с двух сторон атаковала за­зевавшегося противника. Победа была полной. Три тысячи пленных и много пулеметов достались побе­дителям.

«Чувство победы, упоение успехом, мгновенно ро­дило доверие к начальнику, создало ту духовную связь, которая составляет мощь армии. С этого дня я овла­дел моими частями и отныне дивизия не знала пора­жений», — с гордостью вспоминал Врангель о том мо­менте, когда казаки встретили его появление на поле сражения громким «ура».

Бригадные командиры Науменко и Топорков раз­делили славу со своим начальником дивизии.

С этого момента Врангель стал использовать в ря­дах своей дивизии пленных. Весь командный состав, до отделенных командиров включительно, всего 370 человек, приказал тут же расстрелять, а остальным здесь же выдал оружие и поставил в ряды пластунско­го батальона своей дивизии. Опыт удался. Батальон, развернутый впоследствии в стрелковый полк, про­шел с Врангелем весь Кавказ, был под Царицыном и «приобрел себе в рядах армии громкую славу».

Следующим маневром в условиях жестокого ветра и заморозков Врангель отбил попытку красных захва­тить Армавир.

В Армавире Врангель виделся с генералом Дени­киным, который в это время готовил окружение в рай­оне Ставрополя Таманской дивизии красных. Побла­годарив барона за успешные бои, Деникин приказал ему наступать на Ставрополь в лоб, с запада.

30 октября Ставрополь был окружен. Но в ту же ночь красные попытались прорваться на север и сби­ли пехотные полки «добровольцев». Врангель, восполь­зовавшись тем, что ударные силы противника оторва­лись от своих, атаковал их с тыла, а затем, развернув свои полки, бросил их на город. Командир Корни-ловского конного полка полковник Бабиев ворвался на ставропольский вокзал, но был выбит. Врангель запросил подкреплений, быстро получил их и при помощи бронеавтомобиля «Верный» приказал возоб­новить наступление. Он был так уверен в успехе, что сам уснул в недавно отбитом монастыре; и действи­тельно вскоре его разбудили и донесли, что части То­поркова город взяли.

Прорвавшиеся красные уходили на северо-восток, в степи. Конница Врангеля преследовала их, захваты­вая пленных, огромные обозы и почти не неся потерь.

6 ноября Деникин объявил барону о назначении его командиром 1-го конного корпуса, в состав кото­рого включались 1-я конная дивизия и 2-я кубанская полковника Улагая. Корпусу приказывалось пресле­довать Таманскую армию красных.

Командование своей дивизией Врангель передал полковнику Топоркову, а сам с начальником штаба полковником Соколовским организовал преследова­ние корпусом отступавшего противника.

Военное счастье переменчиво. Корпус вырвался вперед, но израсходовал боеприпасы и еле-еле дер­жался. Красные навалились на него, был перехвачен приказ об общем наступлении на части Врангеля с указанием точного времени. Топоркову передали все оставшиеся в корпусе патроны и приказали удержи­вать позиции, а сам Врангель с Улагаем и Кубанской дивизией атаковал красных в конном строю за несколь­ко часов до назначенного для наступления времени, когда они только-только собирались выступать на ука­занные частям позиции. Победа!.. Но Врангель не удов­летворен. Маневром и атакой в южном направлении он бьет противника, противостоящего генералу Каза-новичу. 2 ООО пленных, 40 пулеметов, 7 орудий и ог­ромный обоз достаются победителям. Через день еще один удачный бой, пленные, взятые пулеметы, ору­дия...

За эти бои Врангель был произведен в генерал-лейтенанты и сам представил своих помощников То­поркова, Науменко и Улагая к производству в гене­рал-майоры.

Попытки красных перейти в контрнаступление были отбиты, на фронте на какое-то время установи­лось затишье, и Врангель, передав командование ге­нералу Улагаю, выехал в Екатеринодар решить дела со снабжением и пополнением корпуса.

Прибыв в Екатеринодар, Врангель был обеспоко­ен «распухшими» штабами, множеством офицеров, забивших все тыловые службы, отсутствием оператив­ности в разрешении вопросов. Еще один острый воп­рос беспокоил его: предчувствуя, что казаки, освобо­див свою территорию, дальше преследовать красных не пойдут или пойдут неохотно, Врангель предлагал приступить к организации крупных частей регуляр­ной кавалерии. Однако верхи Добровольческой армии к идее отнеслись безразлично и даже отрицательно. В настоящее время Деникина занимал больше всего кон­фликт, наметившийся среди кубанского руководства, проявлением которого стали интриги и дрязги в Ку­банской Краевой Раде.

Врангель предлагал быть твердым и считал, что «мощный окрик» генерала Деникина приведет кубан­ских «левых» в чувство. Шкуро и Покровский предла­гали вообще разогнать Раду. Но Деникин, последова­тельный либерал, не мог пойти на такое ущемление казачьих прав. Все это происходило на фоне вызы­вавших полное неприятие Врангеля кутежей и «раз­врата», в которые впали так же прибывшие в Екате­ринодар Покровский и Шкуро.

В конце концов Рада выбрала нового атамана, ге­нерала Филимонова. По мнению Врангеля, он был «весьма разумный, тонкий, осторожный, но не обла­давший, как показали дальнейшие события, необхо­димой твердостью и не сумевший удержать в своих руках атаманскую булаву».

Будучи в Екатеринодаре, Врангель узнал о рево­люции в Германии, о приходе к власти в Сибири ад­мирала Колчака и о других важных вещах, круто ме­нявших положение и политику Добровольческой ар­мии.

Пока барон находился в кубанской столице, нафронте активизировались красные, и Деникин при­казал Врангелю вернуться к войскам и восстановить положение.

В середине декабря красные начали наступление на пехотные части «добровольцев», стоявшие к югу от корпуса Врангеля, и стали теснить их к Ставрополю. Положение всего белого фронта осложнилось. Вран­гель решил оставить на занимаемой им позиции зас­лон, а самому с подвижной массой конницы ударить в южном направлении, подсекая с фланга и тыла боль­шевистские войска, идущие на Ставрополь.

Когда все было готово, пришел запрос от генерала Деникина. Союзники, прибывшие в Добровольческую армию, англичанин и француз, захотели побывать на фронте. Командующий пехотными частями на став­ропольском направлении генерал Казанович отказы­вался их принять, корпус его отступал, теснимый крас­ными. Деникин запрашивал Врангеля, что тот может «показать» иностранцам. Врангель ответил, что может «показать лишь, как кубанцы бьют большевиков».

Союзническая миссия и генерал Деникин прибы­ли в корпус Врангеля и вместе с обходной колонной пошли в набег. Бой был удачным, взяли тысячу плен­ных, 65 пулеметов и 12 орудий. Измотанные походом по зимней распутице, по ставропольской грязи, ино­странцы были полностью удовлетворены. Наступле­ние большевиков на Ставрополь было остановлено.

Части, действующие на этом направлении: 1-й ар­мейский корпус Казановича, 1-й конный корпус Вран­геля и отряд генерала Станкевича, — были объедине­ны в отдельную армейскую группу под командовани­ем Врангеля и получили задание овладеть главной ба­зой Таманской армии — Святым Крестом.

Бои под Святым Крестом были также удачны. Про­тивника «развеяли» по степи. Новый год застал вран­гелевцев в походе в ногайских степях. За два дня до Нового года (по старому стилю) П. Н. Врангель полу­чил приказание вступить в командование всей Добро­вольческой армией.

Не прошло и полгода, как барон Врангель прибыл в Добровольческую армию, а уже был поставлен во главе ее.

26 декабря Добровольческая и Донская армии были объединены под единым верховным командованием генерала Деникина, образовались Вооруженные Силы Юга России. Беря на себя руководство ими, Деникин передал командование «добровольцами» самому дос­тойному из своих помощников и сподвижников, ба­рону П. Н. Врангелю, который за короткий срок пре­бывания на Кубани и в Ставрополье затмил прежних героев, ветеранов «Ледового похода».

Передав свой корпус генералу Покровскому, Вран­гель разработал план удара из Ставрополья на юг, на Терек, повел армию в предгорья, отрезая большеви­кам путь отступления с Кубани и Северного Кавказа на Астрахань.

9 января к нему в штаб прибыл генерал Деникин и объявил, что Добровольческая армия будет разделена на две части. Та, что была послана в Донецкий бас­сейн и состояла из пехотных частей ветеранов «Ледо­вого похода», сохраняла название «Добровольческой», а оставшиеся на Кавказе кубанские части под коман­дованием Врангеля должны были получить название «Кавказской армии».

Врангель отказался командовать «Кавказской ар­мией», он предпочитал остаться в «Добровольческой» на любой должности. Наконец был найден компро­мисс. Обе армии сохраняли название «Добровольческая», но одна — Кавказская Добровольческая, другая — Крымско-Азовская Добровольческая.

10 января 1919 года (ст. ст.) П. Н. Врангель всту­пил в командование Кавказской Добровольческой ар­мией и «горячо принялся за работу».

Поражение Красной Армии на Северном Кавказе было довершено вспыхнувшей эпидемией сыпного гифа. Без должного медицинского обеспечения эпи­демия приняла невиданные размеры, мертвецов не убирали по нескольку дней. Надорванные наваливши­мися напастями красноармейцы почти не оказывали сопротивления.

В штабе белого командования уже обсуждался воп­рос, куда перебрасывать победоносные войска с заво­еванного Северного Кавказа. Деникин планировал ос­тавить слабый заслон по реке Маныч, а основную массу войск перевести на харьковское направление, на Ук­раину. Врангель же настаивал на походе в Поволжье, на соединение с армией адмирала Колчака.

Деникин остался при своем мнении, и с этого мо­мента между ним и Врангелем возникла первая натя­нутость. Врангель отметил в своих мемуарах, что имен­но в это время он как раз «присмотрелся» к А. И. Де­никину, и «облик его» для Врангеля «прояснился». Врангель заметил, что Деникин «не умел овладевать сердцами людей»: «У него не было всего того, что дей­ствует на толпу, зажигает сердца и овладевает душа­ми». «Сын армейского офицера, сам большую часть своей службы проведший в армии, он, оказавшись в верхах, сохранил многие характерные черты своей сре­ды, провинциальной, мелкобуржуазной, с либераль­ным оттенком. От этой среды оставалось у него бес­сознательное предубежденное отношение к «аристо­кратии», «двору», «гвардии», болезненно развитая ще­петильность, невольное стремление оградить свое до­стоинство от призрачных посягательств. Судьба не­ожиданно свалила на плечи его огромную, чуждую ему государственную работу, бросила его в самый водово­рот политических страстей и интриг. В этой чуждой ему работе он, видимо, терялся, боясь ошибиться, не доверял и в то же время не находил в самом себе дос­таточных сил твердой и уверенной рукой вести по бур­ному политическому морю государственный ко­рабль», — такую характеристику дал Деникину Вран­гель. Натянутость во взаимоотношениях стала посте­пенно перерастать во взаимную нелюбовь.

Между тем 150-тысячная армия красных на Се­верном Кавказе была разгромлена. Немногие конные отряды ушли в Астраханскую степь, пехота, артилле­рия и обозы достались белым. На подходах к Кизляру на 25 верст тянулись брошенные большевиками эше­лоны. Счет трофейным орудиям пошел на сотни, плен­ным красноармейцам — на десятки тысяч.

Разъезды врангелевцев вышли к Каспийскому морю. Северный Кавказ отныне превратился в тыло­вой район, в базу «добровольцев», всех Вооруженных Сил Юга России.

Во время последних боев, объезжая захваченные его войсками территории, Врангель заболел сыпным тифом. Болезнь протекала в тяжелой форме, иногда не оставалось никаких надежд. Приехавшая из Крыма жена не отходила от постели больного. Наконец на семнадцатый день болезни наступил кризис. Барон стал поправляться, но оставался еще очень слаб.

Пока он болел, армией командовал генерал Юзе-фович. Штаб армии перенесли в Ростов-на-Дону. Не­которые части перебросили в район Донецкого бас­сейна.

В конце марта Врангель с женой выехал в Сочи для поправления здоровья, но пробыл там недолго. Сочи постоянно подвергались угрозе со стороны банд «зеленых», которых, по словам Врангеля, поддержи­вали грузинские войска. Врангель уехал оттуда и оста­новился в Екатеринодаре. Дела на фронте шли неваж­но. Большевики ворвались в Крым, напирали в До­нецком бассейне, на Кубани разгорались дрязги меж­ду «самостийниками» и «единонеделимцами», но об­щее настроение оставалось приподнятым — в общей обстановке произошел радикальный поворот, англи­чане и французы уже начали оказывать материальную помощь, кроме того, оставались надежды, что «союз­ники» все же высадят свои войска и помогут свалить большевиков.

Деникин надеялся, что ситуация совершенно по­правится, когда Врангель выздоровеет и возвратится в армию, однако между ними оставались расхождения во взглядах — куда наступать: Деникин все внимание уделял Донецкому бассейну, Врангель упорствовал и настаивал на ударе на Царицын и далее вверх по Вол­ге, на соединение с Колчаком.

12 апреля (ст. ст.) красные перешли в наступление на манычском направлении, сбили донские части ге­нерала Мамонтова и стали двигаться вдоль железной дороги, стремясь окружить находившиеся в районе Ро­стова белые войска, красные разъезды ожидались под Батайском. Высшее командование предлагало Вран­гелю возглавить войска образовавшегося Манычского фронта и остановить красных. Врангель потребовал передачи под его командование лучших войск со все­го Северного Кавказа, но, не встретив понимания, от­казался от назначения и решил вернуться к должности командующего Кавказской Добровольческой армией. Руководство боями на Маныче взял на себя сам Де­никин.

В городе Ростове начиналась паника. Ждали выс­тупления рабочих окраин. Чтобы пресечь возможные беспорядки, Врангель приказал арестовать уже извест­ных инициаторов. Семьдесят человек были арестова­ны, шестеро немедленно преданы военно-полевому суду и казнены. Город притих.

К Батайску, прикрывавшему Ростов с юга, подо­шли кубанские и терские казачьи части, чтобы по­мочь утомленным борьбой донцам. Части генерала Покровского остановили и отбросили большевиков обратно за Маныч. Бои приняли затяжной характер. В Донецком бассейне войска генерала Шкуро и дон­цы генерала Калинина удачным маневрированием ос­тановили наступление красных против «добровольчес­кой» пехоты и даже захватили Луганск. Продолжались бои на Маныче. Конная группа генерала Шатилова не могла форсировать Маныч, ударить в лоб на части большевиков, удерживающие «ключ позиции», станицу Великокняжескую. Попытки обойти противника выше по течению болотистого Маныча срывались — не уда­валось переправить артиллерию, и красные постоян­но выгоняли белых обратно за реку.

30 апреля (ст. ст.) Врангель прибыл к Деникину, руководившему операцией на Маныче. На этом на­правлении сконцентрировали лучшую белую конницу с Северного Кавказа, но конница действовала вяло. К удивлению Врангеля, Деникин не свел ее в один ку­лак и не назначил ей единого начальника. На недо­уменный вопрос Врангеля главнокомандующий отве­тил: «Все это так, но как вы заставите генерала По­кровского или генерала Шатилова подчиниться одно­го другому?»

Начальник штаба Деникина генерал Романовский предложил Врангелю объединить под своим командо­ванием всю стянутую на Маныч белую конницу и раз­бить красных.

«Я охотно согласился, — вспоминал Врангель, — ясно сознавая, что это единственная возможность за­кончить, наконец, бесконечно затянувшуюся опера­цию. Радовала меня и возможность, непосредственно руководя крупной массой конницы, разыграть инте­ресный и красивый бой».

Разобравшись с обстановкой непосредственно на позициях, Врангель понял, что главная причина не­удач — невозможность переправить на берег против­ника артиллерию. Попытка навести мост через мел­кий, но топкий Маныч привлекла бы внимание про­тивника к переправе. Врангель приказал изготовить из дощатых заборов переносные щиты, что позволило бы устроить невидимую, «Подводную» переправу в считанные минуты.

Операции предшествовал отвлекающий удар. Кон-ница генерала Улагая в районе села Ремонтное атако­вала и разбила конницу Думенко, известного красно-го командира.

В ночь на 4 мая командуемая Врангелем конница вброд перешла мелкий Маныч, вслед за конными ча­стями саперы уложили на дно Маныча привезенные щиты  из досок, и Врангель пустил по ним артилле­рию.

Кубанцы, терцы, астраханцы, донцы действовали слаженно и четко. Переправа была захвачена, против­ник сбит. В разгар боев за Великокняжескую со сто-роны Ремонтной показалась конница Думенко и сби-ла Астраханскую бригаду. Кубанцы и терцы Покров-

ского остановили Думенко, но в целом бой закончил-

ся вничью. На другой день, (ближе к вечеру, Врангель организовал налет авиации (8 аэропланов) на конни­ку Думенко, а вслед бросил в конную атаку полки Покровского, Красная кавалерия, не приняв боя, стала отступать.

Противник, потерявший за три дня боев около 15 тысяч пленных, 55 орудий и 150 пулеметов, стал стремительно откатываться на север.

Здесь же, на поле боя, наблюдавший за сражением Деникин поставил перед Врангелем задачу овладеть Царицыном. Войска, действующие в Манычском рай­оне, расположенные восточнее Донской армии, сво-дились в Кавказскую армию и под командованием Врангеля должны были наступать в указанном направ­лении. Войска, воюющие в Донецком бассейне и на Украине, оставались под прежним наименованием — «Добровольческая армия».

Врангель не цеплялся больше за это название. «Ус­певшие значительно обостриться отношения между главным командованием и казачеством, ярко прово­димое обеими сторонами деление на добровольцев и казаков, значительно обесценило в глазах последних еще недавно одинаково дорогое для всех войск добро­вольческое знамя. К тому же наименование «Кавказ­ской» успело стать близким войскам», — объяснял свое решение барон.

6. ПОХОД НА ЦАРИЦЫН

«Приказ

Кавказской армии

№ 1.

8 мая 1919 г. Станица Великокняжеская.

Славные войска Манычского фронта!

Волею Главнокомандующего, генерала Деникина, все вы объединены под моим начальством и дано нам имя «Кавказская армия».

Кавказ — родина большинства из вас. Кавказ — колыбель вашей славы...

От Черного и до Каспийского моря пронеслись вы, гоня перед собой врага, — палящий зной и стужа, горы Кавказа и безлюдные ставропольские степи не могли остановить вас, орлы...

Орлиным полетом перенесетесь вы и через пус­тынную степь калмыков к самому гнезду подлого вра­га, где хранит он награбленные им несметные богат­ства, — к Царицыну, и вскоре напоите усталых коней водой широкой матушки-Волги...

Генерал Врангель»

Личный состав Кавказской армии, устремившейся на Царицын, состоял из 1-го кубанского корпуса ге­нерала Покровского (1-я и 2-я кубанские и 6-я пехот­ная дивизии), 2-го кубанского корпуса генерала Ула-гая (2-я и 3-я кубанские дивизии, 3-я пластунская бригада), сводного корпуса полковника Гревса (Гор­ская и донская Атаманская дивизии), Донского кор­пуса генерала Савельева (4-я и 13-я донские казачьи дивизии) и Конного корпуса генерала Шатилова (1-я конная, Астраханская дивизии и два пластунских ба­тальона).

Врангель обещал Деникину за три недели дойти до Царицына, но просил помочь артиллерией, без кото­рой штурмовать город было невозможно. Деникин обе­щал предоставить все, что нужно.

За несколько дней боев красных оттеснили от реки Сал, за Салом форсировали Курмоярский Аксай. За Курмоярским Аксаем Покровский увлекся и оторвал­ся от своих, ушел далеко вперед. Красная конница уловила этот момент и внезапной атакой разгромила 6-ю пехотную дивизию, отставшую от своего корпуса, захватила всю ее артиллерию. Начальник дивизии ге­нерал Патрикеев был зарублен. Подоспевший на по­мощь Улагай сумел оттеснить противника и возвра­тить потерянные орудия.

За Курмоярским Аксаем последовал Есауловский Аксай, и здесь войска Врангеля наткнулись на укреп­ленную позицию. Врангель запросил у Деникина пе­хоту: «Для использования успеха одной доблести мало, конница может делать чудеса, но прорывать прово­лочные заграждения не может...»

Однако у главного командования резервов не было. Укрепленную позицию пришлось брать конницей, ма­невром...

27 мая части Кавказской армии вышли к Царицы­ну. За три недели были покрыты триста верст по без­людной и безводной степи, все время выигрывая бои и неся большие потери.

Но необходимые для штурма города пехота и ар-. тиллерия не поспевали. Врангель считал, что Дени­кин увлекся наступлением на Харьков, и рассматри­вал царицынское направление как второстепенное.

Красные создали под городом несколько линий обороны, стянули войска на поддержку разбитой на Сале и Маныче 1-й армии, перебросили к городу всё, что осталось после разгрома на Северном Кавказе.

29 мая (ст. ст.) на военном совете Кавказской ар­мии было принято решение штурмовать город, не до­жидаясь подхода подкреплений и артиллерии, чтобы помешать большевикам сконцентрировать на этом на­правлении превосходящие силы.

Два дня боев показали, что своими силами Вран­гелю город не взять. Красные части стали переходить в контратаки. Подкреплений от Деникина все не было...

В это время Врангель пишет Деникину письмо, в котором обвиняет его в неоказании помощи и просит освободить себя от командования армией после цари­цынской операции.

Ближайшие помощники Врангеля уговаривали его не посылать этого письма, он согласился, но отныне видел в деятельности Деникина лишь негативное.

9 июня стали подходить обещанные подкрепле­ния — пехотная дивизия, бронепоезда и даже танки.

16 июня (ст. ст.) танки, бронеавтомобили и пехота пошли на прорыв красных позиций. Танки раздавили проволочные заграждения, фронт был прорван, в про­рыв бросились кубанские казачьи полки. Два дня боев, и Царицын, «красный Верден», пал.

За сорок дней боев, от Маныча до Царицына, ар­мия Врангеля взяла 40 тысяч пленных, 70 орудий, 300 пулеметов, два бронепоезда, «Ленин» и «Троцкий».

19 июня (ст. ст.) Врангель и Деникин прибыли в Царицын. Деникин благодарил Врангеля и войска Кав­казской армии и обещал отдых.

Встал вопрос о дальнейших действиях белых ар­мий. Врангель предлагал закрепиться на линии Ека-теринослав — Царицын, обратиться на юго-восток, занять Астрахань, затем сосредоточить в районе Харь­кова три-четыре конных корпуса и отсюда действо­вать на Москву. Необходимо было навести порядок в тылу, построить укрепленные узлы, сформировать новые части.

На другой день после парада Деникин зачитал ко­мандованию Кавказской армии свою директиву, ко­торая впоследствии была названа «Московской». Вран­гелю приказывалось наступать на Саратов — Нижний Новгород — Москву. Такая же задача, но при других операционных линиях ставилась командованию Дон­ской и Добровольческой армий.

Врангель вспоминал, что директива потрясла его забвением всех правил стратегии. Наступление широ­ким фронтом без резервов он считал гибельным. Де­никин же казался очень довольным.

Врангель просил дать его измотанным боями час­тям хоть какой-то отдых. Деникин дал две недели, пока донцы не займут Камышин, отрезав большевикам путь отхода на север по правому берегу Волги.

Приказ есть приказ. Даже не соглашаясь с «Москов­ской директивой», Врангель вынужден был ее выпол­нять. Части его армии двинулись на север, на Москву...

7. «НА МОСКВУ»

Поход на Москву затевался в неблагоприятных ус­ловиях. Корпуса Кавказской армии сильно поредели после взятия Царицына. Тогда же некоторые части были

переброшены на Украину. Пополнений с Кубани не поступало, там бушевали политические страсти, а ря­довые казаки были озабочены полевыми работами.

Но боевой дух войск Кавказской армии оставался очень высоким. Вокруг Врангеля подобрался блестя­щий, отличный состав кавалерийских начальников. Это были выбившиеся из рядовых казаков Топорков и Павличенко, которых Врангель называл людьми «со­вершенно исключительного порыва», прекрасные ге­нералы Бабиев и Савельев, последний во время миро­вой войны заслужил два ордера «Святого Георгия», отличился в прорыве австрийского фронта в 1916 году конной атакой.

Своим командирам корпусов Врангель дал очень высокую оценку. Генерал Шатилов — «прекрасно под­готовленный, с большим военным опытом, велико­лепно разбиравшийся в обстановке, отличался к тому же выдающейся личной храбростью и большой ини­циативой».

Генерал Улагай — «с большим военным чутьем, вы­сокой воинской доблести, пользующийся совершен­но исключительным обаянием у своих подчиненных, был несомненно также выдающимся кавалерийским начальником».

Генерал Покровский — «его неоценимыми свой­ствами были совершенно исключительная непоколе­бимая твердость духа, редкая настойчивость в дости­жении поставленной цели и громадная выдержка. Это был человек незаурядного ума, очень хороший орга­низатор».

Обещанного Деникиным отдыха части не дожда­лись. Из-за заминки донцов на камышинском направ­лении Кавказская армия вынуждена была сама пре­следовать противника вверх по Волге.

Камышин был взят, но бои с выходом на террито-рию великорусских губерний шли жестокие. Сам Вран-

гель упоминает о случаях, когда красноармейцы дра­лись до конца, не сдаваясь в плен.

Сам Врангель выехал в Екатеринодар требовать под­креплений и там на совещании высших чинов армии в сердцах высказался, что разогнал бы Кубанскую Кра­евую Раду, которая провоцирует разделение на кубан­цев и «добровольцев», подогревает «самостийные» на­строения. Не менее решительные настроения вызре­вали и со стороны «самостийников».

Основное внимание Деникина было сосредоточе­но на Украине, где Добровольческая армия продвига­лась к Киеву. Поволжье и Заволжье отходили на вто­рой план. Войска адмирала Колчака, потерпев пора­жение, отступали за Урал, и организовать с ними бо­евую связь не представлялось возможным. Поэтому Врангель не только не получал подкреплений, но, на­оборот, у него постоянно требовали войска для от­правки на Украину.

Врангель постоянно упрекал Деникина в невыпол­нении обещаний. В верхах белого командования Выз­рела очередная склока. «Тыловики» подливали масла в огонь, называя Врангеля преемником Деникина.

Деникин требовал, чтобы армия Врангеля продол­жала энергичное преследование противника. Барон преследовал, но уже без надежды на успех. Под Цари­цыном он усиленно готовил оборонительный рубеж на случай неудачи.

В конце июля — начале августа кубанская конни­ца ввязалась в затяжные бои с красной кавалерией Буденного и Думенко. Наступление Кавказской ар­мии остановилось. Красные перебрасывали под Сара­тов войска С колчаковского фронта, проводили моби­лизации в прифронтовой полосе. 27 июля (ст. ст.) во­енный совет Кавказской армии принял решение оста­новиться, перейти к обороне, а в случае наступления красных уходить к Царицыну.

Главной причиной всех бед было то, о чем Вран­гель не упоминает, — население Поволжья не поддер­жало его. Красные проводили мобилизации, а он, располагаясь со штабом в Царицыне и контролируя все нижнее течение Волги, даже не пытался этого де­лать.

Врангель написал Деникину письмо, обвиняя по­следнего в нелюбви к Кавказской армии, и сам по­ехал на Кубань «выбивать» подкрепления. В это вре­мя красное командование начало свою наступатель­ную операцию, которая вошла в историю как «Авгус­товское наступление». Кавказская армия оставила Камышин и стала откатываться к Царицыну.

Поездка Врангеля в Екатеринодар ничего нового, кроме очередного конфликта с Радой, не дала.

Деникин, продолжая руководить успешным наступ­лением на Украине, вступил с Врангелем в перепис­ку, доказывая, что обвинения барона несостоятель­ны, что армия барона занимает фронт в 40 верст, а Добровольческая в 800. «Интрига и сплетня давно уже плетутся вокруг меня, но меня они не затрагивают и я им значения не придаю и лишь скорблю, когда они до меня доходят», — заканчивал свое письмо Деникин.

«Если доселе вера моя в генерала Деникина как Главнокомандующего и успела поколебаться, то пос­ле этого письма и личное отношение мое к нему не могло остаться прежним», — отметил в своих мемуа­рах Врангель. В сентябре опять начались бои за Цари­цын. Теперь его штурмовали красные. При помощи танков на подступах к Царицыну наступающая пехота красных была разгромлена и отошла. Войска Кавказ­ской армии воспрянули духом. Всего под Царицыном было взято 18 тысяч пленных, 31 орудие и 180 пуле­метов.

Вторая попытка красных наступать на Царицын тоже была отбита в конце сентября. А в октябре Вран­гель, получивший наконец кое-какие подкрепления, сам перешел в наступление и отбросил противника от Царицына.

Из штаба Деникина Врангелю опять дали приказ наступать на Москву. Несогласный барон выехал в Та­ганрог, новую ставку Деникина «для личного докла­да».

Он хотел доказать, что наступление дальше немыс­лимо, что захвачена огромная территория, но в тылу нет резервов, а белые армии растянулись на огромном пространстве и весь белый фронт легко прорвать в любом месте.

Встреча с Деникиным дала некоторые плоды, Кав­казской армии приказывалось перейти к обороне. Но в целом Деникин считал положение блестящим, а па­дение Москвы — вопросом времени.

Врангель же, пообщавшись с генералитетом и чи­нами штаба главнокомандующего, пришел к выводу, что у белых развал. «На огромной занятой войсками территории Юга России власть фактически отсутство­вала. Неспособный справиться с выпавшей на его долю огромной государственной задачей, не доверяя бли­жайшим помощникам, не имея сил разобраться в умело плетущейся вокруг него сети политических интриг, ге­нерал Деникин выпустил эту власть из своих рук. Стра­на управлялась целым рядом мелких сатрапов, начи­ная от губернатора и кончая любым войсковым на­чальником, комендантом и контрразведчиком... По­нятие о законности совершенно отсутствовало... Каж­дый действовал по своему усмотрению, действовал к тому же в полном сознании своей безнаказанности... Хищения и мздоимство глубоко проникли во все от­расли управления», — вспоминал Врангель. Престиж власти падал, несмотря на внешние стратегические успехи.

В конце октября — начале ноября красные пере­шли в наступление против лучших «добровольческих» частей белых, нацеленных на Москву. Штаб Деники­на затребовал у Врангеля войска для затыкания дыр на «добровольческом» фронте. Поход на Москву про­валился.

8. РАЗГОН КУБАНСКОЙ РАДЫ

В разгар боев на московском направлении, кото­рые переломили ход гражданской войны на Юге Рос­сии, Врангель был занят кубанскими проблемами.

Во время своего приезда в ставку Деникина он вы­сказал мысль о необходимости распустить Кубанскую Краевую Раду, которая саботирует отправку на фронт пополнений и продовольствия. Вся полнота власти, по мнению Врангеля, должна была принадлежать ку­банскому атаману и правительству. Для подобного «пе­ремещения центра тяжести» власти Врангель предпо­лагал послать с фронта на Кубань верные войска. Де­никин согласился и дал Врангелю «карт-бланш».

Действовали «в рамках закона». Правовед профес­сор К. Н. Соколов должен был разработать изменения в существующее положение об управлении кубанским краем, которые предполагалось вынести на рассмот­рение Краевой Рады. Предполагалось, что Рада под давлением прибывших с фронта войск примет эти из­менения.

В Екатеринодаре Врангель встретился с генерала­ми Покровским, бывшим в отпуске, и Науменко, по­ходным атаманом кубанцев. Договорились, что груп­па казаков-лабинцев, чуждых «самостийных» настро­ений, выступит с законопроектом упразднения Зако­нодательной Рады и созыва Краевой Рады один раз в год. Полнота власти должна была осуществляться ата­маном и назначенным им правительством. Решено было перебросить в Екатеринодар надежный полк ка­заков и батарею.

«Я надеялся, что мне удастся одним призраком во­енного переворота образумить зарвавшихся самостий­ников», — признавался Врангель. Он всячески удер­живал Покровского, находившегося в Екатеринодаре, от применения силы, использовать армию, как «Да­моклов меч», но не наносить удара.

Меж тем страсти на Кубани накалялись. Под дав­лением «черноморцев» ушел со своего поста Наумен-ко. Кубанский атаман признавал, что настроение в станицах нервное и ходят слухи о грядущем выступле­нии самостийников.

Предлагая наступление Красной Армии через Дон­басс в конце сентября 1919 г., Л. Д. Троцкий исходил из возможности временного мира большевиков с Ку­банью: «Удар на Харьков — Таганрог, который отрезал бы деникинские украинские войска от Кубани, дал бы временную опору кубанским самостийникам, создал бы временное замирение Кубани в ожидании развязки нашей борьбы с деникинцами на Донце и Украине».

В октябре казачьи представители в Париже вышли на контакт с большевистским руководством и предло­жили мир на условиях автономии казачьих областей. Большевики ухватились за это предложение, но ис­пользовали его для выигрыша времени и внесения раскола в лагерь противника. Они обращались к пра­вительствам Терека и Кубани (VII съезд Советов) и гарантировали им «личную безопасность и забвение вины всего казачества... забвение всей вины Кубан­ского и Терского войсковых правительств, при усло­вии немедленного оставления противосоветского Фронта и изъявления покорности Советской власти». Дону ничего не обещали. После практики «расказа­чивания» в начале 1919 года донские казаки больше­викам не верили ни в чем.

В начале ноябри «самостийники» выступили. Как и Врангель, на открытый военный перепорот они не решились, все хотели делать через Раду и по поста­новлению Рады. Между атаманом и правительством разгорелся очередной конфликт. В это время Дени­кин, которому, по всей вероятности, стало известно о переговорах казачьей делегации в Париже с больше­виками, нанес удар. Впрочем, ни «черноморцы» ни «линейцы» о переговорах с большевиками никогда не упоминали, кубанский атаман Филимонов считал, что причиной конфликта были «резкие политические раз­ногласия в оценке методов и способов борьбы с боль­шевиками».

Поводом к обострению конфликта послужил дого­вор, подписанный кубанской делегацией с Меджли­сом горских народов в Париже в июле 1919 года, о котором Деникин якобы узнал из тифлисской газеты. На самом деле договор появился в екатеринодарской печати в середине октября, и кубанцы сами на него отреагировали: «линейцы» отнеслись к договору от­рицательно — на соглашение с горцами (за исключе­нием черкесов) они не соглашались.

Деникин послал кубанскому атаману запрос о до­говоре. Атаман Филимонов ответил, что договор был подписан как «проект, подлежащий утверждению За­конодательной Радой на случай, если бы Антанта при­знала власть большевиков». Тем не менее 25 октября (7 ноября) \919 года Деникин дает телеграмму в Ека­теринодар с перечислением лиц, подписавших злосчастный договор, и приказом «при появлении этих лиц на территории Вооруженных Сил Юга Рос­сии немедленно предать их военно-полевому суду за измену». Телеграмма была неожиданной и для гото­вивших переворот Врангеля и Покровского и «пута­ла им карты».

На следующий день председателем Рады был из­бран «самостийник» Макаренко. Это подтолкнуло Врангеля к действиям. «Я надеялся на благоразумие одной части Рады и на достаточность военной угрозы для другой...» — писал он в штаб деникинцев, теперь приходилось «перейти от угрозы к действиям». Выход барон видел в аресте прибывшего из Парижа члена делегации Калабухова, а затем предполагал начать переговоры с Радой и разменять арестованного на из­менение управления в крае.

Рада меж тем лишила свою делегацию в Париже полномочий, но и приказ Деникина о предании ее во­енно-полевому суду считала оскорбительным. Завяза­лась переписка между кубанцами и деникинским ру­ководством. Параллельно Врангель, которому юриди­ческие нюансы связывали руки, просил Деникина вклю­чить Кубань в тыловой район Кавказской армии. 30 ок­тября (12 ноября) Деникин такой приказ отдал, в ко­мандование тыловым районом вступил Покровский.

31 октября (13 ноября) Деникин приказал Вранге­лю: «Принять по Вашему усмотрению все меры к пре­кращению преступной агитации». В тот же день Вран­гель приказал Покровскоиу арестовать Калабухова и других членов Рады, «деятельность коих имеет опре­деленные признаки преступной агитации», и безотла­гательно предать суду, который сформировать в бри­гаде, присланной с фронта для содействия «переворо­ту». Но Покровский медлил, ожидая более авторитетно­го приказа и более надежного прикрытия. 1 (14) нояб­ря Деникин «по обсуждении вопроса с кубанским вой­сковым атаманом» санкционировал переворот, отдав приказ, подтверждающий арест Калабухова и преда­ние его суду.

Покровский, примыкавший к «линейцам», выжи­дал, надеясь, что перепуганные «самостийники» пой­дут на уступки, сдадутся. Но сам Калабухов 3 (16) но­ября огласил на Раде меморандум главы кубанской делегации в Париже Быча, в котором осуждалось при­знание единой власти в лице адмирала Колчака, тре­бовалось признание всех национальных государствен­ных образований (в том числе Кубани с включением ее в Лигу Наций), объединение России предполагалось как акт свободной воли свободных народов, «если жизнь их к этому вынудит». Делегация Рады выезжала на Терек и на Дон, но не встретила там поддержки. Терцы боялись усиления горцев, а донцы, испытав «расказачивание», боялись ссориться с Деникиным и дробить силы.

Увидев, что Дон и Терек уклоняются от открытой помощи «самостийникам», деникинцы перешли в на­ступление. 5 (18) ноября Покровский объявил Раде ультиматум выдать Калабухова и 30 видных «самостий­ников», ответ дать 6 (19) ноября в 12 часов дня.

На заседании Рады атаман Филимонов поддержал, ультиматум, после чего «черноморцы» сделали послед­нюю попытку переворота: их лидер Макаренко про­возгласил: «У нас нет атамана!», на что «линейцы» от­ветили: «У нас есть атаман!». Тем не менее Макаренко предложил передать власть президиуму Рады. В по­рядке поступления на рассмотрение были поставлены вопросы: 1) об измене атамана; 2) об измене прези­диума Рады; 3) «как должна поступить Рада». За дове­рие атаману высказалось подавляющее большинство (1 или 2 воздержались). Макаренко заявил: «Ввиду такого непонятного для меня поведения Краевой Рады я вынужден сложить с себя полномочия». Председате­лем Рады был избран черкес Султан-Шахим-Гирей.

Осознав бессмысленность сопротивления, 6 (19) но­ября утром сдался Калабухов. Еще семь человек от­правились к Покровскому и сдались ему. Юнкера Со­фийского училища заменили караулы внутри Рады. Переворот произошел.

Покровский отдал Калабухова под суд, и тот в 5 утра 7 (20) ноября был повешен на Крепостной пло­щади в Екатеринодаре.

К Деникину отправилась делегация Рады, подтвер­дившая решимость Кубани вести борьбу с большеви­ками до конца. Атаманом был избран линеец Успен­ский, генерал-майор, председателем Рады — линеец Скобцов.

В Раде выступил Врангель. В конституцию Кубани были внесены изменения: Законодательная Рада рас­пускалась, но и за атаманом сохранялась роль безлич­ного президента парламентской республики.

9 (22 ноября) Врангель выехал в Таганрог с докла­дом о событиях на Кубани.

9. ПОРАЖЕНИЕ ДЕНИКИНЦЕВ

Пока Врангель и Покровский «усмиряли» Раду на Кубани, на деникинском фронте произошел перелом. Красные прорвались, и конница Буденного шла, вкли­нившись меж донцами и «добровольцами», тесня бе­лую конницу Мамонтова и рассекая две основные силы белогвардейцев — Донскую и Добровольческую армии.

22 ноября (5 декабря) 1919 года Врангель был выз­ван в штаб Деникина «ввиду получения нового на­значения». Кавказскую армию он передал Покров­скому.

В Таганроге Деникин предложил барону вступить в командование Добровольческой армией и остано­вить наступление большевиков. Врангель отказался, ссылаясь на возобновившиеся приступы возвратного тифа, но начальник деникинского штаба генерал Ро­мановский подчеркнул, что для контрудара по крас­ным сосредоточена большая масса конницы, и никто кроме Врангеля такую конную массу возглавить не может. Пришлось согласиться. Но Врангель поставил условие — самому назначать своих ближайших помощ­ников.

Наводя порядок в разложившейся Добровольчес­кой армии (прежде всего разложился тыл, фронт же продолжал героически сражаться), барон сместил «за преступное бездействие» командующего конной груп­пой генерала Мамонтова и назначил на его место Ула-гая. После первых же боев Улагай донес, что белая конница, «потеряв сердце», бежит под давлением про­тивника и не пытается сопротивляться. Действитель­но, кубанцы и терцы были измотаны, донцы, обижен­ные снятием с должности их любимца Мамонтова, драться где-то на Украине не желали.

Предупреждая возможные невзгоды и поражения, Врангель в особом рапорте доложил Деникину о не­обходимости навести в армии порядок самыми кру­тыми мерами и даже эвакуировать в Ростов и Таган­рог. Добровольческую армию Врангель предлагал от­вести в Крым.

Деникин, видимо, не отдавал себе отчета в разме­рах поражения белых. Он отдал приказ отходить на Дон. В директивах ставил задачи разбить противни­ка...

Врангель предложил командующему Донской ар­мией генералу Сидорину и командующему Кавказской армией генералу Покровскому встретиться и огово­рить ряд вопросов. Местом встречи назначил Ростов. Деникин усмотрел в этом «Свидании» некий «заговор» и запретил генералам без разрешения покидать свои армии. Взаимоотношения их с Врангелем оставались натянутыми, Деникин даже жаловался Врангелю, что тот составлял свои донесения в такой резкой форме, что Деникин вынужден был скрывать их от своих под-чиненных.

20 декабря (2 января) приказом Деникина обес­кровленная и потерявшая большую часть состава Доб­ровольческая армия сводилась в корпус, который пе­редавался под командование командарма Донской Си-дорина. Командовать корпусом ставился генерал Ку-тепов. На Врангеля возлагалась задача поднять по «спо­лоху» Кубань и Терек и сформировать там свежую конницу.

На Кубани оказалось, что такую же работу Дени­кин уже возложил на генерала Шкуро, которого Вран­гель не любил и даже не пустил в Добровольческую армию, когда тот возвращался из отпуска. Шкуро от­вечал Врангелю взаимностью.

Выяснив обстановку на Кубани, Врангель вернул­ся на фронт, где в это время уже шли бои за Ростов. Врангель доложил, что казаки в массе не поддержива­ют нынешнее руководство Юга России и надеяться надо на «русские силы». С этой целью главный очаг борьбы Врангель предлагал перенести на запад, где вместе с поляками, болгарами и сербами создать но­вый фронт от Черного до Балтийского моря.

Доклад был оставлен без внимания. Врангель по­лучил приказание организовать работы по укрепле­нию Новороссийского района, куда предполагалось от­ступать.

Все это время Врангель отмечал постоянные инт­риги и стремление неких темных кругов окончатель­но рассорить верхушку белого движения, в частности — толкнуть Врангеля на военный переворот против Де­никина. Даже англичане стали получать сведения о таком перевороте. По версии Врангеля, он не поддал­ся на все эти провокации, а Деникин воспринял их всерьез и стал оттеснять Врангеля от командных долж­ностей.

Возложенное на Врангеля поручение по укрепле­нию Новороссийска вскоре было переадрессовано ге­нералу Лукомскому, а сам Врангель получил предло­жение от командующего белыми войсками в районе Одессы генерала Шиллинга стать его помощником по военной части. Но Одессу сдали еще до того, как Вран­гель принял решение. Шиллинга перебросили в Крым. Англичане считали, что он удержать полуостров не в состоянии, и рекомендовали поручить оборону Кры­ма Врангелю. Деникин все же назначил Шиллинга. С переходом его в Крым должность его помощника по военной части сокращалась.

«При этих условиях, сознавая, что мною восполь­зоваться не хотят и дела для меня ни в армии, ни в тылу не находится, не желая оставаться связанным службой и тяготясь той сетью лжи, которая беспрес­танно плелась вокруг меня, я решил оставить ар­мию», — вспоминал Врангель.

27 января (9 февраля) 1920 года Врангель подал прошение об отставке. Вместе с ним подал прошение генерал Шатилов.

Врангель отправил семью в Константинополь, а сам выехал в Крым, где у него была дача.

В Крыму Шиллинг, обескураженный сдачей Одес­сы и потерей всей украинской территории, предлагал Врангелю принять командование войсками. И Шил­линг, и прибывший в Крым заместитель Деникина Лу­комский просили главнокомандующего утвердить это назначение. Деникин не соглашался. К Деникину с такой же просьбой обратилась «общественность» Кры­ма... Вопрос разрешился приказом Деникина, полу­ченным в Крыму 8 (21) февраля. Лукомский, Вран­гель, Шатилов и адмиралы Ненюков и Бубнов, воз­главлявшие Черноморский флот, увольняются от служ­бы.

Врангель и Шатилов были уволены, так как пода­ли соответствующие прошения, все остальные уволь­нялись волею Деникина, и Врангель решил, что Де­никину «померещился» новый «заговор».

Англичане считали, что идет раскол: демократи­чески настроенный Деникин и сгруппировавшиеся вокруг Врангеля реакционно настроенные генералы. Они пытались примирить Врангеля и Деникина. Де­никин же потребовал, чтобы Врангель покинул пре­делы Вооруженных Сил Юга России.

Оскорбленный и обиженный Врангель выехал в Константинополь, откуда отправил Деникину резкое письмо: «...Если мое пребывание на Родине может сколько-нибудь повредить Вам защитить ее и спасти тех, кто Вам доверился, я, ни минуты не колеблясь, оставляю Россию».

Деникин ответил. В его письме, полученном в Кон­стантинополе, Врангель прочел: «...Для подрыва влас­ти и развала Вы делаете все, что можете... Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говори­ли Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное че­столюбие... Пусть Он и теперь простит Вас за сделан­ное Вами русскому делу зло».

«Генерал Деникин, видимо, перестал владеть со­бой», — прокомментировал это письмо Врангель.

Он собирался уже уехать из Константинополя в Ев­ропу, но его настигли слухи о разгроме белых на Чер­номорском побережье Кавказа и эвакуации их в Крым.

Из Крыма Врангель получил телеграмму с при­глашением прибыть на военный совет, собираемый для выборов преемника Деникина на посту главно­командующего. Вместе с тем англичане известили Врангеля, что британское правительство направило Деникину ноту: Деникину предлагали начать пере­говоры с большевиками об окончании войны на ус­ловиях амнистии белогвардейцам, в противном слу­чае англичане отказывались помогать белому дви­жению.

Узнав, что армия оказалась в безвыходном поло­жении, Врангель решил ехать в Крым.

10. ВО ГЛАВЕ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ

Первым, кто встретил Врангеля на крымском бе­регу, был генерал Улагай. От него Врангель узнал, что из всех войск, находящихся в Крыму, полную боеспо­собность сохранили 3,5 тыс. штыков и 2 тыс. сабель генерала Слащева, вошедшие на полуостров через пе­решейки. Прибывшие на кораблях основные силы «добровольцев», 1/4 часть Донской армии и незначи­тельные силы кубанцев боеспособность потеряли. «Прибывшая из Новороссийска армия утратила вся­кие идеалы и занималась грабежами», — считал гене­рал Слащев. Сам он не преминул встретить выгружа­ющиеся войска приказом со словами: «Теперь про­щай, порядок в Крыму!» и припомнил паутину «гене­ральских интриг, заговоров и распрей, которую тер­пеливо и долгое время выносил Деникин».

Основная масса антибольшевистских сил все еще оставалась на Черноморском побережье Кавказа в рай­оне Туапсе — Сочи. Это была Кубанская армия чис­ленностью до 40 тыс. человек и 2-й и 4-й Донские корпуса — до 20 тысяч. Красные войска, напиравшие на них, численно были слабее, но превосходили дон­цов и кубанцев боевым духом, чувствовали себя побе­дителями.

У белого командования имелись транспортные средства вывезти в Крым и эти части, но в Крыму и так было голодно, кроме того, белое руководство на­деялось, что оставленные «на растерзание большеви­кам» части перейдут к партизанской борьбе.

Англичане отказывались помогать белым в продол­жении войны, и генерал Деникин, разуверившись в победе, сложил с себя полномочия.

Назначенный его приказом командовать Вооружен­ными Силами Юга России Врангель первоначально соглашался с англичанами на ведение мирных пере­говоров с большевиками, но просил два месяца на ула­живание дел.

29 марта (11 апреля) английский министр Керзон предложил большевикам начать переговоры с белыми о сдаче последних на условиях амнистии.

31 марта (13 апреля) красные попытались прорвать­ся в Крым, 1 (14) апреля они ответили, что согласны разменять крымских белогвардейцев на венгерских революционеров, оказавшихся в тюрьмах после по­ражения венгерской революции в августе 1919 года. 3(16) апреля белые войска отразили попытки боль­шевиков ворваться на полуостров. Впоследствии совет­ское командование высказало версию, что оно само прекратило наступление, ожидая обещанной сдачи.

После этих событий английское командование ре­шило перенести свое влияние на Крым вместе с бело­гвардейскими частями, туда переправившимися. 6 (19) апреля англичане вновь предупредили, что, если со­ветские войска не остановят наступления на юг, Анг­лия вышлет военные корабли, чтобы поддержать бе­лую армию в Крыму. 9 (21) апреля командующий ан­глийской эскадрой адмирал Де-Ребек на совместном совещании с врангелевцами просил их держаться. Но так как английское военное ведомство действовало вразнобой с правительством, то уже 16 (29) апреля генерал Перси вновь заявил Врангелю, что в случае продолжения войны англичане его не поддержат. Но в то же время французское правительство обещало помощь, и 17 (30) апреля из Парижа Врангелю сооб­щили, что французское правительство отрицательно относится к соглашению с большевиками. Это под­толкнуло Врангеля к переориентации с Англии на Францию.

Советское правительство продолжало переговоры с Керзоном. 15 (28) апреля оно подтвердило, что со­гласно на капитуляцию и выезд врангелевских войск из Крыма, но 21 апреля (4 мая) Керзон ответил, что речь шла не о капитуляции, а о перемирии. Одновре­менно снабжение Врангеля взяла на себя Франция. Французы предоставили Врангелю заем в 150 млн франков. Из Франции в Крым отправили тяжелую артиллерию, из Болгарии, Румынии и Турции — воо­ружение и снаряжение (в том числе и немецкое), Гре­ция направила Врангелю снаряжение, присланное ей союзниками для борьбы с кемалистами.

Пока тянулись переговоры о сдаче или перемирии, пока бывшие союзники определялись, как им отно­ситься к Врангелю, тот твердой рукой стал наводить порядок в доставшемся ему «наследстве». Пресекая казачий сепаратизм, он 2 (15) апреля принудил каза­чью верхушку подписать соглашение, признающее полное военное руководство Врангеля, внешние сно­шения атаманы обязались вести при посредстве и по соглашению с ним же. Врангель за это обещал им пол­ную автономию и независимость в отношении внут­реннего гражданского устройства, когда большевики будут разбиты и казачьи области вновь будут восста­новлены.

Поскольку некоторые донцы не вняли намекам и пытались вести самостоятельную политику, искали свя­зи с эсерами и с ними совместно хотели продолжить войну или найти какой-то устраивающий всех комп­ромисс, Врангель 6 (19) апреля «по соглашению с дон­ским атаманом» отрешил от командования Донской армией генерала Сидорина и его начальника штаба генерала Кельчевского. Как считали современники, пожелай Сидорин сопротивляться, «казачьи массы, настроенные против дальнейшей войны, пошли бы за ним», но Сидорин сопротивляться не стал. Лишив­шись руководства, донцы в Крыму были сведены в корпус под командованием генерала Абрамова и даже подтянулись.

16 (29) апреля в Евпатории Врангель делал Дон­скому корпусу смотр и объявил: «Нужно готовиться к дальнейшей борьбе. Я буду рад видеть вас во главе нового похода для освобождения России и тихого Дона. Я совершенно уверен, что попытки союзников заключить мир с большевиками будут тщетны». В тот же день на очередное предупреждение английского ге­нерала Перси, что в случае войны англичане Вранге­ля не поддержат, тот, зная негативное отношение фран­цузов к соглашению с большевиками, ответил англи­чанину, что «обеспечение неприкосновенности каза­чьих земель совершенно необходимо», а потому пере­говоры с большевиками должны включить вопрос о независимости или автономии казачьих земель, иначе никаких переговоров быть не может.

Кубанские и донские войска, оставшиеся в районе Сочи — Туапсе, при известии о возможной сдаче и амнистии тоже стали разлагаться. Переброска 40-ты­сячной конницы в Крым без уверенности, что ее удаст­ся вывести за перешейки в плодородную Таврию, зна­чила гибель конского состава в ближайшем будущем. Уверенности не было, так как англичане все еще вели переговоры. Те же англичане запретили донцам и ку­банцам перейти границу Грузии, что те готовы были сделать хотя бы и силой, тем более что грузинская пограничная стража была в панике от одного только присутствия 60-тысячной армии вблизи грузинской границы. Наконец, грузины при подаче англичан со­гласились пропустить в Грузию лишь командный состав казачьих частей.

Между большевиками и прижатыми к морю и гру­зинской границе казаками начались переговоры. Боль­шевики обещали принять казаков в Красную Армию и направить на польский фронт.

2 мая 1920 года в районе Сочи сдались части трех кубанских и двух донских корпусов — 1409 офицеров и чиновников, 10 099 урядников и 28 906 рядовых при 146 пулеметах и 25 орудиях. Вместе с ними сдалось большевикам большинство членов Кубанской Рады.

«Из кубанцев одни только шкуринские отряды, запят­навшие себя неслыханными грабежами, необычными даже для Добровольческой армии, сочли за лучшее убраться в Крым», — подсчитали очевидцы. Все те же англичане «забрали на суда всех пожелавших грузить­ся в Крым». Всего из района сдачи в Крым уехали 5 тыс. донцов и 1,5—2 тыс. кубанцев генерала Шкуро.

Все собравшиеся в Крыму донцы были сведены в один корпус («пока еще небоеспособный, раздетый и безоружный»), кубанцы — в одну бригаду.

Отныне в Крыму под командованием Врангеля сконцентрировалось все «белое воинство». Всего на довольствии числилось 150 тыс. «ртов», и лишь 1/6 часть их составляла «боевой элемент».

Следующей мерой по «подтягиванию» войск был суд и высылка ряда генералов. Под суд пошли генерал Сидорин и Кельчевский, которые якобы поддержива­ли «самостийников». После суда и приговора Вран­гель «помиловал» их — «по соглашению с донским ата­маном уволил их от службы без права ношения мун­дира» и выслал за границу. Вскоре вслед за Сидори-ным и Кельчевским за границу были высланы генера­лы Покровский, Боровский и Постовский. В подборе имен можно было усмотреть одну закономерность: вы­сылались все те, кто когда либо осмелился требовать смещения Деникина или так или иначе участвовал в политических «интригах». Выслав их, Врангель под­вел итог: «Интриги прекратились».

Обстановка благоприятствовала барону, давала вре­мя и возможность переформировать армию. В связи с наступлением поляков против Советской Украины французское командование предлагало Врангелю со­гласовать свои действия с польским руководством, на что барон давал неясные ответы. Реальная расстанов­ка сил в стране показывала, что до Москвы от Крыма не дойти, и врангелевцам оставалось драться с боль­шевиками «до тех пор, пока они сами как-то не раз­ложатся и не рухнут». Из учета такой ситуации выте­кало новое направление во врангелевской политике: «Не триумфальное шествие к Москве, а создание хотя бы на клочке русской земли порядка». Врангелевский управляющий отделом иностранных дел П. Б. Струве в июле 1920 года заявлял о возможности «разграниче­ния между советской и антибольшевистской Россией и одновременного существования обоих режимов». Подобные заявления продолжались до конца июля.

Используя время передышки, Врангель реоргани­зовал правительство, создал Совет при главкоме. Ре­организуя власть, он обещал руководствоваться демо­кратическими принципами и «широко раскрыть две­ри общественности», обещал, что не будет разделения на монархистов и республиканцев, «а приниматься будут во внимание лишь знание и труд». Современни­ки усмотрели в этой реорганизации «калейдоскопи­ческую перемену событий и вывесок, а зачастую даже только последних». В Совет при главкоме были при­влечены земские деятели, которые создали «декорум общественности при осуществлявшейся военной дик­татуре». Основу Совета составляли представители круп­ного капитала и генеральских монархических кругов. Кадетам была оставлена идеологическая работа.

Свидетели строительства новой власти считали, что Врангель хотел делать «левую работу правыми рука­ми» и легкомысленно полагал, что «кому угодно и что угодно можно приказать, — и будет исполнено». Прак­тически из министерств и губернских ведомств было создано «двухэтажное управление половиной губернии, громоздкая бюрократическая надстройка над местны­ми учреждениями».

В области экономической положение также оста­валось сложным. По мнению самого Врангеля, про­изводительные силы с избытком покрывали текущие расходы управления, но чтобы покрыть чрезвычайные военные расходы, надо было привлечь заграничные кредиты. Иностранцы даром гроша ломаного не дава­ли. При Деникине все их поставки окупались экспор­том угля и хлеба. Теперь оставался только хлеб, ог­ромные запасы которого впоследствии были захваче­ны в Таврии. В заготовке этого хлеба конкурировали интендантство и частные предприниматели. «Озлоб­ленно преследовались кооперативы, которые являлись могущественными конкурентами крымским хищни­кам-спекулянтам». В такой ситуации врангелевская администрация объявила монополию заграничного экспорта, и в этой сфере сразу же процвело самое крупное взяточничество.

Существенным фактором обустройства новой сис­темы в Крыму стали жесткие меры Врангеля по на­ведению порядка. Разгул, хулиганство и бесчинства были пресечены. Но жесткие меры и введение хлеб­ных карточек не могли остановить девальвации и ро­ста дороговизны. «Перегоняя дороговизну жизни, рос­ли доходы купцов и ремесленников, несоразмерно по­вышавших цены на свои товары, более или менее в уровне с дороговизной подымались заработки рабо­чих, державших предпринимателей и правительство в вечном страхе забастовок. Что касается жалованья офицеров, чиновников и служащих общественных учреждений, то оно с каждым месяцем все больше и больше отставало от неимоверно возраставшей сто­имости предметов первой необходимости», — вспоми­нали очевидцы. В такой ситуации «честные в букваль­ном смысле слова голодали».

В наследство от деникинского режима Врангель по­лучил «гипертрофию тыла». Имея 30—35 тыс. бойцов на фронте, правительство содержало формально 250— 300 тысяч «ртов». Причем «в области тылового быта и тыловых нравов мы все время эволюционировали в одну сторону, — вспоминали современники, — в сторону усиления всякого рода бесчестной спекуляции, взяточ­ничества и казнокрадства... Смена вождей нисколько на этом не отражалась». «Бесчестность стала бытовым явлением». Сам Врангель признавал, что его контрраз­ведка на 3/4 состояла из преступного элемента.

Части, собранные в Крыму, были переименованы в Русскую армию. Костяк боевых частей по-прежнему сохранял высокие боевые качества. Современники упо­минают о «небывало жестоких и кровопролитных» боях, которые вели дроздовцы и корниловцы, о спо­собности жертвовать собой. Так, во время высадки в Таврии корпус Кутепова за три дня победоносных боев потерял 23 % состава.

В июне 1920 года Врангель приступил к активным действиям. Высадка войск в Таврии отчасти была ре­зультатом давления Франции, заинтересованной в под­держке боевых действий на польском фронте. Фран­цузы дали понять Врангелю, что ему надо сначала по­казать силу своей армии, и тогда красные пойдут на уступки. Повлияло и тяжелое положение с продоволь­ствием, вынуждавшее провести «экскурсию за хлебом» в Таврию.

По тактическим соображениям и желая избежать ошибок и просчетов деникинского правительства, пе­ред высадкой Врангель изложил принципиально иное видение национального вопроса. В интервью он уп­рекнул Деникина и его окружение в том, что они «разъединили все антибольшевистские русские силы и разделили всю Россию на целый ряд враждующих между собой образований». Врангель выступил с дек­ларацией по национальному вопросу, где заявил о стремлении «к объединению различных частей Рос­сии в широкую федерацию, основанную на свобод­ном соглашении и на общности интересов».

Перед наступлением началась разработка не менее важного вопроса — земельного. Новый «Закон о зем­ле» был принят на основании предложений находив­шегося в Севастополе Крестьянского Союза во главе с А. Ф. Аладьиным. Сам Врангель сформулировал ос­новные принципы разрешения этого вопроса: «Мел­кому крестьянину-собственнику принадлежит сельскохозяйственная будущность России, крупное земле­владение отжило свой век». Главной целью ставилось «укрепление права бессословной частной земельной собственности». Однако непосредственная разработка закона была поручена Врангелем комиссии из круп­ных землевладельцев во главе с сенатором Г. В. Глин­кой, человеком консервативных взглядов «с несколько славянофильским оттенком». Казалось, что такой со-став был нарочно подобран Врангелем, чтобы погубить затеянное им же дело. Суть закона была в том, чтобы все захваченные крестьянами у помещиков угодья оста­вались у крестьян на праве личной собственности, но они должны были выплачивать в течение 25 лет стои­мость пяти урожаев с этих угодий.

Закон и обращение к крестьянам были объявлены И несколько дней до начала наступления. Современ­ники были едины во мнении, что закон и обращение «произвели бесспорно сильное впечатление», «в об­щем земельная реформа была встречена крестьянами сочувственно». Кроме того, «Закон о волостных зем­ствах и сельских общинах» объявлял о введении крес­тьянского самоуправления. Рабочим обещалась «госу­дарственная защита» от владельцев предприятий.

Ставка на мелкую частную собственность могла встретить поддержку крестьян на Юге России, в том числе в Крыму, где 1/3 крестьян составляли безземель­ные арендаторы. В целом же по России, где основная масса крестьян боролась за восстановление общины, подобная политика была обречена.

3 июня 1920 года англичане в который уже раз объ­явили Врангелю, что в случае его наступления они не будут принимать участия в судьбе его армии. Высадка в Таврии тем не менее началась, а англичанам сооб­щили, что Русская армия просто опередила на два дня большевиков, готовившихся штурмовать Крым.

6 июня войска генерала Слащева высадились в Тав­рии, за ними при помощи танков и бронепоездов в наступление перешли части Кутепова и Писарева. Красные побежали. За десять дней боев несколько уездов Таврии были очищены от большевиков, вран­гелевцы вышли к Днепру и к Мелитополю. Еще не­сколько дней боев, и части Русской армии заняли фронт от Бердянска до Александровска и ниже по Днепру до устья.

28 июня красные перешли в контрнаступление, ис­пользуя как таран прибывший конный корпус Жлобы (бывший корпус Думенко). В разгоревшихся боях вран-гелевская пехота окружила красную конницу и наголо­ву ее разбила. 40 орудий, 200 пулеметов и 2 ООО плен­ных достались Русской армии. Три тысячи лошадей расхватали казаки и вновь превратились в конницу.

Фронт стабилизировался. Ни Врангель, ни боль­шевики не могли больше одним мощным ударом пе­реломить ситуацию.

Успехи Русской армии изменили отношение к ней за рубежом. Англичане, встревоженные успехами боль­шевиков на польском фронте, вновь начали перегово­ры. 11 июля они предложили советскому правитель­ству заключить мир с Польшей и не воевать с Вранге­лем при условии ухода Врангеля из Таврии в Крым. Большевики отказались. Врангель тоже не хотел воз­вращаться на полуостров, мотивируя это тем, что не сможет прокормить там всех, кто собрался под его зна­мена. Более решительная Франция признала 1 (14) ав­густа правительство Врангеля де-факто и поддержи­вала его до окончательного завершения гражданской войны на Юге России.

В победоносных боях части все же несли потери. В Крыму и Таврии была объявлена мобилизация. Сна­чала она протекала нормально, но как только белые по привычке стали грабить местное население, моби­лизация сорвалась. Пополнения, получаемые Вранге­лем, состояли в основном из пленных красноармей­цев. Некоторые очевидцы утверждали, что пленные составляли до 80 % всех врангелевских частей.

Так же, как и Деникин, Врангель первоначально предполагал найти опору в казачестве. Уже в мае 1920 г. казаки составляли не менее половины боеспособной части армии, подчиненной Врангелю в Крыму.

К лету 1920 года на Дону и особенно на Кубани и Тереке наблюдается рост «банд», постепенно приоб­ретавших политическую окраску. Переломным момен­том было введение продразверстки, предполагавшей изъять 33,3 % от среднего производства товарного хлеба на Дону и 65 % на Кубани.

Обилие пленных (и особенно казаков из Жлобин-ского корпуса) упрочило Врангеля в мысли сделать ставку на казачество. После разгрома корпуса Жлобы Врангель заявил донскому атаману Богаевскому, что двинется на Дон. Богаевский отнесся скептически. Слащев предупреждал Врангеля, что Дон пуст. Одна­ко, по мнению Врангеля, сведения белой разведки с Дона и Кубани были благоприятны.

Действительно, на 7 июля 1920 года на Дону, Ку­бани и Тереке уже действовало 36 отрядов в 13 100 штыков и сабель с 50 пулеметами и даже 12 орудиями. К началу июля ЧК разгромил подпольный «Штаб спа­сения Дона». 50 % «банд» в Ростовском, Черкасском, 1-м Донском и Сальском округах были выловлены. А. П. Богаевский предупреждал: «Население на Дону не может примириться с большевиками, но оно не в состоянии восстать ввиду отсутствия казаков. Дон обес­силел». Но именно на Дон Врангель высадил первый десант в начале июля. В отряде из 800—900 человек был большой процент офицеров из различных станиц Дона и разных политических организаций вплоть до «автономно-легальных профсоюзов из лагеря меньше­виков». Командовал отрядом очень популярный на Дону полковник Назаров.

Высадившийся отряд прошел от Таганрогского ок­руга до центра 1-го Донского округа, станицы Кон-стантиновской, не встречая ни поддержки, ни сопро­тивления, но возрос всего до 1 500 человек. 25 июля он был настигнут большевиками и разгромлен. Обез­людевший Дон врангелевский десант не поддержал.

Тогда Врангель обратил взоры на Кубань. Кубань не так пострадала и обезлюдела в гражданской войне, как Дон. В горных районах, в Баталпашинском, Ла-бинском и Майкопском отделах, действовала не имев­шая никакой политической программы, кроме борь­бы с коммунистами, «Армия возрождения России» ге­нерала Фостикова, численно равная полку пехоты и бригаде конницы. Фостиков искал связи с кубанца­ми, ушедшими в Крым и Грузию. Но кубанских дея­телей, как и прежде, разрывали противоречия: одни ориентировалось на Крым, другие все еще надеялись создать конфедерацию народов Северного Кавказа. Кроме прочего, они стали бороться за политическое влияние на армию Фостикова.

Врангель тоже особо на Фостикова не надеялся, это движение решено было «затушить или взять в руки». Оппозиционно настроенных к главному коман­дованию кубанских деятелей решено было из Крыма на Кубань не выпускать. Относительно будущего Ку­бани единого мнения тоже не было. Предлагалось ус­тановить на Кубани власть послушной Врангелю Рады при атамане Филимонове (этот вариант считался худ­шим) или же создать Северо-Кавказский военный ок­руг во главе с Улагаем и помощником к нему опре­делить того же Филимонова. В ответ часть кубанских деятелей заявила, что «во главе десанта стоят люди, скомпрометировавшие себя в политическом отноше­нии», и стала готовить параллельный аппарат управ­ления для Кубани. «Все это создало страшную пута­ницу, интриганство, местничество, взаимную борьбу и подсиживание». Попутно близкий друг Врангеля ге­нерал Шатилов «занимался продажей нефтяных бу­маг, которые благодаря слухам о десанте вздувались в иене».

Чтобы пресечь трения, Врангель подписал с каза­чьими представителями договор, в котором казакам обеспечивалась «полная независимость во внутреннем ус тройстве и управлении». Казачьи представители вхо­дили во врангелевское правительство с правом реша­ющего голоса. Врангелю предоставлялась полнота вла­сти над вооруженными силами всех казачьих госу­дарств и ведение всех переговоров с иностранными государствами, отменялись все таможенные заставы меж территориями, вводилась единая денежная сис­тема. Соглашение заключалось до полного окончания гражданской войны, вступало в силу после подписа­ния (4 августа), но после освобождения территорий подлежало утверждению Кругов и Рады. Врангелев­ское правительство с вхождением в него представите­лей казачьих войск стало называться «Правительством Юга России».

С момента высадки десанта на Кубани (14 августа 1920 г.) начались трения между высадившимися и ожи­давшими их кубанцами. Генерал Черепов объявил в приморской станице Анапской, что не будет ни Кру­гов, ни Рад, будет твердая власть, после чего первые 400 присоединившихся казаков сразу же ушли в горы. В целом население проявило «пассивное сочувствие». Связь с Фостиковым так и не была установлена. Не было единства, не было политической программы, при­емлемой для большинства кубанского казачества. На­дежды Врангеля на восстание казаков на Кубани не оправдались. 24 августа, через десять дней с момента высадки десанта, большевики перешли в наступление.

План перенесения базы в казачьи области потер­пел полное крушение, тем самым судьба антибольше­вистского движения на Юге России была предреше­на.

В разгар боев на Кубани Врангель получил извес­тия, которые подтолкнули его к переориентации на западные территории. Пришла телеграмма от Савин­кова: «Как представитель русского политического ко­митета в Польше, формирующего русские отряды на территории Польской республики, заявляю, что при­знаю Вашу власть и готов Вам подчиниться». Таким образом, появился еще один потенциальный источ­ник пополнения.

Но судьба «крымской эпопеи» решалась вдали от Крыма и Таврии. После победы поляков под Варша­вой и срыва попытки большевиков в очередной раз прорваться в Европу укрепилась возможность мирно­го разрешения советско-польского конфликта. «За­ключение Польшей мира сделало бы наше положение бесконечно тяжелым, — вспоминал Врангель. — Не­удача кубанской операции отнимала последнюю на­дежду получить помощь за счет местных средств рус­ских областей. Предоставленные самим себе, мы не­минуемо должны были рано или поздно погибнуть».

Отвод врангелевских войск с Кубани в данный мо­мент мог произвести неблагоприятное впечатление в Европе, и Врангель предпочел представить это дей­ствие как своего рода акт «доброй воли», способству­ющий объединению сил в борьбе с большевиками. На­чальнику французской военной миссии была переда­на записка о том, что «крупные успехи поляков в борь­бе с Красной Армией дают впервые за все время воз­можность путем согласованных действий польской и русской армий под высшим руководством француз­ского командования нанести советской власти реши­тельный удар и обеспечить миру всеобщее успокое­ние и социальный мир. В таком случае наши страте­гические планы подлежали бы изменению, и центр тяжести переместился бы на Украину».

31 августа врангелевцы начали эвакуацию с Кубани. Недовольные Советами кубанцы уходили с ними. Отряд

Улагая, имевший первоначально 8 тысяч человек, вер­нулся, имея 20 тысяч бойцов и 5 тысяч лошадей.

Предложения Врангеля встретили поддержку у французов. С поляками было согласовано формиро-вание на территории Польши 3-й Русской армии, ко­торая действовала бы на правом фланге польских войск и стремилась бы соединиться с Врангелем. 1 (14) сен­тября началась отвлекающая операция врангелевцев, которую планировали завершить ударом на северо-запад, на соединение с поляками или 3-й Русской ар­мией.

25 сентября (8 октября) «добровольцы» и кубанцы форсировали Днепр и нанесли красным ощутимый удар под Никополем. Но отброшенная и рассеянная красная конница (2-я Конная армия) вновь собралась. Командовавший ею красный казак, бывший войско­вой старшина Ф. К. Миронов навязал врангелевской кавалерии затяжной бой. В бою был убит командо­вавший кубанцами генерал Бабиев. Белая конница дрогнула...

В это же время поляки подписали перемирие с со­ветским руководством. О подписании прелиминарных условий мира Врангель узнал, когда его войска уже втянулись в бои за Днепром, и ему лишь оставалось констатировать: «Поляки в своем двуличии остались себе верны».

Вскоре последовала нота о разоружении и интер­нировании отрядов Савинкова, к которому так рвался барон...

Внутри врангелевского лагеря усилилось разложе­ние. Экономическое положение ухудшилось, цены на хлеб по сравнению с апрелем 1920 года выросли в 15 раз (и все же оставались в четыре раза ниже, чем в Советской России). В Крыму работало финансово-эко­номическое совещание. Оно наметило ряд практичес­ких мероприятий в разных областях финансового и промышленного дела и вынесло резолюцию, что до сего времени правительство Юга России шло един­ственно правильным путем. Дальше рекомендаций и констатации дело не шло.

Среди казачьих деятелей после краха надежд на воз­вращение с Врангелем в свои области возродились но­вые надежды — на сепаратный мир с большевиками. В Евпатории был собран Круг, работавший с 9 (22) ок­тября до самой эвакуации.

Оставшись без массовой поддержки населения (в том числе и наиболее надежного — казачьего), без военной поддержки со стороны иностранцев, Вран­гель был обречен. Большевики сосредоточили против него в полтора раза больше сил, чем в свое время со­бирали против Деникина или на Варшавском направ­лении. Практически четырехкратный перевес в силах позволил Красной Армии выбить врангелевские войска из Таврии.

Легендарные перекопские укрепления оказались фикцией. «К моменту катастрофы укреплений, спо­собных противостоять огню тяжелых, а в девяти из десяти случаях и легких батарей, не было», — считали военные специалисты.

Штурм Перекопа, Юшунь, бои в самом Крыму — все это заняло несколько дней. 16 ноября Врангель отплывал в Константинополь.

«Спустилась ночь. В темном небе ярко блистали звезды, искрилось море.

Тускнели и умирали одиночные огни родного бе­рега. Вот потух последний...

Прощай Родина!».

11.В ЭМИГРАЦИИ

В эмиграцию П. Н. Врангель отправился, естествен­но, не один. Вместе с ним покинули Крым 145 тысяч человек, и за всех он нес ответственность.

Прежде всего надо было устроить мирных бежен­цев, которых турки не пускали на берег, и те посте­пенно спускали за бесценок все свое имущество ради куска хлеба.

Постепенно беженцев расселили в Югославии, Бол­гарии, Румынии и Греции. Отсюда они рассеялись по всей Европе, отдавая предпочтение союзникам-фран­цузам и братьям-славянам.

Армия, расположившаяся в галлиполийских лаге­рях, также голодала и терпела лишения. Французам за поставки продовольствия отдали все выведенные из Крыма суда Черноморского флота. Не случайно осо­бой популярностью среди эмигрантов пользовался па­мятный знак «Галлиполийский крест». Он стал сим­волом терпения и безотчетной веры. Немногие пода­ли в отставку и превратились в «мирных» беженцев. Большинство жило верой в возвращение, в продолже­ние борьбы.

Но союзники уже примирились с существованием Советской России, и кроме неудобства вывезенные бе­логвардейские войска ничего не доставляли им. Даже особо непримиримые французы тяготились своими бывшими союзниками, офицерами и солдатами, ко­торые когда-то помогли «прекрасной Франции» вы­стоять в борьбе с немцами, а потом стали барьером, не пропустившим в Европу волну большевизма.

Разуверившись в поддержке французов, Врангель попытался пристроить своих товарищей по борьбе в славянских государствах. С конца 1921 года началась переброска сохранившихся в строю солдат, казаков и офицеров в Сербию и Болгарию. Параллельно боль­шевики агитировали эмигрантов возвращаться на ро­дину, и многие, истосковавшись на чужой стороне, вернулись. Всех их рано или поздно ждали аресты, ссылки, расстрелы...

«Пристроив» войска, Врангель перебрался в Бел­град, где продолжал работу по сохранению армии, объединяя солдат и офицеров в союзы и одновремен­но удерживая их от втягивания в политические дряз­ги. 1 сентября 1924 года им был создан Русский Об­щевоинский Союз (РОВС). Но 16 ноября Врангель передал руководство этим Союзом великому князю Ни­колаю Николаевичу, бывшему главнокомандующему русскими войсками в 1914—1915 гг. Сделал он это не из-за монархических убеждений. В это время среди эмигрантов-монархистов шла борьба. Великий князь Кирилл Владимирович объявил о своем «восшествии на престол». Николай Николаевич этому противил­ся... Просто из всех здравствовавших командующих русскими армиями Николай Николаевич не запятнал себя участием в гражданской войне и пользовался боль­шим авторитетом у кадровых военных, был своеоб­разным символом старой русской армии. Кроме про­чего сказалась усталость самого П. Н. Врангеля.

Сохраняя за собой звание Главнокомандующего Русской армией, он перебрался из Югославии в Бель­гию. Здесь писал свои мемуары, удалился от обще­ства, стал нелюдим, болел...

Ранения, контузии, нервное напряжение всех лет борьбы, перенесенные болезни подорвали здоровье П. Н. Врангеля. Грипп, вылившийся в тяжелую фор­му туберкулеза, нервное расстройство...

П. Н. Врангель скончался 12 апреля 1928 года. Поз­же его тело было перезахоронено в Белграде, в рус­ском православном храме. Вместе с остатками распо­ложенных в Сербии белогвардейских войск послед­ние почести отдали ему и сербские солдаты.

ЮДЕНИЧ

1. НА ЦАРЕВОЙ СЛУЖБЕ

Для генерал-лейтенанта Николая Николаевича Юденича вступление в первую мировую войну нача­лось с приема, устроенного в его честь по случаю 52-ле­тия. Собралась семья, родственники, пришли много­численные сослуживцы. Торжество намечалось обыч­ное для семей высокопоставленных лиц российской императорской армии.

Многих собравшихся военных генерал Юденич знал не один десяток лет. С одними он учился в учи­лище, с другими — в Академии Генерального штаба. Другие были его сослуживцами по Средней Азии и Поволжью, Дальнему Востоку и Кавказу, Польше и Литве, Санкт-Петербургу и Казани. Уже одно такое перечисление мест военной службы свидетельство­вало о том, что именинник не относился к числу лиц высшего военного состава, приближенного к цар­скому двору.

Столь обширная география мест службы была, с другой стороны, вполне объяснима — боевой заслу­женный генерал, кавалер восьми российских орденов, почти тридцать шесть лет верой и правдой прослужил в русской армии. Причем звезд с неба он не хватал и своей родословной похвастаться не мог.

... Родился Николай Николаевич Юденич 18 июля 1862 года в первопрестольной столице государства Рос­сийского Москве. Происходил он родом из семьи дво­рянина, коллежского советника, типичного предста­вителя столичного чиновничества, но человека доста­точно образованного для своего времени.

Выбор военной профессии для Юденича-младше-го случайностью не стал. Отцовский дом располагал­ся совсем рядом с находившимся на Знаменке 3-м Александровским военным училищем, куда принима­лись в первую очередь дворянские дети. Училище негласно относилось к разряду привилегированных, и из его стен вышло немало известных царских генералов.

Гимназист Юденич еще с первых классов мечтал надеть привлекательную своей военной строгостью юнкерскую форму. Отец не стал настаивать на обрат­ном, разумно не мешая сыну обрести собственный путь в жизни. Закончив с «успехами» московскую городс­кую гимназию, Николай Юденич поступает в 3-е Алек­сандровское военное училище.

Учебное заведение готовило офицеров для царицы полей — пехоты, или как ее еще называли в старой России — инфантерии. В курс обучения входили не только специальные военные дисциплины, но и об­щеобразовательные — российская история, география, обучение танцам и многое другое. Юнкерские годы генерал Н. Н. Юденич всегда вспоминал с теплотой, училище сдружило его со многими однокурсниками.

Выпускное назначение Юденича свидетельствова­ло об одном — он оказался в числе самых успеваю­щих юнкеров своего выпуска. Это давало ему почет­ное право выбора не только места службы, рода войск, но даже и воинской части. Девятнадцатилетний под­поручик армейской пехоты получил назначение в лейб-гвардии Литовский полк, прошедший со славой не только Отечественную войну 1812 года, но и русско-турецкую войну 1877—1878 годов.

Подпоручик Юденич был зачислен в состав гвар­дейского полка «со старшинством в чине с 1881 года». То есть с года окончания военного училища в том году для него начинался отчет офицерской службы. Нача­ло службы в одном из старейших полков русской ар­мии послужило хорошей школой на будущее — офи­церский коллектив офицеров-литовцев имел добрые традиции.

Молодой пехотный командир долго не задержался в императорской гвардии, получив новое назначение с повышением в чине и должности в армейскую пехоту. Началась тяжелая из-за климатических условий и от­даленности от центральных губерний служба в Туркес­тане. Этот военный округ к числу престижных не от­носился, хотя для офицерской карьеры давал многое.

Туркестанская служба проходила для гвардейско­го офицера не в полку, а в отдельных батальонах — 1-м Туркестанском стрелковом и 2-м Ходжентском резервном. Командование ротами дало подпоручику Н. Н. Юденичу прекрасную командирскую закалку и самую необходимую строчку в личном послужном списке. Он получал право подачи рапорта по коман­де с просьбой разрешить ему поступать в военную академию.

Мечта молодого офицера сбылась: после производ­ства в поручики гвардии он получает направление для сдачи вступительных экзаменов в Николаевскую ака­демию Генерального штаба. Академия давала в импе­раторской России, да и не только в ней, высшее воен­ное образование и прекрасное продолжение военной карьеры.

Учеба в академии продолжалась три года и дала солидные знания в области военных наук. Об уровне обучения в ней говорил хотя бы такой факт, что при получении хотя бы одной неудовлетворительной оцен­ки слушатель незамедлительно отчислялся из списков и отправлялся к прежнему месту службы.

Поручик Н. Н. Юденич закончил Николаевскую академию Генерального штаба более чем успешно — по первому разряду. В результате он был причислен к Генеральному штабу и, получив очередное воинское звание — капитана, назначается старшим адъютантом штаба 14-го армейского корпуса Варшавского воен­ного округа. Здесь гвардейский офицер получил хоро­ший опыт штабной работы по организации военного управления.

Следующие долгие пятнадцать лет Николай Нико­лаевич Юденич проходит службу в штабе хорошо зна­комого ему Туркестанского военного округа. Он хо­рошо продвигается по служебной лестнице — в 1892 году получает звание подполковника, а еще через че­тыре года становится полковником. В Туркестане он последовательно назначался на должности командира батальона пехоты и начальника штаба Туркестанской стрелковой бригады.

Для руководства военного ведомства Российской империи примерная служба полковника Н. Н. Юде­нича не осталась незамеченной. Он получает назначе­ние в приграничный Виленский военный округ на должность командира 18-го стрелкового полка. По­служной список полкового командира свидетельству­ет о том, что командование отдельной воинской час­тью для Юденича проходило достаточно успешно, но и не без трудностей. На проходивших учениях его стрелки демонстрировали хорошую выучку, а роты имели устроенный быт.

С началом русско-японской войны 1904—1905 го­дов 18-й стрелковый полк вошел в состав 5-й стрел­ковой бригады 6-й Восточно-Сибирской дивизии. Путь на поля Маньчжурии лежал длинный и долгий — по­чти через всю Россию, сперва по железной, перегру­женной воинскими эшелонами дороге, а затем и сво­им ходом.

К тому времени полковник Н. Н. Юденич был уже степенным человеком, нашедшим свое семейное сча­стье. Он женился на Александре Николаевне, урож­денной Жемчуговой. Брак армейского офицера с де­вушкой из родовитой дворянской семьи оказался крепким, и супругов отличало взаимопонимание и любовь.

Прибыв в Маньчжурию, стрелковый полк Юдени­ча скоро оказался в самом пекле боевых действий. Без­дарность командования русской армией стала прит­чей во языцех. Главнокомандующий генерал Куропат-кин проигрывал одно сражение за другим, порой толь­ко из желания отступить еще дальше к российской границе. Восточно-сибирские полки и дивизии несли неоправданно большие потери в людях.

Самой крупной операцией в ходе русско-японской войны для полковника Н. Н. Юденича стало участие со своим полком в Мукденском сражении, которое проходило с 6 по 25: февраля 1905 года. 18-й стрелко­вый полк оказался в числе тех правофланговых рус­ских войск, на которые обрушился обходной удар 3-й японской армии, стремившейся выйти в тыл против­нику севернее города Мукдена и перерезать там же­лезную дорогу.

Ранним утром 19 февраля 5-я и 8-я японские ди­визии 3-й японской армии, которой командовал ге­нерал М. Ноги, перешла в наступление на участке Мадяпу, Сатхоза, Янсынтунь. Последний населенный пункт обороняли стрелковые бригады 6-й Восточно-Сибирской дивизии. Сибирской она была только по названию, так как предназначалась для Сибири, а фор­мировалась в европейских губерниях страны.

Бойцы полковника Н. Н. Юденича занимали по­зиции на окраине большого китайского селения Ян­сынтунь. Стрелки укрывались в наскоро вырытых не­глубоких окопах среди полей чумизы и гаоляна. Япон­ская артиллерия обстреливала русские позиции из сво­их батарей, подтянутых к передовой.

С восходом солнца японская пехота начала масси­рованные атаки позиций полка Юденича. Лежа на мер­злой земле, под разрывами вражеской шрапнели, стрел­ки отбили несколько сильных неприятельских атак. Полковой командир демонстрировал «примерное», как тогда писалось в наградных представлениях, личное мужество и бесстрашие.

Только при получении приказа свыше 18-й стрел­ковый полк отошел с занимаемой позиции, уступив ее японцам. Генералу М. Ноги, одному из лучших пол­ководцев императорской армии, в сражении под Мук­деном так и не удалось совершить фланговый обхват русской армии — на пути атакующих японских диви­зий встали полки сибирских стрелков. Многие про­славили себя в тех жарких и кровопролитных боях на равнине к востоку от реки Ляохэ.

Российский историк-белоэмигрант А. А. Керсновский в «Истории русской армии», описывая Мукденское сражение, называет фамилии трех полковых ко­мандиров, составивших себе в февральские дни 1905 года блестящую репутацию. Это командир 18-го стрел­кового — полковник Юденич, 1-го Сибирского — пол­ковник Леш и 24-го Сибирского — полковник Лечиц-кий. Обращает на себя внимание то, что Николай Ни­колаевич Юденич назван в этом коротком списке пер­вым.

За отличие в сражении под Мукденом, проявлен­ную стойкость и храбрость личный состав 18-го стрел­кового полка высочайшим указом императора Нико­лая II Романова был удостоен особого знака отличия с надписью «За Янсынтунь. Февраль 1905 года». Этот знак крепился на головных уборах нижних чинов — солдат и унтер-офицеров.

Полковой командир за бои под Мукденом на Ян-сынтуньской позиции удостоился высокой воинской награды, особо чтимой в русской армии на протяже­нии трех столетий. Полковник Николай Николаевич Юденич был награжден Золотым оружием — офицер­ской саблей с гравированной надписью «За храбрость». С этим наградным оружием он пройдет через две вой­ны — первую мировую и гражданскую.

Русско-японская война стала крайне важным эта­пом в полководческой биографии одного из подлин­ных героев первой мировой войны на ее Кавказском фронте и военных вождей белого движения в России, когда она оказалась охваченной испепеляющим пла­менем гражданской войны. Именно на сопках Маньч­журии к Н. Н. Юденичу пришло признание его спо­собностей военачальника.

В июне 1905 года Николай Николаевич Юденич назначается командиром 2-й бригады 5-й стрелковой дивизии. Генеральские погоны не заставили себя дол­го ждать — производство в генерал-майоры проходит быстро. В далеком от Дальнего Востока Санкт-Петер­бурге смогли по достоинству оценить заслуги полко­вого командира, уже девятый год ходившего в звании полковника.

Искусство управления батальонами и полками на поле брани, которое не раз демонстрировал облада­тель Золотого оружия, было отмечено еще и двумя боевыми орденами — Святого Владимира 5-й степени с мечами и Святого Станислава 1-й степени и тоже с мечами. Такими военными наградами мог гордиться любой офицер русской армии.

Однако участие в русско-японской войне оберну­лось для генерал-майора Н. Н. Юденича еще и боевы­ми ранениями. Особенно тяжелым оказалось послед­нее из них. Лечение в военном госпитале затянулось до 1907 года.

Залечившего боевые ранения генерала ожидало вы­сокое назначение по службе — генерал-квартирмей­стером Казанского военного округа.

Можно утверждать, что армейская служба у Ни­колая Николаевича Юденича складывалась вполне удачно. Боевой генерал, имевший за плечами Акаде­мию Генерального штаба и самое деятельное участие в русско-японской войне 1904—1905 годов, на стро­евых командных должностях рос довольно быстро. Свое пятидесятилетие Юденич отмечал уже в долж­ности начальника штаба Казанского военного окру­га, одного из самых крупных на территории Россий­ской империи.

Долго задержаться в Казани ему не пришлось. При-ближалась большая война в Европе, и генеральные шта-бы государств Антанты и Центрального блока тороп­ливо разрабатывали стратегические планы на предсто­ящую войну. Но европейской войне, по исторической традиции, предстояло разразиться не только на евро-пейском континенте и прилегающих к нему водах. Силь­ная своей военной мощью в недалеком прошлом Тур­ция никак не могла остаться в стороне. Тем более, что у нее был традиционный противник — Россия.

В российском Генеральном штабе, планировавшем военное противостояние турецкой армии в Закавка­зье, решили усилить руководство Кавказским воен­ным округом, которому в случае начала войны в Ев­ропе предстояло разворачиваться во фронт. В ходе организационно-штатных изменений вакантной ока­залась должность начальника штаба округа.

Кандидатур на ее замещение оказалось несколько. Но в Военном министерстве предпочтение высказали генерал-майору Н.Н.Юденичу из Казани. Получив соответствующее предписание, он прибыл на новое место службы в город Тифлис, где располагались штаб Кавказского военного округа и управление царского наместничества на Кавказе.

Юденич быстро освоился на новом месте, встре­тив взаимопонимание со стороны своих ближайших помощников по штабной работе. Возглавив окружной штаб в январе 1913 года, он вскоре получил звание генерал-лейтенанта.

Генерал Н. Н. Юденич был из числа тех старых во­енных руководителей, которые интересовались, поми­мо служебных дел, еще и обстановкой в регионе, где к картировались подчиненные ему войска. Кавказ все­гда отличался сложностью обстановки, и начальнику штаба расположенного там военного округа приходи­лось заниматься еще и военно-дипломатической дея­тельностью.

Среди прочих служебных обязанностей на генерал-лейтенанта возлагается непосредственное участие в ра­боте военно-дипломатических миссий. В центре вни­мания начальника штаба Кавказского военного окру­га, естественно, находились сопредельные с Россией государства — Турция и Иран (Персия). Приходилось заниматься, но в гораздо меньшей степени, Афганис­таном.

Еще в августе 1911 года в Санкт-Петербурге было подписано русско-германское соглашение по иранским делам. Оно частично смягчило возникшее в те годы острое противоречие государственных интересов Гер­мании и России, оттянуло на несколько лет развязы­вание вооруженного конфликта между сторонами.

В начале следующего года появились серьезные раз­ногласия между Россией и Великобританией по пово­ду Ирана, обладавшего стратегическим положением на Ближнем Востоке. Причиной их стало назначение американца Моргана Шустера главным финансовым советником иранского правительства.

Начальнику штаба Кавказского военного округа персидскими делами пришлось заниматься вплотную. Буквально через месяц после своего назначения в Тиф­лис генерал-лейтенант Н. Н. Юденич получил секрет­ное распоряжение Генерального штаба подготовить Несколько воинских частей для возможного ввода их на территорию Ирана для защиты государственных ин­тересов России в ней.

Морган Шустер вел в Иране антироссийскую по­литику, прежде всего экономическую, одновременно давая возможность укрепиться в этой восточной стра­не германской агентуре. После одного из инцидентов, спровоцированных Шустером, в северные про­винции Ирана вступили русские войска. Правитель­ство Российской империи, угрожая военным похо­дом на Тегеран, потребовало отставки Шустера. Иран был вынужден принять условия российского ульти­матума.

В те дни штаб Кавказского военного округа рабо­тал с полной нагрузкой, как в условиях военного вре­мени. Помимо тех пехотных батальонов и казачьих полков, которые были введены в северные персидские провинции, преимущественно в Южный Азербайджан, в случае возникновения военного конфликта предсто­яло направить в Иран и немало других войск. Штаб округа во главе со своим начальником продемонстри­ровал готовность отмобилизовать полки и бригады в самые кратчайшие сроки.

Другой «головной болью» командования русских войск на Кавказе стала Турция. Ее поражение в Бал­канской войне побудило правительства Германии и Австро-Венгрии приступить к составлению секретных планов раздела не только европейских, но и азиат­ских территорий Османской империи. Это было уже прямой угрозой национальной безопасности России.

Посол Германии в Стамбуле (Константинополе) Г. Вангенгейм во второй половине января 1913 года докладывал в Берлин: «Малая Азия уже теперь во мно­гих отношениях похожа на Марокканскую империю до Алжесирасской (1856 года. — А. Ш.) конференции: быстрее, чем думают, на повестку дня может встать вопрос о ее разделе... Если мы не хотим при этом раз­деле остаться с пустыми руками, то мы должны уже теперь прийти к взаимному согласию с заинтересо­ванными державами, а именно с Англией».

Такого же мнения придерживался и германский канцлер Т. Бетман-Гольвег. Однако исторический опыт учил германских дипломатов, что любые «урезания» территории Оттоманской Порты не могли происхо­дить без участия Российской империи.

Правительства Австро-Венгрии и Германии настой­чиво пытались вовлечь Россию в раздел Балкан и Ближнего Востока на сферы влияния. Царское же пра­вительство, напротив, было заинтересовано в целост­ности малоазиатской части Османского государства.

Председатель Совета министров С. Д. Сазонов 23 ноября 1912 года представил императору Николаю II докладную записку. В ней говорилось: «Скорое рас-падание Турции не может быть для нас желанным».

Опытный государственник-дипломат предостере­гал российского самодержца от опрометчивых шагов и одновременно указывал министру иностранных дел: «Весь расчет Вены и Берлина строится на попытке подорвать доверие Балканского союза к России... Ав­стро-Венгрия хочет получить свободу рук на западе Балкан, выдвигая иллюзорную для России приманку в районе проливов... Мы не можем остановиться на почву компенсаций, которые невыгодно отразились бы на положении балканских государств».

Одним словом, позиция России в этом вопросе оставалась в силе: проливы и достаточная для их обо­роны зона на Балканском полуострове должны при­надлежать Турции и никакому другому государству Европы.

В конце 1913 года русско-турецкие отношения за­метно осложнились. Вызвано это было тем, что Тур­ция переориентировалась на военный союз с Герма­нией. Как стало известно великому князю Николаю Николаевичу-младшему, дяде здравствующего импе­ратора, от заграничной агентуры, в середине декабря в Турцию прибыла новая германская военная миссия. Ее возглавлял опытный штабной работник генерал Лиман фон Сандерс. На него возлагалась реорганиза­ция турецкой армии.

Такая информация сразу же легла на стол началь­ника штаба Кавказского военного округа генерал-лей­тенанта Н. Н. Юденича. Вскоре поступила информа­ция о назначении главы германской военной миссии командиром 1-го корпуса султанской армии, расквар­тированного в Стамбуле. Это по сути дела означало, что Германия становилась хозяйкой проливов Босфор и Дарданеллы.

Российское правительство и высшее военное ру­ководство страны, по вполне объяснимым причинам, были очень обеспокоены таким положением вещей. Однако единодушия с союзниками по Антанте во взгля­дах на эту проблему достигнуто не было.

8 февраля 1914 года в Санкт-Петербурге было со­звано совещание, посвященное русско-турецким от­ношениям. В нем приняли участие представители трех ведомств — дипломатического, военного и морского. На совещании присутствовал и генерал Н. Н. Юденич, замещавший в это время заболевшего графа И. И. Во­ронцова-Дашкова, царского наместника и одновремен­но командующего военным округом на Кавказе.

На совещании высказывались самые различные точки зрения. Против военных акций в районе про­ливов высказались, в частности, министр иностран­ных дел А. П. Извольский, морской министр адмирал И. К. Григорович и генерал-квартирмейстер Генераль­ного штаба генерал Ю. Н. Данилов.

Последний, пригласив после совещания Юденича к себе в кабинет, ознакомил его с наметками мобили­зационного плана и расчетом перегруппировки соеди­нений и частей с Кавказа на случай войны с Германи­ей и союзной ей Австро-Венгрией.

«Прошу вас, Николай Николаевич, — подчеркнул при расставании Данилов, — при отработке штабом округа каких-либо документов исключать утечку этой информации. Мобилизационный план и план боевой деятельности на 1914 год рекомендую составить лич­но с привлечением только генерал-квартирмейстера, на утверждение представить нарочным обер-офице­ром...»

Тем временем в штаб Кавказского военного окру­га поступали из сопредельного государства все более тревожные вести. Правительство султанской Турции все более стремительно скатывалось на путь военного противостояния с Россией. К границе с северным со­седом подтягивались различные военные формирова­ния, отмобилизовывались резервисты, в курдских пле­менах, проживавших на турецкой территории, созда­вались иррегулярные конные части. Турецкая развед­ка заметно активизировала свою деятельность в при­граничье, особенно в Батуми.

20 июля, то есть на второй день начавшейся рус­ско-германской войны, султанская Турция официально присоединилась к коалиции стран Центрального бло­ка, заключив соответствующее соглашение с Герма­нией. Секретом для правительства России и стран Антанты это не стало.

Копия германо-турецкого соглашения была направ­лена российским министерством иностранных дел в штаб Кавказского военного округа в начале августа. Соглашение, внимательно прочитанное и проанали­зированное генералом Н. Н. Юденичем, содержало во­семь пунктов:

«1. Обе договаривающиеся стороны сохраняют ней­тралитет в существующем между Австро-Венгрией и Сербией конфликте.

2. В том случае, если бы Россия вмешалась при посредстве действительных военных мер в конфликт и сделала бы, таким образом, необходимым для Гер­мании выполнение своего долга и своих обязанностей союзницы по отношению к Австро-Венгрии, то этот долг и эти обязанности подлежали бы выполнению также и для Турции.

3. В случае войны германская военная миссия ос­танется в распоряжении оттоманского правительства. Оттоманское правительство обеспечит осуществление действительного влияния и действительной власти этой миссии в общих операциях турецкой армии.

4. Если оттоманские территории подвергнутся уг­розе со стороны России, Германия защитит Турцию в случае нужды силой оружия...

... 7. Настоящее соглашение останется секретным и может быть опубликовано лишь в случае согласия, установленного обеими договаривающимися сторона­ми...»

Стамбул без особых колебаний вступил в первую мировую войну. 27 сентября Турция закрыла проливы для торговых кораблей стран Антанты. Этот шаг от­крытого недружелюбия стал как бы актом неофици­ального объявления войны противникам Германии и Австро-Венгрии.

16 октября соединенная турецко-германская эскад­ра под командованием немецкого адмирала В. Суше­на бомбардировала портовый город Одессу и ряд дру­гих черноморских портов России, не имевших бере­говой обороны. В одесской гавани турецкими мино­носцами была потоплена русская канонерская лодка «Донец».

В ответ на такие враждебные военные акции со стороны Турции 2 ноября Россия объявила ей войну. 5 ноября такое же решение приняла Англия, а на сле­дующий день — Франция.

Первая мировая война, таким образом, пришла на Кавказ и уже в скором времени сделала генерала Ни­колая Николаевича Юденича признанным полковод­цем русской армии.

2. НА КАВКАЗСКОМ ФРОНТЕ

1 ноября 1914 года на базе Кавказского военного округа начала разворачиваться отдельная Кавказская армия. Ее командующим, в силу занимаемой долж­ности царского наместника на Кавказе, император­ским указом назначался престарелый генерал-адъю­тант И. И. Воронцов-Дашков. Начальником армей­ского штаба становился генерал-лейтенант Н. Н. Юде­нич. Кавказская армия разворачивалась на пригранич­ной полосе от побережья Черного моря до озера Ур­мия протяженностью в 720 километров.

Назначение командующим Кавказским фронтом графа И. И. Воронцова-Дашкова было актом чисто но­минальным. Хороший администратор и опытный ца­редворец не имел ни военного таланта, ни желания бывать в действующих войсках, фактически с первого дня войны все управление Кавказской армией легло на плечи генерала Н. Н. Юденича. Большого секрета это ни для кого не представляло. Только один возраст царского наместника не позволял ему командовать под­чиненными ему войсками.

Утром 2 ноября в Тифлисе собрался военный со­вет только что образованной Кавказской армии. Об обстановке на русско-турецкой границе информиро­вал начальник армейского штаба. Генерал Юденич напомнил собравшимся военачальникам, что по дан­ным его штаба турецкие сухопутные силы насчитыва­ют до 1, 5 млн человек. Это 40 пехотных дивизий ни-зама (кадровых) и 53 дивизии радифа (обученного ре­зерва). Мустафиз (султанское ополчение) может быть доведен до 100 тыс. человек. Турецкая кавалерия на­считывает в своем составе более 60 полков, в том чис­ле 20 — формируемые из ополчения курдских племен в Турецкой Армении.

Генерал Н. Н. Юденич докладывал военному со­вету: «3-я турецкая армия, непосредственно проти­востоящая нам, состоит из трех корпусов (9, 10 и 11-го), в составе каждого по три пехотных дивизии, а также 2-й отдельной кавалерийской дивизии, четы­рех конных курдских дивизий. Основные ее силы со­средоточены в районе Эрзурума. 10-й корпус развер­нут у Самсуна. На днях из Месопотамии начала пе­регруппировку пехотная дивизия 213-го корпуса. Все­го в армии насчитывается около 2 130 батальонов, почти 160 эскадронов и курдских конных сотен, а также 270—300 орудий. Армию возглавляет Гасан-Изет-паша, начальник штаба — немецкий генерал Бронзарт фон Шеллендорф. Мы полагаем, что это турецкое объединение имеет пока оборонительные задачи...»

Далее в своем докладе генерал Н. Н. Юденич оста­новился на составе своих сил. Они состояли из 120 пехотных батальонов, 127 казачьих сотен и 304 ору­дий. Кавказская армия развернулась в полосе от Бату-ма до Сарыкамыша. На Приморском (Батумском) на­правлении находились отдельные части 66-й пехот­ной дивизии, 5-я Туркестанская стрелковая и 1-я Ку­банская пластунская бригады, 25-я бригада погранич­ной стражи. На Ольтинском направлении действует 20-я пехотная дивизия генерала Н. М. Истомина. Она усилена 26-й бригадой пограничной стражи.

Начальник армейского штаба подчеркнул, что глав­ным направлением является Сарыкамышское. Здесь сосредоточены главные силы армии — 1-й Кавказский армейский корпус генерала Берхмана в составе двух пехотных дивизий, 1-й Кавказской казачьей дивизии и трех бригад, а также 2-й Туркестанский армейский корпус генерала Слюсаренко, имеющий две стрелко­вые бригады. В крепости Каре заканчивает формиро­вание 3-я Кавказская стрелковая бригада генерала Габаева, в Тифлисе — Сибирская казачья бригада ге­нерала Калитина.

Сравнительный анализ показывал, что силы 3-й турецкой армии и Кавказской были примерно рав­ны. Генерал Юденич обратил внимание участников-военного совета на то важное обстоятельство, кото­рое могло сыграть решающее значение в начальный период войны: на Сарыкамышском направлении рус­ские войска имели почти двойное превосходство в личном составе.

На других направлениях ситуация складывалась со­вершенно иной. Особенно тревожило Ольтинское на­правление — здесь неприятель превосходил только что сформированный отряд генерала Истомина по пехоте в шесть, по артиллерии — в три раза.

Обращалось внимание, что турецкая кавалерия ка­чественно уступала русской, казачьей коннице. Одна­ко в условиях горного театра военных действий, осо­бенно зимой, когда обильные снегопады и почти пол­ное отсутствие фуража, такое преимущество не сули­ло особых выгод.

«Исходя из имеющегося соотношения сил и средств, учитывая горный театр войны и условия погоды, — заключил начальник штаба Кавказской армии, — пред­лагаю в ближайшее время ограничиться активной обо­роной и ведением вдоль границы боевой разведки. Од­новременно необходимо завершить отмобилизование и формирование резервов, готовить наступательную операцию».

Военный совет поддержал предложение генерал-лейтенанта Н. Н. Юденича. За это высказались строе­вые командиры, начальник армейской разведки, инс­пектор артиллерии — начальник артиллерии армии и другие должностные лица. С мнением начальника штаба согласился и генерал-адъютант И. И. Воронцов-Дашков, который планирования боевых действий не касался. Более того, по старости лет он почти не вы­езжал из столицы своего наместничества города Тиф­лиса.

Русская армия на Кавказе первой начала наступа­тельные боевые действия. Это делало честь армейско­му штабу, сумевшему быстро отмобилизовать войска приграничного военного округа и выдвинуть их к гра­нице. Штабная культура генерала Юденича и его под­чиненных оказалась на высоте.

15 ноября разведывательные отряды 1-го Кавказ­ского корпуса, с ходу заняв приграничные горные ру­бежи и перевалы, начали выдвижение на Эрзурум. За­вязались первые бои с боевым прикрытием главных сил 3-й турецкой армии. На следующий день государ­ственную границу перешли главные силы русского ар­мейского корпуса.

Однако неприятельское командование и его мно­гочисленные германские советники оказались гото­выми к такому первому ходу противной стороны. Спу­стя два дня русские авангардные отряды, атакован­ные частями 9-го и 11-го турецких корпусов, опасаясь обхода своего правого фланга, отошли к государствен­ной границе.

Такое приказание им дал командующий Кавказской армией, а фактически начальник ее штаба. Он старал­ся уже в самом начале войны поставить оперативное управление действующими войсками на должную вы­соту. От этого во многом зависел успех проведения предстоящих армейских наступательных операций.

Все же первые дни войны дали выигрыш русской армии. Эрзурумский отряд, сформированный из под­ходивших к границе частей 1-го Кавказского корпуса, углубился на 20—30 километров по ту сторону госу­дарственной границы. Кавказцы решительной ночной атакой заняли высоты в районе города Алашкерт. Здесь туркам с боем пришлось отступить.

Кавказский фронт вскоре замер. С приходом в кон­це ноября суровой горной зимы с многочисленными снежными бурями и обильными снегопадами сделали дороги и тропы в горах почти не проходимыми. Бое­вые действия почти прекратились. Происходили только стычки разведывательных отрядов — и генерал Юде­нич, и Гасан-Изет-паша бдительно стерегли друг дру­га, опасаясь внезапного наступления.

Начало боевых действий на Кавказе явно не уст­раивало Стамбул и германскую военную миссию. Пос­ледняя рассчитывала активными боевыми действия­ми отвлечь от русско-германского фронта часть ре­зервов России, которые перебрасывались на запад из Сибири и Туркестана. 3 декабря в командование 3-й турецкой армией вступил военный министр Турции Энвер-паша.

Первое сведение о смене командующего неприя­тельской армии в штабе Кавказской армии было по­лучено от пленных. Затем пришло официальное под­тверждение из Ставки Верховного главнокомандую­щего. Это насторожило генерала Н. Н. Юденича. От имени командующего Кавказской армией он отдал приказание всем ее дивизиям, бригадам и отдельным полкам активизировать разведку, усилить дежурство в штабах и на линиях связи, боевое охранение, привес­ти в боевую готовность корпусные и армейские резер­вы, провести ряд мероприятий по инженерному обо­рудованию занимаемых позиций.

То, что сам военный министр Турции появился на Кавказском фронте, говорило о многом, в первую оче­редь о том, что неприятель в скором времени пред­примет операцию больших масштабов. В досье разве­дывательного отдела штаба Кавказского военного ок­руга Энвер-паша характеризовался как опытный вое­начальник, выдвинувшийся в ходе первой и второй Балканских войн. Его отличали решительность и настойчивость в осуществлении задуманного, большой авторитет среди офицерского состава турецкой армии.

Профессиональная интуиция не подвела генерал-лейтенанта Н. Н. Юденича. Вскоре от агентуры на сопредельной стороне поступили первые сведения о подготовке турецким командованием наступления с целью овладения российским Закавказьем и разгрома главных сил русской армии.

Среди прочего, султанское командование рассчи­тывало на вооруженное выступление мусульманского населения Батумской области — горного населения Ад­жарии против русских войск — «неверных». В таком случае турецкие войска, наступавшие на приморском направлении, получали хорошую поддержку с непри­ятельского тыла и могли получить возможность захва­та портового города Батума.

Вскоре от перебежчиков с той стороны, преиму­щественно христиан-армян, стала поступать важная оперативная информация, которая суммировалась в разведывательном отделе штаба армии. Стало извест­но, что 11-му турецкому армейскому корпусу предпи­сывалось совместно со 2-й кавалерийской дивизией и курдским конным корпусом сковать русский Сарыка-мышский отряд. Причем сковать боевыми действия­ми так, чтобы он оказался не в состоянии перебро­сить хотя бы часть своих сил в другое место.

9-му и 10-му корпусам Энвер-паша приказывал, уничтожив малочисленный Ольтинский отряд про­тивника, обходным маневром через селение Бардус отрезать передовую тыловую базу русских в селении Сарыкамыш, куда подходила узкоколейная железная дорога и где находились большие артиллерийские склады

Турецким войскам, нацеленным на Батумскую об­ласть, ставилась задача занять город Ардаган и обеспечить с севера намеченный обходной маневр с це­лью окружения главных сил русской армии. Захват Батума давал туркам перспективу перенести боевые действия в Гурию и другие западные земли Грузии.

Проанализированная разведывательная информа­ция свидетельствовала о главном: начавшейся зимой первого года войны турецкое командование одним ре­шительным ударом решило выйти к Главному Кав­казскому хребту.

События развивались быстро. Уже 5 декабря фрон­товая разведка выявила начавшие движение дивизии 9-го вражеского корпуса в районе селений Пертанус и Кош. Они отстояли от Бардуса по плохим горным вьючным дорогам всего в 55 километрах. 31-я турец­кая дивизия была обнаружена на подходе к селению Ит. Две другие пехотные дивизии того же 10-го кор­пуса — 30-я и 32-я шли — в направлении Ольты по дороге из селения Тортума. От позиций русского от­ряда их отделяло около 100 км.

С получением таких первых сведений начальник штаба Кавказской армии приказал на всех направле­ниях, по возможности, выдвинуть вперед как можно дальше конные разведывательные дозоры. Одновре­менно активную воздушную разведку начали вести экипажи летательных аппаратов авиационного отряда армии. Каждый такой экипаж аэроплана состоял из двух человек: пилота и летчика-наблюдателя. Русско­му командованию стало известно и то, что новый ко­мандующий 3-й турецкой армией Энвер-паша поста­рался посетить как можно больше подчиненных ему воинских частей. Возвратившись в свою штаб-квар­тиру, он отдал следующий приказ по армии:

«Солдаты, я всех вас посетил. Видел, что и ноги ваши босы и на плечах ваших нет шинелей. Но враг, стоящий напротив вас, боится вас. В скором времени вы будете наступать и вступите на Кавказ. Там вы най­лете продовольствие и богатства. Весь мусульманский мир с надеждой смотрит на ваши усилия».

Ранним утром 9 декабря генерал лейтенанту Н. Н. Юденичу доложили, что турецкие корпуса пере­шли в наступление. Наиболее опасным виделось их стремление охватить крупными, во много раз превосхо­дящими силами, Ольтинский отряд генерала Н. И. Исто­мина. У него в подчинении были только пехотная бри­гада, 3-й Горско-Моздокский полк терских казаков, армянская добровольческая дружина и несколько дру­гих небольших подразделений, 24 орудия.

Начав наступление по всему фронту, 3-я турецкая армия сразу же лишилась главного своего преимуще­ства — внезапности. В штабе русской Кавказской ар­мии знали о готовящемся ударе, вопрос стоял лишь в том, куда нацеливался Энвер-паша со своими герман­скими советниками.

Однако уже вскоре выяснилось, что неприятель­ское командование при планировании наступательной операции сказалась не на высоте. Оно не смогло ре­шить проблему согласованности действий наступаю­щих корпусов и дивизий по времени и месту. Это при­вело к плачевным последствиям.

На следующий день после начала наступления, 10 декабря, две турецкие дивизии, выдвигавшиеся со­ответственно из селений Ит и Тортум, соприкосну­лись и приняли друг друга за противника. Между ними завязался огневой бой, продолжавшийся около шести часов. Потери в обеих дивизиях составили до двух тысяч человек убитыми и ранеными.

17-я и 29-я турецкие пехотные дивизии, подошед­шие вечером 11 декабря к селу Бардус, без остановки двинулись на Сарыкамыш. Стоявшие в Бардусе две сотни русской пограничной стражи — конная и пе­шая — отошли на перевал и заняли там оборону.

Султанский главнокомандующий Энвер-паша, не зная, что 10-й корпус вместо предусмотренного пла­ном наступательной операции поворота от Ольты на восток увлекся преследованием русского Ольтинско-го отряда, направил на Сарыкамыш еще и 32-ю пе­хотную дивизию. Однако из-за морозов и снежных заносов на горных дорогах она не смогла туда дойти и остановилась в Бардусе.

Здесь для Энвер-паши случилось непредвиденное, которое на войне может спутать любые планы коман­дования: 32-й дивизии турок совместно с 28-й пехот­ной дивизией 9-го корпуса пришлось прикрывать пути сообщения, которым угрожал наступавший от селе­ния Ени-кей русский 18-й Туркестанский стрелковый полк.

Тем не менее обходящие русский правый фланг 9-й и 10-й турецкие армейские корпуса главными си­лами вышли на рубеж селений Арсенян, Косор. 11-й корпус, наступавший с фронта на русский Сарыка-мышский отряд, завязал бои на линии Маслагит, Арди.

Турецким войскам удалось захватить город. Арда-ган. Генерал Н. Н. Юденич сумел быстро парировать этот ход Энвер-паши. Из Тифлиса в направлении Ар-дагана по железной дороге, а затем походным поряд­ком направляется Сибирская казачья бригада генера­ла Калитина с конно-пулеметной командой и Орен­бургской казачьей батареей. Такой ход русского ко­мандования оказался очень удачным — прорыва ту­рок на Боржоми не произошло.

Главные же события декабрьского наступления 3-й турецкой армии разворачивались у Сарыкамыша. Эн­вер-паша располагал хорошими агентурными данны­ми о состоянии гарнизона конечной станции фронто­вой узкоколейной железной дороги русских. Те для защиты Сарыкамыша и тыловых складов в нем сил почти не имели.

Гарнизон Сарыкамыша состоял из двух дружин го­сударственного ополчения, в которое призывались во­еннообязанные старших возрастов, а командный со­став набирался из офицеров, призванных из запаса. Кроме того, здесь были расквартированы два желез­нодорожных эксплуатационных батальона. И ополчен­цы, и эксплуатационники были вооружены устарев­шими берданками, имея по 15 патронов на ружье.

По случайности на железнодорожной станции ока­залось несколько стрелковых взводов, направляемых в тыл для формирования нового 23-го Туркестанского стрелкового полка, и два орудийных расчета с трех­дюймовыми орудиями. Случайно оказались в тот день в Сарыкамыше и 200 человек выпускников Тифлис­ской школы прапорщиков, ехавшие на фронт в свои воинские части.

В это время Сарыкамышский отряд Кавказской ар мии, у которого железнодорожная станция находилась в глубоком тылу, возглавлял помощник командующе­го армией генерал А. 3. Мышлаевский. Получив пер­вые сведения о наступающих турецких колоннах, он сумел разгадать замысел неприятеля, главный удар которого направлялся на Сарыкамыш.

Мышлаевский принял смелое решение снять с пе­редовой часть сил отряда и бросить их на защиту Са-рыкамыша. 12 декабря с фронта в тыл, поспешая, дви­нулись 5 батальонов 1-й Кубанской пластунской бри­гады, 80-й пехотный Кабардинский, 155-й пехотный Кубанский, 15-й Туркестанский стрелковый и 1-й За­порожский кубанских казаков полки, 20 орудий 20-й Кавказской артиллерийской бригады, Терская каза­чья батарея и Кавказский мортирный дивизион.

Этим войскам предстояло проделать по горным до­рогам марш-бросок в 70—100 километров. Подойти к Сарыкамышу за одни сутки, то есть 13 декабря, могли только казачий кубанский полк и один пехотный ба­тальон, посаженный на обозные повозки.

Армейское командование решило организовать оборону Сарыкамыша теми силами, которые в нем имелись. Эта задача была возложена на оказавшегося на железнодорожной станции проездом на фронт пол­ковника Генерального штаба И. С. Букретова, началь­ника штаба 2-й Кубанской пластунской бригады, офи­цера распорядительного и боевого.

Он незамедлительно принял на себя командова­ние в Сарыкамыше, распределил силы по секторам обороны, приказал свезти на вокзал артиллерийские боеприпасы из отдаленных складов и неожиданно для себя стал обладателем 16 станковых пулеметов. Из стрелков-туркестанцев были сформированы две свод­ные роты пехоты, которые были направлены к защит­никам Бардусского перевала — двум сотням погранич­ных стражников.

Турки, обессиленные трудным маршем в зимних горах, где снег лежал по колено, продвигались мед­ленно. Дивизии и полки растянулись по горным до­рогам. Когда турецкие колонны начали спускаться с окрестных гор в долину, их обнаружили еще издалека.

Навстречу им по приказу генерала Юденича на са­нях были высланы два железнодорожных эксплуата­ционных батальона. Это неожиданное препятствие за­держало турецкие авангардные части на исходе 12 де­кабря в 8 километрах западнее Сарыкамыша.

Однако сосредоточившись за ночь, на рассвете сле­дующего дня 17-я и 29-я турецкие дивизии повели на­ступление непосредственно на сам Сарыкамыш. Про­двигаться им вперед пришлось с трудом и немалыми потерями. Русские довольно умело оборонялись, ис­пользуя главным образом огонь станковых пулеметов «Максим».

В самый критический момент боя 13 декабря, ког­да турки овладели Северным Сарыкамышем, подошло обещанное полковнику Букретову подкрепление из со­става Сарыкамышского отряда. К вечеру в бою с рус­ской стороны участвовало уже до 9 батальонов пехоты и 7 конных сотен, казакам которых пришлось спе­шиться и вести огневой бой.

Этим силам защитников Сарыкамыша 13 декабря чудом удалось отстоять селение и железнодорожную станцию. Однако с гор в долину спускалось все боль­ше и больше турецких батальонов.

Наступление в условиях суровой горной зимы складывалось совсем не так, как планировалось во­енным министром Турции. Много турецких солдат — аскеров — отстало по пути от своих подразделений, много людей, выступивших в поход для быстроты движения без теплой одежды, замерзло в лесах на склонах гор.

В результате 29-я турецкая пехотная дивизия по­теряла замерзшими на привалах и сильно обморо­женными солдатами до 50% своего списочного со­става. В 17-й соседней дивизии ситуация была не­сколько лучше.

«Драма, порожденная Энвер-пашой, заверша­лась», — так иронически оценивал эти события в сво­их послевоенных мемуарах начальник штаба 9-го ту­рецкого корпуса. Наступательные планы военного ми­нистра турецкого султана начали рушиться еще во время горного марш-броска.

Однако к полудню 15 декабря весь 10-й турецкий корпус сосредоточился перед Сарыкамышем. Кольцо окружения, не без помощи местных жителей-курдов, почти сомкнулось. Железная дорога в сторону крепо­сти Каре оказалась перерезанной. Осколком снаряда была выведена из строя единственная радиостанция на железнодорожном вокзале, через которую поддер­живалась связь со штабом армии.

Становилось фактом, что задуманный турецким главнокомандующим план наступательной операции, казалось, мог осуществиться. С потерями Энвер-паша не считался.

Между тем благодаря своевременно принятым шта­бом Кавказской армии мерам силы русской стороны у Сарыкамыша все прибывали. Они насчитывали здесь уже более 22 батальонов пехоты, 8 конных сотен, око­ло 30 орудий и почти 80 пулеметов. Однако неприя­тель продолжал сохранять почти двукратное превос­ходство в людях, имея 45 батальонов пехоты.

15 декабря вражеские войска многократно подни­мались в атаку на позиции защитников Сарыкамыша. Султанские аскеры шли вперед с яростью обречен­ных, зная, что в большом селении их ждет кров и теп­ло, а на русских складах найдется огромное количе­ство провианта и теплой одежды. Однако в тот день все турецкие атаки были отражены.

Вечером 15 декабря генерал-лейтенант Н. Н. Юде­нич получил от командующего Кавказской армией гра­фа И. И. Воронцова-Дашкова приказ, который круто изменил фронтовую судьбу военачальника. Телеграм­ма гласила:

«Ввиду прорыва турок предлагаю вам вступить в командование войсками 1-го Кавказского и 2-го Тур­кестанского корпусов...

Вы должны разбить турок у Сарыкамыша и открыть себе выход на Каре вдоль железной дороги, а при не­возможности — на Каракурт и даже по обходным пу­тям в направлении к Карсу, уничтожая турок, кото­рые перебросились с Ольтинского направления на пути между Сарыкамышем и Карсом.

Для облегчения вашего движения можно уничто­жить часть ваших обозов и бросить излишние тяжес­ти. В случае недостатка продовольствия широко пользуйтесь местными средствами.

Сам я переезжаю в Александрополь, чтобы при­нять дальнейшие меры. Необходимо, чтобы связь ваша с Тифлисом и Александрополем не прерывалась, орга­низуйте ее на Кагызман, оттуда до Каракурта есть ле­тучая почта».

Этой телеграммой, продублированной в могилев-скую Ставку Верховного главнокомандующего гене­рала от инфантерии великого князя Николая Никола­евича-младшего Романова, царский наместник на Кав­казе расписывался в полной беспомощности во главе армии. Он давал полное право своему начальнику штаба отступить, бросая склады и обозы, с Сарыка-мышской позиции к крепости Каре. Или, говоря ина­че, отойти в глубь российской территории от государ­ственной границы, позиции на которой и занимал отдельный Сарыкамышский отряд генерала Мышла-евского.

Волей судьбы генералу Н. Н. Юденичу вверялась судьба главных сил Кавказской армии, атакованных корпусами 3-й турецкой армии. Для того чтобы отра­зить турецкое наступление, требовалось проявить пол­ководческое дарование.

Защищать Сарыкамыш становилось все сложнее. К вечеру 16 декабря в лесу севернее железнодорожно­го вокзала было замечено скопление больших сил ту­рецкой пехоты. Солдаты сторожевой заставы 80-го пе­хотного Кабардинского полка перехватили турецкого аскера-посыльного с приказом. Оно адресовалось ко­мандиру 10-го корпуса. Среди прочих сведений в нем имелись указания на подготовку общей ночной атаки русских.

Действительно, около 22 часов вечера, когда ноч­ная темень с трудом проглядывалась, 3-й батальон 1-й Кубанской пластунской бригады, занимавший высоту Орлиное гнездо, вокзал и мост на шоссе, был атако­ван плотными колоннами турок. Этот участок оборо­ны Сарыкамыша являлся наиболее опасным, так как непосредственно за ним находились склады боепри­пасов и продовольствия. Через местных жителей-му­сульман знали об этом и турки.

Под давлением атакующих пластуны начали вы­нужденный отход к селению. Начальник вокзального сектора обороны командир 1-го Запорожского каза­чьего полка полковник И. С. Кравченко пытался ос­тановить бегущих солдат, но был убит.

Турецкая пехота, захватив вокзал, ворвалась в цен­тральную часть селения Сарыкамыш и заняла казар­мы 156-го Елисаветпольского пехотного полка. Не­приятель стал спешно укрепляться в захваченных зда­ниях, пытаясь продвинуться и дальше.

В эти часы в Сарыкамыш и прибыл спешивший сюда генерал-лейтенант Николай Николаевич Юде­нич. Он сразу же взял в свои руки командование вой­сками, защищавшими Сарыкамыш. Оценив ситуацию, генерал понял, что сдержать натиск турок и разбить их можно только активными действиями.

Жаркие схватки на узких сарыкамышских улочках и ближайших предгорьях продолжались всю ночь. Лишь к утру 17 декабря серией настойчивых контра­так, проведенных по приказу генерала Юденича, уда­лось сдержать продвижение вперед турецкой пехоты. Обе стороны понесли большие потери.

В полдень того же дня — 17 декабря — дежурный по штабу Кавказской армии получил срочную телеграм­му из Ставки Верховного главнокомандующего. В ней предписывалось генерал-лейтенанту Н. Н. Юденичу вступить в командование отдельной Кавказской арми­ей. Приказ на него был уже подписан.

Бывший командующий генерал-адъютант граф И. И. Воронцов-Дашков, в силу своего преклонного возраста и неспособности командовать на войне вой­сками, отзывался в резерв Верховного главнокоман­дующего. Больше царский наместник на Кавказе, много лично сделавший для процветания края, ни­каких командных должностей в русской армии не за­нимал.

Прибыв в Сарыкамыш, новый командующий Кав­казской армией понял всю тревожность сложившейся ситуации. Наступательные действия требовали свежих сил, резервы же были на исходе. С передовой войск больше снимать было нельзя, поскольку они подвер­гались атакующему воздействию турок.

Донесения командиров отдельных отрядов говори­ли о трудностях. Показательно здесь донесение одного из героев обороны Сарыкамыша полковника И. С. Бук-ретова генералу Пржевальскому, у которого он в те дни находился в оперативном подчинении, датированное днем 19 декабря:

«Вчерашний день, 18 декабря, гнал людей на бой, а сегодня не желаем, пока не подойдут подкрепления. В ротах осталось по 70—80 человек, офицеры коман­дуют 3—4 ротами; был случай, когда командир полка командовал ротой. Пока подкрепление не подойдет и не будут присланы боеприпасы, до тех пор в наступ­ление переходить не буду. Люди изнурены, голодны. Как прикажете действовать дальше? Я сделал все воз­можное. Обстановка неизвестна. Страшные потери в людях; в особенности много пошло сопровождать ра­неных, не возвращаются больше назад. Пулеметов нет, орудия не стреляют якобы за отсутствием целей. Дер­жаться на позиции не в состоянии».

Бои под Сарыкамышем шли с переменным успе­хом. Буквально за несколько суток командующему русской армией удалось в самом пекле вооруженного противостояния главных сил сторон наладить надеж­ное полевое управление. Связь осуществлялась через три десятка радиостанций, последнего слова военной техники. Генерал Юденич смог получить всю ясность декабрьских событий.

Оценив сложившуюся обстановку, командующий Кавказской армией принял решение нанести одновре­менный удар главными силами на район Сарыкамы-ша с фронта, Ардагана (там, на Ардаганском плато, сибирская казачья конница разбила турок) и Ольты. Одновременно было решено двинуть сильные обход­ные отряды в тыл неприятеля, угрожая ему тем самым окружением в горах.

Оперативный успех предполагалось достичь за счет скрытной перегруппировки частей 39-й пехотной ди­визии, 1-й и 2-й Кубанских пластунских бригад, а так­же двух артиллерийских бригад, подходивших из Карс-ской крепости. Переброска этих войск требовала опе­ративной маскировки, иначе турецкое командование в лице опытного Энвер-паши могла парировать удар русских войск.

Генерал-лейтенант Н. Н. Юденич прекрасно пони­мал и другое — требовалось тщательное планирова­ние предстоящего наступления армии, особенно с точ­ки зрения согласования усилий привлекаемых сил и средств, осуществление маскировки на маршрутах вы­движения войск. Именно это и не удалось военному министру султана и начальнику штаба 3-й турецкой армии германскому генералу Бронзарту фон Шеллен-дорфу, прошедшему в рядах немецкой армии хоро­шую школу штабной работы.

Все эти вопросы и решались в оставшееся до ар­мейской наступательной операции время офицерами юденичского штаба, отделов начальников родов войск и служб. Результаты декабрьского наступления 1914 года русской Кавказской армии показали высокий уровень штабной культуры ближайших помощников командующего.

Срочные меры были предприняты в отношении организации надежной связи, без которой оператив­ность управления армейскими войсками резко сни­жалась. Генерал Юденич приказал за войсками, дей­ствовавшими на основных направлениях, оборудовать несколько радиолиний. Их оконечные радиостанции размещались в штабе армии, а также в штабах диви­зий и отдельных отрядов. На горных высотах и пере­валах, в местах резких изгибов долин и ущелий нахо­дились промежуточные ретрансляционные радиостан­ции.

Так по цепочке, от одной радиостанции к другой, поддерживалась связь командующего армией с дей­ствующими войсками, передавались приказы, доне­сения и велись переговоры лиц командного состава. Для обеспечения управления дивизиями, бригадами и отрядами на линии большой протяженности — от Батума на черноморском побережье до Товиза в горах Турецкой Армении работало около 30 полевых радио­станций.

Атакующие усилия 3-й турецкой армии находились на исходе. Генерал Н. Н. Юденич чувствовал это по оперативным донесениям с мест боев. 22 декабря он отдал приказ по Кавказской армии о переходе в об­щее контрнаступление. Оно велось в горах на широ­ком фронте и всюду увенчалось успехом.

В горно-лесном массиве под Сарыкамышем в ок­ружении оказался почти весь неприятельский 9-й ар­мейский корпус. 16-я рота 154-го пехотного Дербент­ского полка смелым ударом в штыки прорвалась в глубину обороны турок. Результат атаки на прорыв превзошел все возможные ожидания. Рота русской пехоты захватила корпусной штаб во главе с коман­диром корпуса и всех трех командиров дивизий с их штабами.

Разгром штабов корпуса и его дивизий повлек за собой потерю управления полками и другими воин­скими частями. Они были разгромлены в горах и их остатки пленены. Большое количество вражеского оружия стало русскими трофеями.

30-я и 31-я турецкие пехотные дивизии, понесшие большие потери, начали поспешно отступать от Са­рыкамыша через горный перевал к Бардусу, надеясь там закрепиться. В селение прибыл и Энвер-паша, су­мевший счастливо покинуть 9-й армейский корпус до его полного разгрома. Военный министр султана уве­рял всех в Барду се, что его 3-я турецкая армия сража­ется успешно.

В ходе русского контрнаступления не удалось ус­тоять и 10-му армейскому корпусу турок. Его диви­зии, попытавшись контратаковать, стали повсеместно отступать. Их выручило то обстоятельство, что рус­ские войска не сумели по горным заснеженным доро­гам вовремя выйти в окрестности селения Бардус. 10-й турецкий корпус отступал с большими потерями.

Однако следует отдать должное командованию этого корпуса, которое попыталось хоть как-то выправить положение. 32-я пехотная дивизия турок предприня­ла контрудар из района Бардуса во фланг и тыл рус­ского Сарыкамышского отряда, который вел бои с 11-м корпусом Энвер-паши на укрепленном пограничном рубеже.

Удар был отражен отрядом генерала Баратова, ле­вая колонна которого в ожесточенном ночном бою в районе Бардуса захватила в плен остатки 32-й турец­кой дивизии — две тысячи солдат и офицеров, кото­рые уже не хотели сражаться, отчаявшись найти спа­сение в окрестных горах.

Успех отряда генерала Баратова разрешил назре­вавший кризис на правом крыле русского Сарыкамыш­ского отряда, устоявшего перед всеми атаками дей­ствовавшего против него 11-го корпуса неприятель­ской армии. Это привело к тому, что повсеместно на­тиск его частей ослаб.

Главные силы Сарыкамышского отряда, оборо­нявшиеся на рубеже населенных пунктов Ени-Кей, Баш-кей, получили от генерала Н. Н. Юденича задачу перейти в наступление. Войска медленно продвига­лись в глубоком снегу, встречая упорное сопротивле­ние турок. Дело доходило до штыковых схваток.

Чтобы сломить сопротивление врага, русское ко­мандование решило обойти левое крыло сил 11-го кор­пуса, закрепившееся на горной позиции к западу от селения Кетек. Приказ на этот нелегкий маневр полу­чил 18-й Туркестанский стрелковый полк с четырьмя горными орудиями. Ему предстояло преодолеть 15 ки­лометров горной местности. С трудом прокладывая до­рогу в снегу, нередко перенося тяжелые орудия по частям и боеприпасы на руках, бойцы упорно про­двигались вперед.

Когда вышедшие в неприятельский тыл стрелки-туркестанцы развернулись в боевые порядки, на по­зициях 11-го турецкого корпуса началась паника. Пол­ки стали поспешно отступать под явной угрозой ок­ружения.

В ночь на 29 декабря турки начали отход на Оль-ты. На высотах к северо-западу от Сегдасора они вновь заняли арьергардную позицию по обе стороны от шос­се. На рассвете следующего дня русские, не обнару­жив перед собой неприятеля, начали его преследова­ние. Однако пройдя 8 километров, они были встрече­ны сильным артиллерийским огнем.

Положение изменила 2-я Оренбургская казачья ба­тарея, которая смело развернулась на открытой мест­ности и открыла ответный огонь, оказавшийся мет­ким. Одновременно русские стрелки рассредоточились правее и левее шоссе. Турки, упреждая обход своих флангов, отступили на 3—4 километра.

Очередную ночь русский отряд провел под откры­тым небом. Для разведки и наблюдения за неприяте­лем в Сегдасоре Авдосте вперед ушли четыре сотни сибирских казаков и конно-пулеметной командой.

Позиции отступивших турок были хорошо изуче­ны еще засветло, и на рассвете русские стрелки начали атаку. Удача сопутствовала 263-му Гунибскому полку, роты которого, попав под перекрестный огонь, все же смогли сбить турок и заставили их обратиться в бег­ство. Многие султанские аскеры просто рассеялись в окрестных горах.

Новый 1915 год русская Кавказская армия встре­тила в наступлении. К 5 января она вышла, перейдя государственную границу, на рубеж селений Ит, Арди, Даяр. С этой линии перед ней открывались благопри­ятные возможности для развития наступления в глубь Турции.

Продолжавшаяся почти месяц на фронте более 100 километров и в глубину на 100—150 километров Са-рыкамышская операция завершилась убедительной по­бедой русского оружия. Урон, нанесенный 3-й турец­кой армии, исчислялся в 90 тысяч человек убитыми и замерзшими. Турки оставили в руках победителей око­ло 70 горных и полевых орудий.

Победа далась Кавказской армии дорогой ценой, хотя и гораздо меньшими потерями — она лишилась около 26 тысяч убитыми, ранеными и обмороженны­ми.

Сарыкамышская победа имела сильный резонанс в начавшейся полгода назад первой мировой войне. За проявленное на поле боя мужество более тысячи солдат и офицеров Кавказской армии были представ­лены к наградам Российской империи. Самой почет­ной наградой для низших чинов традиционно был I е-оргиевский крест 4 степеней.

Николай Николаевич Юденич, только став коман­дующим отдельной Кавказской армии, сумел проде­монстрировать истинное полководческое искусство.

Оно было оценено императором Николаем II по са­мой высшей мерке. Кавказский полководец произво­дится в чин полного генерала русской армии — гене­рала от инфантерии. Одновременно он награждается самой прославленной командирской наградой Рос­сии — орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени. Отныне генерал Н. Н. Юденич именовался Георгиевским кавалером.

6 января 1915 года посол Французской Республи­ки в России записал в дневнике: «Русские нанесли поражение туркам вблизи Сарыкамыша, по дороге из Карса в Эрзурум. Этот успех тем более похвален, что наступление наших союзников началось в гористой стране, такой же возвышенной, как Альпы, изрезан­ной пропастями и перевалами. Там ужасный холод, постоянные снежные бури. К тому же — никаких до­рог и весь край опустошен. Кавказская армия русских совершает там каждый день изумительные подвиги».

Генерал от инфантерии Николай Николаевич Юде­нич вошел в историю первой мировой войны как пол­ководец, продолжатель славных традиций вождей рос­сийского воинства, на протяжении двух столетий вое­вавших на Кавказе. Может, поэтому стиль управле­ния войсками и личный быт командующего Кавказ­ской армии был чем-то сродни таким личностям в во­енной истории, как прославленные генералы А. П. Ер­молов и Н. Н Муравьев-Карсский.

Один из современников генерала от инфантерии Н. Н. Юденича так описывал его фронтовой быт: «В небольшом, довольно грязном и неприветливом горо­дишке стоит двухэтажный дом с двумя часовыми у подъезда с развевающимся над фронтоном флагом. Из-под крыши его выбегает целый пучок телефонных про­водов, на дворе постоянно пыхтят автомобили. До по­здней ночи, когда небольшой городок уже засыпает, светятся окна дома. Это ставка командующего Кав­казской армией. Здесь помещение штаба, квартира ге­нерала Юденича, ряда офицеров управления, точнее кабинеты, в углу которых стоит кровать...

С вечера курьерами, по телефону и телеграфу по­ступают донесения. Некоторые из них немедленно док­ладываются командующему. Общий же доклад гене­рал-квартирмейстер обычно делает в 10 часов утра. Затем подается завтрак. Он проходит в общей столо­вой — отношения в ставке чисто товарищеские. Пос­ле завтрака все приступают к работе...

Ее много. Она своеобразна. Дело в том, что от­дельные армейские отряды по существу являются са­мостоятельными объединениями, небольшими арми­ями. Для каждого из них приходится оборудовать тыл, налаживать связь, думать об их усилении за счет ар­мейских резервов. Если к этому еще прибавить, что турки сохраняют численное превосходство, что дей­ствовать нашим войскам приходится зачастую среди воинственного мусульманского населения, то вся сложность работы генерала Юденича станет еще по­нятнее.

В 18 часов командующий и штаб сходятся за обе­дом. Он тянется недолго. После обеда генерал Юде­нич нередко выезжает в войска. Чаще же после часо­вой прогулки он возвращается в ставку, где до по­здней ночи принимает доклады о снабжении войск, об организации тыла, о решении кадровых вопросов... Так изо дня в день тянется трудовая жизнь в затерян­ной среди гор Закавказья ставке командующего».

С начала 1915 года русская Кавказская армия вела боевые действия на турецкой территории. Она полу­чила усиление — прибывший с Северного Кавказа 4-й Кавказский армейский корпус, насчитывавший в своем составе более 30 пехотных батальонов и почти 70 эс­кадронов конницы. Но они были укомплектованы все­го на 25—30 процентов. С таким приращением сил

командующему трудно было рассчитывать на опера­тивное превосходство над неприятелем.

Генерал от инфантерии Н. Н. Юденич не слал в Ставку Верховного главнокомандующего требователь­ных телеграмм о пополнении Кавказской армии лич­ным составом. Он знал по оперативным сводкам, что почти все подготовленные резервы направлялись на Восточный фронт, где шли широкомасштабные сра­жения русских фронтов с войсками Германии и Авст­ро-Венгрии. Юденичу приходилось рассчитывать прежде всего на собственные силы.

Командующий армией, планируя боевые операции, исходил прежде всего из реальных возможностей сво­их корпусов и отдельных отрядов. Так, 4-му Кавказ­скому корпусу ставилась задача: «...частыми атаками улучшить занимаемое положение, ведя боевые действия передовыми отрядами, комплектуемыми из наиболее боеспособных частей».

Корпусное командование выполнило такую уста­новку генерала Юденича. Применяя тактику внезап­ных ночных налетов обходящими и передовыми отря­дами, корпус к середине июня вышел к Арнису и со­здал сплошную позицию, примыкавшую к озеру Ван. Центр и правое крыло Кавказской армии занимали основные горные перевалы, надежно прикрывавшие Сарыкамышское, Ольтинское и Батумское направле­ния.

Высшее военное командование Турции решило пе­рехватить инициативу у русского командующего и вос­становить прежнее положение. Энвер-паше пришлось возвратиться в Стамбул без обещанных им султану лав­ров победителя на Кавказе — генерала Н. Н. Юдени­ча он переиграть не смог. Новым командующим 3-й турецкой армии был назначен Махмут Камиль-паша. Он энергично взялся за подготовку нового «победо­носного» наступления: из глубины Турции подтягива­лись обученные резервы, производилась перегруппи­ровка действующих войск.

Русской армейской разведке удалось установить факт готовящегося наступления. Генералу Юденичу было доложено, что новый начальник штаба 3-й ту­рецкой армии германский майор Г. Гузе с группой штабных офицеров прибыл на передовую для прове­дения рекогносцировки. Как было установлено, он на местности уточнял исходное положение первого эше­лона наступающих.

9 июля 1915 года сильная неприятельская группи­ровка, насчитывавшая более 80 пехотных батальонов и кавалерийских эскадронов, нанесла удар на Меляз-гертском направлении, стремясь любой ценой прорвать оборону фланговых частей 4-го Кавказского корпуса, так и не доведенного до штатной численности. Турки стремились перерезать его растянутые коммуникации, проходившие по долине Северного Евфрата.

Атакующим удалось застать врасплох подразделе­ния боевого охранения русских, которое, не оказав организованного сопротивления, отошло к главным силам. В корпусном тылу начали активно действовать диверсионные группы, находившие содействие у мест­ного мусульманского населения. Командир корпуса вынужден был обратиться в штаб армии с просьбой разрешить отвод части сил на рубеж севернее Алаш-кертской долины.

Правильно понимая всю тяжесть складывающейся ситуации, генерал Юденич распорядился срочно сфор­мировать сводный отряд, возглавить который поруча­лось генералу Н. Н. Баратову. Отряд получился хоро­шо маневренный, состоя из 24 батальонов пехоты, 36 сотен конницы и имея около 40 орудий. На него воз­лагалась задача нанести удар на левом фланге в тыл туркам. В последующем баратовскому отряду предсто­яло совместно с 4-м Кавказским корпусом окружить наступавшего неприятеля в районе селений Кара-клис, Алашкерт.

Такой маневр русским войскам не удался. Горная местность, разрушенные дороги, просчеты команди­ров замедлили наступление. Турки, потеряв только пленными около 3 тыс. человек, успели-таки своевре­менно уйти от Кара-клиса. К 15 сентября 4-й Кавказ­ский корпус занял оборону от перевала Мергемир до Бурну-булах, выставив к югу от Арджиша боевое ох­ранение.

Командующий Кавказской армией сделал все воз­можное, чтобы Махмут Камиль-паша не смог пере­бросить новые войска в Алашкертскую долину. 2-й Туркестанский и 1-й Кавказский корпуса предприня­ли частные наступления, которые из-за недостатка бое­припасов широкого развития не получили.

Однако большой успех выпал на долю ударного от­ряда генерала Чернозубова, состоявшего из 8 дружин государственного ополчения, 48 конных сотен при 20 орудиях. Он продвинулся на 35—40 километров и за­нял оборону в полосе 400 километров — от Арджиша до южного берега Урмия.

За умелое руководство отдельной Кавказской ар­мией при срыве широкого неприятельского наступле­ния летом 1915 года генерал от инфантерии Н. Н. Юде­нич удостоился ордена Святого Георгия более высокой степени — 3-й.

Первая мировая война охватывала все новые и но­вые земли. Во второй половине 1915 года штаб Кав­казской армии завершил с согласия Ставки Верхов­ного главнокомандующего разработку плана операции в Северном Иране с целью исключить вступление этой страны в войну против России. По предложению ге­нерала Юденича и при полной поддержке нового на­местника царя на Кавказе великого князя Николая Николаевича-младшего, отстраненного от власти в Ставке, создается экспедиционный корпус.

Командование им поручалось хорошо зарекомен­довавшему себя в боях генералу Н. Н. Баратову. Кор­пус включал 3 пехотных батальона, 39 казачьих сотен и 5 артиллерийских батарей (около 8 тысяч человек и 20 орудий).

Баратовский корпус был перевезен по железной до­роге из Тифлиса в Баку, перевезен на судах по Кас­пийскому морю и высажен в иранском порту Энзели. Спустя неделю две колонны русских войск двинулись на города Хамадан и Кум, которые являлись опорны­ми пунктами германо-турецких вооруженных отрядов общей численностью около 8 тыс. человек. Часть кор­пуса выдвигалась на иранскую столицу Тегеран.

Войска генерала Баратова действовали успешно. Заняв город Хамадан, они разгромили германо-турец­кие диверсионные отряды в Боруджарде, Доулетаба-те, Лалекяне и Куме. Теперь русский экспедицион­ный корпус мог выйти к границе турецкого Ирака.

По решению Ставки Верховного главнокомандую­щего в декабре 1915 года в Туркестанском военном округе создается Харасанский отряд в составе около тысячи человек и 4 орудий. Он вводится в северо-во­сточную часть Ирана и перекрывает путь германо-ту­рецким отрядам, пытавшимся пройти в Афганистан. Действуя совместно с английскими войсками, русские установили подвижную завесу на рубеже Бирджент, Систан, Оманский залив. Так были сорваны планы Стамбула и Берлина по закреплению своих позиций в Иране.

Ставку Верховного главнокомандующего вполне устраивало положение отдельной Кавказской армии. Поэтому на осень 1915 года ей ставились только зада­чи активной обороны. Все было бы хорошо, если бы протяженность рубежа расположения сил армии (до 1500 километров) соответствовала наличию сил и средств, которыми располагал генерал Юденич.

Командующий Кавказской армией создает «манев­ренный резерв» и производит перегруппировку войск. Он докладывает в Могилев Верховному главнокоман­дующему России о том, что его армия готова вновь перейти в наступление лишь после обеспечения бое­припасами. На широком фронте — от приморского Батума до реки Восточный Евфрат проводятся инже­нерные работы по усилению занимаемых позиций.

Генерала Н. Н. Юденича беспокоило и приближе­ние зимы на горном театре военных действий. Войска требовалось обеспечить теплой одеждой, провиантом, боеприпасом, фуражом. Для этого саперные роты и строевые части занимались ускоренной прокладкой новых дорог и исправлением старых.

Начавшаяся зима в горах надолго должна была при­остановить боевые действия сторон. С наступлением холодов с обильными снегопадами противники огра­ничивались лишь поисками разведывательных групп, старательно наблюдая действия друг друга.

Спокойно пережить зиму 1915/16 годов штабу ге­нерала от инфантерии Н. Н. Юденича не довелось. Вступление в войну Болгарии на стороне держав Цен­трального блока прямым образом отразилось на по­ложении дел в Турецкой Армении, куда вошла рус­ская Кавказская армия. Открылось прямое сообще­ние между Германией и Оттоманской империей, куда пошел поток боеприпасов и оружия, прежде всего ар­тиллерии. Султанские армии испытывали нужду в со­временных орудиях.

В это время англо-французские союзники России проводили крупную десантную операцию на Галли-полийском полуострове. Получив артиллерийское под­крепление, турецкие войска усилили огневое давление на неприятельский десант, до этого крепко держав­шийся за захваченный плацдарм. Большие потери в людях вынудили британское и французское командо­вание оставить Галлиполи.

О намерениях союзников эвакуировать десант ста­ло известно в штабе Кавказской армии. Стали посту­пать сведения, что турецкое командование вознаме­рилось перебросить освободившиеся на Галлиполий-ском полуострове войска для усиления 3-й армии на Кавказ и в Месопотамию, где велись боевые действия против англичан.

Генерал Н. Н. Юденич, как полководец, обладав­ший стратегическим мышлением, не мог, естествен­но, допустить беспрепятственного усиления противо­стоящей ему 3-й турецкой армии. Он решил разбить ее еще раз, до подхода подкреплений с Галлиполи. Именно поэтому на военном совете под председатель­ством великого князя Николая Николаевича-младше-го командующий Кавказской армией предложил пе­рейти в общее наступление еще до подхода вражеских подкреплений. По агентурным данным русской раз­ведки, они могли быть значительными.

В ноябре 1915 года Кавказская армия в своем со­ставе имела около 130 пехотных батальонов, 372 ору­дия, более 200 сотен конницы, 52 дружины ополче­ния, 20 саперных рот и воздухоплавательный отряд из 9 самолетов.

Противостоящая ей 3-я турецкая армия имела при­мерно такое же число пехоты, немногим более 100 ору­дий, 40 кавалерийских эскадронов и около 10 тысяч иррегулярной конницы приграничных курдских пле­мен, сведенной примерно в 20 отрядов.

По подсчетам разведывательного отдела штаба ар­мии, русская армия при примерном равенстве в пехо­те превосходила турецкую в три раза по артиллерии и в пять раз по регулярной коннице. Однако такое пре­имущество требовалось еще и реализовать.

Противоборствующие армии были развернуты в по­лосе более 400 километров от Черного моря до озера Ван. Турки основные свои силы сосредоточили на Са-рыкамышском и Ольтинском направлениях, надежно прикрывая кратчайшие пути к крепости Эрзурум — армейской тыловой базе, узлу транспортных комму­никаций. Фланги 3-й турецкой армии достаточно хо­рошо прикрывались труднопроходимыми даже для конницы горами.

Хотя наступившая в горах зима сковывала боевые действия крупными силами, командующий Кавказской армией и его штаб все более склонялись к переходу в наступление не позже второй половины января 1916 года. Упор делался на внезапность и тщательность под­готовки войск.

Основная идея предстоящей операции, сформули­рованная на совещании 18 декабря генералом от ин­фантерии Н. Н. Юденичем, заключалась в прорыве обороны неприятеля сразу на трех направлениях — Эр-зурумском, Ольтинском и Битлисском. Наступление планировалось силами всех трех армейских корпусов — 2-го Туркестанского, 1-го и 2-го Кавказских.

Главный удар намечалось нанести в направлении селения Кепри-кей. Здесь предполагалось создать удар­ную группу в составе не менее 20 пехотных батальо­нов и 15 казачьих сотен. Ее прорыв намечалось под­держать огнем 80—100 артиллерийских орудий. Боль­шие надежды возлагались на действия обходных и раз­ведывательных отрядов.

Первым начать наступление, по замыслу генерала Юденича, предстояло силам 2-го Туркестанского кор­пуса — на два дня раньше других. Ударная группа кор­пуса для прорыва вражеской позиции состояла из 4-й Кавказской стрелковой дивизии с Сибирской казачь­ей бригадой и 1-м Кавказским мортирным дивизио­ном.

Перегруппировка армейских войск началась 22 но­ября. Марши воинских частей проводились под ви­дом учений, вывода войск на плановый отдых и пере­формирования. Так, например, была осуществлена смена на передовой 2-й Кавказской стрелковой диви­зии, которая выводилась в резерв командира 4-го Кав­казского корпуса генерала де Витта.

Подготовка зимнего наступления в горах Турец­кой Армении отличалась тщательностью. Принима­лись все меры для обеспечения людей теплой одеж­дой. Каждый боец получал пару валенок и теплые пор­тянки, короткий полушубок, стеганные на вате шаро­вары, папаху с отворачивающимся назатыльником, варежки и шинель.

На случай маскировки в заснеженных горах гене­рал Юденич приказал заготовить достаточное число белых коленкоровых халатов и белые чехлы на шапки. Командующий Кавказской армией умело использовал опыт боевых действий в Балканских горах во время русско-турецкой войны 1877—1878 годов.

Чтобы яркое солнце не слепило глаза, личному со­ставу 1-го Кавказского корпуса, которому предстояло наступать в высокогорье, были выданы защитные очки.

Так как район предстоящего наступления был без­лесный и подвоз дров почти невозможен, каждый сол­дат должен был иметь при себе два полена для обогре­ва на ночлегах.

Кроме того, в снаряжение наступавших пехотных рот входили толстые жерди или доски для устройства переправ через незамерзающие горные ручьи. Во вре­мя наступления под Сарыкамышем сотни турецких солдат получили обморожения ног из-за мокрой обу­ви.

Состоявшее при инспекторе артиллерии генерале Слюсаренко метеорологическое отделение постоянно анализировало состояние погоды и выдавало рекомен­дации в войска. К концу года в полосе расположения армии было развернуто 17 метеорологических стан­ций.

Перед началом наступления были пополнены до норм все передовые и промежуточные склады бое­припасов и интендантского имущества. Чтобы не воз­буждать подозрений турок и их агентуры в тылу у рус­ских войск, в приказаниях по тылу рекомендовалось из-за трудностей доставки довольствия использовать для этого любое благоприятное время. Одним словом, использовались любые возможности для создания ви­димости подготовки в Кавказской армии лишь к зи­мовке в горах.

Командующий армией требовал содержать в по­рядке железнодорожные пути от станции Сарыкамыш и до Карса, подъездные дороги к ним. От Карса до Мерденека с лета 1915 года эксплуатировалась узко­колейка на конной тяге — так называемая «конка». Шли работы по строительству параллельно шоссе от Сарыкамыша до Караургана узкоколейки паровой тяги. Армейские обозы заметно пополнились вьючными жи­вотными — лошадьми и верблюдами.

Армейский штаб оборудовал для себя передовой командный пункт в Караургане, расположенном в 20 километрах от линии фронта. Сооружение линий свя­зи держалось в тайне и производилось под видом ис­правления старых. Служба радиосвязи была объеди­нена в отдельную радиогруппу, подчиненную штабу армии.

Чтобы маршевое пополнение не могли обнаружить турки, перевалы через горные хребты преодолевались только ночью с соблюдением светомаскировки. Днем с русских передовых позиций каждой дивизии в тыл демонстративно отводилось по батальону, которые под покровом темноты возвращались обратно. Таким об­разом, неприятель дезинформировался в первую оче­редь у селения Сонамер — на намеченном участке прорыва вражеского фронта.

Штаб Кавказской армии разрабатывал под руко­водством своего командующего наступательную опе­рацию тщательнейшим образом. Ее подготовка была достойна академических учебников по военному ис­кусству в годы первой мировой войны. Среди прочего обращает на себя внимание оперативная маскировка подготовки наступления.

Штабом армии был распущен слух о намечавших­ся якобы ранней весной наступлении Ван-Азербайд­жанского отряда и Баратовского экспедиционного корпуса совместно с англичанами в Месопотамии. А чтобы все было правдоподобно, генерал Юденич при­казал произвести в Персидском Азербайджане закуп­ку большого количества верблюдов для обозов, а так­же гуртов скота для «мясных порций» довольствова­ния войск, заготовлять пшеницу и фураж.

За несколько дней до начала наступления коман­диру 4-й Кавказской стрелковой дивизии была посла­на срочная нешифрованная телеграмма. В ней содер­жались «сведения» из разряда секретных — сосредо­точиться у Сарыкамыша для дальнейшей отправки по железной дороге в Персию. Но только один 13-й стрел­ковый полк дивизии был переброшен в пограничную Джульфу, где после выгрузки совершил демонстраци­онный суточный переход.

20 декабря в Карсе командующий армией собрал высший командный состав. Присутствовали только ко­мандиры корпусов и 4-й Кавказской стрелковой ди­визии с начальниками штабов. Генерал Деникин, пре­дупредив собравшихся о строжайшей тайне, изложил план наступления на Эрзурумском направлении. Ни­каких письменных документов на руки участникам со­вещания не выдавалось.

За пять дней до начала операции участок проры­ва был полностью изолирован от тыла. На всех путях были выставлены сторожевые заставы и конные разъезды. Им была поставлена предельно категорич­ная задача — всех впускать и никого не выпускать из охраняемой зоны. Почта продолжала принимать по­чтовую и телеграфную корреспонденцию также в од­ностороннем режиме. Поезда из Карса уходили пус­тыми.

Умело проведенная штабной «командой» Николая Николаевича Юденича игра своей цели вполне дос­тигла. Вот почему утро 28 декабря 1915 года стало для турецкого командования полной неожиданностью.

Перешедший первым в наступление 2-й Туркес­танский корпус едва не «споткнулся» о сильные вра­жеские укрепления на вершине горы Гей-даг. Ее при­шлось брать усилиями двух дивизий. Левый фланг корпуса с выходом на перевал Карачлы неожиданно для турок повернул на запад. 9 января русские овладе­ли неприятельской позицией у Кизил-килиса и через три дня подошли к крепости Кара-гюбек, закрывав­шей Гурджибогазский проход в Эрзурумскую горную равнину. Над флангом и тылом 10-го турецкого кор­пуса нависла серьезная угроза.

3. ЭРЗУРУМ

Армейская группа прорыва, как и предусмат­ривалось замыслом генерала Юденича, вступила в бой на рассвете 30 декабря. Отряд генерала Волошина-Петриченко получил задачу овладеть горой Кузу-чан, а затем овладеть селением Шербаган. Отряд генерала Воробьева и Сибирская казачья бригада, скрытно со­средоточившись у селений Сономер и Геряк, начали выходить в тыл турецким войскам в Пассинской до­лине.

Наступление велось по всей полосе задействован­ных в районе прорыва войск трех армейских корпу­сов. Наиболее упорное сопротивление турки оказыва­ли по обоим берегам реки Аракс, по долине которой пролегали удобные пути в Эрзурум.

Бои носили ожесточенный характер. Русские не­сли значительные потери, истощались армейские ре­зервы. Не в лучшем положении пребывали и турки. К вечеру 1 января русская разведка установила, что по­чти все части из резерва 3-й турецкой армии были введены в сражение для поддержки первых эшелонов.

Генерал Н. Н. Юденич интуитивно (и не ошибся) повернул в ночь батальоны армии с Ольтинского и Эрзурумского направлений на перевал Мергемир. Убежденное в том, что главный удар наносится 1-м Кавказским корпусом, турецкое командование оста­вило без внимания этот горный участок. Именно здесь, пробиваясь сквозь вьюгу, наступали бойцы генералов Волошина-Петриченко и Воробьева.

В обозначившийся прорыв устремилась Сибирская казачья бригада. Требовалось оперативно взорвать мост у Кепри-кей и нарушить кратчайшие пути отхода не­приятеля на Эрзурум. Но казачьи сотни заблудились в темноте и возвратились в район сосредоточения ни с чем.

Успешное наступление повела 4-я Кавказская стрелковая дивизия. Ее авангардные батальоны тес­нили турок вдоль северного берега реки Аракс, не да­вая им закрепиться на выгодных позициях. Турки бе­жали в беспорядке, сжигая селения и свои склады. Обходящий отряд дивизии под командованием капи­тана В. И. Сорокина в ночном бою овладел окраиной крепости Календер. Вскоре капитулировал и весь ее гарнизон.

У командующего 3-й султанской армией Махмута Камиль-паши уже не оставалось резервов для париро­вания ударов противной стороны. И все же турецкие войска довольно искусно совершили отход на проме­жуточный оборонительный рубеж. Здесь вина во мно­гом лежала на штабе 1-го Кавказского корпуса, кото­рый с опозданием на половину суток отдал распоря­жения о начале преследования отступавшего против ника.

5 января вырвавшаяся вперед Сибирская казачья бригада под командованием генерала Калитина с 3-м Черноморским казачьим полком кубанцев подошла к Хасанкала. На следующий день сибирские и кубан­ские казаки решительно атаковали турецкий арьер­гард на ближних подступах к фортам Эрзурумской кре­пости. Было взято в плен около 2 тысяч аскеров из 14 полков, входящих в состав 8 различных вражеских дивизий. Это свидетельствовало о том беспорядке, в котором отступала уже наполовину разгромленная 3-я турецкая армия.

7 января перед Эрзурумской крепостью появилась и русская пехота. 4-я Кавказская стрелковая дивизия и 263-й пехотный Гунибский полк неожиданно вы­шли к крепостной позиции Девебойну, которую тур­ки спешно очищали от снега.

Генералу от инфантерии Николаю Николаевичу Юденичу показалось весьма заманчивым взять кре­пость Эрзурум с ходу. Но расчеты показывали, что для штурма требовалось большое число боеприпасов, а в ходе беспрерывных наступательных боев стал ощу­щаться недостаток в винтовочных патронах. Подвезти их можно было только с армейских складов в Карсе. Там находился неприкосновенный запас огневых при­пасов Кавказской армии.

Штурм Эрзурума, куда стекались остатки разгром­ленной 3-й турецкой армии, откладывался. Крепость, которую армия России за всю историю русско-турец­ких войн брала неоднократно, представляла собой целый крепостной район. Его основу составляла природ­ная горная позиция Девебойну, отделявшая Пассин-скую долину от Эрзурумской. На горном хребте распо­лагалось 11 хорошо подготовленных к круговой обо­роне фортов. Они размещались в две линии. Подсту­пы к Девебойну с севера прикрывались полевыми ук­реплениями.

Два мощных форта защищали южное предместье крепости. С них простреливались не только близле­жащие дороги, но и горные тропы. Протяженность всей горной оборонительной линии Эрзурума превы­шала 40 километров.

Большинство фортов представляли собой сооруже­ния закрытого типа в виде каменных многоярусных башен с амбразурами для орудий. Часть из них имела по два-три вала и систему рвов. В некоторых фортах имелись капониры или полукапониры для обстрела рвов. Гарнизоны фортов состояли из орудийных рас­четов и пехоты.

В целом Эрзурумская крепость представляла со­бой довольно обширную укрепленную позицию, раз­вернутую фронтом на восток с прикрытыми фланга­ми. Ее уязвимым местом являлись тыловые обводы. Через них город мог блокировать любой противник, проникший на Эрзурумскую равнину.

Генерал Н. Н. Юденич, проводивший рекогносци­ровку крепости, мог по достоинству оценить ее не­приступность и мощь бастионов. Началась тщатель­ная подготовка к штурму Эрзурума. Велась разведка, сторожевые заставы блокировали все возможные пути к крепости. По утвержденному командующим графи­ку разведку вел армейский воздухоплавательный от­ряд.

За несколько дней обложения Эрзурумской кре­пости русские отряды выбили турок из близлежащих селений и, пользуясь ночами, все ближе и ближе под­бирались к фортам. 27 января командующий Кавказ­ской армией подписал приказ о штурме вражеской кре­пости. Он гласил:

«... Используя захват массива Карга-базар, господ­ствующего над левым флангом Девебойнской пози­ции, произвести стремительный удар в полосе Чабан-деде, Далангез, с одновременным наступлением 2-го Туркестанского корпуса со стороны Гурджибогазско-го прохода на Кара-гюбекскую позицию и обходом Девебойну своим правым флангом... разбить против­ника...»

Всего для штурма командующий армией выделил 88 пехотных батальонов, 70 казачьих сотен, 10 дру­жин ополчения, 4 саперные роты, 166 орудий, 50 по­левых гаубиц и 16 тяжелых осадных мортир. Штур­мующим противостояли примерно такие же по чис­ленности силы неприятеля — более 80 батальонов пе­хоты.

В два часа пополудни 29 января войска Кавказ­ской армии при поддержке артиллерийского огня ус­тремились на приступ крепостных фортов. За сутки удалось овладеть северной частью позиции Гурджи-богазского прохода и фортом Далан-гез.

Захваченный вражеский форт занял пехотный штурмовой отряд подполковника И. Н. Пирумова. С рассвета 1 февраля турки повели огонь по утраченно­му укреплению из более чем сотни орудий. Защитни­ки форта оказались отрезанными от своих и у них стали кончаться боеприпасы. Пять яростных атак было от­бито ружейным и пулеметным огнем, шестую уже от­бивали штыками. Перед седьмой атакой в строй вста­ли даже раненые — турок вновь отбили штыковым ударом. Когда началась восьмая, к уцелевшим русским пехотинцам подоспела неожиданная помощь — неиз­вестный герой под вражеским огнем в вечерних су­мерках вовремя доставил на ослах боеприпасы.

Из 1 400 нижних чинов и офицеров полутора бата­льонов 153-го пехотного полка, оборонявших форт Да-лан-гез, осталось в строю всего около 300 человек и то большей частью раненых. За ночь гарнизон укреп­ления усилили, а раненых эвакуировали.

День 1 февраля стал переломным в штурме Эрзу­рума. Русские овладели последним из запиравших Гур-джибогазский проход фортов. Войска Кавказской ар­мии прорвались в Эрзурумскую долину. Турки стре­мились беспрестанными контратаками отбросить на­ступающих, но все было тщетно. Они изо всех сил стремились удержать Девебойнскую позицию.

Совсем неожиданно для командующего Кавказской армией воздушная разведка доложила об оставлении турками собственно крепости Эрзурум. Все их силы были брошены в сражение за Девебойну. Генерал Н. Н. Юденич решил пойти ва-банк — он переподчи­нил командиру 2-го Туркестанского корпуса колонны генералов Волошина-Петриченко и Воробьева, а так­же конницу полковника Раддаца, совершавшего рейд во вражеском тылу.

3 февраля русские войска ворвались в город Эрзу­рум. Вражеская крепость пала, капитулировав. В плен сдалось 137 офицеров и до 8 тысяч солдат, трофеями стало около 300 орудий,

В тот же день во всех полках, дружинах и батареях Кавказской армии был оглашен приказ командующе­го, в котором выражалась его благодарность всему лич­ному составу за мужественное исполнение своего во­инского долга перед российским Отечеством.

Среди еще не погасших пожарищ поверженной кре­пости генерал от инфантерии Н. Н. Юденич лично вру­чал Георгиевские награды отличившимся при штурме Эрзурума воинам. Георгиевскими кавалерами стали бо­лее 100 рядовых, казаков и унтер-офицеров, полков­ники Габаев и Фисенко, подполковник Воробьев, штабс-капитан Запольский, поручик Вачнадзе...

Командующий отдельной Кавказской армией ге­нерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич был удостоен полководческой награды — ордена Свя­того Георгия 2-й степени. В российской император­ской армии в годы первой мировой войны это было последним награждением столь высоким орденом, носившим еще название императорского военного ор­дена.

В высочайшем указе о награждении говорилось: «... в воздаяние отличного выполнения, при исключи­тельной обстановке, блестящей боевой операции, за­вершившейся взятием штурмом Деве-Бойнской пози­ции и крепости Эрзурума 2 февраля 1916 года».

Овладев крепостью Эрзурум, русская армия почти без перерыва повела преследование остатков 3-й ту­рецкой армии, которая стремилась укрыться в Эрзин-джане. Турки еще держались в укреплениях на горе Испир и хребте Думлу-даг. Пришлось выбивать их и оттуда.

Преследование в полосе 2-го Туркестанского кор­пуса проходило в крайне сложных условиях, нача­лась пурга, склоны гор обледенели. Запасы продо­вольствия были на исходе. Но все же русские войска овладели горой Испир. Таким образом, главные силы отступающей вражеской армии оказались охвачен­ными с флангов. Все шло так, как задумывалось ге­нералом Н. Н. Юденичем и его штабом.

Обозы не поспевали за наступающими войсками. Поэтому командующий Кавказской армией приказал 2-му Туркестанскому корпусу закрепиться на реке За­падный Евфрат и перейти к обороне.

По замыслу генерала Юденича началось выравни­вание линии фронта, 4-й Кавказский корпус в ночь на 17 февраля взял город Битлис. Султанское коман­дование решило отбить его, создав из одной пехотной дивизии и племенных курдских отрядов ударную груп­пировку. Русские смогли нанести упреждающий удар, рассеяв турок и курдов в окрестных горах.

Началось наступление вдоль берега Черного моря и русским Приморским отрядом. Приморцы последо­вательно преодолели оборонительные рубежи непри­ятеля по рекам Архаве и Вицесу и вышли на дальние подступы к важному портовому городу Трапезунду. На­ступление русских сухопутных войск вдоль берега под­держивалось артиллерийским огнем с кораблей Чер­номорского флота.

Велось наступление и силами русского экспеди­ционного корпуса генерала Н. Н. Баратова на терри­тории Ирана. Здесь рейды казачьей конницы немало помогли англичанам, которые вели тяжелые бои с тур­ками на юге Ирака. 24 февраля экспедиционные вой­ска вступили в город Керманшах — центр Западной Персии. Под угрозой похода русской конницы оказа­лось Багдадское направление — турки в то время так и не решились перебросить часть своих сил с Месо-потамского фронта на помощь подвергавшейся раз­грому своей 3-й армии.

В конце февраля 1916 года по сути дела заверши­лась Эрзурумская наступательная операция Кавказ­ского фронта, начатая 29 декабря 1915 года. В годы первой мировой войны она стала одной из самых умело организованных и проведенных операций, проведен­ной к тому же в труднейших зимних условиях горного театра военных действий. Наступление русской армии решало стратегические задачи и отвечало полковод­ческим воззрениям генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича, кавалера трех орденов ордена Святого Георгия.

Эрзурумская наступательная операция проводилась на широком фронте в 300 километров, в горах. Кав­казская армия пленила более 13 тыс. турецких солдат и офицеров, захватила 300 орудий (всю крепостную артиллерию и значительную часть полевых орудий), знамена и большие запасы продовольствия, заготов­ленные турками на зиму.

Стратегический успех наступления русской Кав­казской армии заключался в том, что она овладела единственным укрепленным районом Турции в Ма­лой Азии — крепостью Эрзурум. Приоткрывались во­рота через недалекий Эрзинджан в Анатолию — цен­тральные провинции Османской империи.

«Этот успех, — отмечал начальник штаба Верхов­ного главнокомандующего генерал от инфантерии М. В. Алексеев, — приобрел на Ближневосточном те­атре особую значимость на фоне неудач в ходе Дарда­нелльской операции и наступления англичан в Месо­потамии».

В первых числах марта из Петрограда возвратился царский наместник на Кавказе великий князь Николай Николаевич-младший. Он передал генералу Н. Н. Юде­ничу глубокую благодарность императора Николая II, а также его пожелание дополнить достигнутый успех не менее успешным ударом на порт Трапезунд. Пожелание государя было мнением его Ставки.

— Думаю, справимся, — однозначно высказался командующий Кавказской армией. — Приморский от­ряд генерала Ляхова численностью в 15 тысяч человек при 50 орудиях во взаимодействии с кораблями Ба-тумской военно-морской базы капитана 1 ранга Рим-ского-Корсакова в состоянии разбить турок на побе­режье.

Трапезундская наступательная операция проводи­лась в тесном взаимодействии с Черноморским фло­том. Часть кораблей пришла из Севастополя. Всего поддержка с моря велась огнем корабельной артилле­рии линкора, 2 эсминцев, 2 миноносцев и нескольких канонерских лодок.

Наступление вдоль черноморского побережья ве­лось успешно. К 1 апреля русские войска вышли к укреплениям на западном берегу реки Карадера. Чер­номорские корабли высадили в Ризе и Хамургяне де­санты: две Кубанские пластунские бригады с придан­ной им артиллерией и их обозы.

Прорвав оборону на реке Карадера, русский при- . морский отряд через четыре дня занял без боя порто­вый город Трапезунд (современный турецкий город Трабзон. — А. Ш.) — Трапезундский гарнизон без вся­кого сопротивления бежал в окрестные горы.

Результаты последних наступательных операций русской Кавказской армии союзники по Антанте (Рос­сия, Великобритания и Франция) закрепили секрет­ным соглашением в апреле 1916 года.

В этом союзническом документе, в частности, от­мечалось, что «...Россия аннексирует области Эрзуру­ма, Трапезунда, Вана и Битлиса до подлежащего опре­делению пункта на побережье Черного моря к западу от Трапезунда. Область Курдистана, расположенная к югу от Вана и Битлиса, между Мушем, Сертом, тече­нием Тигра, Джезире-ибн-Омаром, линией горных вершин, господствующих над Амадией и областью Мергевера, будет уступлена России, которая взамен признает собственностью Франции территории, за­ключенные между Ала-Дагом, Кесарией, Ак-Дагом, Ильдиз-Дагом, Зарой, Эгином, Харпутом. Кроме того, начиная от области Мергевера, граница арабского го­сударства пойдет по линии горных вершин, отделяю­щих в настоящее время оттоманскую территорию от персидской...»

Приобретение порта Трапезунд заметно улучшало снабжение правого фланга Кавказской армии — здесь стала закладываться крупная тыловая база. Для ее при­крытия был образован Платанский укрепленный рай­он, куда морем были переброшены две третьеочеред­ные пехотные дивизии, сформированные близ Мари­уполя. Генерал Н. Н. Юденич из них создал 5-й Кав­казский корпус. Как показали последующие события, это было своевременной мерой.

Опасаясь контрударов неприятеля, командующий Кавказской армией приказал вести постоянную раз­ведку с воздуха. 10 апреля авиаторы донесли, что ими обнаружено передвижение крупных частей турецкой пехоты и конницы в направлении на Харпут. Как вы­яснилось позже, султанское командование решило вер­нуть себе Эрзурум, хотя к тому времени его 3-я армия еще не восстановила свои силы.

Генерал Н. Н. Юденич медлить не стал с контрме­рами. 5-й Кавказский корпус опередил неприятеля, нанеся удар на Гюмюш-Хене и Эрзинджан. Начали активные действия и остальные армейские корпуса. В итоге наступательных действий русских турки не смог­ли удержать за собой Байбурт, Килькит и Эрзинджан.

В Стамбуле решили 1916 год сделать переломным в борьбе за Кавказ. На помощь 3-й армии пришла 2-я турецкая армия под командованием Иззет-паши. Она имела в своем составе 7 дивизий. 3 августа войска све­жей армии турок перешли в наступление на Огнот и Битлис. Крупными силами неприятель обрушился на левый фланг 1-го Кавказского корпуса. Завязались упорные бои в горах.

Командующий русской армией решил дать насту­павшему противнику встречное сражение. В район Киги он перебрасывает ускоренным маршем две пе­хотные дивизии только что сформированного 6-го Кав­казского корпуса. В ходе исключительно тяжелых для обеих сторон встречных боев туркам пришлось отсту­пить.

Наступающая Кавказская армия к началу сентяб­ря вышла на рубеж Элхеу, Эрзинджан, Огнот, Бит-лис, озеро Ван. Здесь и установилась новая линия фронта. Наконец-то возникла ожидаемая штабом ге­нерала Н. Н. Юденича стратегическая пауза.

Началось планирование военной кампании 1917 года — первая мировая война, которую в генеральных штабах России и ее союзников, Германии и Австро-Венгрии, задумывали закончить победой в один всего календарный год, затягивалась на неопределенное вре­мя. Разрабатывая план на следующий год, штабистам генерала Юденича приходилось учитывать несколько важных обстоятельств.

Первое — относительная самостоятельность отдель­ной Кавказской армии вследствие обособленности те­атра военных действий. «Кавказ жил своей жизнью, осведомляя центр лишь в той степени, в какой считал нужным, и в освещении, преломленном сквозь при­зму местных интересов».

Второе — тяжелое положение Кавказской армии. Совершенно бездорожный и крайне ограниченный в продовольственных ресурсах горный край создавал массу сложностей. Особенно тяжело приходилось ди­визиям южного, левого крыла армейской позиции.

Генерал от инфантерии Н. Н. Юденич знал, напри­мер, что из состава боевых частей только в одном ме­сяце — декабре выбыло вследствие цинги и эпидемии тифа около 30 тысяч человек. Санитарные потери в людях росли с угрожающей быстротой, и полевые ла­зареты были просто бессильны в борьбе с тифом.

Из штабов дивизий приходили и другие не менее тревожные донесения. Из-за отсутствия фуража, бес­кормицы и болезней лошадей армейские обозы ока­зались приведенными в полное расстройство. Падеж лошадей привел к тому, что немало артиллерийских батарей, стоявших на огневых позициях, оказались без конной тяги. Укомплектованность тыловых транспор­тов составляла уже только 40 процентов.

Третье — глубокая заинтересованность союзников, особенно англичан, в активизации боевых действий русских войск с целью исключения действий турец­ких сил на других азиатских фронтах — в Палестине, Месопотамии. Именно этим обосновывал Н. Н. Юде­нич негативное отношение Ставки Верховного глав­нокомандующего к его предложению, сделанному не­сколько ранее, — «отвести войска к источникам пита­ния: центром к Эрзуруму, правым флангом — к гра­нице».

И четвертое — своеобразие климатических усло­вий театра военных действий. Пурга, снежные зано­сы, обледенение в горах сменились тропической жа­рой в долине реки Диалы.

Было еще одно обстоятельство, которое все боль­ше сказывалось на положении дел в самой Кавказ­ской армии и в тыловом Закавказье. Политическая обстановка внутри Российской империи осложнялась с каждым месяцем, и в армейские корпуса кавказских войск приходили пока только отголоски той полити­ческой борьбы, которая шла в России. Правительство императора Николая II неумолимо теряло контроль над государством.

Процессы разложения воинских коллективов ста­ли все более заметны в рядах Кавказской армии. Па­дала воинская дисциплина и исполнительность. Гене­ралу Н. Н. Юденичу пришлось столкнуться с факта­ми, когда различные местные политические органи­зации Закавказья, всевозможные общественные коми­теты пытались парализовать своими решениями дея­тельность командования Кавказской армией. И это делалось в условиях идущей войны.

Учитывая все эти обстоятельства, генерал от ин­фантерии Н. Н. Юденич счел возможным подготовить к весне 1917 года две частные наступательные опера­ции. Первую — на Мосульском направлении на севе­ре современного Ирака силами нового 7-го Кавказ­ского корпуса и экспедиционного корпуса генерала Н. Н. Баратова. Вторую — соединениями левого фланга армии. На остальных направлениях предполагалось вести активную оборону.

Мнение командующего Кавказской армией в пол­ной мере разделял и великий князь Николай Никола­евич-младший. Не возражала и Ставка в Могилеве. Однако союзнические обязательства России измени­ли замыслы генерала Н. Н. Юденича.

В конце января 1917 года в Тифлис прибыл анг­лийский представитель. Он высказал великому кня­зю Николаю Николаевичу-младшему и присутство­вавшему на официальной встрече генералу от инфан­терии Н. Н. Юденичу пожелание главного британ­ского командования в ближайшее время оказать дав­ление на фланг и тыл 6-й турецкой армии, которая вела успешные действия против английских войск на юге Ирака.

Идя навстречу просьбам союзников, русские вой­ска перешли 2 февраля в наступление на Багдадском и Пенджвинском направлениях. Операция протекала успешно. 1-й Кавказский корпус вышел к границе Ме­сопотамии, 7-й Кавказский корпус — к Пенджвину.

Используя успехи русской Кавказской армии, ан­глийские войска в конце февраля заняли город Баг­дад. Турецкая 6-я армия отступала на север, посколь­ку она оказалась под двойным ударом и ей грозил в таком случае разгром.

4. ПРОТИВ БОЛЬШЕВИКОВ

В России началась февральская революция, кото­рая свергла монархию династии Романовых. Утром 2 марта штаб Кавказского фронта (отдельная Кавказ­ская армия была преобразована во фронт в этом меся­це 1917 года) получил манифест об отречении импера­тора Николая II от российского престола. Одновременно пришел приказ о назначении Верховным главнокоман­дующим великого князя Николая Николаевича.

Политические события развивались стремительно. В полдень того же дня 2 марта в штаб фронта теле­графной строкой пришло заявление великого князя Михаила Александровича, в пользу которого отрекал­ся император Николай II. И этот Романов отказывал­ся от императорской короны. Власть в России пере­шла в руки Временного правительства.

Вечером 2 марта великий князь Николай Никола­евич-младший покинул город Тифлис, срочно выехав в Могилев, в Ставку. Вслед за его отъездом пришла телеграмма с приказом Временного правительства. Оно назначало командующим Кавказским фронтом гене­рала от инфантерии Николая Николаевича Юденича. За него говорили два обстоятельства. Во-первых, это был авторитетный в войсках полководец, герой Сары­камыша и Эрзурума. Во-вторых, боевой генерал не стал в негустые ряды защитников свергаемых револю­ционным движением династии Романовых.

Уже на следующий день новому командующему фронтом пришлось заниматься неотложными делами. Дело заключалось в том, что части экспедиционного корпуса генерала Н. Н. Баратова, выдвинувшиеся в до­лину реки Дияла, начали испытывать серьезные труд­ности с продовольствием. Командующий английской армией отказался помочь союзникам, которым он во многом был обязан успехом взятия города Багдада.

Приближался сезон тропической жары, которая не являлась удобной погодой для российских воинов. В частях баратовского экспедиционного корпуса, в его пехотных батальонах, началось брожение. Настроение людей стало определяться как неустойчивое.

Скоро командующему фронтом от генерала Бара­това пришла вторая телеграмма. В ней сообщалось, что «созданный в корпусе солдатский комитет само­чинно арестовал представителя английского военного атташе при корпусе капитана Грея».

Командование Кавказского фронта приняло одно­значное решение — прекратить наступление и с 6 марта перейти к позиционной обороне. 1-й и 7-й Кавказ­ские корпуса отводились в районы с лучшими усло­виями базирования.

Такой ход событий на Кавказском фронте крайне негативно встревожил Временное правительство, на которое все возрастающее давление оказывалось из Лондона и Парижа. Оттуда требовали, чтобы Россия продолжала военные действия и выполняла союзни­ческие обязательства. Из Петрограда последовало не­сколько депеш генералу Н. Н. Юденичу с требовани­ем возобновить наступление, «подсобляя» англича­нам.

Глубоко убежденный в обоснованности принятого им решения, генерал Юденич в конце апреля напра­вил в Ставку Верховного главнокомандующего аргу­менти–рованный доклад о положении дел на Кавказ­ском фронте и возможных перспективах действий под­чиненных ему войск. Николай Николаевич Юденич стремился на войне к реальному пониманию ситуа­ции, избегая всякого рода прожектов и доктринерства.

Реакция Временного правительства на доклад ге­нерала от инфантерии Н. Н. Юденича последовала не­замедлительно. 7 мая 1917 года он был отстранен от командования Кавказским фронтом как «сопротивля­ющийся указаниям Временного правительства» и был вынужден уйти в незаслуженную отставку. Так рус­ская армия в первой мировой войне потеряла одного из своих лучших полководцев.

Вполне естественно, что в своей сорокалетней во­енной деятельности на самых различных командных и штабных должностях Николай Николаевич Юденич не был лишен недостатков и просчетов. Тем не менее генерал от инфантерии внес ощутимый вклад в разви­тие русского военного искусства, что было бы нера­зумным отвергать в силу каких-то политических об­стоятельств.

Успехи, одержанные под его руководством Кавказ­ской армией в годы первой мировой войны, конечно же принесли ему уважение и немалый авторитет сре­ди российской общественности, в армейской среде. В истории полководцев принято оценивать прежде все­го одержанными на поле брани победами. А они у генерала от инфантерии Юденича были, и немалые.

Дальнейший ход отечественной истории, револю­ционные потрясения 1917 года резко изменили судьбу этого человека, всю жизнь посвятившего ратному слу­жению российскому Отечеству. Неумолимый ход вре­мени превратил кавказского полководца из националь­ного военного героя в политического изгоя...

Отставной командующий фронтом во второй по­ловине мая приехал в Петроград. В столице он пробыл всего несколько дней, посетив, по всей видимости, Во­енное министерство и Генеральный штаб. Вне всякого сомнения, военный министр Временного правитель­ства принял генерала от инфантерии с орденом Свято­го Георгия 3-й степени на мундире более чем холодно.

Генерал Н. Н. Юденич, не задержавшись в Петро­граде, выезжает в родной город — Москву. Там он встретил прибывшую из Тифлиса семью. Приходилось в условиях большой войны переходить на положение гражданского человека.

Как известно, у безработных всегда уйма свобод­ного времени. Совершенно случайно отставной гене­рал посетил парад войск Московского гарнизона на Девичьем поле, послушал страстные речи А. Ф. Керен­ского, ратовавшего за победное продолжение войны с Германией и ее союзниками. Юденич посетил родное ему Александровское военное училище. В Москве он встретил немало однополчан и сослуживцев.

Николая Николаевича Юденича не покидала мысль вновь вернуться в ряды русской армии — шла миро­вая война и его немалый боевой опыт не должен был быть заброшен. Жизнь отставного генерала от инфан­терии никак его не устраивала. И он решил, посетив Ставку Верховного главнокомандующего, поставить вопрос о своем возвращении к активной военной де­ятельности.

В город Могилев Н. Н. Юденич приехал 17 июня — в тот день войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. В Ставке он так и не сумел решить свою генеральскую судьбу. На всех уровнях управления рус­ской армией царила неразбериха, а порой и безвлас­тие. Комиссары Временного правительства, зачастую не имевшие никаких познаний в военном деле, вме­шивались в действия командования. Разложение рус­ской армии шло и снизу вмешательством солдатских комитетов в командование воинскими частями и со­единениями.

Желание заслуженного ветерана вновь послужить России так и осталось невостребованным. Из Моги­лева он возвратился в Москву, где бурлила полити­ческая жизнь. Николай Николаевич Юденич не был ярым монархистом и, думается, не примыкал на твер­дых идейных позициях ни к одной из правых, буржу­азных партий в событиях второй половины 1917 года.

Ясно одно — русская армия под воздействием ре­волюционной пропаганды и агитации разваливалась у него прямо на глазах. В этом он воочию убеждался на примере огромного тылового Московского гарнизо­на. Генерал Юденич же с еще училищного времени смотрел на армию как на государственный инстру­мент, крепивший мощь государства Российского.

Октябрьский переворот в Петрограде, названный вскоре его устроителями Великой Октябрьской соци­алистической революцией, отставной генерал от ин­фантерии Николай Николаевич Юденич не принял. Да и не мог ее принять по одной простой причине — старая русская армия, службе в которой он отдал всю свою сознательную жизнь, по воле новой власти пре­кращала существование.

Не принимавший участия в политических делах, Н. Н. Юденич в ноябре 1918 года эмигрировал в Фин­ляндию. Уже в то время переход через государствен­ную границу таил в себе немало опасностей. В первое время бывший командующий Кавказским фронтом оставался только наблюдателем того, как в близкой и дорогой его сердцу России разворачивалась граждан­ская война.

Проживая в Финляндии, Н. Н. Юденич волей судь­бы, без всяких планов, сошелся с генералом бывшей российской императорской армии бароном Маннер-геймом. С ним Николай Николаевич был хорошо зна­ком по годам обучения в Николаевской академии Ге­нерального штаба. Маннергейм был сознательным про­тивником советской власти не только в обретшей са­мостоятельность как независимое государство Фин­ляндии.

Именно частые беседы с бывшим царским генера­лом Маннергеймом привели Н. Н. Юденича к мысли организовать здесь, за границей, борьбу против Со­ветской власти. Опорой известного и авторитетного полководца русской армии в войне на Кавказе стали эмигранты из России, осевшие в Финляндии. В этой стране их насчитывалось более 20 тысяч человек, в том числе около 2, 5 тыс. офицеров. Многие из них горели желанием с оружием в руках бороться за белое дело против красной власти.

В 1918 году в Финляндию и Эстонию эмигрирова­ло немало представителей высшей царской бюрокра­тии, убежденных монархистов, столичных промыш­ленников и финансистов, имевших немалые связи и средства. Они не удалялись далеко от границ Совет­ской России, не без оснований надеясь на реставра­цию прежних порядков и внимательно наблюдая за происходящими в Отечестве событиями гражданской войны.

Именно эти люди и образовали Русский полити­ческий комитет явно монархической направленности. Он поддержал желание военной части белой эмигра­ции в Финляндии и Эстонии организовать поход на красный Петроград с целью его захвата и оказания таким образом помощи белым вооруженным силам Юга России и едимомышленникам в Сибири.

Для организации белых сил и командования ими в ходе похода на Петроград требовался боевой, прослав­ленный командующий. Кандидатуры лучше Георги­евского кавалера генерала от инфантерии Н. Н. Юде­нича просто не было. Николай Николаевич принял предложение Русского политического комитета без ко­лебаний и в силу этого стал лидером антисоветского белого движения на Северо-Западе России.

При генерале Юдениче из лидеров эмиграции, пре­бывавших тогда в основном в финской столице Хель­синки, создается так называемое «Политическое со­вещание». Один из соратников ставшего белым гене­рала так характеризовал его в письме товарищу мини­стра внутренних дел Омского правительства В. Н. Пе-пеляеву:

«Первейшая задача «Политического совещания» — быть представительным органом, берущим на себя го­сударственную ответственность в необходимых пере­говорах с Финляндией, Эстонией и проч. новоявлен­ными малыми державами. Без таких ответственных пе­реговоров невозможна никакая кооперация наша с ними против большевиков.

Второй задачей Совещания является роль зачаточ­ного и временного правительства для Северо-Запад­ной области. Эта роль требует большого количества людей. Но первая задача превалирует, и потому при­шлось ограничиться подбором минимального коли­чества лиц, не могущих вызвать против себя возраже­ний и в русской среде, и в Париже, и у Антанты. Та­ким путем в Совещании оказались: Юденич как пред­седатель, Карташев — заместитель председателя (иностр/анные/ дела); Кузьмин-Караваев (юст/иция/, агит/ация/); генерал Кондезеровский — начал/ьник/ штаба Юденича; генерал Суворов (работавший в Пе­тербурге с «Национальным/ центром» и стоящий на его платформе) — военн/ые/ дела, внутренн/ие/ дела и пути сообщения; Лианозов (промышленник-нефтя­ник, юрист по образованию, человек прогрессив­ный) — торгово-промышлен/ность/, труд и финансы. В дополнение и в помощь этим лицам идет второй, политически не ответственный ряд специалистов, ве­дающих в качестве товарищей министров: пути сооб­щения, финансы, агитацию и пр. Так готовимся к со­бытиям».

Генерал Н. Н. Юденич отлично, по фронтовому опы­ту, понимал, что для победы над захватившими власть в России большевиками требуется объединение сил белого движения. При посредничестве «Национально­го центра» Юденич в январе 1919 года обратился к ад­миралу Колчаку с посланием, в котором признал для себя обязательной его политическую программу.

Одновременно с политическим посланием предсе­датель «Политического совещания» направил Верхов­ному правителю России свой план военных действий на северо-западе страны и просил всяческой помощи, в частности, протекции перед державами Антанты. Только при их помощи можно было рассчитывать на организацию военной силы, способной выступить в поход на Петроград.

Верховный правитель России адмирал Колчак охот­но согласился на сотрудничество с видным военным деятелем русской армии. Он присылает в распоряже­ние «Политического совещания» миллион рублей «на наиболее срочные нужды». Финансово-промышлен­ные круги белой эмиграции также субсидировали еди­номышленников Юденича 2 млн рублей.

С согласия Маннергейма генерал от инфантерии Н. Н. Юденич приступил к тайному формированию бе­логвардейской армии на территории Финляндии. Од­нако на большое число белых добровольцев из числа эмигрантов здесь рассчитывать не приходилось. По­этому большие надежды Юденич возлагает на обосно­вавшийся в Эстонии Северный корпус — вернее ос­татки белой Северной армии, разгромленной в конце 1918 года под Себежем и Псковом.

Активная организаторская работа Юденича дала ему определенную известность в антисоветских кру­гах. В мае 1919 года «нашлась» Англия, которая нача­ла расширять помощь белому движению. Из Лондона к генералу Н. Н. Юденичу прибыла военная миссия.

На проведенных переговорах с членами «Полити­ческого совещания» и лично с его председателем бри­танцы требовали только одного — полного подчине­ния Верховному правителю России адмиралу Колчаку и только в этом случае предлагали помощь. Такое от­ношение английского правительства к генералу Юде­ничу было вполне понятно. Он одно время слыл гер­манофилом и на посту командующего Кавказским фронтом проявил неуступчивость в требовании Вре­менного правительства оказать помощь английским войскам, воевавшим в Месопотамии.

Пока генерал от инфантерии и «Политическое со­вещание» занимались различного рода приготовлени­ями, белый Северный корпус под командованием ге­нерала А. П. Родзянко самостоятельно перешел в на­ступление на Петроград и потерпел поражение. Сил у него оказалось явно недостаточно для проведения та­кой наступательной операции.

Изменение военной обстановки ускорило приход генерала Н. Н. Юденича к власти. 24 мая 1919 года адмирал Колчак настоял на его вступлении в едино­личное командование всеми русскими силами белых на северо-западе России. Красный Петроград полу­чал в его лице серьезного противника.

Генерал от инфантерии Николай Николаевич Юде­нич, не без советов своих иностранных наблюдате­лей, начал свою деятельность, но уже в новом каче­стве, с формирования правительства. Процесс его со­здания больше напоминал политический фарс с пере­одеванием. Да и в той ситуации вряд ли могло быть иначе.

Английский генерал Марш пригласил к себе в Ре­вель членов «Политического совещания». В помеще­нии, куда их любезно пригласили, уже находились так­же вызванные в столицу Эстонии белоэмигрантские деятели полковник К. А. Крузенштерн, К. А Алексан­дров, М. М. Филиппио, М. С. Моргулиес, В. А Горн, Н. Н. Иванов и английский репортер Поллак. Здесь же присутствовали и представители французской и американской миссий. Бравый британский генерал от­крыл и вел это совещание.

Прежде всего генерал Марш потребовал от собрав­шихся русских белоэмигрантов немедленно образовать «Северо-Западное русское правительство». Первым своим правительственным политическим актом оно должно было признать независимость Эстонии и до­говориться с ее представителями о совместной борьбе против Советской России. Требование представителя Великобритании в эстонской столице звучало ульти­мативно.

Было 18 часов 20 минут вечера — совещание затя­гивалось. Коверкая слова, генерал Марш по-русски предупредил собравшихся у него белоэмигрантских де­ятелей о безусловности создания из их кругов «Севе­ро-Западного правительства».

Свой ультиматум Марш выразил четко, как воен­ный человек: «Если к 19 часам правительство не будет создано, всякая помощь союзников будет прекраще­на. Мы вас бросим».

Однако председатель «Политического совещания» сумел отстоять свои собственные взгляды на будущее правительство, вне всяких сомнений — временное. Ге­нерал Н. Н. Юденич, имевший официальное призна­ние Верховного правителя России, принял не столь быстрое решение «правительственного вопроса», ко­торый британский генерал вознамерился решить в эстонском городе Ревеле (будущем Таллинне) всего за 20 минут времени.

Николай Николаевич Юденич, умудренный жиз­ненным опытом, прекрасно понимал, что такая «по­литическая сводня», как излишне самоуверенный в знании российских дел британец, не может быть ав­торитетной в правящих кругах Антанты, белоэмигрант­ских кругах и у адмирала Колчака. Поэтому генерал Юденич поручил ближайшему своему окружению по­добрать для будущей правительственной деятельности нужных и достойных людей. Им предстояло при вступ­лении белых войск в Петроград сразу же приступить к управленческой деятельности.

Только осенью 1919 года правительство «Северо-Западной области» было образовано окончательно и в полном составе. Его состав утрясался при помощи ан­тантовских советников довольно долго и дал Юдени­чу немало хлопот, отвлекая его от решения дел чисто военных.

Председателем правительства стал профессор тех­нологического института, член конституционно-демо­кратической партии (кадет) А. Н. Быков, министром финансов — бывший товарищ министра финансов в царском правительстве С. Ф. Вебер, министром путей сообщения — инженер М. Д. Альбрехт, морским ми­нистром — адмирал А. В. Развозов, министром рели­гиозных культов — в прошлом член Временного пра­вительства А. В. Карташев. Петроградским градона­чальником намечался полковник Люндеквист.

Была обсуждена и будущая программа правитель­ства «Северо-Западной области». Активного участия в этой работе генерал от инфантерии Н. Н. Юденич не принимал — он занимался военными вопросами, гото­вя наступление белых войск на Петроград, до которого от эстонской границы, казалось, было рукой подать.

Прежде всего он попытался навести должный по­рядок в подчиненных ему войсках Северного корпуса. Командующий вооруженными силами на северо-за­паде России вознамерился было арестовать корпусно­го командира генерала Родзянко за попустительство бесчинствам, которые творились белыми на террито­рии Псковской губернии. Но в защиту того выступи­ли эстонские власти и многие белые командиры, ко­торые «надавили» на правительство Юденича.

В белых войсках, вернее в командных кругах, на­чалось противостояние двух боевых генералов — А. П. Родзянко и Н. Н. Юденича. Первый из них обладал реальной властью над Северным корпусом — основы юденической белой армии. Второй обладал преимущественно правительственной властью.

Белоэмигрант В. Горн в своих мемуарах, изданных в Берлине, так описывал противоборство командую­щего армией с корпусным командиром: «Постепенно, шаг за шагом, определенно выяснилось, что Юденич слабохарактерен, нерешителен, вял и совершенно не в состоянии произвести необходимых реформ в ар­мии, — наоборот, Родзянко настойчив, упрям и явно стоит поперек дороги всем начинаниям правительства. Это не было открытием для всех нас: еще до образо­вания правительства широкие общественные круги определенно требовали удаления в первую очередь ген. Родзянко, а когда правительство медлило с этим, левой его части приходилось выдерживать яростные нападки со всех сторон, и тем не менее вопрос об удалении ген. Родзянко становился все сложнее и слож­нее, по мере того, как выяснялась физиономия той военной среды, с которой нам ближе теперь пришлось столкнуться...

Ген. Юденич, что называется, не вез, не тянул».

Союзники в отношении с командующим белой ар­мией на северо-западе России занимали «странную» позицию. Когда генерал от инфантерии Н. Н. Юде­нич попытался на деле договориться о совместных дей­ствиях против Петрограда с командующим английской эскадрой в Балтийском море адмиралом Коуэном, то получил вежливый отказ.

Причина крылась в том, что адмирал Коуэн лави­ровал между двумя позициями, которые существова­ли в британском правительстве в вопросе отношения к Советской России и белому движению. Стоящий во главе британского военного министерства Черчилль был убежденным сторонником самой широкой помо­щи белым силам. Премьер-министр же Ллойд-Джордж вынужденно считался с движением английского про­летариата под лозунгом «Руки прочь от Советской России». Поэтому его больше заботили предстоящие выборы, чем усиление помощи белогвардейским ар­миям.

Дело дошло даже до того, что правительство «Се­веро-Западной области» давало указания своим пред­ставителям за границей, которые занимались закуп­кой продовольствия и боеприпасов для Северного кор­пуса, не знакомить союзников-англичан с закупоч­ной документацией.

Правительство генерала Н. Н. Юденича попыталось решить свои немалые финансовые трудности. С раз­решения Верховного правителя России адмирала Кол­чака в Швейцарии были отпечатаны денежные знаки, «обязательные к приему на русской территории». Было объявлено, что через три месяца после занятия Пет­рограда они будут обменены на государственные кре­дитные билеты, рубль за рубль.

Когда в частях Северного корпуса денежное жало­ванье солдатам и офицерам стали выплачивать в «но­вых» денежных знаках, там «создался нездоровый шум». Лондонское правительство не стало «ручаться» за выпускаемые деньги. На банкнотах стояли только две подписи — главнокомандующего генерала Юде­нича и министра финансов Лианозова. Такие денеж­ные знаки, естественно, обладали минимальной по­купательной способностью.

Белая армия создавалась медленными темпами. По словесному заявлению генерала Н. Н. Юденича в его Совете министров в сентябре 1919 года армия исчис­лялась в 27 тысяч бойцов. По данным белого военно­го министерства через месяц ее численность состав­ляла 59 100 человек и 1 500 лошадей.

Белые власти произвели на территории бывшей Псковской губернии военную мобилизацию. Среди мобилизованных оказалось большое число унтер-офи­церов и фельдфебелей — представителей «солдатской аристократии» старой русской армии.

Правительство генерала Н. Н. Юденича так и не выработало сколько-нибудь четкой линии в своей де­ятельности. Указов и постановлений издавалось мно­го, и порой они носили взаимоисключающий харак­тер. Обращает на себя внимание то, что белое прави­тельство многими своими решениями стремилось вне­сти «успокоение» в деревню, чтобы там найти некото­рую опору своей власти.

Так, в одном из проектов правительственных аг­рарных решений стоял такой пункт: «Охранить от хи­щения и захвата совхозы, коммуны, коллективы и др. советские имения, питомники и хозяйства, которые могли бы впоследствии послужить общеагрикультур­ным целям».

... 28 сентября 1919 года армия генерала от инфан­терии Н. Н. Юденича перешла в наступление на Пет­роград и прорвала фронт 9-й Красной Армии. Ей уда­лось в ходе упорных боев захватить Ямбург, Красное Село, Гатчину, Детское Село. До самого Петрограда оставалось всего 20 километров. Наступательная опе­рация начиналась более чем успешно — на десятый день боев Юденич был уже на ближних подступах к городу на Неве — конные разъезды белых «видели» со стороны Лигова золоченый купол величественного Исаакиевского собора.

Однако дальше началось трудно объяснимое для белого командования. Никаких вооруженных восста­ний и рабочих забастовок, на которые Юденич столько рассчитывал, в Петрограде не произошло. Зато боль­шевистские агитаторы вовсю работали в белогвардей­ских воинских частях и не без успеха.

Председатель Реввоенсовета Советской России Лев Давыдович Троцкий сумел быстро перебросить на за­щиту Петрограда сильные резервы из Москвы и Тве­ри, снял часть войск с Северного фронта. В самом Петрограде и Кронштадтской морской крепости были сформированы новые революционные отряды, кото­рые без промедлений направлялись на передовую.

В белой армии генерала Юденича начала падать воинская дисциплина, усилилось дезертирство моби­лизованных крестьян. Отдельные полки порой по два дня оставались без хлеба, не хватало боевых припа­сов, отсутствовали автомобили и имелся всего один танк из большого числа обещанного союзниками.

С наступлением первых ночных заморозков Крас­ная Армия перешла в наступление. «В беспрерывных арьергардных боях, измученная, изголодавшаяся, не знавшая сна и отдыха Сев.-Зап. армия через две неде­ли докатывается до границ Эстонии». Вместе с бело­гвардейскими войсками отступали и союзные — эс­тонские.

Начавшийся развал белой армии вызвал резкую оп­позицию главнокомандующему. Командиры отдельных частей устроили совещание и через командира одного из корпусов графа Палена передали генералу от ин­фантерии Н. Н. Юденичу требование передать коман­дование белой армией другому лицу.

1 декабря 1919 года новый командующий Глазе-напт, произведенный Юденичем в генерал-лейтенан­ты и награжденный орденом Святой Анны 1-й степе­ни с мечами, приступил к исполнению своих обязан­ностей. Северо-Западная армия отступила на терри­торию Эстонии и была там разоружена. Бывшие во­енные армии правительства «Северо-Западной облас­ти» становятся беженцами, а 14 тысяч из них попада­ют в бараки для тифозных больных. Тысячи здоровых людей решением эстонских властей отправляются на лесоразработки.

В ночь на 28 января 1920 года генерал от инфанте­рии Н. Н. Юденич был арестован в ревельской гости­нице «Коммерс», где он проживал, своими бывшими соратниками. Арест производился в присутствии трех чинов эстонской полиции. По требованию белоэмиг­рантских лидеров Юденич был освобожден эстонски­ми властями.

Вернувшись в Ревель, генерал Юденич поселился в помещении английской военной миссии. Последние его действия как главы белого правительства были сле­дующие. Он выдал ордера на подотчетные ему денеж­ные суммы для обеспечения чинов расформирован­ной по его приказу Северо-Западной армии на следу­ющие суммы — 227 тысяч фунтов стерлингов, пол­миллиона финских марок и около 115 млн эстонских марок.

Бывший глава белого правительства на северо-за­паде России дал при свидетелях подписку об отсут­ствии у него других средств, которые могли бы пойти на обеспечение чинов расформированной армии. Обо

всем этом было немедленно сообщено в ревельских газетах. Думается, что такой поступок лучше всего характеризовал генерала от инфантерии Николая Ни­колаевича Юденича в кругах белой эмиграции. Геор­гиевский кавалер и полководец русской армии в годы первой мировой войны всегда дорожил своей честью.

Дальнейшая его судьба мало чем отличалась от су­деб сотен тысяч эмигрантов из России, которые после гражданской войны оказались рассеянными по всему белому свету. Генерал Н. Н. Юденич из Эстонии околь­ными путями эмигрировал в Англию. Известно, что он внимательно наблюдал через лондонскую печать за жизнью в Советской России.

Один из самых прославленных полководцев рус­ской армии в первой мировой войне скончался 5 ок­тября 1933 года во французском городе Канны в воз­расте 71 года. Во время похорон ему были отданы во­инские почести его боевыми соратниками по белому движению.

На первых порах лидеры белоэмигрантских кругов настойчиво пытались привлечь заслуженного и авто­ритетного генерала к антисоветской деятельности. Но Н. Н. Юденич, оказавшись в эмиграции, всегда отве­чал на такие предложения отказом.

Чекисты из органов внешней разведки, которые «курировали» за границей деятельность русской бе­лой эмиграции, неизменно доносили в Москву на Лубянку одну и ту же информацию: «Бывший белый генерал Юденич от политической деятельности ото­шел».

ПРЕДИСЛОВИЕ.. 3

КОРНИЛОВ. 5

1. ПУТЬ ОФИЦЕРА.. 6

2. МИРОВАЯ ВОЙНА.. 16

3. РЕВОЛЮЦИЯ.. 28

4. МЯТЕЖНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ.. 38

5. ВО ГЛАВЕ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИИ.. 49

6. ЛЕДОВЫЙ ПОХОД.. 57

7. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ.. 72

КРАСНОВ.. 81

1. БОЕЦ, НАЕЗДНИК, ЛИТЕРАТОР.. 82

2. ВО ГЛАВЕ ВСЕВЕЛИКОГО ВОЙСКА ДОНСКОГО.. 103

3. БЕЗ СОЮЗНИКОВ.. 140

4. «РОССИЯ БЫЛА И БУДЕТ...». 162

ДЕНИКИН.. 173

1. РУССКИЙ СЛУЖИЛЫЙ ЧЕЛОВЕК.. 174

2. РЕВОЛЮЦИЯ. СМУТА.. 184

3. «БЕЛЫЕ». 193

4. КОМАНДОВАНИЕ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИЕЙ.. 206

5. ВОЖДЬ И ОБЪЕДИНИТЕЛЬ.. 223

6. ПОХОД НА МОСКВУ.. 236

7. ПОРАЖЕНИЕ.. 250

8. В ЭМИГРАЦИИ.. 261

ВРАНГЕЛЬ.. 265

1. ПОТОМОК РЫЦАРЕЙ.. 266

2. СМУТА.. 273

3. К «ДОБРОВОЛЬЦАМ». 279

4. ОСВОБОЖДЕНИЕ КУБАНИ.. 284

5. ВО ГЛАВЕ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИИ.. 290

6. ПОХОД НА ЦАРИЦЫН.. 296

7. «НА МОСКВУ». 299

8. РАЗГОН КУБАНСКОЙ РАДЫ... 305

9. ПОРАЖЕНИЕ ДЕНИКИНЦЕВ.. 310

10. ВО ГЛАВЕ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ.. 315

11.В ЭМИГРАЦИИ.. 330

ЮДЕНИЧ.. 333

1. НА ЦАРЕВОЙ СЛУЖБЕ.. 334

2. НА КАВКАЗСКОМ ФРОНТЕ.. 348

3. ЭРЗУРУМ... 382

4. ПРОТИВ БОЛЬШЕВИКОВ.. 395

Белые генералы

Художник С. Царев Художественное оформление Г. Нечитайло Корректоры: Н. Пустовойтова, В. Югобашъян

Лицензия ЛР № 065194 от 02 июня 1997 г. Сдано в набор 20.05.98. Подписано в пе­чать 23.06.98. Формат 84x108/32. Бум. офсетная. Гарнитура СО Times. Печать высокая. Усл. п. л. 21,84. Тираж 10000 экз. Зак. № 156.

Издательство «Феникс» 344007, г. Ростов-на-Дону, пер. Соборный, 17

Отпечатано с готовых диапозитивов в ЗАО «Книга» 344019, г Ростов-на-Дону, ул. Советская, 57

Каждый из них любил Родину и служил ей. И каждый понимал этулюбовь и это служение по-своему. При жизни их имена были проклинаемы в Советской России,проводимая ими политика считалась «антинародной»... Белымигенералами вошли они в историю Деникин,Врангель, Краснов, Корнилов, Юденич.

Теперь, когда гражданская война считается величайшей трагедией нашего народа, ведущие военные историки страны представили подборку очерков о наиболее известных белых генералах, талантливых военачальниках, способных админи страторах, которые в начале XX века пытались повести любимую ими Россию другим путем, боролись с внешней агрессией и внутренней смутой, а когда потерпели поражение, сменили боевое оружие на перо и бумагу.

Предлагаемое произведение поможет читателю объективно взглянуть на далекое прошлоенашей Родины, которое не ушло бесследно.Наоборот, многое из современной жизнинапоминает нам о тех трагических и героических годах.

* Михаил Александрович — брат Николая II, в пользу кото­рого тот отрекся от престола.

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?