Командование добровольческой армией

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 3Следующая ⇒

6. ЛЕДОВЫЙ ПОХОД

Тем временем Ростову угрожало окружение. Крас­ные войска выбили из Батайска отряд генерала Мар­кова. Был оставлен Таганрог. Красная кавалерия при­ближалась со стороны Донбасса. Положение станови­лось все более угрожающим. В таких условиях Корни­лов посчитал дальнейшее пребывание на Дону Добро­вольческой армии при полном отсутствии помощи со стороны местного казачества гибельным.

Посоветовавшись с генералом Алексеевым и бли­жайшими помощниками, главнокомандующий решил уходить на Кубань. Теплилась надежда, что в казачьих станицах, через которые будет проходить белая армия, найдется немало людей для ее пополнения. Доброволь­цы нуждались прежде всего в кавалерии.

Когда такое решение было принято, атаману Ка­ледину была направлена телеграмма. Тот собрал 29 ян­варя Донское правительство и сообщил, что на фрон­те осталось всего 150 штыков. Предложив министрам подать в отставку, генерал от кавалерии застрелился, написав перед смертью письма Корнилову и Алексее­ву. В сохранившемся письме к Алексееву атаман пре­дупреждал

генерала, что и того может постигнуть та­кая же судьба, если от него откажутся подчиненные ему войска.

Смерть атамана Донского казачьего войска на не­которое время всколыхнула Дон. Казаки, прежде все­го старики, заявили, что их долг отстоять область от большевиков. В Новочеркасск тысячами стекались ста­ничники. Однако чиновники войскового штаба ока­зались не готовыми принять, разместить, накормить такое количество людей. Подъем прошел, и казаки ста­ли разъезжаться по станицам и хуторам.

Перед оставлением Ростова Корнилов распорядился взять в армейскую казну ценности ростовского отде­ления Государственного банка. Алексеев, Романовский и Деникин уговорили его не делать этого, чтобы не бросать тень на Добровольческую армию. Тогда ко­мандующий приказал передать деньги Донскому пра­вительству. Но в ходе оставления Ростова это распо­ряжение не было выполнено.

Поздно вечером 9 февраля основные силы Добро­вольческой армии сосредоточились в станице Ольгин­ской. Силы армии состояли из Корниловского удар­ного полка, Георгиевского полка, трех офицерских ба­тальонов, юнкерского батальона, Ростовского добро­вольческого полка из учащейся молодежи Ростова, двух кавалерийских дивизионов, двух артиллерийских ба­тарей, морской роты, инженерной роты, чехословац­кого инженерного батальона, дивизиона смерти Кав­казской дивизии и нескольких партизанских отрядов. В своем большинстве это были только офицерские, командные кадры.

В Ольгинской генерал Корнилов провел реоргани­зацию Добровольческой армии, стремясь сделать ее мобильной и более боеспособной. Вся добровольчес­кая пехота сводилась в три полка: Офицерский гене­рала С. Л. Маркова — 750 человек, Партизанский ге­нерала А. П. Богаевского — около 1 ООО человек и Кор­ниловский ударный теперь уже полковника М. О. Не-женцева — тоже около 1 ООО человек. Армейская ка­валерия объединялась в четыре отряда, которые на­считывали немногим более 800 всадников. Создавал­ся артиллерийский дивизион в составе десяти орудий­ных расчетов. Штатским лицам Корнилов приказал оставить армию.

Такая реорганизация ликвидировала отдельные ба­тальоны и роты. Командиры батальонов переходили на положение ротных. Генерал-лейтенант Марков, бывший начальник штаба фронта стал полковым ко­мандиром. Полковники командовали взводами.

Из 3 700 бойцов Добровольческой армии 2 350 были офицерами. Среди них 36 генералов и 242 штаб-офи­цера, из которых 24 числилось за Генеральным шта­бом. Кадровых офицеров, то есть тех, кто получил офи­церское звание до первой мировой войны, насчиты­валось всего 500 человек. Офицеров военного време­ни, то есть получивших офицерское звание в ходе пер­вой мировой войны, было 1 848 человек. Из них — штабс-капитанов — 251, поручиков — 394, подпору­чиков — 535, прапорщиков — 668, в том числе произ­веденных из юнкеров. Почти все офицеры-доброволь­цы были фронтовиками, награжденными боевыми орденами.

В составе Добровольческой армии, выступавшей в «1-й Кубанский поход», было свыше тысячи юнке­ров, студентов, воспитанников кадетских корпусов и гимназистов старших классов. У подавляющего боль­шинства из них отцы воевали на фронтах первой ми­ровой войны, а сами они мечтали со временем стать кадровыми офицерами русской армии.

В первоначальном составе Добровольческой армии насчитывалось всего 235 нижних чинов — унтер-офи­церов и рядовых, последних — 169 человек. Это сви­детельствовало о том, что у белого движения не было тогда какой-либо поддержки в простом народе. И еще тем, что Корниловский ударный полк, солдатский, понес большие потери в людях.

До недавнего времени в отечественной историо­графии существовала точка зрения о том, что офи­церство Добровольческой армии с точки зрения его социального происхождения и имущественного поло­жения относилось к помещикам и капиталистам. Доб­ровольческая армия называлась «буржуазно-помещи­чьей», а входившие в ее состав «люди знали, за что они дрались», ибо «они не могли смириться с тем, что рабочие и крестьяне отняли у них и их отцов земли, имения, фабрики и заводы».

Историк А. Г. Кавтарадзе в своем исследовании ука­зывает, что на основании изучения послужных спис­ков 71 генерала и офицера — организаторов и видных деятелей Добровольческой армии, участников «1-го Ку­банского похода» к помещикам можно отнести толь­ко четырех человек. У 64 человек — 90 процентов — никакого недвижимого имущества, родового или бла­гоприобретенного, не имелось. У двух человек из это­го списка имущественные данные в послужных спис­ках отсутствовали.

Совершенно очевидно, что имущественное поло­жение у основной части участников «1-го Кубанского похода» — офицеров военного времени, юнкеров, вос­питанников кадетских корпусов и гимназистов стар­ших классов было еще более скромным.

Что же касается социального, классового проис­хождения, то из 71 человека старшего командного со­става Добровольческой армии, уходившей из Ростова на Кубань, потомственными дворянами по происхож­дению были 15—21 процент, личных дворян, полу­ченных в основном за фронтовые заслуги и боевые награды, — 27 человек, или 39 процентов. Остальные старшие офицеры-добровольцы происходили из ме­щан, крестьян, были сыновьями мелких чиновников и простых солдат.

Сам Лавр Георгиевич Корнилов называл себя сы­ном простого крестьянина-казака. Генерал от инфан­терии Михаил Васильевич Алексеев происходил из се­мьи солдата сверхсрочной службы. Антон Иванович Деникин был сыном армейского майора. Полковник Генерального штаба И. Ф. Патронов — из крестьян...

Обозы комплектовались в большой спешке — ло­шадей и повозки покупали у местного населения с большим трудом и за высокие цены. Крестьяне не хотели брать денежные ассигнации бывших прави­тельств, предпочитая обменивать лошадей, скот, хлеб, фураж за промышленные товары. То есть они предпо­читали натуральный обмен.

В казне Добровольческой армии, которой ведал ге­нерал Алексеев, имелось лишь 6 миллионов кредит­ными билетами и казначейскими обязательствами. Этих средств было явно мало для содержания немно­гочисленной белой армии. Прибегать к насильственным реквизициям ее командующий запретил. Он ду­мал о будущем и старался сохранить у простых людей порядочный облик добровольцев.

В 12 часов дня 13 февраля в станице Ольгинской состоялось последнее совещание перед тем, как выс­тупить в поход. Присутствовали генералы Корнилов, Алексеев, Деникин, Романовский, Лукомский, Мар­ков, Попов — походный атаман Донского казачьего войска, несколько строевых офицеров, приглашенных командующим.

Корнилов, поддержанный Алексеевым, высказал­ся за поход на Кубань, где рассчитывал получить под­держку от казачества и продолжать борьбу с больше­виками в области, хорошо обеспеченной провиантом и путями сообщений.

Генерал Лукомский высказал большие сомнения в правильности выбора походного маршрута: «При по­ходе на Екатеринодар нужно будет два раза перехо­дить железную дорогу — около станций Кагальниц-кой и Сосыка. Большевики, будучи отлично осведом­лены о нашем движении, преградят нам путь и подве­дут к месту боя бронированные поезда. Трудно будет спасти раненых, которых будет, конечно, много. На­чинающаяся распутица при условии, что половина обо­за на полозьях, затруднит движение. Заменить выби­вающихся из сил лошадей другими будет трудно».

Лукомский поддержал предложение генерала По­пова, звавшего добровольцев вместе с белыми донца­ми уйти в район Зимовников, где можно было пере­зимовать. Однако Корнилов не согласился: Зимовни­ки не позволяли Добровольческой армии располо­житься монолитно, что давало красным войскам воз­можность уничтожить ее по частям. Командующий оказался непоколебим в выбранном решении: поход на кубанскую столицу Екатеринодар не отменялся.

Остатки казачьих войск генерала Каледина под ко­мандой войскового походного атамана П. X. Попова — полторы тысячи человек с пятью пушками и сорока пулеметами — ушли в Сальские степи. Здесь они от­дохнут, переменят конский состав, пополнят обозы и вскоре возобновят боевые действия.

Добровольческая армия двинулась на Кубань. По­ход получит название «Ледового». В армейских рядах с винтовками и вещевыми мешками за плечами шли два бывших Верховных главнокомандующих русской армии в годы первой мировой войны — генералы от инфантерии Л. Г. Корнилов и М. В. Алексеев. Они шли вперед, утопая в глубоком снегу.

Алексеев незадолго перед этим писал своим близ­ким: «Мы уходим в степи, можем вернуться только, если будет милость Божья, но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».

Еще мрачнее было прощальное письмо Лавра Ге­оргиевича Корнилова, где были такие строки: «Боль­ше, вероятно, встретиться не придется». Письмо ока­залось пророческим.

От станицы Ольгинской до станицы Егорлыцкой 88 верст. Шли шесть дней. Генерал Корнилов отлич­но понимал, что при наличном составе армии, со сла­бой артиллерией и крайне ограниченном количестве боеприпасов решающее значение в бою будут иметь слаженные действия, дисциплинированность полков и батальонов. Поэтому главнокомандующий на всем протяжении марша продолжал заниматься сколачива­нием воинских коллективов.

О тех днях генерал А. И. Деникин в «Очерках рус­ской смуты» писал откровенно и правдиво: «... У Хо­мутовской Корнилов пропускает колонну. Маленькая фигура генерала уверенно и красиво сидит в седле на буланом английском коне. Он здоровается с проходя­щими частями. Отвечают радостно. Появление Лавра Георгиевича, его вид, его обращение вызывают у всех чувство приподнятости, готовности к жертвам. Кор­нилова любят, перед ним благоговеют.

В станице Егорлыцкой Добровольческую армию встретили довольно приветливо. Многие семьи про­явили заботу о раненых, выделили продовольствие для войск. На полном станичном сборе выступили Алек­сеев и Корнилов, объяснив положение в России и цели Добровольческой армии.

Егорлыцкая была последней станицей Донской об­ласти. Дальше начиналась Ставропольская губерния, занятая частями ушедшей с фронта 39-й пехотной ди­визией. Здесь еще не было советской власти, но были местные советы, анархия и ненависть к кадетам. Кор­нилов потребовал ускорить движение, по возможнос­ти избегая боев.

... В Лежанке путь преградил красногвардейский отряд с артиллерией. По команде генерала Маркова офицерский полк развернулся и, не останавливаясь, пошел в атаку, прямо на деревню, опоясанную лини­ями окопов. Огонь батареи становится беспорядоч­ным, ружейный и пулеметный — все более плотным. Цепи останавливаются и залегают перед болотистой, оттаявшей речкой.

В обход села выдвигается Корниловский полк. За ним с группой всадников устремляется и сам Лавр Ге­оргиевич с развернутым трехцветным флагом. В рядах волнение. Все взоры обращены туда, где виднеется фи­гура главнокомандующего. Вдоль большой дороги со­вершенно открыто юнкера подполковника Миончин-ского подводят орудия прямо к цепи. Наступление, однако, задерживается. Но вот офицерский полк не выдерживает: одна из рот бросается в холодную, лип­кую грязь речки и переходит вброд на другой берег. По полю бегут в панике люди, мечутся повозки, ска­чет батарея. Корниловский полк, вышедший к селу с запада через плотину, вместе с офицерским преследу­ет красногвардейцев...»

«1-й Кубанский поход» Добровольческой армии по сути дела был выходом из окружения. В который раз на своем веку генералу Л. Г. Корнилову пришлось выводить войска из окружения, и не в Маньчжурии, не в Венгрии, не в Карпатах — на своей, российской земле.

Корниловская армия вступила на кубанскую зем­лю с боем. Казачий край встретил добровольцев до­вольно радушно, накормив и напоив. Их все реже встречали открыто враждебно, предоставляя кров и продовольствие. Однако кубанское казачество еще не думало подниматься против большевиков. Станицы с населением в несколько тысяч человек выставляли только по нескольку десятков добровольцев, хотя ста­ничные сходы выражали Корнилову преданность. Только в станице Незамаевской к добровольцам прим­кнул отряд в полтораста человек.

Однако далеко не все казачьи станицы радушно встречали добровольцев. У Березанской произошел на­стоящий бой со станичниками, которые решили за­щищаться от белых. Только артиллерийский огонь и грозно развернувшиеся для атаки цепи пехоты заста­вили местных казаков оставить позиции и разойтись по домам.

Первые 250 верст пути Добровольческая армия, лег­ко сбивая на пути красногвардейские заслоны, про­шла без особых трудностей. Но в Кубанском военно-революционном комитете уже поняли всю опасность похода корниловских войск в направлении на Екате­ринодар. Красные военачальники бывший хорунжий А. Автономов и бывший есаул И. Сорокин собирают вокруг себя значительные силы и двигаются на кубан­скую столицу город Екатеринодар.

Теперь Добровольческой армии уже почти невозможно уклоняться от боевых столкновений с против­ником, имевшим огромный перевес в численности войск, коннице, артиллерии и боевых припасах. Бе­лые могли пополнить свои запасы патронов и снаря­дов только в случае захвата складов, расположенных вдоль железнодорожной магистрали Тихорецкая — Екатеринодар.

Начались почти беспрерывные бои. 2 марта глав­ные силы Добровольческой армии двинулись на ста­ницу Журавскую. Корниловский полк с боем берет станцию Выселки, но на ночлег войска располагаются в станице. Красные вновь занимают Выселки. Корни­лов приказывает Партизанскому полку генерала Бо-гаевского с батареей в два орудия ночной атакой от­бить железнодорожную станцию.

Богаевский отложил наступление на Выселки до утра, поскольку ночь была темная и холодная. Это обошлось добровольцам очень дорого, поскольку крас­ногвардейцы успели хорошо подготовиться к их встре­че. Колонна Партизанского полка, когда рассвет чуть забрезжил, двинулась к Выселкам. Под редким огнем своей артиллерии добровольцы развернулись в цепь и двинулись на станцию. Вдруг длинный гребень хол­мов, примыкавших к железнодорожному полотну, ожил и брызнул огнем пулеметов и винтовок. Во фланг и тыл ударила артиллерия красных. Цепи белогвар­дейцев залегли и стали отходить назад, оставив на поле много убитых.

Видя, что одному Партизанскому полку станцию не взять, Корнилов посылает ему в помощь офицер­ский полк генерала Маркова и батальон корниловцев. Партизаны вновь поднимаются в атаку и противник выбивается из Выселок. После боя командующий объезжает войска и благодарит их за одержанную по­беду.

На следующий день вновь ожесточенный бой с мно­гочисленным красногвардейским отрядом — на под­ступах к станице Кореновской. Защитники ее встре­чают белых сильным ружейным огнем. Юнкерский ба­тальон, не останавливаясь, разворачивается для боя, нацеливаясь на железнодорожную станцию Станич­ную. Корнилов находится в рядах атакующих, и все уговоры поберечь себя он отвергает.

Наступление белых на Кореновскую захлебывалось. Начал отход Корниловский ударный полк. Его пре­следуют красногвардейцы. Из армейского обоза ко­мандующему сообщают, что патроны и снаряды на исходе. Корнилов приказывает выдать последние, на­деясь на трофеи. Увидев командующего, стоящего в полный рост под ружейным огнем, корниловцы оста­навливаются и поворачиваются в штыковую атаку.

Лавр Георгиевич видит это и понимает, что их надо подкрепить. Он бросает вперед свой резерв — Парти­занский полк и чехословацкую роту. Едва эти воинс­кие части отделились от армейского обоза, как в его тылу появилась конница противника. Начальник тыла просит прикрытие обоза. Корнилов отправляет к нему офицера с приказанием: защищайтесь сами.

Корнилов садится на коня и меняет свой команд­ный пункт ближе к атакующим. Батарея полковника Третьякова идет вместе с цепями пехоты и открывает огонь в упор. Один из батальонов добровольцев дваж­ды выбивается из станицы и только с третьей атаки зацепляется за нее. Корниловцы с большими потеря­ми врываются в Кореновскую. С востока подходит Офицерский полк, который форсирует речку вброд, устилая свой путь телами убитых. У моста через Бей-сужек сгрудилась масса отступающих красногвардей­цев. Белая батарея, галопом проскакав по централь­ной улице станицы, разворачивается и обрушивает на бегущих град картечи.

В занятой станице и железнодорожной станции на­шлось немало огневых запасов. Здесь к Доброволь­ческой армии присоединились три сотни казаков из близкой станицы Брюховецкой. Войска получают не­большой отдых.

Высланные вперед разведчики принесли из Екате-ринодара неутешительные вести. Крупный отряд бе­лых казаков под командованием бывшего летчика В. Л. Покровского оставил город под угрозой его ок­ружения красными войсками. Вместе с ним ушли вой­сковой атаман Филимонов и глава Кубанского крае­вого правительства Быч.

Екатеринодар был занят крупными силами крас­ных. Главнокомандующий советскими войсками на Северном Кавказе Автономов доносил: «Москва. На­ционала Совнарком. Последний оплот контрреволю­ции город Екатеринодар сдался без боя 14 сего мар­та».

Новость была для командования Добровольческой армией тяжелой — терялся весь смысл похода на Ку­бань. Надежды на соединение с добровольцами гене­рал-майора Покровского пока не было — они ушли за реку Кубань в горы. Теперь Корнилову предстояло решать: куда двигаться дальше?

«Если бы Екатеринодар держался, — отметил на совещании командного состава армии Корнилов, — тогда не было бы других решений. Но теперь риско­вать нельзя. Мы пойдем за Кубань и там в спокойной обстановке, в горных станицах и черкесских аулах, от­дохнем, устроимся и выждем более благоприятных об­стоятельств».

Командование красных войск решило уничтожить Добровольческую армию на переправе через реку Ку­бань. Когда 5 марта в сумерках, соблюдая полнейшую тишину, белая армия двинулась на усть-лабинскую пе­реправу, она уже находилась в полукольце окружения. Оставленную станицу Кореновскую незамедлительно занимает крупный красногвардейский отряд под ко­мандованием И. Л. Сорокина.

Колонна корниловских войск остановилась перед станицей Усть-Лабинской верстах в двух — впереди оказался противник. Виднелась длинная, узкая дамба в две-три версты длиной и мост, который мог быть в любой момент взорван или сожжен, и железнодорож­ная магистраль. Кругом была степь с небольшими пе­релесками.

Армейский обоз, остановившийся посреди поля, оказался удобной мишенью — его стала обстреливать неприятельская артиллерия. А в обозе, кроме боепри­пасов находилось около 500 человек раненых и боль­ных, немало беженцев. Генерал Корнилов понял: надо во чтобы то ни стало пробиваться из окружения. Он приказал войскам идти на прорыв.

Всегда спокойный и уравновешенный генерал Бо-гаевский доносил, что его партизан теснят, и про­сил подкреплений. Командующий направил ему в помощь Корниловский ударный полк и юнкерский батальон. Корниловцы пошли в атаку на станицу, юнкера устремились к насыпи железной дороги. В атаку шли без выстрелов, только перед самым же­лезнодорожным полотном под ружейным огнем бро­сились на насыпь, из-за которой велся огонь, с кри­ками «Ура!»

Из поселка, расположенного близ станицы Усть-Лабинской, прибыл посланец, сообщивший, что жи­тели согласны пропустить добровольцев без боя, но при условии, что те не будут жечь дома. Цепи добро­вольцев поднялись и пошли в указанном направле­нии. Прибывший из Екатеринодара бронепоезд стал осыпать атакующих шрапнелью. Тем временем Парти­занский полк ворвался на станцию и в станицу, сбил красногвардейцев с их последней позиции на отвес­ном береговом скате, овладел мостом и перешел реку Кубань. Путь в горы был свободен. Красные пресле­довали добровольцев, но те отбились от них.

За сутки Добровольческая армия прошла с боями 40 верст. Она остановилась только в станице Некра­совской, которую красногвардейский отряд оставил без боя. Люди и лошади были измучены, но отдыха дать им было нельзя: в Майкопе собирались совет­ские отряды, ожидая выхода на них Добровольческой армии.

Корнилов применил военную хитрость. Белые про­должили движение на юг, но, переправившись через реку Белую, круто повернули на запад. Во время пе­реправы добровольцам пришлось выдержать сильный бой с противником, который шел почти весь день 10 марта. Корниловцы сумели взять верх, проведя успешную контратаку в направлении гор. Через обра­зовавшуюся брешь Добровольческая армия ушла в ле­систые предгорья Кавказских гор.

Через трое суток белые полки достигли черкес­ского аула Шенджи и встали на постой. Здесь состо­ялась встреча армейского командования с генералом Покровским. Его отряд представлял собой значитель­ную силу и состоял преимущественно из кубанских казаков.

В ходе переговоров стороны пришли к тому, что отряд Покровского вливается в состав Доброволь­ческой армии, а кубанская власть продолжает свою деятельность, основанную на идеях сепаратизма и автономии Кубани в составе Российского государ­ства. Первой совместной операцией стал захват ста­ницы Ново-Дмитриевской, где стояли крупные силы красных. Но брать ее пришлось одним доброволь­цам.

Накануне всю ночь лил дождь. Люди шли медлен­но, дрожа от холода, тяжело волоча ноги в разбухших сапогах. К полудню пошел снег, подул северный ве­тер. В трех километрах от станицы белый авангард был обстрелян белыми с противоположного берега реки. Но главная беда оказалась в другом — вешними вода­ми унесло мост.

Тогда стали искать брод, вода в котором достигала глубины до одного метра. Первым перебрался на ту сторону под артиллерийским огнем Офицерский полк. Его командир генерал Марков не стал ожидать пере­правы других частей и бросил батальоны с полузамерз­шими бойцами на станицу, откуда велся сильный пу­леметный огонь. В станице начались рукопашные схватки, всю ночь шла стрельба. Красные войска ут­ром атаковали Ново-Дмитриевскую, но были отбиты.

В течение нескольких последующих дней генерал Л. Г. Корнилов занимался реорганизацией Доброволь­ческой армии, в которую вливались один за другим подходившие кубанские войска. Теперь ее численность возросла до 6 тысяч человек. Но вместе с тем в два раза вырос обоз, что сказывалось на маневренности войск.

Теперь Добровольческая армия состояла из трех бригад, 1-й командовал генерал Марков и состояла она из Офицерского полка, 1-го Кубанского стрелко­вого полка, инженерной роты и двух батарей. Во гла­ве 2-й бригады встал генерал Богаевский, имея под командованием Корниловский ударный полк, Парти­занский полк, пластунский батальон кубанцев, инже­нерную роту и две артиллерийские батареи. В состав конной бригады генерала Эрдели вошли три полка — 1-й Конный, Кубанский казачий и Черкесский (по­следние два находились в стадии формирования) и конная батарея.

С этими силами командующий Добровольческой армии генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Кор­нилов решил штурмовать столицу Кубанского края город Екатеринодар.

7. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

Операция виделась весьма рискованной — в Ека-теринодаре находились более превосходящие силы про­тивника, которые не испытывали нужды в боеприпа­сах и особенно в артиллерийских снарядах. В штабе белой армии были сомневающиеся, но не было несо­гласных с решением командующего. До сих пор Доб­ровольческая армия не знала неудач на поле боя и выполняла, невзирая на невероятные трудности похо­да, всякий маневр, который ей указывал Корнилов. Второй месяц добровольцы шли вперед, разбивая все преграды, которые им встречались на пути.

План операции состоял в следующем: разбить от­ряды противника, действовавшие южнее Екатерино-дара, для того чтобы обеспечить возможность пере­правы и увеличить запас боеприпасов за счет захва­ченных большевистских складов. Затем предстояло внезапным ударом захватить станицу Елизаветинскую в 18 верстах от города — пункт, где имелась паромная переправа и где белую армию меньше всего ожидали. После этого намечалось переправиться всеми силами через Кубань и атаковать Екатеринодар.

Поход на кубанскую столицу начался Доброволь­ческой армией без больших шансов на успех. На всем пути она встречала самое ожесточенное сопротивле­ние красных войск. Бригада под командованием гене­рала Богаевского после кровопролитного боя захва­тывает станицы Григорьевскую и Смоленскую. Кон­ница генерала Эрдели овладела Елизаветинской.

Марковская бригада во взаимодействии с брига­дой генерала Богаевского после тяжелого боя занима­ет станицу Георгие-Афипскую. Ее защитники обру­шили на атакующих добровольцев сильный огонь ар­тиллерийских батарей, который подкрепился еще ору­дийными залпами подошедшего бронепоезда. От боль­ших потерь в людях добровольцев спасла только вы­сокая железнодорожная насыпь, проложенная по за­ливным лугам.

Георгие-Афипскую удалось взять штурмом только во второй половине дня. Поистине драгоценными тро­феями оказались взятые на станции около 700 пушеч­ных снарядов. Подорвав железнодорожное полотно, белые бригады двинулись к станице Елизаветинской, которая имела паромную переправу через реку Кубань.

Выход Добровольческой армии из станицы Геор-гие-Афипской считается началом штурма Екатерино-дара, который являлся конечной целью «1-го Кубан­ского похода». В случае успеха Корнилов мог сделать город административным центром свободной от со­ветской власти части Юга России. Такой шаг поды­мал белое движение в умах местного населения, прежде всего кубанского казачества. Действительно, через ко­роткое время оно превратит Добровольческую армии в массовую и она пойдет походом на Москву.

Конница генерала Эрдели 26 марта была уже на противоположном берегу Кубани. Переправа через полноводную реку давалась пехоте, артиллерии и обо­зам с большим трудом. Паром в Елизаветинской мог взять на себя за один раз 15 всадников, или 4 повозки с лошадьми, или 50 человек. Удалось пригнать еще один паром, но меньшей подъемной силы. Нашлось десяток рыбачьих лодок.

Всего предстояло перевезти на противоположный берег армию, которая, вместе с беженцами, насчиты­вала не менее 9 тысяч человек, до 4 тысяч лошадей и около 600 различных повозок, артиллерийских ору­дий и зарядных ящиков.

Переправа длилась трое суток — днем и ночью. К 27 марта к коннице Эрдели присоединилась 2-я бри­гада. Марковцы оставались на другом речном берегу до конца, прикрывая обозы и беженцев от ожидавше­гося удара противника. Переправа проходила почти в мирных условиях. Лишь 27 марта небольшой красно­гвардейский отряд попытался атаковать Елизаветинс­кую, открыв артиллерийский огонь по станице.

Смелый замысел Корнилова, поразивший вообра­жение большевиков и спутавший все расчеты их ко­мандования, не был доведен до логического заверше­ния. Причина крылась в одном — над тактическими принципами, требовавшими быстрого сосредоточения всех сил для решительного удара, восторжествовало чувство человечности — огромная моральная сила бе­лого вождя, привлекавшая к нему сердца доброволь­цев, которая порой сковывала размах стратегических замыслов и тактических действий командующего Доб­ровольческой армией.

Лавр Георгиевич мог, рассчитывая на трудную про­ходимость левобережных плавней, оставить для при­крытия обоза с беженцами, ранеными и больными части вспомогательного назначения. Они у него были — охранная и инженерные роты, воинские ко­манды кубанского правительства, вооруженных чи­нов обоза. Бригада Маркова — одна треть армейских сил — могла бы к вечеру 27 марта сосредоточиться в Елизаветинской. Но тогда, в случае нападения на обоз больших сил противника, участь находившихся при нем людей была бы решена по законам военного вре­мени. Красные не щадили попавших к ним добро­вольцев.

Корнилов оставил на левом берегу Кубани брига­ду — половину пехоты армии — и генерала Маркова, известного своей твердостью и решительностью в са­мых критических ситуациях.

Во второй половине 27 марта бригада генерала Бо­гаевского перешла в наступление. Красноармейцы не выдержали атаки добровольцев и стали отходить к Ека-теринодару. Они остановились на линии близлежащих

хуторов, в трех верстах от города. Корнилов не сомне­вался в успехе штурма Екатеринодара — контратака красных была легко отбита, из города дошли сведения о начавшейся там панике и ожидании прибытия боль­ших подкреплений к защитникам кубанской столи­цы. Последнее заставляло командующего Доброволь­ческой армией спешить.

Генерала Корнилова не смущало то, что числен­ность революционных полков и отрядов составляла почти 20 тысяч бойцов. Силы обороняющихся крас­ных войск в три с лишним раза превышали силы бе­лых, у которых бригада Маркова оставалась еще на левом берегу Кубани. Корниловский план овладения Екатеринодаром выглядел в силу этого авантюрным, хотя и основывался на реальных боевых возможнос­тях Добровольческой армии.

Утром 28-го числа бригада Богаевского продолжи­ла наступление на Екатеринодар. Корниловскому удар­ному полку приказано было атаковать Черноморский вокзал в северной части города. Партизанскому полку генерала Казановича — атаковать западные городские кварталы. Конной бригаде генерала Эрдели главноко­мандующий приказал обойти Екатеринодар с севера, перерезать Черноморскую и Владикавказскую желез­ные дороги и поднять казаков большой станицы Паш­ковской, близлежащей к городу с востока.

К полудню бригада генерала Богаевского, всего лишь с тысячу штыков, овладела линией хуторов и фермой на берегу Кубани. Красные отряды при под­держке сильного артиллерийского огня вновь захва­тили ферму. Бой за ферму окончился победой добро­вольцев, которые потеряли в тот день много людей. В числе раненых оказались генерал Казанович, будущий деникинский генерал полковник Улагай, партизан есаул Лазарев.

Под вечер генерал Корнилов получил донесение, что действующие на правом крыле Партизанский полк, кубанские пластуны и батальон 1-го Кубанского стрел­кового полка под командованием полковника П. К Писарева после жестокого боя овладели коже­венным заводом на городской окраине. Однако от ге­нерала Эрдели не поступало сообщений, что вызыва­ло в корниловском штабе тревогу. Но в целом настро­ение в стане белых было приподнятое — они не со­мневались, что Екатеринодар падет.

Корнилов хотел перебраться на ночлег в городское предместье, но его отговорили. Работники штаба раз­местились на расположенной в трех верстах от города ферме сельскохозяйственного кооперативного обще­ства, среди хозяйственных построек которой имелся один жилой дом.

На рассвете 29 марта штабных работников разбу­дили разрывы артиллерийских снарядов. Место для штаба бьио выбрано неудачно. Небольшая роща и по­стройки в открытом поле хорошо просматривались и неизбежно должны были стать мишенью защитников Екатеринодара. Ферма стояла на перекрестке двух до­рог, по которым все время сновали люди и повозки.

Начальник армейского штаба генерал Романовс­кий не проявил настойчивости, предлагая командую­щему перенести штаб в другое место, более безопас­ное от артиллерийского огня. Но Корнилов не при­нял это предложение — с фермы хорошо просматри­вались позиции красных, их линии окопов и потому было легко управлять наступающими войсками. Он приказал уточнить обстановку.

Донесения принесли мало хороших вестей. За ночь боевая линия не продвинулась. Ночные атаки успеха не принесли. Кубанские стрелки дошли до ручья, от­делявшего от городского предместья артиллерийские казармы, обнесенные кругом земляным валом, пред­ставлявшим прекрасное оборонительное сооружение, и дальше продвинуться не смогли. Полки 2-й бригады заметно поредели. В Корниловский полк влили около трех сотен мобилизованных кубанских казаков, но они оказались в большей части необученными. Неженцев, чтобы поддержать боевой дух корниловцев, бесстраш­но сидел или ходил под ружейным огнем в первой цепи своих бойцов.

Лишь у конной бригады генерала Эрдели дела шли успешно. Добровольческая конница взяла северное предместье Екатеринодара, перерезала железные до­роги и держала путь к многолюдной станице Пашков-ской, враждебно настроенной к советской власти. Воз­можное восстание в ближайшем тылу Екатеринодар-ского гарнизона сулило благоприятные перспективы в борьбе за столицу Кубани.

В корниловский штаб пришло сообщение, что в Елизаветинской начала переправу 1-я бригада, отдох­нувшая и горевшая желанием пойти в бой.

Генерал Корнилов принял решение начать штурм Екатеринодара в 16 часов 30 минут. Первыми начали наступление полк кубанских стрелков, приступом взяв­ших артиллерийские казармы. Затем в атаку подня­лись было корниловцы, но под губительным пулемет­ным и ружейным огнем их цепь вновь залегла. Тогда Неженцев личным примером поднял в атаку пехотин­цев и вдруг упал, сраженный наповал пулей. Был ра­нен его помощник полковник Индейкин.

Потрясенные смертью любимого командира и по­терей многих командиров, перемешанные цепи кор­ниловцев и елизаветинских мобилизованных казаков помалу стали пятиться назад, к спасительному оврагу и своим окопам.

Тем временем к роковому месту подходил послед­ний резерв Корнилова — 2-й батальон Партизанского полка, пришедший с правого фланга. Генерал Б. Н. Ка-занович, с рукой на перевязи, превозмогая боль пере­битого плеча, повел его в атаку. Партизаны и подняв­шиеся на приступ корниловцы, елизаветинские каза­ки опрокинули передовые цепи красноармейцев. К ночи атакующие добровольцы вплотную подошли к городском кварталам.

Дальше продвинуться не удалось. Бригада Марко­ва стала закрепляться в артиллерийских казармах. Кор­ниловский полк удерживал занятую позицию. Кон­ница Эрдели поспешно отходила из Пашковской, что­бы не оказаться отрезанной от главных сил Добро­вольческой армии.

Лавра Георгиевича потрясла смерть командира Кор-ниловского полка полковника Неженцева, человека поистине бесстрашного и способного военачальника. Корнилов стал угрюм и задумчив. Ни разу с тех пор шутка не срывалась с его уст, никто не видел больше его улыбки. Когда к штабу на повозке подвезли тело Неженцева, командующий склонился над ним, долго с глубокой тоской смотрел ему в лицо, потом пере­крестил и поцеловал его, прощаясь как с любимым сыном...

30 марта генерал от инфантерии в последний раз собрал военный совет Добровольческой армии. На этот шаг его побудило не столько желание выслушать мне­ния начальников относительно плана предстоящих бо­евых действий, сколько надежда вселить в них убеж­дение в необходимости решительного штурма Екате-ринодара. В тесной комнатке собрались генералы Алек­сеев, Романовский, Марков, Богаевский, Деникин, полковник Филимонов.

Корнилов говорил сухо и сжато. Армия потеряла около тысячи человек убитыми и ранеными. Части перемешались, люди до крайности утомлены физи­чески и морально. Мобилизованные казаки расходят­ся по станицам. Конница, по всей видимости, ничего серьезного сделать не может. Снарядов и патронов мало. Число раненых перевалило в армейском лазаре­те за полторы тысячи человек.

Командующий, хороший военный психолог, чув­ствовал подавленное состояние своих ближайших со­ратников. Глухим голосом, но резко и отчетливо зая­вил, что несмотря на тяжелое положение, не видит другого выхода, как на рассвете атаковать Екатерино­дар. Возразил только один генерал Алексеев. Он пред­ложил отложить атаку на одни сутки, чтобы дать вой-схам отдохнуть и произвести перегруппировку сил. Корнилов был вынужден с ним согласиться.

Наступило утро 31 марта 1918 года. Разорвавший­ся в штабном домике артиллерийский снаряд лишил Добровольческую армию ее командующего, который в самом начале гражданской войны на необъятных про­сторах возглавил белое дело...

В ночь на 2 апреля тела генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова и полковника М. О. Неженцева были тайно погребены на пустыре за немецкой колонией Гначбау, что в 50 верстах севернее города Екатерино­дара. На месте захоронения не было оставлено ни мо­гильных холмиков, ни крестов. Карты местности с ко­ординатами могил взяли с собой только три человека.

Добровольческая армия отступала. Утром красные войска заняли колонию. Место захоронения было об­наружено, трупы вырыты. Корнилова опознали по по­гонам полного генерала. Сорвав с него мундир, тело Корнилова бросили на повозку, покрыли брезентом и отвезли в Екатеринодар.

Созданная в белой армии «Особая комиссия по рас­следованию злодеяний большевиков» по свидетель­ствам очевидцев установила факт глумления над те­лом генерала Корнилова. Сперва его привезли во двор гостиницы Губкина, где проживало командование красных войск — Сорокин, Золотарев, Чистов, Чуп-рин. Сброшенное на землю тело покойника сфотографировали, после чего попытались повесить на де­реве, но веревка оборвалась. Затем обезображенный ударами шашек труп отвезли на городские бойни, где, обложив соломой, сожгли в присутствии прибывших начальников екатеринодарского гарнизона. Собран­ный пепел был развеян.

Когда Добровольческая армия взяла кубанскую сто­лицу, в могиле Корнилова были обнаружены лишь кус­ки гроба. На месте гибели командующего доброволь­цы поставили скромный деревянный крест. В 1920 году, когда белая армия отступала, красные, вступив в Екатеринодар, сожгли ферму и уничтожили могиль­ный крест.

... 3 октября 1918 года командующий Доброволь­ческой армией генерал А. И. Деникин учредил «Знак отличия 1-го Кубанского похода». Было зарегистри­ровано 3 698 его участников. Знак за № 1 по праву принадлежал генералу от инфантерии Лавру Георгие­вичу Корнилову. Человеку воинской чести, попытав­шемуся вооруженной рукой воззвать к жизни уходя­щую в историю старую Россию.

Алексей Шишов, военный историк и писатель, ве­дущий научный сотрудник Института военной ис­тории Министерства обороны РФ, профессор Рос­сийской академии естественных наук, член прав­ления Русского исторического общества, капитан 1 ранга запаса

КРАСНОВ

1. БОЕЦ, НАЕЗДНИК, ЛИТЕРАТОР

Петр Николаевич Краснов родился в 1869 году в семье казачьего офицера (впоследствии генерал-лей­тенанта) Николая Ивановича Краснова в Санкт-Пе­тербурге, где Николай Иванович служил в Главном Управлении Казачьих Войск.

Красновы были известным на Дону казачьим ро­дом. Предок их, чье имя остается неизвестным_; при­шел сюда из волжского города Камышина, осел в хоперской станице Букановской и был принят здесь в казачество. Когда это случилось, точно определить не­возможно.

Первым Красновым, чья биография известна бо­лее или менее точно и кто прославил Красновых на весь Дон сверху до низу и с низа до верховий, стал Иван Кузьмич Краснов (1752—1812), генерал-майор, имя которого было в начале XX века навечно присво­ено 15-му Донскому казачьему полку. Сын простого казака, начавший службу полковым писарем, за мно­гочисленные подвиги был возвышен до казавшихся недосягаемыми офицерских чинов, служил под коман­дованием А. В. Суворова, М. И. Кутузова, М. И. Пла­това и погиб в сражении под Колоцким монастырем за два дня до Бородинского сражения. Донских гене­ралов, павших на поле боя, можно по пальцам пере­считать. Профессиональные воины не имели привыч­ки подставлять голову, сами били противника умело и расчетливо. И ставший исключением отчаянно храб­рый генерал Краснов не был забыт благодарными по­томками. Когда в 1904 году семнадцати первоочеред­ным донским полкам присвоили имена почетных ше­фов, то в один ряд с Суворовым, Кутузовым, Ерма­ком Тимофеевичем, Платовым, Потемкиным, Бакла­новым был поставлен и генерал-майор Иван Кузьмич Краснов. Вот только полк, носивший его имя, в 1918 го­ду почти в полном составе ушел к большевикам...

Честно служил царю и Отечеству сын Ивана Кузь­мича, подполковник Иван Иванович Краснов, и внук, тоже Иван Иванович, но уже генерал-лейтенант, ге­рой обороны Таганрога в Крымскую войну. Иван Ива­нович Краснов (младший) стал известен и как деятель культуры. Им были напечатаны стихотворные произ­ведения «Тихий Дон» и «Князь Василько», историчес­кие и историко-этнографическцеработы: «О казачьей службе», «Низовые и верховые казаки», «Малоросси­яне на Дону», «Иногородние на Дону», «Партия на Дону», «О строевой казачьей службе», «Оборона Та­ганрога и берегов Азовского моря», «Донцы на Кав­казе» и другие.

Возможно, начиная с И. И. Краснова, литератур­ные способности стали наследственными в роду Крас­новых.

Сын И. И. Краснова, отец нашего героя, Николай Иванович Краснов был типичным представителем сво­его рода — лихой, храбрый воин, известный литера­тор...

Н. И. Краснов закончил 1-й кадетский корпус в Санкт-Петербурге, служил в Донской гвардейской ба­тарее и здесь впервые проявил мужество и находчи­вость. Однажды он конвоировал транспорт с порохом для батареи, и в самом городе, на Литейном проспек­те, у одной из повозок с порохом от трения загорелась ось — Николай Краснов не растерялся, зашел в бли­жайший ресторан, взял графин с водой, вынес и за­лил огонь.

В Крымскую войну он служил под командованием своего отца в отряде, защищавшем Таганрог. Во вре­мя отражения английского десанта казаки батареи, где служил Краснов, подбили английскую канонерку, ко­торая села на мель. Н. И. Краснов с казаками своей батареи в конном строю атаковал по мелководью под­битое судно и снял с него 4 орудия.

По окончании войны Николай Краснов поступил в Школу колонновожатых (Академия Генерального штаба). По окончании ее получил задание составить «Военно-статистическое описание земли Войска Дон­ского». Этот труд по истории, географии и этногра­фии Войска Донского, изданный в 1863 году, стал, по мнению специалистов, краеугольным камнем для всех последующих, дополнительных, описаний земли Вой­ска Донского.

Карьера Н. И. Краснова удалась. Он служил в Глав­ном Управлении Казачьих Войск, считался специали­стом в деле статистики, представлял русское прави­тельство на Статистическом конгрессе в Пеште, пре­подавал военную статистику наследнику цесаревичу Николаю Александровичу (будущему Николаю II), в отставку вышел в чине генерал-лейтенанта.

Все это время Н. И. Краснов публиковал статьи по истории Дона, о донских атаманах, о донском коне­водстве, о возможности привлекать казаков на мор­скую службу, используя опыт их прошлых набегов на Турцию и Крым... Исторические повести «Казак Иван Богатый» и «Тяжкий грех Булавина» показывают, что и художественное творчество не было чуждо Николаю Ивановичу.

Служившие и жившие вдали от берегов родимого Дона казачьи генералы (а Н. И. Краснов в этом отно­шении был не одинок) все же числились казаками той или иной станицы, где им и их детям полагались, как и всем прочим казакам, земельные паи. Николай Ива­нович числился в станице Вёшенской, и землю ему отвели на левом берету Дона около хутора Каргина. Землю он сдавал в аренду, а арендную плату наказал использовать для поддержки и развития школ для ка­зачат. Неизвестно, бывал ли он сам в станице Вёшен­ской, но сохранились письма, в которых он регулярно сообщал станичному правлению о себе и о своих сы­новьях, тоже числившихся казаками Вёшенской ста­ницы.

Сыновьями Бог Николая Ивановича не обидел. Старший сын его, Андрей Николаевич, оценивается в нашей отечественной истории как «выдающийся уче­ный-естествоиспытатель, классик отечественной бо­танической и физической географии, основополож­ник современной науки о ландшафтах и один из ос­новоположников экологического направления в есте­ствознании и географии». Друг В. И. Вернадского, первый донской казак, совершивший кругосветное путешествие, создатель Батумского ботанического сада... Андрей Николаевич умер до революции и по-, хоронен на территории Батумского ботанического сада. И даже при Советской власти над могилой его возвы­шался памятник. Может быть, власти не догадывались, чей это родственник, чей брат...

Второй сын Николая Ивановича Краснова, Пла­тон Николаевич, известный математик и видный же­лезнодорожный деятель, много занимался перевода­ми западной лирики на русский язык, писал крити­ческие и историко-литературные статьи. Он близко сошелся с литературными кругами столицы, был же­нат на писательнице Екатерине Андреевне Бекетовой, родной тетке Александра Блока.

И лишь третий из сыновей Николая Ивановича Краснова, Петр Николаевич, наш герой, пошел по сте­зе предков, поступил на военную службу.

Петр Краснов числился казаком Вёшенской ста­ницы, но рос и учился в Санкт-Петербурге. Он закон­чил пять классов 1-й классической гимназии, пере­шел в Александровский кадетский корпус, закончил корпус по первому разряду и был зачислен в 1-е Пав­ловское военное училище. Павловское училище гото­вило офицеров для русской пехоты и отличалось стро­гой дисциплиной и особо «отчетливо» поставленной строевой подготовкой. Юный Краснов за особые ус­пехи, дисциплину и рано проявившиеся организатор­ские способности был назначен фельдфебелем (чин, равный «старшине» в современной российской армии) «роты Его Величества», роты, над которой шефство­вал сам царь. В 1889 году Павловское училище было закончено Красновым по первому разряду с занесе­нием имени выпускника на мраморную доску. Пер­вый разряд давал право выпускнику первым выбирать полк, в котором он хотел бы служить. Однако для тех, кто выбирал какую-либо гвардейскую часть, необхо­димо было заручиться согласием офицеров этой части принять в свою среду нового члена. Так складывалась гвардейская корпоративность, когда полки на протя­жении десятилетий пополнялись представителями уз­кого круга аристократических фамилий. Красновы слу­жили в 6-й лейб-гвардии Донской конной батарее, дед нашего героя несколько лет командовал лейб-гвардии казачьим полком и собирал материал по его истории. Но Петр Николаевич Краснов выбрал лейб-гвардии Атаманский полк, второй из донских гвардейских пол­ков.

Атаманский полк был создан в 1775 году как лич­ный десятисотенный полк атамана А. И. Иловайско­го. С тех пор эта воинская часть традиционно счита­лась донской гвардией. Сменялись атаманы, но оста­вался Атаманский полк. При Николае I атаманом всех казачьих войск был объявлен наследник престола, и Атаманский полк через какое-то время перевели с Дона в столицу и уравняли в правах с гвардией. Отныне он назывался лейб-гвардии Атаманский Наследника Це­саревича полком.

Почему Краснов избрал именно этот полк? Вы­росший в Петербурге, он помнил о своем происхож­дении, с детства увлекался донской историей и, види­мо, болезненно воспринимал, когда его называли «пе­тербургским казаком». Всю жизнь он стремился сбли­зиться с простым донским казаком, стать поистине «своим» в казачьей среде. И на службу хотел идти со «своими», хоперцами, верхнедонцами. Как человек военный, он не мог не думать о карьере и выбрал лейб-гвардию, но в гвардии он выбрал полк, где служили казаки с Хопра, с Верхнего Дона. Это был традицион­но пополняемый «верховцами» Атаманский полк (лейб-казачий так же традиционно формировался из «низовцев»).

В Атаманском полку вакансий не было, первый год Краснов числился «прикомандированным», а за­тем уже стал «коренным атаманцем», корнетом слав­ного полка.

Казалось, что Петр Краснов просто создан для ка­валерийской службы. Небольшого роста, мускулистый, выносливый, прекрасный наездник, знаток и люби­тель лошадей. В первый же год в полку он зарекомен­довал себя как четкий, быстрый, организованный, точный, гибкий, умный и надежный работник. Рабо­тающий от зари до зари, аккуратный, подтянутый, внешне приятный Краснов быстро вписался в друж­ную атаманскую семью. Но ему мало было военной карьеры, мало одной (хотя и любимой) казачьей служ­бы. Как и многие Красновы, он мечтал стать настоя­щим писателем. Один из биографов П. Н. Краснова писал, что еще 12—15-летним мальчиком Петр Крас­нов издавал журнал, который сам составлял, набирал и печатал. В 1891 году в военном издании «Русский инвалид» появились его первые печатные работы. Впо­следствии он сотрудничал с «Петербургским листком», «Биржевыми ведомостями», «Петербургской газетой», «Отдыхом», «Нивой», «Военным сборником». Он пи­сал военно-теоретические статьи, выступал с ними участником извечного «спора между кавалерией и кон­ницей». Он защищал овеянную романтикой казачью систему службы от нападок со стороны апологетов «регулярства» и в то же время писал художественные произведения: рассказы, повести.

Жизненный практицизм, высвечивание слабых сто­рон в подготовке войск к боевой работе странным об­разом сочетались с наивной романтизацией казаче­ства как явления, воспеванием славного прошлого. В своих рассказах о жизни русского офицерства Крас­нов открыто противостоит Куприну и его «Поедин­ку», где жизнь офицеров захолустного гарнизона тупа и беспросветна, у Краснова офицеры — особая благо­родная каста. Его считают монархистом. Позже он так описал сцену, когда царь знакомил наследника пре­стола, Атамана всех казачьих войск, с его Атаманским Наследника Цесаревича полком: «Государь взял на руки наследника и медленно пошел с ним вдоль фронта казаков. Я стоял во главе своей 3-й сотни и оттуда заметил, что шашки в руках казаков 1-й и 2-й сотен качались... И по мере того, как Государь шел с На­следником вдоль фронта, плакали казаки и кача­лись шашки в грубых мозолистых руках, и остановить это качание я не мог и не хотел...»

Впрочем, можно ли говорить об устойчивых поли­тических взглядах писателя, художника, человека, ко­торый во многом живет эмоциями?

В 1892 году Краснов поступил в Академию Гене­рального штаба, но в следующем году был отчислен «за невыдержанием переводного экзамена». Вполне возможно. Именно тогда выходит в свет его первая книга, сборник повестей и рассказов «На озере». Учиться в Академии и одновременно так много пи­сать и публиковать — труд непосильный. Однако не­которые биографы будущего атамана считают, что из Академии он ушел по собственному желанию, так как по отношению к нему была допущена бестактность со стороны начальника Академии.

В родном полку Краснова ждет производство в сот­ники, а в следующем 1894 году он назначается полко­вым адъютантом, практически начальником штаба пол­ка, человеком, отвечающим за всю полковую доку­ментацию.

Он начинает работать в архивах, собирать матери­ал по истории Атаманского полка, а затем на его ос­нове издает книгу «Атаманская памятка. Краткий очерк истории лейб-гвардии Его императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича полка». В это же вре­мя выходят в свет роман «Атаман Платов», сборник рассказов «Донцы», такой же сборник «Ваграм», кни­га «Донской казачий полк в начале XIX века».

В нарастающей волне либеральной критики режи­ма, всей русской жизни, армии в том числе, произве­дения Краснова звучат явно не в тон, и правительство относится к нему благожелательно. Донской наказ­ной атаман постоянно приказывает делать в «Донских войсковых ведомостях» перепечатки красновских ста­тей из других газет и журналов.

В 1897 году, когда в Эфиопию была послана пер­вая русская дипломатическая миссия, ей был придан конвой из гвардейских казаков. Начальником конвоя назначался сотник Краснов.

Посольство отправилось морем от Одессы до Джи­бути, а оттуда три месяца пробиралась через пустыни и горы до Аддис-Абебы. Тяжелые переходы в непри­вычных климатических условиях требовали напряже­ния всех сил. Но игра стоила свеч. Признание Росси­ей правительства Менелика II упрочило независимость Эфиопии, боровшейся с итальянцами, и повысило престиж России. Эфиопам была продемонстрирована мощь их нового союзника, что произошло довольно своеобразно — казаки конвоя показали свою боевую выучку, джигитовку, умение владеть оружием. В при­сутствии самого Менелика, его вельмож и населения Краснов сам начал учения конвоя, первым проскакал, стоя одновременно на двух лошадях, за ним показали свое умение казаки. Эфиопы были в восторге, никто из воинов Менелика не смог повторить ничего подоб­ного. Казаки были щедро награждены, Краснову пре­поднесли офицерский крест Эфиопской звезды 3-й степени.

Вслед за этим сотник был послан из Аддис-Абебы на родину с важными документами. За одиннадцать дней он проскакал на муле тысячеверстный путь, ко­торый посольство проделало за три месяца. Через ме­сяц Краснов был в Санкт-Петербурге, доставил бума­ги по назначению и получил заслуженную награду — орден Святого Станислава 2-й степени, орден «По­четного легиона» от союзников-французов и чин подъесаула.

Впечатления от экспедиции нашли отражение в двух книгах: «Казаки в Африке» и «Казаки в Абисси­нии». Художественное произведение «Любовь абиссин­ки» стало в один ряд с успевшими выйти рассказами и повестями.

Романтическое путешествие закончилось, подъ­есаул Краснов вернулся к монотонной полковой жиз­ни. По возвращении из командировки он женился. Жена его, Лидия Федоровна Гринейзен, евангеличес-ко-лютеранского вероисповедания, дочь действитель­ного статского советника («штатского генерала»), на­чинала как камерная певица. Брак с П. Н. Красновым был для нее вторым. С однолюбом Красновым она прожила в мире и согласии сорок пять лет. Нет ника­ких сведений об амурных увлечениях Петра Николае­вича ни до, ни после женитьбы. И полковые застолья, которыми славились офицерские собрания гвардей­ских полков, его не привлекали. Только за письмен­ным столом и в самой строевой службе находил он истинное удовольствие, пьянел от игры воображения, как на пир мчался на полковые и сотенные учения, с увлечением участвовал во всех конно-спортивных со­ревнованиях.

В 1899—1900 годах П. Н. Краснов командовал сот­ней в своем полку. Но начальство уже отметило его незаурядные способности и стало давать ему отдель­ные поручения, где требовались острый ум, организа­торские способности, военное мастерство, широкий кругозор. Краснов посылается в Казанскую губернию для оказания помощи крестьянам после неурожая, в качестве специального корреспондента «Русского ин­валида» («инвалид» в те времена означал вышедшего в отставку воина-ветерана), едет на Дальний Восток, где идет подавление европейскими державами китайско­го восстания, здесь впервые принимает участие в бое­вых действиях, затем — Япония и Индия. В результа­те увидели свет книги «Борьба с Китаем» и «По Азии».

В 1902 году Краснов участвует в знаменитых Кур­ских маневрах в качестве ординарца при генерале Ку-ропаткине, командующем Южной армией. В том же году командируется в Закавказье изучать жизнь и быт казаков на турецкой и персидской границах.

Вернувшись из командировки и опубликовав ряд очерков об увиденном, подъесаул Краснов вновь при­нимает должность полкового адъютанта Атаманского полка.

В 1904 году, когда началась русско-японская вой­на, Краснов просит направить его на театр военных действий и вновь оказывается на Дальнем Востоке в качестве корреспондента все той же офицерской пра­вительственной газеты «Русский инвалид». Но он не ограничивается ролью наблюдателя. Официально П. Н. Краснов приписывается к штабу Забайкальской казачьей дивизии и вместе с забайкальцами участвует в боях. За авангардные бои, где Краснов командовал частями забайкальских казаков, он награждается ор­деном Святой Анны 4-й степени «за храбрость», а за бои в составе 10-го армейского корпуса под Ляояном — орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Далее следуют бои на реке Шаха и под Мук­деном и дополнительная награда — мечи к уже имею­щемуся ордену Святого Станислава. В результате уча­стия в боях и наблюдений выходит двухтомник «Год войны».

В 1906 году Краснов принимает 3-ю сотню Ата­манского полка, а в 1907-м командируется в Офицер­скую кавалерийскую школу, своеобразные «курсы по­вышения квалификации». В том же году он произво­дится в есаулы «за выслугу лет», но получает стар­шинство с 10 августа 1901 года.

Обучение в Офицерской кавалерийской школе от­шлифовало навыки конника. Краснова начинают счи­тать лучшим инструктором и знатоком конного дела на Дону. После окончания школы он был оставлен в ней начальником казачьего отдела и произведен в вой­сковые старшины. А в 1910 году за выдающиеся успе­хи по службе П. Н. Краснов получил звание полков­ника.

В своей книге «Старые Вёшки» В. Н. Королев при­водит аттестацию Краснова, подписанную заместите­лем начальника Офицерской кавалерийской школы князем Багратионом: «Службу знает отлично, отно­сясь к ней с увлечением, а потому представляет для подчиненных прекрасный пример, проявляя строгую требовательность, беспристрастие и заботливость. От­лично знает быт офицера и нижнего чина. Подробно изучил самобытный уклад казачьей жизни. Здоровья отличного. Хороший манежный ездок и превосход­ный, неутомимый, лихой наездник в поле. Очень раз­витой, способный и в высшей степени любознатель­ный, талантливый штаб-офицер, не только интересу­ющийся военным делом, но и проявляющий к нему исключительную любовь. Много раз бывал за грани­цей... Знает иностранные языки. Следя за военной литературой, принимает в ней видное участие; за свои талантливые статьи давно отмечен крупными автори­тетами.

Работоспособность и энергия его, разумная ини­циатива строевой деятельности исключительные, по­чему всякое поручение исполняется этим штаб-офи­цером превосходно и с ярким оттенком высокого во­инского духа. Прекрасный семьянин, чужд кутежей, азарта и искания популярности. Рассудительный, так­тичный, настойчивый, с сильной волей и характером, он пользуется авторитетом у сослуживцев и подчи­ненных. Бережливый к казенному интересу, одарен организаторскими способностями.

Выдающийся штаб-офицер этот достоин возмож­но скорейшего выдвижения по службе и назначения командиром казачьего полка вне очереди».

В 1911 году П. Н. Краснов был назначен команди­ром 1-го Сибирского казачьего имени Ермака Тимо­феевича полка, стоявшего в городе Джаркенте, и про­командовал им до 1913 года, после чего получил в ко­мандование 10-й Донской казачий генерала Луковки-на полк, расположенный в г. Замостье, в Царстве Польском.

К началу первой мировой войны Краснов был ко­мандиром одного из лучших полков русской конницы в составе Краонской бригады (полки этой бригады — 9-й и 10-й Донские — в 1814 году отличились под Кра-оном) 1-й Донской казачьей дивизии. Он стал широ­ко известен как военный публицист, историк-попу­ляризатор, автор биографии Суворова и учебного по­собия «Картины былого Тихого Дона» (эта книга ис­пользуется в учебном процессе в средней школе и сей­час), талантливый романист, автор романов «В жи­тейском море», «Погром», «Потерянные», повестей «Фарфоровый кролик», «Волшебная песня», многочис­ленных рассказов. Спортсмены-конники знали его как блестящего знатока и большого любителя лошадей. Даже рассказы и публицистические статьи свои он подписывал «Гр. А. Д.» — «Град» (кличка любимой лошади).

Мировая война предоставила ему новые возмож­ности прославиться. В первые же дни войны Краснов с казаками идет в набег на австрийскую территорию, на железнодорожную станцию Любеч, базу разверты­вания австро-венгерских войск. Стремительный кон­ный бросок заканчивается атакой станции в пешем строю, где Краснов «личным примером под огнем ув­лек спешенные сотни», захватил станцию и взорвал мост. За этот подвиг он был награжден «Георгиевским оружием», а в ноябре 1914 года производится в гене­рал-майоры.

Командуя 10-м Донским полком, а затем всей Кра-онской бригадой, Краснов воюет лихо, дерзко и эф­фективно, умудряется водить казаков в картинно кра­сивые конные атаки под развернутыми полковыми штандартами и при этом почти не несет потерь.

Атаки казаков под Незвиской, Баламутовкой, Ржа-венцами в начале 1915 года упрочили боевую репута­цию Краснова, раненого, но оставшегося в строю. В апреле 1915 года он назначается командовать 3-й бри­гадой Туземной («Дикой») дивизии, состоявшей из доб­ровольцев, горцев Кавказа. В мае следует новое отли­чие у местечка Дзвиняч и награждение орденом Свя­того Георгия 4-й степени.

В июле, в тяжелые дни отступления русской ар­мии, Краснов назначается начальником 3-й Донской дивизии, но сразу же переводится во 2-ю Сводно-казачью, прикрывающую отступление армии на самом опасном участке. Во главе этой дивизии П. Н. Крас­нов воевал около двух лет. Он оказался именно в той среде, которую изучал всю предыдущую жизнь, кото­рой восторгался. Донцы, кубанцы и терцы, предста­вители трех казачьих войск, составляли полки 2-й Сводно-казачьей дивизии, из оренбургских казаков состояла дивизионная артиллерия. Начальником штаба дивизии был назначен молодой донской полковник Святослав Варламович Денисов, человек, сыгравший немаловажную роль в судьбе Краснова.

В 1915 году, когда дивизии пришлось прикрывать отход русских войск, силы ее и силы напиравших нем­цев были несопоставимы. Упорной обороной, прика­зом «Ни шагу назад!» ситуации не разрешить. И Крас­нов начинает маневренную борьбу, вклинивается меж наступающими германскими колоннами, не обороня­ется, но сам нападает. Одна из ночных атак кубанцев и терцев решает дело. Потрясенные дерзким внезап­ным нападением, немцы останавливают наступление на пять суток и дают русским войскам отдохнуть и укрепиться. В разгар боев, когда судьба фронта опять зависает на волоске, дивизия Краснова прорывает немецкие позиции и уходит в рейд по вражеским ты­лам, нарушая управление войсками, сея панику и не­разбериху. Еще один набег, дорого стоивший против­нику, Краснов совершает осенью 1915 года.

В 1916 году, когда готовился знаменитый Бруси-ловский прорыв, командование, учитывая опыт Крас­нова, планировало бросить его дивизию в рейд по ав­стрийским тылам, на Ковель, крупный транспортный узел, с другой стороны туда же должна была проры­ваться армия генерала Каледина. В случае успеха — прорыва австрийского фронта в двух местах и захвата Ковеля — вся операция превратилась бы для австрий­цев в огромные «Канны», крупнейший «котел», пле­нение армии.

В целом план не удался. Каледин фронт прорвал, но перед частями Краснова противник устоял, пехота не смогла прорвать австрийскую оборону, и Краснов вместо того, чтобы ворваться в прорыв и помчаться по тылам неприятеля, бросил своих казаков в пешем строю взламывать австрийскую оборону. Бои в усло­виях болотистой местности достигли невиданного на­кала, австрийцы сняли части с других участков фрон­та и бросили против Краснова. Брусилов воспользо­вался этим. Под общим напором на ослабленных уча­стках австрийцы покатились на запад, оставляя тро­феи и пленных. Так, притянув на себя силы против­ника, Краснов способствовал общему успеху всего Юго-Западного фронта.

Февральская революция 1917 года произошла для многих совершенно неожиданно. П. Н. Краснов в это время принимал участие в разработке плана очеред­ной, как надеялись — последней, наступательной опе­рации, которая должна была вывести Австро-Венгрию из войны. Но Россия первой не выдержала напряже­ния этой войны и стала разваливаться. Гнойник, на­бухавший на протяжении столетий, прорвался. Изна­чально никто не разглядел в революции ничего страш­ного. Краснов, человек практического склада ума, видел слабость Николая И, сознавал необходимость перемен. «Мы верили, — писал он, — что великая бес­кровная революция прошла, что Временное правитель­ство идет быстрыми шагами к Учредительному собра­нию, а Учредительное собрание — к конституцион­ной монархии с великим князем Михаилом Алексан­дровичем во главе»*. Но началось страшное, вместе с развалом страны стала разлагаться армия.

2-я Сводно-казачья дивизия была выведена в тыл и тут, соприкоснувшись с «революционными» частя­ми, стала разлагаться. Для Краснова это был шок. На глазах всей дивизии «революционные солдаты» арес­товали его по нелепому обвинению, и лишь самооб­ладание позволило Краснову избежать расправы. Счи­тая свой прежний авторитет в дивизии утерянным, Краснов подал в отставку. Он считал, что армии нет, война проиграна, надо как можно скорее мириться с немцами и распустить обезумевших солдат по дерев­ням. Многие войсковые начальники поддерживали его. Но Временное правительство верило, что «революци­онная армия» разобьет немцев, и собиралось воевать «до победного конца». Отставку Краснова не приня­ли, но его самого перевели командовать 1-й Кубан­ской дивизией.

Оправившись после пережитого шока, Краснов стал прислушиваться и присматриваться к казакам-кубан­цам. Все они были политизированны. «Я слышал, как казаки совершенно серьезно говорили о республике с царем, или о монархии, но без царя, и т. п.», — вспо­минал генерал. Больше всего их интересовала земля, не отберут ли ее у казаков безземельные пришлые кре­стьяне. Гарантию от крестьянских посягательств на ка­зачью землю видели в своей казачьей власти, в авто­номии или даже в создании своей казачьей республи­ки. Меньше всего думали о войне, о необходимости дальше воевать с немцами. Примерно такие же на­строения были у донцов.

Краснов пытался убедить казаков. Он объяснял им программы разных политических партий, цели вой­ны, значение Босфора и Дарданелл, которые по дого­воренности с союзниками после победы должны были отойти к России. Более того, он доказывал им «гео­графическую невозможность создания самостоятель­ной казачьей республики, о чем мечтали многие горя­чие головы даже и с офицерскими погонами на плечах». Отметим этот факт, отметим, что летом 1917 года Краснов доказывал невозможность создания «само­стоятельной казачьей республики»...

Не зря П. Н. Краснов считался прекрасным орато­ром. Казаки стали прислушиваться к нему. Но как толь­ко части дивизии попытались направить против взбун­товавшейся пехоты, казаки не пошли, пали духом и грозились убить Краснова и полковых командиров. Конфликтовать вдали от родной земли с многомилли­онной солдатской массой они явно уклонялись.

24 августа П. Н. Краснов был послан принять ко­мандование 3-м конным корпусом.

Верхушка армии, стремясь спасти страну от окон­чательного развала и видя неспособность Временного правительства, попыталась произвести военный пере­ворот и установить сильную власть. Верховный глав­нокомандующий генерал Л. Г. Корнилов обвинил Вре­менное правительство в пособничестве немцам и дви­нул на Петроград войска. Глава Временного правитель­ства А.Ф. Керенский объявил Корнилова мятежником. В этой войне патриотически настроенных генералов с демократами Краснов безоговорочно встал на сторону генералов. На вопрос Корнилова: «С нами вы, генерал, или против нас?» — он ответил: «Я старый солдат, ваше высокопревосходительство, и всякое ваше приказание исполню в точности и беспрекословно».

Корнилов послал Краснова взять под свою коман­ду 3-й конный корпус, основную ударную силу, иду­щую на Петроград «наводить порядок». «Мы все так жаждали возрождения армии и надежды на победу, что готовы были тогда идти с кем угодно, лишь бы выздоровела наша горячо любимая армия», — вспо­минал Краснов.

Но основная масса солдат оказалась против Кор­нилова, она боялась восстановления дисциплины, смертной казни за воинские преступления, считала, что Корнилов хочет продолжения войны, как и поло­жено генералу, а Керенский — за мир. И пока Крас­нов искал прежнего начальника корпуса генерала Кры-мова, чтобы принять от него командование, войска, посланные на Петроград, были остановлены сабота­жем железнодорожников, сопротивлением петроград­ского гарнизона, работой агитаторов. Командование Московского военного округа пригрозило Корнилову всей мощью округа. Военный переворот грозил вы­литься в полномасштабную гражданскую войну внут­ри русской армии, что вовсе не способствовало бы оздоровлению армии и страны и победе над немцами. Корнилов осознал это и принял решение прекратить свое выступление. Он был арестован и со своими бли­жайшими сподвижниками посажен в городе Быхове в тюрьму, переоборудованную из женской гимназии. Непосредственно руководивший движением войск на Петроград генерал Крымов застрелился.

3-й конный корпус, оставшись без руководства, волновался, и Краснов прибыл как раз вовремя, что­бы победители, сторонники Керенского, дали ему то же задание, что и Корнилов, вступить в командова­ние корпусом и успокоить его.

Неудача корниловского выступления, борьба «пат­риотов» с «демократами» усилила левых радикалов — большевиков. Краснов сразу же отметил это. Керен­скому теперь «угрожали не правые круги, притихшие и подавленные под солдатским террором, а анархия и большевизм». Понял это и Керенский. Через три дня после ареста Корнилова он отдал приказ все тому же 3-му конному корпусу приблизиться вплотную к Пет­рограду и расположиться в Павловске, Гатчине и Пе­тергофе. Вызванному в Петроград Краснову объясни­ли, что ему предстоит бороться за Керенского, «кото­рый все-таки хочет добра России», против Ленина и большевиков. В 3-м конном корпусе Краснов был принят хоро­шо. Корпус состоял из 1-й Донской дивизии, в кото­рой Краснов начинал войну, и из Уссурийской каза­чьей. Казаки-донцы помнили и уважали его, с уссу-рийцами дело обстояло хуже, после встречи с офице­рами дивизии на душе Краснова было «гадко, склизко и противно». Но и здесь неутомимый генерал взялся за дело, стал подтягивать, оздоровлять, проводить бе­седы...

В октябре корпус как будто нарочно стали раздер­гивать, требовать из него отдельные части для выпол­нения разных заданий и посылать их подальше от Пет­рограда. Заподозривший неладное Краснов противил­ся, но вынужден был подчиняться приказам свыше.

В конце октября, когда в Петрограде началось вы­ступление большевиков, под рукой у Краснова вмес­то положенных 50 сотен всадников оставалось всего 18 сотен, корпусная артиллерия сократилась напо­ловину.

И все же именно в ополовиненный корпус Крас­нова бежал из Петрограда от большевиков Керенский.

Керенского Краснов презирал и ненавидел, все в Керенском было Краснову «противно до гадливого от­вращения», в Керенском видел генерал одного из ви­новников разрушения русской армии. Но в нем же Краснов видел законного главу государства. «Она (Рос­сия — А. В.) его избрала, она пошла за ним, она не сумела найти вождя способнее, пойду помогать ему, если он за Россию...» — думал Краснов. Керенский впоследствии вспоминал, что Краснов держал себя «с большой, но корректной сдержанностью. Он был во­обще все время очень, как говорится, себе на уме. Однако у меня сразу создалось впечатление, что лич­но он готов все сделать для подавления большевист­ского мятежа».

Керенский назначил Краснова командующим ар­мией, которая должна была идти на Петроград против большевиков. Но армия была армией лишь на бумаге. С пятью сотнями донцов и сотней енисейцев двинул­ся Краснов в поход, который впоследствии был на-зван большевиками «мятежом Керенского — Красно­ва». Казаки легко и без потерь захватили Гатчину, рас­пустили пленных на все четыре стороны, после уто­мительных переговоров и двух орудийных выстрелов разогнали царскосельский гарнизон и заняли Царское Село. Но занятые населенные пункты окончательно растворили в себе силы казаков. Обещанная Керен­ским армия не подходила, казаки отказывались идти вперед одни, без пехоты. Появились разговоры, что за Керенским никто не стоит, вся армия за большеви­ков.

30 октября под Пулково сотни Краснова столкну­лись с пятью-шестью тысячами красногвардейцев и матросов и были отбиты. Ночью к казакам прибыли представители от матросов и предложили договорить­ся самим, без генералов, без Керенского.

Переговоры затянулись. «Викжель», профсоюз же­лезнодорожников, угрожая всеобщей забастовкой, тре­бовал, чтобы Керенский помирился с большевиками и составил однородное социалистическое правитель­ство. В ходе переговоров казачьи сотни разлагались.

1 ноября делегация матросов предложила казакам произвести размен: казаки выдадут большевикам Ке­ренского, а матросы казакам выдадут Ленина, «ухо на ухо поменяем», тогда и междоусобица закончится. Ка­заки поверили. Они стали требовать, чтобы Краснов выдал Керенского, и порывались сделать это. Крас­нов предупредил Керенского, чтобы тот бежал. В это время большевики, нарушив перемирие, ввели войска в Гатчину, где находились Краснов и Керенский-Керенский бежал, переодевшись в кожаный кос­тюм шофера и прикрыв пол-лица мотоциклетными очками. Казаки, заподозрив Краснова в содействии побегу, потребовали его к ответу. Фактически они предали его. Но Краснову удалось переломить настро­ение. Он вышел к 9-му Донскому полку, требовавше­му от него объяснений, и поинтересовался, выдали ли матросы казакам Ленина, как обещали. Казаки мол­чали. «Я знаю, что я делаю, — сказал казакам Крас­нов. — Я вас привел сюда, и я вас выведу отсюда. Верь­те мне, и вы не погибнете, а будете на Дону».

Формально перемирие между матросами и казака­ми продолжалось. Краснова пригласили в Смольный для переговоров, это было скрытым арестом.

Но пятитысячную массу казаков под Петроградом надо было кормить и содержать, и большевистское ру­ководство, само державшееся на волоске, предпочло отпустить Краснова, чтобы он увел казаков из-под Пет­рограда на Дон.

Страна все глубже и глубже опускалась в омут все­общего хаоса. Собрать две дивизии казаков, усадить в эшелоны (которые надо было еще найти) и довести до родных куреней — бремя для человека, не облаченно­го реальной властью, непосильное. Но Краснов спра­вился. Почти всю зиму пробирался он с казаками че­рез сотрясаемую революцией Россию. В первых чис­лах февраля 1918 года Краснов, распустив приведен­ных казаков по домам, прибыл в донскую столицу — Новочеркасск.

Ситуация на Дону была не лучше, чем под Петро­градом. Выборный донской атаман А. М. Каледин, не признавший власть большевиков и вступивший с ними в войну, застрелился. Казаки не хотели защищать Дон от большевиков. В Каменской они создали Донской казачий военно-революционный комитет, который, подравшись с верными Каледину частями, признал большевистский СНК и начал войну со своим атама­ном и Войсковым Кругом. После смерти Каледина из ста с лишним тысяч боеспособных донских казаков, участвовавших в мировой войне, лишь полторы ты­сячи как-то противостояли большевикам. Собравши­еся в Ростове под знамена генерала Корнилова офи­церы, гордо именовавшиеся «Добровольческой арми­ей», численно немногим превышали три тысячи че­ловек.

Опасаясь окружения, Добровольческая армия ушла из Ростова на Кубань в свой легендарный «Ледовый поход». Ожидая «пробуждения казачества», ушли в Сальские степи донские офицеры и казаки походного атамана П. X. Попова. Поход впоследствии назвали «Степным», а его участников — «степняками».

П. Н. Краснов не участвовал ни в «Ледовом», ни в «Степном» походах. Разуверившись в предавших его казаках, он укрылся в станице Константиновской и жил там под немецкой фамилией (взял фамилию жены?).

На Дон пришла Красная гвардия. Установилась Советская власть.

2. ВО ГЛАВЕ ВСЕВЕЛИКОГО ВОЙСКА ДОНСКОГО

Весна 1918 года на Дону была временем смутным и тревожным. Советская власть установилась в горо­дах и окружных центрах, большинство захолустных хуторов и станиц, узнав об установлении новой вла­сти по телеграфу, согласно вывесили над правления­ми красные флаги, но должностные лица остались прежние. Исподволь накалялись страсти. Крестьяне, как и всюду по России, попытались поделить и рас­пахать помещичью землю. Зарились они и на каза­чьи угодья, на войсковой запас земли. Казаки, кото­рым из-за экстенсивного земледелия земли тоже не хватало, хотя имели они ее втрое больше, чем крес­тьяне, насторожились. Положение усугублялось «ду­ростью» новой власти, среди которой было много дек­лассированного элемента, арестами офицеров-донцов, враждебным настроем пришедших на Дон красно­гвардейцев, которым после бедного и голодного Се­вера казалось, что богатый Юг чужд и враждебен. Вдобавок ко всему по территории Украины подходи­ли немцы, а перед ними откатывались разрозненные полуанархические отряды украинских «социалисти­ческих армий». Пьяные разгульные толпища украин­ских красногвардейцев (а первыми отступали наиме­нее дисциплинированные) получили на Дону прозви­ще «чертова свадьба».

Еще в марте на Дону начинают вспыхивать раз­розненные восстания, но быстро гаснут. Советская власть перебирается из ненадежной донской столи­цы — Новочеркасска — в Ростов-на-Дону. И в бли­жайшее время казаки лежащей около Новочеркасска Кривянской станицы, задравшись с присланными рек­визировать хлеб матросами, поднимают восстание и врываются в город. Красная гвардия, присланная из Ростова, Новочеркасск отбила, но казаки, пользуясь разливом Дона, засели на островах у станицы Заплав-ской и стали формировать свою Донскую армию. Во главе армии стал генерал Поляков, а начальником штаба у него стал полковник С. В. Денисов, бывший начальником штаба у Краснова во 2-й сводно-казачь-ей дивизии.

Известие о восстании под Новочеркасском прока­тилось по всему Дону. Восстали казаки во 2-м Дон­ском округе, на Донце, на Верхнем Дону, на Хопре.

Услышав о восстании на Дону, повернула на север Добровольческая армия, понесшая страшные потери под Екатеринодаром и лишившаяся там своего вождя, Л. Г. Корнилова. Две тысячи «добровольцев», все, что осталось в строю после «Ледового похода», подошли к границам Дона и расположились в станице Мечетин-ской. Вышли из Сальской степи и двинулись к Ново­черкасску партизаны походного атамана П. X. Попо­ва, полторы тысячи штыков и сабель.

В самой станице Константиновской, где скрывал­ся П. Н. Краснов, тоже было неспокойно. Казаки хо­тели восставать и искали достойного предводителя. К сожалению, это были те самые ребята из 9-го Донско­го полка, который чуть было не разменял Ленина и Троцкого на Керенского и Краснова. Когда делегация пришла к Краснову и спросила, не возглавит ли он 9-й полк, который готов выступить против большеви­ков и Красной гвардии, Краснов, прекрасно помня события под Петроградом, ответил:

— Я эту сволочь прекрасно знаю и никакого дела с ней иметь не хочу.

Затем в Константиновскую вступили партизаны ге­нерала Попова, но и в них Краснов не поверил и не присоединился к отряду.

Меж тем немецкие войска вступили на террито­рию Дона, начались бои под Ростовом. 6 мая Ростов­ский вокзал был захвачен отрядом полковника Дроз-довского, идущим с Румынского фронта на соедине­ние с Добровольческой армией. Из Ростова Дроздов-ский пошел на Новочеркасск, где вновь разгорелись бои. Донская армия генерала Полякова, Дроздовцы и партизаны Попова объединили свои усилия. 8 мая 1918 года они заняли Новочеркасск. В тот же день нем­цами был занят Ростов.

Занятие Новочеркасска еще не решало окончатель­но всего дела. Кроме города пока лишь 10 станиц (из 134) были в руках восставших. И самое неприятное — среди захвативших город повстанцев не было един­ства.

Созданное повстанцами Временное Донское пра­вительство не доверяло генералу П. X. Попову, встре­тило его довольно холодно. Главной причиной было то, что у Попова в отряде преобладали офицеры, а среди восставших казаков все еще жили порожденные революцией антиофицерские настроения.

В споре за власть, который неминуемо стал разго­раться, и «партизаны» и «заплавцы» пошли по пути наименьшего сопротивления, стали искать третью ком­промиссную фигуру. 9 мая Временное Донское пра­вительство обсуждало вопрос о передаче всей воен­ной власти генералу А. И. Деникину, командующему Добровольческой армией после смерти Л. Г. Корни­лова. Но главенство Деникина означало немедленный конфликт с немцами, для борьбы с которыми Добро­вольческая армия по идее и создавалась (а с больше­виками боролась как с немецкими ставленниками). Для такой борьбы нужны были совершенно иные силы и средства, не две тысячи «добровольцев» и не разроз­ненные сотни восставших казаков. Сам Деникин не особо жаловал Временное Донское правительство, счи­тал его «многоголовым совдепом», главу его Г. П. Яно-ва — «правым демагогом», а походного атамана По­пова — «человеком вялым и нерешительным».

Противоречия в какой-то мере разрешились на Круге Спасения Дона, собравшемся 11 мая в Ново­черкасске. Не надеясь до конца на массовую поддерж­ку, восставшие обеспечили себе большинство на Кру­ге самой избирательной системой, согласно которой станица выдвигала на Круг одного делегата, а полк или дружина, выставленные станицей против боль­шевиков, — двух делегатов. Практически это был Круг из представителей восставших полков и дружин. Пред­седателем Круга и его товарищем (заместителем) были избраны члены Временного Донского правительства. Большинство принадлежало казакам низовых станиц, «черкасне». Круг назвали «серым», на нем почти не было интеллигенции, только казаки-повстанцы. «Этот серый Круг имел одну цель — спасти Дон от боль­шевиков, спасти во что бы то ни стало и какою бы то ни было ценой.

Он был истинно народным и потому коротким, мудрым и деловым в своих заседаниях и решениях. Он коротко и просто сказал, что хочет Дон теперь: порядка.

Что будет в России и какова она будет, он не ду­мал. Это не его дело и не потому не его дело, что он отшатнулся от России, а потому, что он чувствовал себя слишком маленьким и ничтожным, чтобы затра­гивать такие большие вопросы», — писал впоследствии Краснов.

Круг объявил принудительный заем в 4,2 млн руб­лей у местных капиталистов, которые не особо помо­гали материально, хотя всей душой сочувствовали ан­тибольшевистскому движению. Далее было принято решение о создании регулярной армии для борьбы с большевиками. К немцам была послана делегация с целью «твердо отстаивать существующие ныне грани­цы области, ее независимость и самобытность казаче­ства».

Естественно встал вопрос об атамане. Кому дове­рить власть в столь неспокойное время? Генералу П. X. Попову? Но Попов не имел опыта военных дей­ствий, до Степного похода он был начальником Но­вочеркасского юнкерского училища, в мировой войне не участвовал. Деникину? Эта кандидатура отметалась без рассуждений. Деникин был «солдатский» генерал, а здесь нужен был казак. И тут полковник С. В. Дени­сов напомнил о П. Н. Краснове. Краснов был пригла­шен на Круг с просьбой «высказаться о современной политической обстановке».

Может быть, такова участь всех «петербургских ка­заков»... Человек практического ума, Краснов востор­женно писал о казаках. Они его предали, позволили арестовать на своих глазах, готовы были выдать, и он однажды высказал, что он думает о некоторых кон­кретных представителях казачества. Но Круг пригла­сил его... И Краснов явился.

Знал ли он о перспективах подобного приглаше­ния? Да, это было практически приглашение в атама­ны. Почему именно его? Краснов объяснял это тем, что был в тот момент «старшим по службе из донских генералов», последняя должность — командир корпу­са. Объяснял тем, что «члены Круга знали генерала Краснова как молодого офицера, знали как полково­го командира, как начальника дивизии и командира корпуса, они видели его в боях, привыкли верить ему и повиноваться ему, а главное — суеверно верили в его счастье, потому что не раз на войне он выхо­дил победителем из очень сложных и тяжелых поло­жений. Про него знали, что он любит и жалеет дон­ских казаков, и каждый знает, что простой народ это­му слову жалеть придает особое значение».

Краснов, знаток донской жизни и донской исто­рии, знал, но умолчал, что Круг вообще-то искал жер­тву. Любое замкнутое сообщество, а Войско Донское таковым являлось, ввязываясь в сомнительное меро­приятие, лидера, вождя, предпочитает брать со сторо­ны, чтоб не было усиления того или иного клана сре­ди своих, чтоб никому из своих не было обидно, чтоб не жалко было сдать «чужака» в случае провала. Тако­ва судьба Разина, Пугачева, Булавина. Краснов «лю­бил и жалел донских казаков»... Но ведь так говорят о чужих. Донских казаков любит и жалеет казак «петер­бургский»; свой донец знает цену всем и каждому, такие слова к нему неприменимы, как глупо было бы сказать, что сосед «любит и жалеет» всех своих сосе­дей, восхищается ими. Свой своим не восхищается.

И все же Краснов откликнулся и пошел, потому что он был «петербургский казак», с комплексами, с ностальгией, с любовью «ко всему казачьему».

Два часа при гробовом молчании Круга Краснов говорил о положении на Дону и в России. Его доклад стал программой деятельности Круга. Предусматри­валось привлечение на свою сторону всех слоев каза­чества. Тезис «казачество стоит вне партий» стремил­ся затушевать классовые противоречия внутри сооб­щества, тезис «все силы на восстановление старины» идеализировал добуржуазные «патриархальные отно­шения вольных степей» и должен был придать движе­нию ореол романтизма. Тезис «казачество участвует в освобождении русского народа от большевизма» опре­делял цели объединения, но, учитывая отсутствие един­ства взглядов по этому вопросу среди казаков, Крас­нов уточнил непосредственные цели военных дей­ствий — выход на линию Царицын — Поворино — Лиски.

Взаимоотношения с антисоветскими силами были оговорены в тезисе «все, кто против большевиков, — наши союзники». Отношение к немецким войскам, которые, будучи в данный момент антибольшевист­ской силой, подходили под разряд «союзников», было выражено туманно: «С немцами войны быть не мо­жет, но казачество — свободно».

В интересах казачьего сообщества было высказано требование утверждения всех прав казачества при «вос­становлении России». Большая самостоятельность Дона в будущем, его своеобразная «автономия» выра­зились в тезисе, что донской атаман будет непосред­ственно подчиняться лицу, возглавляющему централь­ную власть.

Гарантом воплощения в жизнь всех этих идей про­грамма считала создание постоянной казачьей армии. 16 мая 1918 г. П. Н. Краснов был избран донским атаманом 107 голосами против 23. Других претенден­тов на этот пост не было. Лишь 1 голос был подан за социалиста П. Агеева.

Избирался Краснов временно, до Большого Вой­скового Круга, который предполагали собрать, когда Войско Донское будет освобождено от большевиков и все население сможет принять участие в выборах.

Однако Краснов отказался принять атаманский пернач, поставил Кругу условие: принять заранее под­готовленные им законы. Это были законы об атаман­ской власти, согласно им атаман утверждал законы, назначал всех министров правительства, становился высшим руководителем всех внешних сношений, вер­ховным вождем Донской армии, то есть полновласт­ным правителем Дона. Далее шли законы о вере («пер­венствующей» считалась православная, но все иновер­цы пользовались правом свободного отправления их веры и богослужения), о правах и обязанностях граж­дан (подтверждались демократические свободы), о за­конах.

Не опасаясь обвинений в приверженности старо­му режиму, Краснов объявлял: «Впредь до издания и обнародования новых законов Всевеликое Войско Дон­ское управляется на твердых основах Свода законов Российской империи, за исключением тех статей, ко­торые настоящими основными законами отменяют­ся». Отменялись все законы Временного правитель­ства и все декреты Совета Народных Комиссаров. Армия возвращалась к уставам, изданным до 23 фев­раля 1917 года. В законах оговаривалось создание но­вого правительства — «Совета управляющих», созда­ние отдела финансов, войскового суда. Предлагались донские флаг, герб и гимн. Флаг — три продольные полосы синего, желтого и алого цвета — символизи­ровал «три народности, издревле живущие на донской земле», казаков, калмыков и русских. Герб изображал нагого казака в папахе, при шашке, ружье и амуни­ции, сидящего верхом на бочке. Гимном становилась модификация песни «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон».

— Вы хозяева земли Донской, я ваш управляю­щий, — сказал Краснов Кругу. — Все дело в доверии. Если вы мне доверяете, вы принимаете предложен­ные мною законы, если вы их не примете, значит, вы мне не доверяете, боитесь, что я использую власть, вами данную, во вред Войску. Тогда нам не о чем раз­говаривать. Без вашего полного доверия я править Войском не могу.

Полного доверия со стороны Круга к Краснову не было. Но вопрос был поставлен прямо и на него надо было прямо отвечать. Законы приняли.

— Умник — это верно, но... дюже доверять ему опасно. Но мы по банку вдарили, пошли на пан или пропал — дали всю власть. Что выйдет — не знаем, — говорили разъезжавшиеся с Круга казаки.

Круг разъехался. Наделенный диктаторскими пол­номочиями атаман остался править Войском.

К управлению, к административной работе, Крас­нов подошел как к искусству, к творческому процессу. Именно поэтому он и требовал диктаторских полномо­чий. «Донскому атаману предстояло творить, и он пред­почитал остаться один вне критики Круга или Кругом назначенного правительства», — вспоминал Краснов.

— Творчество, — сказал он в одной из своих ре­чей, — никогда не было уделом коллектива. Мадонну Рафаэля создал Рафаэль, а не комитет художников...

Что же собирался творить атаман? Ему нужна была мощная сила для борьбы с большевиками, для восста­новления России, мощное народное движение, в ко­торое безоглядно влилось бы казачество, то есть дви­жение, отвечающее казачьим интересам и выражаю­щее их.

Препятствия встречали Краснова на каждом шагу. Во-первых, Дон не был един. Казаки составляли лишь 43 % населения. Да и то какая-то часть их изначально присоединилась к большевикам. Таких было мало, их называли изменниками, но все же... Донские крестья­не, коренные и недавно пришедшие на Дон, беззе­мельные, в подавляющем большинстве были настрое­ны против казаков, против атаманской власти. По­этому они единодушнее, чем где бы то ни было в Рос­сии, выступали за Советскую власть. Получался замк­нутый круг. Противопоставить Советской России еди­ный Дон было абсолютно невозможно, но именно благодаря настроениям крестьян, испугавшись этого настроения, казаки и восстали против большевиков. Помирись казаки с крестьянами, никто и не подумает свергать Советы в далекой Москве. Повстанцы при всех своих боевых качествах, как и во времена кресть­янских войн, освободив свою станицу, не хотели идти дальше, и «поднять их на энергичное преследование противника не представлялось возможным. Все пока держалось на исключительной доблести и самопожер­твовании офицеров, учащейся молодежи и особенно стариков, своим авторитетом влиявших на фронтови­ков». Как считали современники, «восставая, казаки меньше всего думали об устройстве своего государ­ства. Восставая, ни на минуту не забывали того, что можно помириться, коль скоро Советская власть со­гласится не нарушать их станичного быта». Еще до избрания Краснова атаманом Временное Донское пра­вительство, отменив большевистские декреты, поспеш­но объявило об оборонительном характере войны и курсе на примирение классов: «Намерение Времен­ного правительства — не выходить за пределы облас­ти, но отстаивать ее территорию в исторических гра­ницах. Как будет закончена борьба, будет созван Боль­шой Круг и съезд неказачьего населения». Как в та­ком случае идти на Москву? Вторым важным фактором, на который нельзя было не обратить внимания, стали немцы, занявшие Рос­тов, Таганрог и остановившиеся по линии Дона и Юго-Восточной железной дороги. Немцы стремились к ба­кинской нефти, предвосхищая свой рывок 1942 года. Но будучи наиболее мощной военной силой на юге России в то время (более 300 тысяч штыков), немцы прочно увязли на Западном фронте, а потому избега­ли здесь, на востоке, ввязываться в серьезные конф­ликты. Дальнейшему их продвижению на восток пре­пятствовало настороженное отношение к ним восстав­ших казаков, враждебное отношение «добровольцев» и, наконец, разлив Дона. Впоследствии они попыта­ются продвинуться южнее, высадят десант на Шаман­ском полуострове, затем в Поти, но до Баку так и не дойдут.

А пока они стояли в Ростове, в Каменской, в Мил-лерово, в Чертково. Их орудия и пулеметы были наве­дены на Новочеркасск. Зная казаков по опыту миро­вой войны, немцы предпочитали не рисковать и дер­жать палец на спусковом крючке.

Как, сражаясь с большевиками, не ввязаться еще и в бои с сильным, опасным, победоносным пока про­тивником — немцами?

В-третьих, прятавшаяся при большевиках интел­лигенция «вылезла наружу» и стала обвинять Красно­ва в свертывании демократии. «Стремящаяся к влас­ти, воспитанная на критике ради критики, на разру­шении, а не на творчестве, она повела широкую кам­панию против атамана», — жаловался Краснов.

И, наконец, в-четвертых, соперников Краснов уви­дел в «добровольцах», в генерале Деникине. «Добро­вольцы», сражавшиеся под знаменами «Единой и Не­делимой России», претендовали на главенство в анти­большевистском движении, они надеялись пополнить­ся за счет казаков, которых считали «прекрасным боевым материалом». Но когда казаки созвали Круг, со­здали свое правительство, свою армию, приняли са­мостоятельно законы, утвердили флаг, герб и гимн, это вызвало недовольство и даже озлобление в среде «добровольцев». Уж не вздумали ли донцы отделиться от России?..

Генерал Деникин стремился быть в курсе всех со­бытий на Дону. У него в «Доброволии» был целый полк из донских офицеров, казаков и студентов, и ко­мандовал этим «Партизанским» полком донской ге­нерал, известный на Дону не менее Краснова, Афри-кан Петрович Богаевский. Правда, известен он боль­ше был как брат Митрофана Богаевского, казачьего идеолога, сподвижника Каледина, «донского соловья», расстрелянного большевиками. Деникин послал Аф-рикана Богаевского на Круг в надежде, что того избе­рут атаманом, но Богаевский опоздал, избрали Крас­нова. Тем не менее, учитывая популярность самого имени и то, что Богаевский закончил войну с немца­ми начальником казачьей дивизии, то есть немногим уступал самому Краснову в старшинстве, Краснов на­значил его «премьер-министром» в донском правитель­стве и доверил ему все внешние сношения Войска.

Впоследствии Краснов не раз говорил: «У меня че­тыре врага: наша донская и русская интеллигенция, ставящая интересы партии выше интересов России, — мой самый страшный враг; генерал Деникин; иност­ранцы — немцы или союзники и большевики. И по­следних я боюсь меньше всего, потому что веду с ними открытую борьбу, и они не притворяются, что они мои друзья...»

Не смущаясь наличием такого количества врагов и их мощью, П. Н. Краснов принялся за работу.

Первыми шагами атамана, стремившегося к выиг­рышу времени, к собиранию сил, было письмо к им­ператору Вильгельму о собственном избрании и просьбой прекратить наступление, Краснов уверял германского императора в дружественных чувствах, просил оружия, а взамен предлагал установить «пра­вильные торговые отношения» между Доном и Герма­нией. Делегации, посланные Красновым к германскому командованию, хотя и оговаривали неприкосновен­ность донских границ, основной целью имели за­ключение соглашения о военной и политической под­держке в обмен на поставки Доном продовольствия для Германии.

Через два дня к Краснову прибыла делегация от немецкого командования и заявила, что германцы ни­каких завоевательных целей не преследуют и уйдут, «как только увидят, что на Дону восстановился пол­ный порядок». Что касается Таганрога и округа, то немцы заняли его лишь потому, что украинцы сказа­ли, что он принадлежит Украине. Этот пограничный спор немцы предлагали Краснову разрешить с гетма­ном Украины П. Скоропадским. В ряде донецких ста­ниц немцы оказались по просьбе казаков, которые искали у германских войск поддержки в боях с Крас­ной гвардией.

Краснов убедился в том, что немцы побаиваются казаков и заинтересованы в союзе с ними. Сам он немцев не боялся — бил их на войне, да и женат, кстати сказать, был на немке. Но с реальным противником или реальным партнером надо было считаться, и Крас­нов в первом же приказе потребовал, «как ни тяжело для нашего казачьего сердца... чтоб все воздержались от каких бы то ни было выходок по отношению к гер­манским войскам и смотрели бы на них так же, как на свои части».

Естественно, немцы грабили донскую территорию, но ограблению в основном подверглись Таганрогский и Донецкий округа, где подавляющую часть населе­ния составляли крестьяне. Казачьи станицы постра­дали в единичных случаях. Краснов развернул «взаи­мовыгодную торговлю», приравняв 1 марку к 75 дон­ским копейкам. За 1 русскую винтовку с 30 патрона­ми немцам давали пуд ржи или пшеницы. Подобную цену на оружие трудно назвать высокой. Она действи­тельно была «взаимовыгодной». Немцы продавали доставшиеся им даром вооружение с русских складов на Украине, а Краснов его за бесценок скупал.

Взаимоотношения «доно-германские» сразу же тес­нейшим образом переплелись с отношениями «доно-украинскими». На Украине немцы установили власть гетмана Павла Скоропадского, потомка старинного рода, генерала русской армии. В области внешней по­литики Краснов первым делом потребовал от ведом­ства иностранных дел «войти в немедленные дипло­матические сношения с Киевом». Однако донское пра­вительство сразу же вступило с гетманом в конфликт. Стремясь укрепиться на линии Дона и в Донецком угольном бассейне, немцы поддерживали претензии гетманского правительства на Таганрогский и Ростов­ский округа Донской области, так как там якобы 67 % населения составляли украинцы (на самом деле — 27 %). Взамен гетман предлагал донским казакам... устье Волги. Между тем спорные округа давали 70 % всего налогового дохода Войска Донского, 81 % до­бываемого угля, на их территории располагалось 86 % фабрик, заводов и других предприятий области.

Донское правительство сразу же заявило, что «счи­тает Ростов и Таганрог в Донской области. Присут­ствие германских войск не означает оккупацию или украинизацию этих городов», и начало тяжбу с гетма­ном за Таганрогский округ. Зная истинную цену «Ук­раинской державе», донские делегации и сам атаман в основном переговоры вели с немцами, а гетманское правительство иногда с презрением называли «неудач­ным экспериментом на живом народном организме». Кроме того, взаимоотношения «доно-германские» сильно повлияли на взаимоотношения Дона и Добро­вольческой армии. Между немцами и «добровольца­ми» была взаимная вражда. Контакты Краснова с нем­цами сразу же обостряли неприязнь между Красно­вым и Деникиным, а попытки Краснова поддержать «добровольцев» вызывали настороженность и недове­рие к нему со стороны германского командования.

28 мая Краснов встретился с командованием Доб­ровольческой армии и настойчиво советовал ему на­ступать на Царицын (ныне Волгоград), в Поволжье. Тем самым атаман бил сразу трех зайцев: выпроважи­вал соперника из региона и снимал в глазах немцев вопрос о доно-деникинских отношениях; давал Дени­кину возможность соединиться на Волге с восставши­ми чехословаками, которые, как и Деникин, были враждебны немцам (все солдаты Чехословацкого кор­пуса были изменники, бежавшие из рядов австро-вен­герской армии, ни немцы, ни австрийцы их в плен не брали, а если брали, то показательно вешали), тем самым на Волге образовался бы относительно мощ­ный антисоветский и антигерманский фронт, и нем­цы, не желая ввязываться в очередные бои, прикры­лись бы от чехов и Деникина буферным государ­ством — Войском Донским; в-третьих, с захватом Ца­рицына весь Юг был бы отрезан от Москвы, что на­носило тяжелейший удар по большевистской власти.

Однако Деникина и других «добровольцев» нелег­ко было толкнуть на этот шаг. Хотя чехи впоследствии и приглашали Деникина в Поволжье, Добровольчес­кая армия туда не пошла. Чтобы говорить с союзни­ками-чехами на равных, нужна была настоящая ар­мия, а не жалкие 2 тысячи. Деникин планировал со­здать армию на базе кубанского казачества (если уж не удалось создать ее на базе донского), а для этого вновь идти на Кубань.

Все же удалось договориться, что Добровольчес­кая армия овладеет железной дорогой Великокняжес­кая — Тихорецкая и освободит от большевиков Задо-нье, а затем пойдет на Кубань. Взамен Деникин по­требовал оружие с русских складов на Украине, кото­рое Краснов должен был выпросить у гетмана и нем­цев, и 6 млн рублей на содержание армии.

В конце мая 1918 года немцы предприняли оче­редную попытку прорваться на Кавказ. Первым эта­пом операции стала атака на Батайск, где все еще сто­яли красногвардейцы. Красновские казаки тоже уча­ствовали в этом бою. Общее руководство осуществлял генерал фон Кнерцер, командующий донскими час­тями генерал Греков подчинялся ему на правах ко­мандира корпуса. Чтобы нейтрализовать упреки «доб­ровольцев», Краснов привлек к совместной операции с немцами отряд полковника Глазенапа, состоявший из донских казаков, но входивший в Добровольчес­кую армию. Бои за Батайск шли 30 мая и 2 июня, закончились они неудачно, так как Дон еще не вошел в свои берега, и Батайск был прикрыт от немцев и казаков целым морем половодья. Кроме того, немцы как раз в это время начали наступление во Франции на реке Энн, которое к 5 июня стало захлебываться. С этого момента они все больше уклоняются от боев, усиленно склоняют Краснова занять Царицын и со­здать на Дону своеобразную буферную зону, которая прикрывала бы их попытки прорваться на Кавказ и к Баку рывком через Грузию. Чтобы Краснов не дого­ворился с чехами, немцы начинают усиленно снаб­жать его оружием и деньгами. Создается парадоксаль­ная ситуация: немцы грабят Украину и в то же время на самом верху, в ставке Вильгельма II, решается воп­рос, где взять деньги, чтобы окончательно склонить на свою сторону донских казаков и их атамана. На Украине немцы берут, а Дону дают.

Краснов «подыграл» немецкому командованию, за­явив: «В настоящее время я занят подготовкой обще­ственного мнения для активной борьбы с чехослова-ками», после чего передал треть снарядов и четвертую часть патронов, полученных от немцев, злейшим вра­гам Германии — «добровольцам».

Во второй половине июня германское командова­ние, готовясь к генеральному сражению во Франции на реке Марне, заключает с большевиками очередной договор и устанавливает разграничительную линию между германскими и советскими войсками. Немец­кий «натиск на восток» останавливается. В это же время Деникин с «добровольцами» и присоединившимся к нему отрядом полковника Дроздовского, который, по­могая казакам взять Новочеркасск, уходит во «2-й Ку­банский поход», устремляется на Кубань и начинает бить там большевиков, поднимать кубанское казаче­ство.

Германское командование, которое не оставляло замысла о своей экспансии на Кубань путем «воссое­динения» Кубани и Украины (о чем постоянно велись переговоры кубанских «самостийников» и гетмана), запросило Краснова о положении и планах Доброволь­ческой армии. Краснов ответил, что Добровольческая армия 30 июня самовольно, без ведома донского ко­мандования бросила позиции под Кагальницкой — Мечетинской и на свой страх и риск отправилась в неизвестном направлении. Силы «добровольцев» не­велики, — успокоил немцев Краснов, — всего 12 ты­сяч, из них 70 % — кубанские казаки и 1,5 тысячи — отряд Дроздовского. На самом деле красновские ка­заки приняли самое активное участие в боях «добро­вольцев» за южные районы Донской области. Крас­нов передал в подчинение Деникину 3,5-тысячный отряд генерала Быкодорова, который вскоре возрос до 12 тысяч, то есть сравнялся по количеству со всей Добровольческой армией.

Таким образом к июлю 1918 года взаимоотноше­ния с немцами определились, а главнейший соперник Краснова — Деникин — увел свою армию на Кубань.

Что касается интеллигенции, то здесь дело было сложнее. Интеллигенция действительно стала крити­ковать атамана за монархические жесты, агитировать казаков, да и сами казаки, особенно в северных окру­гах, колебались, не круто ли взял атаман, возвращаясь к законам Российской империи. Пришлось Краснову исправлять ситуацию. Через неделю после Круга он издал приказ № 12, в котором объявлялось, что, отме­няя законы Временного правительства, донские влас­ти «не думали посягать на свободу граждан». Пункт приказа, отменяющий законы Временного правитель­ства, объявлялся временным: «Всевеликое Войско Донское, благодаря историческим событиям постав­ленное в условия суверенного государства, стоит на страже завоеванных революцией свобод. Все законы Временного правительства, укрепляющие русскую го­сударственность и способствующие укреплению и про­цветанию Донского края, лягут в основу жизни Все-великого Войска Донского. В наикратчайший срок законы, охраняющие права населения и обществен­ных организаций, будут проведены в жизнь».

В конечном итоге в специальной декларации 5 июня 1918 года «впредь до образования в той или иной форме Единой России» Войско Донское объявлялось «само­стоятельной демократической республикой».

Определились взаимоотношения с политическими партиями. Эсеры пытались вести с Красновым пере­говоры «о возможности совместной борьбы против большевиков», но казаки на союз с ними не шли, по­мня, что лидер эсеров В. Чернов поддерживал притя­зания крестьян на казачью землю. Официальных чле­нов эсеровской партии среди членов Круга не было или почти не было. Меньшевиков были единицы.

Кадеты же составили атаману оппозицию «справа», хотя с самого начала Краснов пытался привлечь их к тесно­му сотрудничеству, предлагал войти в правительство местному кадетскому лидеру и миллионеру Н. Е. Па­рамонову. Парамонов отказался, требуя, чтобы из пра­вительства убрали одиозных контрреволюционеров и ввели его сторонников. Краснов на это не пошел, и местные кадетские лидеры, Парамонов и Харламов, отныне стали во главе оппозиции.

Пользуясь тем, что в Круге формальных членов партий были единицы, атаман в черном теле держал все общественные организации. «Атаман одинаково разрешал собрания эсеров, кадетов и монархистов и одинаково их прикрывал, как только они выходили за рамки болтовни и пытались вмешиваться во внутрен­ние дела Войска», — вспоминал Краснов. Он в 24 часа выставил формируемый в Ростове-на-Дону «отряд мо­нархистов», наложив резолюцию: «Это не отряд мо­нархистов, а отряд жуликов и вымогателей, о чем Ос­ведомительному отделу надо бы знать раньше меня. 12.VII.18. Генерал-майор Краснов». Не постеснялся он выслать из области и видного политического деятеля, бывшего председателя Государственной Думы Родзян-ко, когда тот надумал поучать атамана.

В отставку был отправлен генерал-лейтенант По­пов и его соратники, которые настаивали на более тесных связях с Деникиным.

В своей работе и своей борьбе Краснов опирался на рядовых казаков, особенно на зажиточное низовое казачество, так же как низовцы опирались на него в достижении своих целей, и в то же время Краснов имел конечную цель, которая расходилась с конечной целью избравших его казаков. Он хотел свергнуть боль­шевиков по всей России, низовцы не помышляли идти дальше границ и готовы были помириться с кем угод­но, лишь бы сохранить сложившийся уклад казачьей жизни. Складывалась парадоксальная ситуация — в глубине души атаман был один против всех.

С самого начала, подыгрывая настроению Круга, атаман заявил, что «путь спасения Дона лежит в окон­чательном его отделении от матушки-России», но на самом деле делал все, чтобы втянуть казаков в затяж­ную войну с большевиками и в конечном итоге пове­сти их на Москву. «Атаман чувствовал, что у него нет силы заставить пойти, и потому делал все возможное, чтобы пошли сами», — вспоминал Краснов. Он обе­щал мир, но требовал, чтобы для гарантии этого мира казаки заняли российские города вне пределов Донс­кой области: Царицын, Камышин, Поворино.

Чтобы казакам было за что сражаться, атаман воз­звал к донскому патриотизму, без колебаний признал донских казаков отдельной нацией. В газетах стали появляться статьи, доказывающие происхождение дон­цов чуть ли не от жителей древней Трои, от этрусков, амазонок и так далее. Но главное, надо было убедить казаков, что они живут в самостоятельном, независи­мом государстве, прекрасно обустроенном, а больше­вики угрожают Дону, как независимому, богатому, сча­стливому государству, несут нищету, порабощение.

Работать приходилось на нескольких направлени­ях. Самыми энергичными мерами налаживалась эко­номическая жизнь области. От управляющих отделом финансов и торговли и промышленности Краснов по­требовал создать «стройную систему налогового обло­жения», напечатать свои ассигнации и заменить ими марки Временного правительства. Предполагалось раз­витие свободной торговли, «добиваясь понижения цен конкуренцией, но не нормировкой цен», было дано указание «призвать к жизни кооперативы и дать им возможность самого широкого развития». Краснов писал, что у императора Вильгельма он «просил ма­шин, фабрик, чтобы опять-таки как можно скорее ос­вободиться от опеки иностранцев». Предполагалось развивать «новые отрасли с наилучшим и современ­ным техническим оборудованием», разрабатывались проекты Волго-Донского и Донецко-Днепровского каналов.

Земельный вопрос предполагалось если не разре­шить, то сгладить. Своего рода источником земли стали земли тех, кто ушел с красными. Было приказано за­сеять все пустующие участки, земли помещиков засе­ять, используя пленных красногвардейцев, а урожай сдать в казну, выработать максимальную норму част­ного землевладения и правила отчуждения земли для выдачи безземельным.

И все это не были бессмысленные мечтания. Крас­нов умел работать сам и умел заставить работать дру­гих. Он был строг, даже суров, беспристрастен и, если нужно, язвителен. В гневе — страшен. Как вспоминал донской прокурор И. М. Калинин, «должностное лицо, с которым Краснов говорил по телефону, стояло на­вытяжку перед аппаратом и то и дело почтительнейше отвечало в трубку:

— Слушаю-с, ваше высокопревосходительство».

Результаты сказались очень скоро. За период крас-новского правления было открыто 8 гимназий и мно­го начальных школ. Случалось, что казаки слали с фронта домой трофейное имущество, чтоб его прода­ли, а на вырученные средства открыли хуторскую на­чальную школу. Поезда по территории Войска Донс­кого ходили строго по расписанию, и даже извозчики брали за проезд по дореволюционным расценкам.

Один из донских офицеров, вернувшийся домой из охваченной революцией России, вспоминал: «На железной дороге совершенно не чувствовалась проис­шедшая в России революция, и жизнь шла своим нор­мальным чередом. Будочники с зелеными флажками провожали поезда; казаки везли с поля груженые под­воды сена и зерна и, лежа на возах, равнодушно по­глядывали на пассажиров; мальчишки с красными лампасами на штанишках бежали к полотну ЖД и выпрашивали старые газеты «тятьке на цигарку», ну словом, повсюду на Дону можно было наблюдать жизнь дореволюционного времени».

Тем не менее в бюджете доходы покрывали 46 % расходов, а 57 % расходов шли на армию...

Война не прекращалась. Казаки восстали по всему Дону и, собравшись в сотни и полки, выбили красно­гвардейцев с донской территории. Летом бои велись лишь на окраинах области. Но за границу Войска Дон­ского казаки переходить не хотели. Нужна была по­стоянная армия. Прошедшие фронты мировой вой­ны, казаки имели огромный боевой опыт, но также имели опыт полковых комитетов, митингов и других «революционных прав». И Краснов решил создать «Молодую армию» из молодежи призывного возраста, еще не служившей. В лагере под Новочеркасском со­брали 12 полков молодежи и стали обучать ее в тради­циях старой русской армии. Кроме того, мобилизова­ли крестьян и сформировали из них стрелковую бри­гаду. У Краснова были и свои виды на сформирован­ные и усиленно обучаемые молодые полки. «... Ата­ман знал, что все казаки на Москву ни за что не п о й д у т, а эти тридцать тысяч, а за ними столько же охотников, наверное, пойдут», — вспоминал Краснов.

Пока шло обучение молодежи, так же энергично началось переформирование восставших казаков на фронте. Командование Донской армией Краснов до­верил произведенному в генералы С. В. Денисову. Раз­розненные полки сводились в отряды и дивизии. В конечном итоге, преодолев местнические настроения повстанцев, к лету 1918 года Краснов, по мнению «кон-курентов»-деникинцев, имел «около 100 тысяч впол­не удовлетворительной в общем и прекрасной по час­тям армии». Даже летом в условиях полевых работ, то распуская, то призывая казаков различных возрастов групп, он смог держать на фронте 50-тысячное войс­ко. Для несения тыловой службы было привлечено все население, включая стариков, женщин и детей, на которых также лежали и все заботы по хозяйству.

А. И. Деникин оценил эти вооруженные силы так: «Донской армии по существу не было: был вооружен­ный народ. Точнее, вооруженный класс...»

И Ленин, делавший в июне заметки к одному из докладов, отметил две главные силы в стране, проти­востоящие большевикам: «чехословаки; Краснов».

В августе 1918 года, когда Донская армия освобо­дила практически всю территорию Дона и заняла даже один из городов Воронежской губернии, собрался Большой Войсковой Круг, надо было отчитаться за три месяца работы. Результаты были потрясающими. Германскому командованию, наиболее реальной во­енной силе на территории России в тот период, при­ходилось не только брать с Дона (продовольствие), но и давать Дону, оплачивать его лояльность. Атаман Краснов, постоянно шантажирующий немцев своими контактами с «добровольцами», стремился урвать, где только возможно. Когда немцы вели переговоры с советским руководством о разграничительной (демар­кационной) линии между советскими и германскими войсками, Краснов склонял немцев, чтоб они потре­бовали демаркационной линии по Волге, начиная от Камышина, по Азовскому и Черному морю, иначе он якобы не мог поставить немцам требуемое продоволь­ствие, так как на Дону намечался неурожай и поло­жение могла спасти лишь Задонская степь. Немцы ответили, что для установления такой демаркацион­ной линии им придется открыть военные действия против большевиков, добровольно такую территорию те, конечно же, не сдадут. Кроме того, немцы отказа­лись открыто признать Дон независимым государством. На совещании в Спа, в ставке кайзера Вильгельма, было решено: «Стремление донских казаков к само­стоятельности не следует поощрять. Верховное глав­нокомандование, однако, считает обязательной воен­ной необходимостью привлечь на свою сторону дон­ских казаков, снабдив их деньгами и оружием, чтобы удержать от объединения с чехословаками. Верховное командование окажет при этом тайную поддержку казакам, так что политическому руководству вовсе не следует об этом знать...»

Разгадав планы и опасения немцев, Краснов сде­лал акцент на доно-украинских противоречиях из-за Таганрогского округа и Донецкого бассейна. Помимо экономического значения этих территорий для Дона Краснов усмотрел, что Таганрогский и Ростовский ок­руга — сухопутный мост с Украины на Кубань. В слу­чае объединения Украины и Кубани Дон, по мнению Краснова, оказался бы между молотом и наковаль­ней. И Краснов пишет знаменитое письмо императо­ру Вильгельму, где помимо просьб о помощи оружи­ем и дипломатической поддержке в разрешении спо­ра с Украиной, сообщает о союзе с астраханским и кубанским казачьими войсками и просит «признать права Всевеликого Войска Донского на самостоятель­ное существование, а по мере освобождения послед­них — Кубанского, Астраханского и Терского войск и Северного Кавказа — право на самостоятельное су­ществование и всей федерации под именем Доно-Кав­казского Союза». Взамен он обещал нейтралитет в мировой войне и торговые льготы. Помимо письма Вильгельму II Краснов в открытую пригрозил Украи­не, что на Круге пожалуется на захват украинцами казачьих земель, так что ситуация «грозила окончить­ся кровавым столкновением».

Противопоставление наметившемуся кубано-укра–

инскому прогерманскому альянсу Доно-Кавказского (включающего Кубань) нейтрального союза, в декла­рации об образовании которого говорилось о намере­нии казачества «не допускать вторжения на свою тер­риторию никаких войск иноземного происхождения» и «поддерживать мирные отношения со всеми держа­вами», было вызовом, в каких бы льстивых выраже­ниях ни было написано письмо. Был здесь и элемент авантюры — Кубань впоследствии к идее Доно-Кав­казского союза отнеслась довольно прохладно. Таким образом, два наиболее верных «союзника» Германии в противобольшевистской игре готовы были сцепить­ся из-за территориальных претензий, и немцы вынуж­дены были отвлекаться на устройство доно-украин-ских дел. Они настояли на перенесении «на будущее» создания Доно-Кавказского союза, угрожая прекра­тить поставки оружия Краснову, но чтобы «не раздра­жать» атамана и направить его активность на восток и на север, пошли на нужные атаману уступки: сами они Всевеликого Войска Донского не признали, но на Украину повлияли. 7 августа Украина и Дон заключи­ли предварительное соглашение, в котором признава­ли «взаимно свою независимость и суверенитет». Та­ганрогский и Ростовский округа оставались за Доном. Донецкий бассейн находился под контролем обеих «держав». Помимо этого было заключено секретное соглашение, по которому Украина передавала Дону оружие на вооружение трех корпусов. После чего на мирных переговорах между Украинской державой и РСФСР (немцы по Брестскому мирному договору за­ставили большевиков признать Украину) украинская делегация заявила советской, что «Украина признала самостоятельность Донской республики, и поэтому не желает устанавливать с Россией границ в области Дона».

Таким образом, за три месяца работы Краснов до­бился освобождения донской территории от больше­виков, вернул Дону спорные с Украиной территории и добился признания донской независимости Украи­ной, которая сама была признана и Германией и Со­ветской Россией.

С особой гордостью Краснов продемонстрировал Кругу созданную за три месяца «Молодую армию». «Былая, славная армия 1914 года возродилась в лице этих бравых юношей, отлично кормленных, развитых гимнастикой, прекрасно выправленных, бодро мар­шировавших по площади в новой щегольски пригнан­ной одежде», — вспоминал Краснов. Депутаты Круга были восхищены. Круг произвел Краснова в генералы от кавалерии, минуя звание генерал-лейтенанта.

Однако не все шло гладко. Казаки на фронте не хотели переходить донские границы. На самом Дону существовала оппозиция Краснову из недовольных офицеров и генералов и представителей кадетской партии. Оппозицию поддерживала Добровольческая армия. В вину Краснову ставились его монархизм и «немецкая ориентация». Оппозиция планировала про­извести на Круге переизбрание Краснова и прочила на его место А. П. Богаевского. Этому, казалось, спо­собствовало избрание на Круг не только простых ка­заков и боевых офицеров, как было на Круге Спасе­ния Дона, но и интеллигентов, которых Краснов пре­зрительно назвал «полуинтеллигенцией», народных учителей и мелких адвокатов. Во главе Круга стал вождь донских кадетов В. А. Харламов, бывший член Госу­дарственной Думы, «опытный парламентарий, иску­шенный в политической борьбе».

Пользуясь восторженным настроем большинства собравшихся, Краснов просил снять с него полномо­чия и избрать нового атамана, надеясь, что вновь из­берут его. Но оппозиция оттягивала перевыборы ата­мана, устроила бесконечные дискуссии, обвиняя Крас­нова в «немецкой ориентации», ставя в пример Доб­ровольческую армию, верную союзникам, враждебную немцам, которая как раз вела бои у Екатеринодара, освобождая Кубань.

Склоки между донцами и «добровольцами» дохо­дили до неприличия, хотя они делали общее дело, ра­неные Добровольческой армии лечились в Новочер­касске, а половину патронов и снарядов, полученных от немцев, донцы исправно посылали «добровольцам», хотя немцы запрещали это делать. И все же как-то в запальчивости «добровольцы» обозвали донцов «про­ституткой, зарабатывающей на немецкой постели», на что командующий Донской армией генерал Денисов ответил: «А кто в таком случае вы, «добровольцы», если живете у нас на содержании?»

И Краснов на Круге, когда ему указали на «немец­кую ориентацию» и поставили в пример «доброволь­цев», ответил:

— Да, да, господа! Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах тихого Дона и чистенькими пере­даю Добровольческой армии! Весь позор этого дела лежит на мне!

В разгоревшейся борьбе Краснов снова сделал став­ку на рядовых казаков, он не оправдывался перед оп­позицией, он взывал к казакам:

— Казачий Круг! И пусть казачьим он и останется. Руки прочь от нашего казачьего дела — те, кто проли­вал нашу казачью кровь, те, кто злобно шипел и бра­нил казаков. Дон для донцов! Мы завоевали эту зем­лю и утучнили ее кровью своей, и мы, только мы одни хозяева этой земли. Вас будут смущать обиженные го­рода и крестьяне. Не верьте им... Не верьте волкам в овечьей шкуре. Они зарятся на ваши земли и жадны­ми руками тянутся к ним. Пусть свободно и вольно живут на Дону гостями, но хозяева только мы, только мы одни... Казаки!

Казакам Краснов сказал, что он не верит в иност­ранную помощь.

— ...Немцы — наши враги, мы дрались с ними три с половиной года — это не забывается. Они пришли за нашим хлебом и мясом, и мы им совсем не нужны. Они нам не союзники.

Не верил атаман и союзникам, англичанам и фран­цузам. Дважды напомнил он Кругу слова старинной казачьей песни:

— У меня, молодца, было три товарища: Первый товарищ — мой конь вороной, А другой товарищ — я сам молодой, А третий товарищ — сабля вострая в руках!..

В этом было его жизненное кредо, кредо индиви­дуалиста, «Рафаэля». В том было его политическое кредо.

— Помните, не спасут Россию ни немцы, ни анг­личане, ни японцы, ни американцы — они только ра­зорит ее и зальют кровью... Спасет Россию сама Рос­ши ( 'пасут Россию ее казаки! Добровольческая ар­мия и вольные отряды донских, кубанских, терских, оренбургских, сибирских, уральских и астраханских казаков спасут Россию... И тогда снова, как встарь, широко развернется над дворцом нашего атамана бело-сине-красный русский флаг— единой и неде­лимой России.

Подтвердив казакам, что хозяева на Дону — они, атаман открыто сказал «добровольцам» и либераль­ной оппозиции, что цель у него такая же, как и у них, — единая и неделимая Россия. Разница была в методах. Краснов считал, что Деникин слишком уж «решитель­но шел к тому старому режиму, о котором при обстоятельствах теперешнего момента атаман не моги заикнуться». Деникин же никак не мог понять увле­чений Краснова донской государственностью, обеща­ний помириться с большевиками, но занять ключе­вые пункты на «русско-донской» границе, таких, как Царицын, Камышин, Воронеж. «Такая политика, — считал Деникин, — была или слишком хитрой, или слишком беспринципной; во всяком случае для со­временников событий не вполне понятной».

Очередная атака на Краснова началась, когда он отдал приказ служить панихиду об убитом большеви­ками царе, а в официальной газете «Донской край» появились статьи, благожелательно говорившие о вос­становлении монархии в России.

Либеральная оппозиция потребовала убрать редак­тора «Донского края» И. А. Родионова, известного дон­ского писателя, убежденного монархиста. Им удалось разжечь настроения на Круге. «К прошлому возврата нет!» — провозгласили донские либералы, и Круг им дружно аплодировал. У Краснова требовали «сдать» его помощников.

20 августа (2 сентября) Краснов сыграл ва-банк. Из Донского музея ему принесли войсковой пернач, знак атаманской власти, и он с перначом в руке обра­тился к Кругу, упрекая его за необоснованную крити­ку, которая расшатывает власть и подрывает веру войск в нее.

— Когда управляющий видит, что хозяин недово­лен его работой, да мало того, что недоволен, но ког­да хозяин разрушает сделанное управляющим и с кор­нем вырывает молодые посадки, которые он с таким трудом сделал, он уходит! — заявил Краснов Кругу, который считался «хозяином донской земли». — Это его долг! Ухожу и я, но считаю своим долгом предуп­редить вас, что атаманский пернач очень тяжел, и не советую вам вручать его в слабые руки!

С этими словами Краснов швырнул пернач на стол и проломил крышку. В гробовом молчании он поки­нул зал заседаний.

После его ухода Круг заволновался, рядовые его депутаты потребовали вернуть атамана, и особая де­легация была послана к нему с просьбой оставаться у власти до новых выборов. Краснов согласился, но просил ускорить выборы. Выборы назначили на 23 августа (5 сентября), но вновь отложили.

Борьба с переменным успехом велась еще около трех недель. Выборы состоялись 12 (25) сентября. Де-никинские сторонники надеялись на успех, но в дело вмешались немцы. Их вполне устраивал Краснов. «Донские казаки деловым образом разрешили вопро­сы, поставленные нами; равно и мы деловым образом разрешили вопросы, поставленные ими», — было за­явлено в рейхстаге. Немцы не желали передачи вла­сти на Дону проденикински и проантантовски настро­енному А. П. Богаевскому, которого усиленно двига­ла на атаманский пост либеральная оппозиция. Перед выборами на закрытом заседании А. П. Богаевский прочел Кругу телеграмму майора Кохенгаузена, кото­рый от имени германского командования требовал вновь избрать П. Н. Краснова атаманом и угрожал в противном случае изменить существующие доброже­лательные отношения к Дону со стороны немцев.

Круг все понял. Официальный посланец на Круг от Деникина, генерал Лукомский, стремясь сохранить лицо, телеграфировал в штаб Добровольческой ар­мии: «Я глубоко убежден, что донской атаман гене­рал Краснов, входя в соглашение с немцами, вел двой­ную игру и, страхуя Дон от всяких случайностей, лишь временно «по стратегическим (как он выразился) со­ображениям» хотел присоединить к Дону части со­седних губерний... но все же чувствовалось, что он в конце концов не отделяет Дон от России и на борьбу с советским правительством пойдет до конца и пове­дет за собой Дон». Деникин, увидев, что сильной партии противопоставить Краснову не удается, отдал распоряжение поддерживать Краснова при условии, что Краснов будет поддерживать Добровольческую армию.

В результате голосования 234 голоса были поданы за Краснова, 70 за Богаевского, 33 делегата подали пустые бюллетени.

Краснов остался на своем посту. Члены Круга разъехались по станицам и полкам. Перед отъездом они составили указ, в котором были слова: «Одна мысль, одна воля да объединит нас: помочь атаману в его тяжелом и ответственном служении Дону...»

Не разъехалась лишь оппозиция. Оппозиционеры, в большинстве своем новочеркасские жители, оста­лись с председателем Круга В. А. Харламовым в Но­вочеркасске в законодательной комиссии и повели, как считал Краснов, «серьезную подпольную работу для замены атамана Краснова — «германской ориентации» атаманом Богаевским — «союзни­ческой ориентации».

Предстоящее поражение Германии в мировой войне было очевидным. Но немцы смогли создать на Юге достаточно мощные политические и военные силы, чтобы реально влиять на ход гражданской войны в этом регионе.

В октябре 1918 года впервые серьезно встает воп­рос о походе на Москву. «Добровольцы» к этому вре­мени разбивают большевиков на Кубани. Верховный вождь «добровольческого движения» генерал Алексе­ев, авторитетный генерал, первый Верховный главно­командующий русской армией после отречения царя от престола, считал, что Кубань — эпизод в боевой работе «добровольцев», а все силы надо сосредоточить на севере, объединить и наступать на Москву. Алек­сеев и Краснов постоянно переписывались, и Крас­нов согласен был признать главенство Алексеева, если и Донская и Добровольческая армии будут в равном подчинении этому генералу. Но 8 октября М. В. Алек­сеев умер, и полновластным хозяином в «Доброво-лии» остался генерал Деникин, отношения с которым оставались натянутыми.

Тогда же, в октябре, германское командование ре­шает бросить на Москву красновских казаков, чтобы свалить большевистское правительство и тем самым заручиться на будущей мирной конференции поддер­жкой «благодарных русских». Но уже 31 октября в гер­манское министерство иностранных дел поступило со­общение: «Ввиду неустойчивого политического поло­жения в Донбассе Краснов не может представить сво­их казаков для наступления против большевиков, так как они нужны ему для поддержания порядка в своем районе, не говоря уже о том, что казаки не захотят оставить свою область».

После смерти М. В. Алексеева Краснов обратил внимание на гетмана Украины П. Скоропадского как на наиболее вероятного союзника в борьбе с больше­виками. Он встретился с гетманом, которого знал еще по совместной службе в гвардии. На встрече гетман сказал:

— Вы, конечно, понимаете, что я, флигель-адъю­тант и генерал свиты Его Величества, не могу быть щирым украинцем и говорить о свободной Украине, но в то же время именно я, благодаря своей близости к государю, должен сказать, что он сам погубил дело империи и сам виноват в своем падении. Не может быть теперь и речи о возвращении к империи и вос­становлении императорской власти. Здесь, на Украи­не, мне пришлось выбирать — или самостийность, или большевизм, и я выбрал самостийность. И право, в этой самостийности ничего худого нет. Предоставьте народу жить так, как он хочет. Я не понимаю Деники­на. Давить, давить все — это невозможно... Какую надо иметь силу для этого? Этой силы никто не имеет те­перь. Да и хорошо ли это? Не надо этого! Дайте самим развиваться, и, ей-Богу, сам народ устроит это все не хуже нас с вами...

Гетман предлагал создать союз Дона, Кубани, Ук­раины, Грузии, Крыма и Добровольческой армии для борьбы против большевиков.

— Мы все русские люди, и нам надо спасти Рос­сию, и спасти ее мы можем только сами. Поверьте, никакие немцы, никакие англичане или французы нас не спасут...

Краснов должен был выступить посредником между Деникиным и гетманом и договориться о военном союзе. В тот же день он написал генералу Лукомско-му, заместителю Деникина, и сообщил о своей встре­че с гетманом. Краснов предлагал «добровольцам» взять у гетмана оружие и боеприпасы и передавал предло­жение гетмана: «Нам нужно просто только столковать-, ся. Ведь не дети же мы? капризные, своенравные дети, которые друг друга в чем-то обвинили и не хотят раз­говаривать один с другим... Гетман предполагает на этих днях обратиться к Добровольческой армии, Дону и Кубани, если возможно — Тереку, Грузии и Крыму, чтобы всем этим образованиям выслать определенное число депутатов на общий съезд. Цель этого съезда пока только одна: выработка общего плана борь­бы с большевиками и большевизмом в России, чтобы наши действия не были отрывочными и эпизодичес­кими, но в полной мере планомерными. И я надеюсь, что протянутая рука единения и дружбы не будет вами оттолкнута».

Деникин отказался участвовать в работе подобного съезда. Добровольческая армия не признавала само­стоятельности Грузии и Крыма, а гетмана считала не­мецким ставленником (как оно и было на самом деле). Они стремились к объединению «осколков империи» и заранее высказывались об уничтожении самостоя­тельности Украины, Грузии, сужении автономии Дона, Кубани, Терека и Крыма. «Если Скоропадский и Крас­нов, как русские люди, не менее русские, нежели Де­никин, могли пойти на это, то гетман и атаман идти на это, не предавая избравший их народ, не могли», — вспоминал Краснов. Объединения не получилось. Но от идеи похода на Москву Краснов не отказался. Ка­заки за пределы Войска шли неохотно, и немцы нача­ли перекачку с Украины на Дон монархически на­строенных офицерских кадров. Тем более, что такие же монархические настроения часто встречались сре­ди офицеров возрожденной Красновым регулярной «Молодой армии», особенно в гвардейских полках. Прибывшие с Украины офицеры должны были стать костяком новой чисто русской армии, которой пред­стояло идти на Москву.

Заволновавшихся после появления на Дону «мо­нархических армий» донских демократов Краснов ус­покоил приказом №932: «Никакой ответственности за разрешенные мною формирования Войско не не­сет и помогает им лишь в той мере, в какой эти армии в будущем обеспечат его границы. Политической про­граммой этих армий Войско не интересуется и их не разделяет, имея одну цель — создание сильного госу­дарства — Всевеликого Войска Донского».

Попытки проденикинских кругов воздействовать на пришедшие с Украины формирования или создать на территории Дона свои части были пресечены. Крас­нов отдал приказ, что некоторые «узкопартийные кру­ги» пытаются формировать свои дружины, все они, за исключением Южной армии (штаб — Кантимировка), Астраханской армии (штаб — Морозовская) и Русской народной армии (штаб — Михайловка), должны были в три дня покинуть пределы Всевеликого Войска Дон­ского. Как видим, помимо Южной армии, выведенной с украинской территории, Краснов стал формировать Астраханскую и Русскую народную армии.

Для придания этим формированиям авторитета Краснов предлагал принять командование над ними видным русским военачальникам, известным своими подвигами на фронтах мировой войны, но все эти оставшиеся не у дел полководцы оглядывались на Де­никина, который считал все эти формирования про­исками немцев во вред «добровольцам», и отказыва­лись. Согласился возглавить Южную армию лишь ге­нерал Николай Иудович Иванов, тот самый, что пы­тался подавить выступления в Петрограде в феврале 1917 года. Крушение империи, которой Иванов был верен всей душой, сильно подействовало на него, на­столько, что Краснов сомневался в его душевном здо­ровье. Иванов жил в Новочеркасске и бедствовал. Армию он возглавил, но ясно было, что хозяин в ней не Н. И. Иванов, человек с «несколько расстроенны­ми умственными способностями», а атаман Краснов.

К началу ноября 1918 года Краснов располагал до­статочно внушительными неказачьими монархически­ми силами. Одна Южная армия состояла формально из 20—30 тысяч бойцов.

Гораздо меньше по численности, но более боеспо­собной была Русская народная армия, именовавшая­ся изначально Саратовским корпусом. По количеству реальных бойцов она равнялась обычной пехотной бригаде, но состояла из саратовских крестьян, созна­тельно выступивших против большевиков (нашлись и такие). Командовал «армией» полковник Манакин. В одном интервью он высказал «кредо» своей «армии». Манакин был «без ориентации», цель — восстановле­ние русского государства, Земский Собор, наилучшие отношения с Добровольческой, Южной и Астрахан­ской армиями; с немцами, французами, чехами отно­шения строго корректные, как с временными гостями России; «армия Донская является матерью Русской народной армии».

Астраханская армия имела около трех тысяч пехо­ты и тысячу всадников, командовал ею князь Тунду-тов, который, как писал Краснов, «оказался пустым и недалеким человеком, готовым на всяческую интри­гу, и очень плохим организатором». У калмыков он играл роль не то царя, не то полубога, но для верных ему людей ничего сделать не мог или не хотел. Его калмыки были босы и оборваны, большинство не име­ло седел и оружия. Но в целом и эта «армия» дралась неплохо.

Располагая такими силами, Краснов не побоялся взять на себя задачу освобождения России от больше­виков и занятия Москвы, о чем сообщил, выступая в г. Таганроге в начале ноября 1918 года.

Ему надо было спешить. Немцы были на краю про­пасти, австрийцы уже просили мира. Пока они не ушли и не пришли союзники, англичане и французы, ата­ман мог перехватить инициативу у «добровольцев» и первым двинуться в поход на Москву. Он автомати­чески становился тогда первым лицом в антибольше­вистском лагере, что обеспечивало совершенно иное отношение к нему и «своих» победителей-союзников, которые рано или поздно вмешаются в российские дела и станут искать, на кого делать ставку.

Первые же вторжения на территорию великорус­ских губерний русских монархических и казачьих ча­стей — своего рода генеральная репетиция будущего деникинского похода — показали обреченность этой идеи. В обращении к «русским людям Воронежской, Тамбовской и Саратовской губерний» донское коман­дование заявляло: «Мы идем не для насилий, мы только хотим, сбросив власть комиссаров окончательно, по­мочь вам сделать то же... На Дону мы сами решаем свои дела, а большевики разогнали ваших и наших выборных в Учредительное собрание и до сих пор не созывают его». Генерал Семенов, военный губернатор Богучарского и Новохоперского уездов Воронежской губернии, руководствовался при управлении закона­ми Всевеликого Войска Донского, как «наиболее от­вечающими укладу русской жизни». Однако жизнь все ставила на свои места. Южная монархическая армия, сформированная на немецкие деньги, привлекавшая неказачье офицерство монархическими лозунгами и хорошими окладами, оказалась совершенно небое­способной, так как к Иванову шли те, кто не хотел ехать к Деникину, «опасаясь попасть в бой». В Богу-чарском уезде Южная армия восстановила старшин и старост и стала взимать земские налоги за 1917 и 1918 годы. Сами белые характеризовали отношение Юж­ной армии к крестьянам как «ужасное». Дружины во­ронежских крестьян, выступившие было против Со­ветской власти, при вступлении в их места монархи­ческих отрядов Южной армии разбегались.

Что касается донских казаков, то они, заболев «по­граничной болезнью», если и переходили границы об­ласти, то только с целью грабежа.

3. БЕЗ СОЮЗНИКОВ

Начало революции в Германии и восстание пет­люровцев против гетмана на Украине оставили Крас­нова без союзников. Положение изменилось радикаль­но. Немцев приходилось опасаться, так как сразу же после начала революции в Германии, 9 ноября 1918 г., Ленин предписал Курскому и Орловскому губкомам склонять немецких «революционных» солдат на Ук­раине «ударить на красновские войска, ибо тогда мы

вместе завоюем десятки миллионов пудов хлеба для немецких рабочих и отразим нашествие англичан, которые теперь подходят эскадрой к Новороссийску». Но немецкие солдаты, утомленные годами войны, ду­мали лишь о том, как быстрее добраться до дому...

Вся западная граница Войска осталась без прикры­тия, вместо надежных немецких гарнизонов в погра­ничных пунктах появились петлюровцы и махновцы. Гетман взывал о помощи. Краснов договорился с ним о занятии донскими войсками Луганска, Дебальцево, Юзовки, Мариуполя и Беловодска. «Ждем от вас лас­кового «Добро пожаловать», — обратился Краснов к украинцам и ввел на Украину казачьи части. В украин­ские уезды назначались донские генерал-губернаторы; местное население успокаивали, что это временно, «до создания на Украине прочной и всеми признан­ной власти». 24 ноября (7 декабря) в сводках Всеве­ликого Войска Донского появились первые сообще­ния о боях с петлюровцами и махновцами на терри­тории Украины.

В целом после ухода немцев настроение краснов-ских войск упало. «Донские войска стали испытывать жуткое чувство одиночества в борьбе, — вспоминали донские офицеры. — Начался душевный надлом, сдвиг в пользу «примиренчества», «соглашательства», сдачи без боя, прямого перехода на сторону противника». Буйство и драки офицеров в нетрезвом виде стали обычным явлением.

Силы Донской армии были надорваны. В октябрь­ских боях, когда «ходили за границу» и в очередной раз осаждали Царицын, из ее рядов выбыли 40 % ка­заков и 80 % офицеров. «Молодая армия» оказалась раздерганной. Из трех ее дивизий одна уже сражалась под Царицыном, другая была введена на украинскую территорию, и лишь 1-я (два гвардейских полка, Кал­мыцкий и 4-й Донской) все еще стояла в резерве в Ростове, Таганроге и Новочеркасске, но это был по­следний резерв.

В Новочеркасске подняла голову проденикинская оппозиция. Силы ее оказались велики. Стали соби­раться съезды партии кадетов, съезды монархистов. Все осуждали Краснова за прошлый союз с немцами. Крупные финансисты открыто побежали с Дона к Деникину. Так, управляющий отделом торговли и про­мышленности (министр) Донского правительства Ле­бедев ушел в отставку по болезни и вскоре был зачис­лен в деникинский административный аппарат. Еще раньше там появился миллионер и видный кадетский лидер из донских казаков Н. Е. Парамонов. Вдохнов­ленный этими событиями, один из руководителей де-никинской армии генерал Лукомский грозился сверг­нуть Краснова через 24 часа после крушения немцев.

Немцы ушли, на горизонте в Черном море показа­лись английские и французские корабли. Деникин, верный этим союзникам России по мировой войне, чувствовал себя хозяином положения.

Чтобы спасти свое пошатнувшееся положение, Краснов начал политический маневр, имеющий це­лью самому установить контакт со странами Антанты. В сентябре, когда немцы еще господствовали на Ук­раине, представитель Краснова барон Майдель ездил в Румынию и вел переговоры с англо-французским командованием. Но переговоры развития не получи­ли, так как союзники считали Войско Донское «полу­большевистским государством, руководимым немца­ми».

И все же Краснов не сомневался, что союзники вынуждены будут считаться с Донским войском, кон­тролирующим бОльшую часть Донецкого бассейна и имеющим самые большие среди антибольшевистских государственных образований вооруженные силы. Бо­лее того, донской атаман склонен был поторговаться

и в первых числах ноября, говоря о возможном при­ходе союзников, заявил: «Довольно иноземной силы на нашей земле!».

Краснов считал, что после поражения Германии все государственные образования на территории быв­шей Российской империи должны участвовать в ра­боте мирной конференции, он предлагал послать на мирные переговоры представителей от Украины, Дона, Кубани, Польши, Добровольческой армии, Белорус­сии, Сибири, но не отдельно, а предварительно всем собраться и выделить 2—3 человека. Но прежде надо было решить: монархией или республикой будет Рос­сия? Из каких частей? Каковы границы? Кто поможет освободиться от большевиков: союзники, которые в «неоплатном долгу», поскольку Россия спасла их от разгрома в мировой войне, или центральные держа­вы, которые «заинтересованы больше других»?

Предварительно Краснов высказал «точку зрения Дона» на будущие взаимоотношения с Россией: Все-великое Войско Донское входит как часть неразрыв­ного целого в будущую Россию (за исключением «Со­ветской»), сохраняет автономию, Войсковой Круг и атамана, внутренние законы устанавливаются Кругом, Дон сохраняет свое войско, вывод которого за пре­делы Войска области в мирное время будет возможен только с разрешения Круга; оговаривалось, что и Вой­сковой Круг и отделы ведомств будут зависеть от рос­сийских министерств «лишь в известной степени».

Краснов предлагал собраться на предварительную конференцию в Таганроге, прислать по два предста­вителя от Украины, Польши, Прибалтийского края, Финляндии, Белоруссии, Крыма, Кубани, Доброволь­ческой армии, Грузии, Уфимской директории и про­чих свободных частей России.

Предложение было послано Деникину, но еще до того, как его получили, деникинское Особое совеща­ние высказалось за единство представительства Рос­сии на мирной конференции, за исключением боль­шевиков и тех территориальных образований, кото­рые в своих основных принципах расходятся с целя­ми Добровольческой армии, то есть наряду с больше­виками отмели Грузию, Крым, Прибалтику и других «националов».

Краснову Деникин ответил корректно, что конфе­ренцию предлагает провести в Екатеринодаре, но об­щее представительство от всех территорий не удастся, надо послать людей, которые были бы известны со­юзникам и известны в России (союзникам были изве­стны либо царские министры, либо царские генера­лы). Кроме того, Деникин предлагал Краснову обсу­дить вопрос об общем командовании. Это должно было стать «первым шагом к собиранию земли русской».

Соглашение достигнуто не было, и к союзникам в Яссы донская и «добровольческая» делегации поехали порознь. Помимо просьбы прислать войска донцы по­везли меморандум, что до образования в той или иной форме единой России Войско Донское составляет са­мостоятельную демократическую республику. Поми­мо донцов и «добровольцев» Яссы посетил добрый де­сяток делегаций, и каждая предлагала французам и англичанам поддержку в обмен на признание и воен­ную помощь. Донцы на совещание, которое проводи­ли в Яссах союзники, опоздали, но все-таки встрети­лись с французским генералом Бертелло. Принципи­альные вопросы о статусе и признании Войска Дон­ского в Яссах решены не были. Французское коман­дование не имело таких полномочий от своего прави­тельства. Бертелло лишь передал донцам 5,5 тысячи винтовок, 47 пулеметов и 2 млн. патронов.

Главное, что уяснила себе в Яссах донская делега­ции, была общая позиция Франции. Французы были кровно заинтересованы в восстановлении единой Рос­сии как будущего союзника против разбитой, но мо­гущей возродиться Германии. Кроме того, Франция была заинтересована в оплате кем-то долгов старого российского правительства, а французы вложили в Россию немало. Кто возьмется отвечать за всю Рос­сию и оплатит все ее старые долги, того Франция и поддержит. Пока что этот неподъемный груз на Юге России брал на себя Деникин.

Позиция Деникина, который выступал от имени всей России, а не от Дона, Кубани или Ставрополья (хотя войска его были именно там), стала решающим фактором. Глава англо-французской миссии генерал Пуль направился к Деникину. Краснов же довольство­вался офицерами с миноносцев, вошедших в Азов­ское море.

По донесению английского капитана Бонда, мис­сия не входила в его задание, он должен был зайти в Мариуполь и Таганрог и выяснить там ситуацию, но русский адмирал Кононов (сам донской казак) орга­низовал поездку английских и французских офицеров на Дон, чтобы усилить позиции Краснова.

Тем не менее миссия была встречена с большим почетом. Вино лилось рекой, гремела музыка. Дон­ские генералы пили за здоровье союзников, а союз­ники просили исполнить старый русский гимн «Боже, царя храни!».

Но англичане, люди практичные, за пышностью встречи заметили и относительный порядок в Войске, и то напряжение, с которым держался весь казачий антибольшевистский фронт. «Мы видели всюду руку сильного человека, и мы почтем за счастье передать нашему командованию все то, что видели здесь», — сказал Краснову капитал Бонд. «Здесь за полгода сде­лано то, что сделало бы честь любому государству за десять лет работы», — подтвердил его коллега капи­тан Ошен. Приезд союзников на какое-то время вдохновил казаков на фронте. «Из разговоров казаков видно, что они питают надежды на союзников, которых они ожи­дают со дня на день, они придут и предложат обеим сторонам сложить оружие, т. е. кадетам и большеви­кам», — доносила советская разведка. А Краснов уже издал обращение «Граждане Российские! Что несут вам союзники и донские казаки», где обещал Учредитель­ное собрание, которое решит вопрос о власти и земле («по справедливой оценке»).

Кроме того, Краснов, обычно в таких ситуациях игравший на обострение, попытался вырвать из-под влияния Деникина кубанских казаков. Пока на Куба­ни шла борьба с большевиками, кубанские казаки, со­ставлявшие до 70 % Добровольческой армии, беспре­кословно подчинялись Деникину в военном отноше­нии. Но, вытеснив большевиков, они стали тяготить­ся властью «русских генералов». Лидеры украиноязыч­ной Нижней Кубани постоянно оглядывались на Ук­раину, поддерживали контакты с гетманом. Между кубанцами и «добровольцами» начались трения. Во­енные кубанские власти были безусловно за Деники­на, а вот Кубанская Рада вела «самостийную» полити­ку. Как раз в это время делегация Кубанской рады во главе с П. Л. Макаренко прибыла на Дон, встревожен­ная усилением позиций Деникина в связи с прибыти­ем союзных кораблей. Кубанцы хотели выяснить взгля­ды «донских кругов» на трения между кубанцами и «добровольцами», на диктатуру, на всероссийскую го­сударственную власть, единое командование, предста­вительство на мирной конференции, текущие перего­воры с союзниками, отношение к Украине.

Краснов заявил, что «не может признать диктатуру полезной для дела всероссийского и донского», отка­зался признать Особое совещание при Деникине «все­российской властью» (оно, кстати, и само себя тако­вой не считало): «В настоящее время, принимая во внимание свободу Дона и Кубани, где успешно рабо­тают собственные правительства, не может быть стрем­ления к другой общегосударственной власти. Я удив­ляюсь, чем собственно будет ведать эта власть, суще­ствующая на территории, где имеются свои управле­ния». Об общероссийской власти можно было бы го­ворить в случае, если бы «добровольцы» освободили область, большую, чем непосредственно Дон и Ку­бань, так же как и единое командование было бы не­медленно признано в случае похода на Москву, но пока что единое командование возможно, если ему будут в равной степени подчинены все армии и оно будет признано донской и кубанской властями.

Краснов высказался за немедленный «сговор» Дона и Кубани, чтобы в будущем все переговоры велись «единым казачьим фронтом». Что касается союзни­ков, то лучшие союзники друг другу — сами казаки. По вопросу о представительстве на мирной конфе­ренции Краснов заявил: «Я ничего не имею против того, чтобы от имени России говорил один предста­витель, например, Сазонов, но категорически буду настаивать на том, чтобы там были советники Дона и Кубани». Что касается Украины, то в ее внутренние дела Дон не вмешивается, только защищает западную границу.

Кубанская делегация была полностью удовлетво­рена такой постановкой проблем, и, возвратившись в Екатеринодар, Макаренко заявил, что при виде всего, что сделано на Дону, слезы радости сжимали ему гор­ло.

Игра Краснова поначалу имела успех. Большую роль сыграло то, что донские войска контролировали Донецкий бассейн, куда Франция в свое время вло­жила огромные деньги. Вторая сила, формально кон­тролирующая бассейн — гетман, — еле держалась в Киеве под ударами петлюровцев. Обеспокоенные си­туацией в Донбассе французы все же заявили, что со­бираются вести переговоры с Доном. Предварительно глава союзнической миссии генерал Пуль написал Краснову, что союзникам выгодно единство среди русских генералов и подчинение Краснова Деникину. В ответ донские власти заявили, что Пулю «будет ока­зан чисто деловой прием».

Встреча Краснова и Пуля произошла 12 (23) де­кабря в Кущевке, на границе Донской и Кубанской областей. Краснов поставил перед союзниками аль­тернативу: либо Дон заключает мир с большевиками, либо организуется совместный с союзниками поход на Москву. Говоря о «казачьем народе», Краснов ска­зал: «Он имеет все свое и он удалил от себя большеви­ков. Завтра он заключит мир с большевиками и будет жить отлично. Но нам нужно спасти Россию и вот для этого-то нам необходима помощь союзников, и они обязаны ее оказать». В это же время официоз «Дон­ские ведомости» заявил: «Для дальнейшей борьбы с большевиками Дон не может нести тяготы в прежнем 100 %-ном масштабе и может уделить на эту борьбу во всяком случае не больше 25 % своей силы, ибо 75 % бое- и работоспособных казаков нужно обратить на вос­становление разрушенного хозяйства. С этим должны считаться и союзники и Добровольческая армия».

Подобная постановка вопроса охладила Пуля. От­ныне его требования были не столь категоричны. Ге­нерал Пуль, который видел многих белых генералов, считал впоследствии Краснова самым способным из всех встреченных, а организацию Донской армии — на более высоком уровне, чем где-либо еще в России. Но все это не отменяло главного: требование подчи­ниться Деникину оставалось. Даже белогвардейцам было ясно, что «политика союзников вызвана не «гер­манофильством» донского атамана, а собственными выгодами Англии и Франции».

Оппозиция «справа» (председатель Войскового Кру­га Харламов) высказывалась за «единое командование в рамках оперативных». Оппозиция «слева» (социа­лист П. Агеев) заявляла: «Деникин — кристально чис­тый патриот великой России... Он не чужд идее де­мократии, он ей не враг».

Силы казачества и так были расколоты. Осенью 1918 г. 18 % боеспособных казаков оказались в рядах Красной Армии, 82 % — в Донской. Среди ушедших к большевикам ясно видно было преобладание бедно­ты. Там были свои герои (вроде Ф. К. Миронова), своя романтика, складывалась своя легенда, легенда «крас­ных казаков», дожившая впоследствии до 90-х годов XX века...

Дон воевал, и правительство шло на непопуляр­ные меры. 5 (18) октября 1918 года был издан приказ: «Все количество хлеба, продовольственного и кормо­вого, урожая текущего 1918 года, прошлых лет и буду­щего урожая 1919 г. за вычетом запаса, необходимого для продовольствия и хозяйственных нужд владельца, поступает (со времени взятия на учет) в распоряже­ние Всевеликого Войска Донского и может быть от­чуждаемо лишь при посредстве продовольственных органов». Казакам предлагалось самим сдавать уро­жай по цене 10 рублей за пуд до 15 мая 1919 года, тем, кто сдаст до 1 декабря 1918 года, полагалась премия — 50 % всей стоимости. Станицы были недовольны этим постановлением, этой «продразверсткой» в краснов-ском варианте.

Последней каплей было наступление советских войск против Краснова на Южном фронте, начавше­еся 4 января 1919 г., и начало развала Донской армии.

Южный фронт, отрезавший большевиков от хлеба и угля, фронт, где белые имели действительно массо­вую поддержку казачьего населения, можно смело на­звать главным фронтом гражданской войны. «Может быть, здесь завязался роковой узел, от рассечения ко­торого зависит судьба русской, а значит и мировой революции», — писали большевистские «Известия ВЦИК».

Вдохновленные революцией в Германии больше­вики начали два главных наступления: на Запад с це­лью ворваться в Европу вслед за уходящими немецки­ми войсками и на Юг, чтобы раз и навсегда разорить «гнездо несомненно контрреволюционного казачества» и, не отвлекаясь более на внутренние проблемы, все силы бросить на раздувание мирового пожара.

Лучшие силы Красной Армии, в том числе пере­брошенные с других фронтов, атаковали донцов по всей линии обороны. Лучшие агитаторы большевист­ской партии стали уговаривать казаков разойтись по домам, обещая мир и всеобщее братство и даже не­прикосновенность донских границ, хотя в партийных верхах уже готовилась директива репрессировать всех казаков, кто прямо или косвенно принимал участие в борьбе с большевиками, а «прямо или косвенно» при­влекалось Красновым все казачество... Утомленные борьбой, брошенные недавними со­юзниками-немцами, не дождавшиеся новых союзни­ков, французов и англичан, казаки стали бросать свои полки и расходиться по домам.

Краснов ждал высадки союзного десанта. А союз­ники требовали объединения и единого командова­ния, то есть подчинения Краснова Деникину. Настро­ены они были решительно. Обеспечивавший связь союзников и Деникина генерал Щербаков настоятель­но рекомендовал Деникину надавить на Краснова и потребовать подчинения Дона «добровольцам»: «Для сего осталось сделать лишь небольшие дипломатичес­кие усилия, успех коих обеспечен, так как опирается на все могущество союзников».

8 января 1919 года Краснов пошел на «оперативное объединение» с Деникиным. На станции Торго­вой донское и добровольческое командование обсуж­дало этот непростой вопрос весь день. Деникин, уве­ренный, что Донская армия стоит на грани катастро­фы, предложил кроме единства военного еще и един­ство государственное на основе «полного признания автономии новых государственных образований». Предполагалось, что Донская армия в оперативном отношении подчинится Деникину, но ни одна часть не будет уведена с Дона, если Дону будет угрожать опасность. Дон также должен был платить углем за оружие, поставляемое союзниками.

Краснов был согласен на объединение почты, те­леграфа и судебной системы, все это при наличии под­готовленных местных кадров все равно осталось бы под контролем донцов, но отклонил государственное объединение и заявил, что гласное признание едино­го командования невозможно теперь, «ибо вслед за этим казаки уйдут по станицам». Командующий Дон­ской армией, 34-летний генерал С. В. Денисов, пре­дупреждал, что казаки не потерпят подчинения «рус­ским генералам» и взбунтуются. Он предлагал объе­диниться формально,чтобы успокоить союзников. Деникин настаивал на полном и реальном подчине­нии и дважды порывался прекратить обсуждение и уехать. Генерал Щербачев настаивал:

— Предположим, что единое командование невоз­можно. Но союзники его требуют, и развал Дона им не страшен... Помощь союзников за нами, затягивая соглашение, мы рискуем ею.

Краснов намекал, что лучше бы назначить главно­командующим какое-нибудь «третье» лицо, чтобы ему одинаково подчинялись и командующий Доброволь­ческой армией Деникин и командующий Донской армией Денисов. Это мог быть либо французский став­ленник Щербачев, либо адмирал Колчак, который незадолго до этого возглавил белые армии на Востоке. Но перерешать было поздно. Как заявил генерал Сма-гин, «соглашение ведь есть. Нужно только его офор­мить».

Как только Деникин в очередной раз попытался встать и уйти, Краснов сказал ему:

— Антон Иванович, ввиду сложившейся обстанов­ки я считаю необходимым признать над собой ваше верховное командование, но при сохранении автоно­мии Донской армии и подчинении ее вам через меня. Давайте составим об этом приказ.

Деникин сам написал и подписал приказ, а Крас­нов от себя добавил: «Объявляя этот приказ главноко­мандующего Вооруженными силами на Юге России Донским армиям, подтверждаю, что по соглашению моему с генералом Деникиным конституция Всевели-кого войска Донского, Большим Войсковым Кругом утвержденная, нарушена не будет. Достояние Дона, вопросы о земле и недрах, условия быта и службы Дон­ской армии этим командованием затронуты же будут, но делается это с весьма разумною целью достижения единства действий против большевиков».

«Добровольцы» были недовольны добавлением. Ге­нерал Драгомиров считал, что им совершенно унич­тожается весь смысл приказа о едином командовании. «Деникин махнул рукой: делайте, мол, как хотите». А командующий Донской армией генерал Денисов, на­оборот, сказал Краснову:

— Вы подписываете себе и Войску смертный при­говор...

В сознании современников это соглашение отра­зилось следующим образом: Краснова «удалось под­чинить» «только благодаря поддержке союзников».

Краснов же считал, что он выполнил условие, по­ставленное союзниками, и теперь они окажут Дону и «добровольцам» военную помощь. Действительно, через два дня в Новочеркасск при­был генерал Пуль. Краснов указал ему на «упущенные возможности»: «Вы не послушали тогда меня, старого солдата... Медленно и осторожно с большими разго­ворами и совещаниями приближались вы к этому гаду, на которого надо смело броситься и раздавить его». Генерал Пуль заверил, что союзники несомненно ока­жут помощь донскому казачеству. «Однако целый ряд технических трудностей не позволяет сделать это слиш­ком быстро».

Но надежду на английский десант пришлось оста­вить. Посланец Дона в Париже генерал Свечин сооб­щал Краснову: «Нет ни одного солдата и даже офице­ра, который не только желал бы продлить войну, но даже и слышать об этом не может... Английский гене­рал Томсон (генерал-квартирмейстер при английском представительстве на мирной конференции) на завт­раке сказал, что Англия не даст живой силы. Амери­канский член конференции Сесиль (бывший член пра­вительства) сказал при мне — снабжение дадим, жи­вой силы нет».

Надежды на помощь союзников какое-то время удер­живали казаков на белом фронте. Устойчиво держался слух, что союзники подойдут к 1 февраля. 15 (28) ян­варя 1919 г. Краснов писал Деникину и жаловался на разлагающую войска агитацию: «Главное, на чем они играют, — это отсутствие союзников. Они говорят, что казаков обманывают, и это в связи с утомлением, боль­шими морозами и тяжелыми условиями борьбы на се­вере вне железных дорог разлагает северные станицы, и они очищают фронт». Краснов просил хотя бы 1 ба­тальон иностранных войск для агитации. «Теперь мож­но отстоять Дон, через две недели Дон придется за­воевывать, так же как Украину. Теперь достаточно 2—3 батальонов, тогда потребуются целые корпуса». Но помощь союзников не пришла, и после 1 февраля даже старики, добровольно сражавшиеся с большеви­ками, решили бросить фронт.

Донские части развалились. Первыми пошли по домам казаки Вёшенской станицы. Атаман сам ездил их уговаривать, грозил сравнять станицу с землей, но казаки его и слушать не стали, просто не пустили в Вёшенскую. Большинство казаков северных округов расходятся по домам, припрятав оружие. Ядро армии — в основном низовое казачество — уходит за Донец и Маныч. Строй сохраняют 15 тысяч отборных бойцов, столько же уходят от красных без всякого порядка и пытаются осесть в низовых станицах.

Мысль о возможном разрешении неравной борь­бы миром начала зарождаться в голове некоторых ин­теллигентов. Некоторые шептались о возможности «за­мирения», большинство просто разбегалось, увозило из Новочеркасска семьи.

Лидеры донских кадетов видели спасение в пол­ном подчинении Деникину и консолидации сил под знаменем «Единой и Неделимой России». Краснов же, уже допустивший «оперативное объединение» с Де­никиным, предвидел в этом крах антибольшевистско­го движения на Дону, так как единственной идеей, способной сплотить народ против большевиков, счи­тал национализм. Впоследствии он писал: «Как толь­ко война перестала быть национальной, народной — она стала классовой и как классовая не могла иметь успеха в беднейшем классе. Казаки и крестьяне ото­шли от Добровольческой армии, и Добровольческая армия погибла».

Последней попыткой было обращение к францу­зам. Англичане в помощи живой силой отказали. Но тот же Свечин из Парижа докладывал: «Ллойд-Джордж и Вильсон решили всячески помочь русским армиям снабжением, снаряжением и вооружением, для чего каждому иметь свой район: французы — юг, англича­не — север и Кавказ, американцы и японцы — вос­ток». Из этого донесения трудно было понять, в чью зону влияния попадает Дон, но ясно было, что раздел Юга союзниками уже произошел, и традиционно ка­зачьи территории (Кубань и Терек) попали в англий­скую зону. Такая же судьба, видимо, была предопре­делена и для Дона, доказательством тому стало появ­ление 16 января 1919 года на Дону английской эконо­мической миссии. Но в то же время Краснов знал, что французы претендуют на Донецкий бассейн — часть Донской области. А французы в отличие от ан­гличан свои десанты высаживали. Греки, поляки, се­негальцы французской службы, сами французы на­воднили Одессу. Что стоило им высадиться в Таган­роге?

В ответ на предложения Краснова о совместных действиях французы выдвинули жесткие условия. Крас­нову на подпись была подана декларация, составлен­ная за него и за Войсковой Круг самими французами, 2-й пункт которой между прочим гласил: «Как выс­шую над собою власть в военном, политическом, ад­министративном и внутреннем отношении признаем власть французского главнокомандующего генерала Франше д'Эспрэ». Кроме того, французы требовали оплатить убытки, которые понесли с 1914 года фран­цузские граждане, проживающие в районе «Донец». Французский представитель объявил Краснову: «Ис­полнение военной программы начнется не ранее того, как я буду иметь документы в руках. Капитан Фуке». Краснов отказался. Перегнувший палку французский представитель был отозван, но переговоры донцов с французами прекратились.

Положение казалось безвыходным. Попытка Крас­нова обратиться за помощью к кубанскому казачеству помимо Деникина также сорвалась. «Атаману Крас­нову. Просьба о помощи удовлетворена, но высылку частей предоставляю главкому», — ответил кубанский атаман Филимонов. Деникин, главнокомандующий Вооруженными силами Юга России, только что раз­бивший большевиков на Тереке и в калмыцких сте­пях, не спешил «сбить спесь с молодой Донской ар­мии». Условием прибытия «добровольческих» частей на Дон он поставил подчинение действующих на Ца­рицынском направлении донских частей генералу Врангелю.

В середине февраля должен был собраться Войс­ковой Круг. Отныне Краснов его боялся. Представляя собой на 70 % простые казачьи массы, не могшие ра­зобраться в сложной обстановке, большая часть Кру­га, видимо, верила, что есть один какой-то виновник, и всячески старалась его отыскать. 27 января (9 фев­раля) Краснов писал Деникину, что Круг «сыграет не­хорошую роль и не укрепит, а расшатает фронт, так как левые партии хотят воспользоваться разрухой на фронте для своих целей».

Крайние группировки — донские проденикински настроенные офицеры и низовое богатое казачество — видели выход в вооруженном разрешении конфликта. Накануне созыва Большого Войскового Круга Крас­нов получил известие, что отряд ушедшего с донской службы генерала Семилетова двинут из Новороссийс­ка на Ростов для оказания давления в случае нужды на него, атамана. Верные Краснову гвардейские пол­ки, Атаманский и лейб-казачий, волновались и пред­лагали атаману уничтожить семилетовцев и, если нуж­но, разогнать Круг.

До столкновения дело не дошло. Внешне произош­ла определенная «демократизация». «Круг в лице сво­ей серой части на всякий случай «демократизировал­ся» и играл под большевиков», — писал Краснов. Но внутренне народные избранники уже были готовы при­знать власть деникинцев.

Были попытки найти компромиссное решение. Не­посредственно перед открытием Круга окружные со­вещания делегатов требовали сменить высший команд­ный состав армии, «как потерявший доверие на мес­тах». Хоперский округ (а вернее делегаты от округа, который уже был занят большевиками) выразил недо­верие главкому Донской армии Денисову. 31 января (13 февраля) 1919 года на частном заседании две тре­ти делегатов предложили Краснову заменить Денисо­ва. Краснов отказал.

В это время Денисов и его начальник штаба гене­рал Поляков готовили контрудар. Они пытались скон­центрировать лучшие донские войска и, прорвав крас­ный фронт, бросить их на север области, где, как ожи­далось, побывавшие под большевистской оккупацией казаки готовы были восстать. Денисов работал на пре­деле человеческих сил. Днем его приглашали высту­пить с докладом перед той или иной окружной «фрак­цией», а ночью в оставшееся после выступлений и отчетов перед народными избранниками время он ру­ководил операциями из штаба Донской армии. Безо­говорочно веривший Денисову атаман не хотел рас­ставаться с таким проверенным помощником, особен­но в разгар подготовки операции, которая, по расче­там Краснова, должна была переломить ситуацию на фронте: Таким образом, попытка частных соглаше­ний Круга и атамана, попытка, имевшая целью «без­болезненно вскрыть нарыв общего недовольства и ропота», успехом не увенчалась. Сам Краснов считал, что это попытка «обрубить ему обе руки», окружить его людьми из оппозиции и сделать атаманскую власть номинальной.

1 (14) февраля 1919 года открылся Круг. Делегаты устроили «допрос с пристрастием» Денисову, но Крас­нов вступился за своего соратника и, казалось бы, пе­реломил настроение Круга. Он «заставил их (казаков) пожалеть Денисова и сравнить его жизнь непре­рывно работающего, исхудалого и измученного чело­века с издерганными нервами, с жизнью его обвини­телей, восемь месяцев борьбы живущих без дела на отдыхе, сытых, толстых и праздных».

Но в ночь с 1 на 2 февраля (ст. ст.), сразу же после заседания Круга, кто-то покушался на жизнь лидера «левых» Павла Агеева. Оппозиция обвинила во всем сторонников атамана.

На следующем заседании Круга семь округов вы­разили недоверие командующему Донской армией ге­нералу Денисову, лишь «черкасня», Черкасский, Рос­товский и Таганрогский округа, поддержали его.

— Одумайтесь, что вы делаете, — сказал атаман Кругу, — и не шатайте власти тогда, когда враг идет, чтобы вас уничтожить. Выраженное вами недоверие к командующему армией генералу Денисову и его на­чальнику штаба Полякову я отношу всецело к себе, потому что я являюсь верховным вождем и руководи­телем Донской армии, а они только мои подручные и исполнители моей воли. Я уже вчера говорил вам, что устранить от сотрудничества со мною этих лиц — это значит обрубить у меня правую и левую руки. Согла­ситься на их замену теперь я не могу, а потому я отка­зываюсь от должности донского атамана и прошу из­брать мне преемника.

Краснов покинул зал заседаний. Делегации из ок­ругов стали заявлять, что они верят Краснову и про­сят его остаться. Тогда председатель Круга Харламов объявил перерыв и просил собраться по округам. На закрытых окружных заседаниях было объявлено, что союзники не оказали помощи из-за упрямства Крас­нова, не желавшего признать единого военного ко­мандования, что отставка Краснова — требование Де­никина и союзников, иначе они не окажут Дону ни­какой помощи. После этого большинством голосов отставка атамана была принята. «Черкасня», протес­туя против такого решения Круга, покинула зал засе­дания.

Фронтовые части телеграфировали, чтобы Крас­нов не уходил со своего поста, но Харламов не огла­сил этих телеграмм.

3 (16) февраля на Круге ждали генерала Деникина. Краснов выехал ему навстречу, чтобы лично доложить о положении в Войске и на фронте.

— Как жаль, что меня не было, — сказал Краснову Деникин. — Я не допустил бы вашей отставки.

— Настроение Круга и Войска таково, что всякое ваше желание будет исполнено. Казаки от вас ожида­ют спасения и все для вас сделают, — ответил Крас­нов, давая понять, что нуждается в поддержке Дени­кина, просит его о ней.

В Новочеркасске, где Деникина встречал испол­няющий обязанности атамана А. И. Богаевский, по са­мой церемонии встречи все поняли, что Деникин Крас­нова не поддержит. Богаевский вошел в вагон, где уже были Деникин и Краснов, затем из вагона вышел Де­никин, за ним — Богаевский, третьим шел бывший атаман. Очевидцы вспоминали, что лицо Краснова было абсолютно спокойно и бесстрастно.

На Круге Деникин обещал поддержку и сказал, что не может и не хочет быть судьей во внутренних спо­рах Войска. Потом Деникин обедал у Краснова и со­ветовался с ним, кого назначить командующим Дон­ской армией. Естественно, кандидатура, названная Красновым, назначена не была.

Деникин уехал на фронт, в район Донецкого бас­сейна, который стали занимать перебрасываемые час­ти Добровольческой армии. 6 (19) февраля Краснов отбыл из Новочеркасска в свое изгнание. Он соби­рался ехать в Батуми.

Лил дождь. Мокрый снег смешался с грязью. По­здним вечером Краснов, провожаемый почти всем Новочеркасском, сел в поезд. В 10 вечера поезд оста­новился на станции Ростов.

Все уже знали, что в Новочеркасске избран но­вый атаман. Под давлением кадетов и деникинцев им стал А. П. Богаевский, набравший 239 голосов против 52. Донские офицеры считали его «слабым и податливым», злые языки называли «божьей коров­кой, попавшей на обильный подножный корм». Во главе правительства стал генерал П. X. Попов, во главе Донской армии — генерал В. И. Сидорин. Оба, и Попов и Сидорин, были ветеранами «Степного по­хода»; Попов тогда командовал, Сидорин был у него начальником штаба. П. Н. Краснов отныне являлся частным лицом, уезжающим «на отдых». Тем не менее на перроне стоял почетный караул от лейб-гвардии казачьего полка. Лейб-казаки тяжело переживали уход Краснова. «Ушел со сцены талантливый человек и крупный организатор, последними же Россия была бедна, тем более был небогат и Юг России», — счи­тали они.

Командир полка генерал Дьяков вошел в поезд к Краснову, которого до Ростова провожали Богаевский и Сидорин, и пригласил выйти к полку. Одна сотня со штандартом и трубачами стояла на перроне в по­четном карауле, остальной полк был построен на дво­ре вокзала.

Дед П. Н. Краснова когда-то командовал этим пол­ком, собравшим в своих рядах цвет донского казаче­ства, теперь полк стал последней воинской частью, провожавшей бывшего атамана.

«Я глубоко тронут вашим вниманием ко мне, до­рогие лейб-казаки... — сказал П. Н. Краснов. — Я уже больше не атаман вам, не имею права на почетный караул. Я смотрю на ваш приход сюда со святым штан­дартом, как на высокую честь и внимание. Вы мне дороги, ибо я связан с вами долгими узами, и узами кровными: мои предки служили в ваших рядах; в те­чение двадцати лет моей службы в лейб-гвардии Ата­манском полку я был в рядах одной бригады и сколь­ко раз я стоял со своим Атаманским штандартом под­ле вашего штандарта...

Служите же Всевеликому Войску Донскому и Рос­сии, как служили до сего времени, как служили все­гда ваши отцы и деды, как подобает служить первому полку Донского Войска, доблестным лейб-гвардии ка­закам.

Благодарю вас за вашу верную и доблестную служ­бу в мое атаманство на Дону».

«Отсалютовав сотне, стоявшей на перроне, гене­рал Краснов подошел к штандарту, преклонил колено и поцеловал полотнище.

Тепло простившись с полком, ген. Краснов отбыл. Из вагона вышли новый атаман генерал Богаев­ский и новый командующий армией генерал Сидо-рин, обошедшие строй полка.

Начинался новый период гражданской войны», — записал историк лейб-гвардии казачьего полка.

П. Н. Краснов еще стремился быть полезным бе­лому движению. В сентябре 1919 года он поступил в Северо-Западную армию генерала Н. Н. Юденича, на­ступающую на Петроград, был назначен в распоряже­ние ее командующего, ведал пропагандой в армии. Ин­тересно, что армейскую газету в это время редактиро­вал сам Куприн.

Когда Юденич был разбит и оттеснен в Эстонию, П. Н. Краснов стал русским военным представителем в Эстонии, членом ликвидационной комиссии вой­сковых частей и штабов интернированной эстонцами армии, участвовал в переговорах о судьбе русских сол­дат и офицеров с правительством Эстонии.

Позже он предложил свои услуга Врангелю, кото­рый возглавлял в Крыму последний оплот белых, «Рус­скую армию». Петр Николаевич Врангель, сам лич­ность яркая и своеобразная, не воспользовался пред­ложением Петра Николаевича Краснова.

4. «РОССИЯ БЫЛА И БУДЕТ...»

После гражданской войны П. Н. Краснов, как и два миллиона русских эмигрантов, поселился за грани­цей, жил в Берлине и Париже. Теперь, когда воля вы­бравших его казаков уже не довлела над бывшим ата­маном, он открыто примкнул к монархическим орга­низациям. Был связан с великим князем Николаем Николаевичем, с «Русским общевоинским союзом», играл руководящую роль в «Братстве Русской Прав­ды».

Но главное его занятие составляло художествен­ное творчество. Из-под пера П. Н. Краснова стали вы­ходить и выходить романы, обошедшие весь мир и вызвавшие всеобщий интерес и признание. Роман «От двуглавого орла к красному знамени» был переведен на 15 языков, «Все проходит», «Опавшие листья», «Понять простить», «Единая, Неделимая», «Белая свитка», «Цареубийцы», «Ненависть» и другие также вызвали живейший интерес. Перед читающей публи­кой предстал не только бывший атаман Всевеликого Войска, но и подлинный художник, человек, застав­лявший думать и сопереживать.

Сквозь все романы, написанные за рубежом, скво­зила любовь к Родине, чувствовалась неумирающая ненависть к большевикам и такая же надежда на по­беду, на возвращение...

«И верю я, что, когда начнет рассеиваться уже не утренний туман, но туман исторический, туман международный, когда прояснеют мозги задуренных ложью народов, и русский народ пойдет в «последний и решительный» бой с третьим интернационалом и будет та нерешительность, когда идут первые цепи ту­манным утром в неизвестность, — верю я — увидят Русские полки за редеющей завесой исторического тумана родные и дорогие тени легких казачьих коней, всадников, будто парящих над конскими спинами, по­давшихся вперед, и узнает Русский народ с величай­шим ликованием, что уже сбросили тяжкое иго каза­ки, уже свободны они и готовы свободными вновь исполнять свой тяжелый долг передовой службы — чтобы, как всегда, как в старину, одиннадцатью круп­ными жемчужинами казачьих войск и тремя ядрыш­ками бурмицкого зерна городовых полков вновь за­блистать в дивной короне Имперской России», — так писал он в «Казачьем альманахе» в Париже в 1939 году.

В 1941 году П. Н. Краснов приветствовал нападе­ние гитлеровской Германии на Советский Союз. Он надеялся на освобождение казаков от сталинского ига, на создание всеказачьего союзного государства. А по­чему бы и не надеяться. Немцы, которые в бытность его атаманом всегда поддерживали с Всевеликим Вой­ском «взаимовыгодные отношения», за месяцы упор­ных боев разгромили Францию, великую державу, нанесли страшный и жестокий удар «союзникам», предавшим его в ту далекую зиму 1918/19 гг. И пер­вые месяцы войны Германии против Советского Со­юза вроде бы обнадежили постаревшего Краснова. Миллионы пленных красноармейцев, встречи не­мецких солдат с хлебом-солью — было и такое, пока не стал реальностью план «Ост», пока немцы не пока­зали свое истинное лицо — лицо жестокого и беспо­щадного захватчика, для которого есть одни люди, немцы,а остальные — недочеловеки, которых надо либо уничтожить, либо заставить работать на благо Великой Германии. Но пока целые полки переходили на сторону врага, надеясь, что при немцах будет поря­док и не будет сталинских колхозов и лагерей.

Уже в 1941 году некоторые казаки пошли на служ­бу к захватчикам, ожидая, возможно, прежних «взаи­мовыгодных» отношений. В министерстве восточных территорий рейха был создан специальный казачий отдел, и Краснов согласился в нем работать. В 1942 году, когда немецкие войска заняли Дон, вышли к Сталинграду и Кавказскому хребту, то есть оккупиро­вали территории крупнейших казачьих войск — Дон­ского, Кубанского и Терского, надежды Краснова воз­росли, усилились. Зная отрицательное отношение не­мецкого руководства к возможности восстановления русской государственности на оккупированной тер­ритории, Краснов вновь стал разыгрывать карту «ка­зачьего национализма», утверждать, что казаки — са­мостоятельный народ, который достоин своего само­стоятельного государства.

«Казаки! Помните, вы не русские, вы, казаки, са­мостоятельный народ. Русские враждебны вам, — вну­шал П. Н. Краснов на курсах пропаганды молодым казакам и офицерам, перешедшим на сторону Герма­нии. — Москва всегда была врагом казаков, давила их и эксплуатировала. Теперь настал час, когда мы, каза­ки, можем создать свою независимую от Москвы жизнь».

Краснов демонстративно держался в стороне от раз­личных русских пронемецких организаций, от того же генерала Власова с его «Русской освободительной ар­мией». Своих, чисто казачьих сил, под немецким ко­мандованием собралось немало. Когда в 1943 году на­чалось отступление немцев с донской земли, вслед за ними ушло несколько десятков тысяч беженцев. Из казаков, перешедших на немецкую сторону, давно уже создавались батальоны и полки. В 1944 году в районе Млавы казаки Дона, Кубани, Терека и астраханских степей были сведены немцами в отдельную дивизию. Командиром ее назначался немецкий генерал фон Панвиц, офицерами стали либо немецкие кавалерис­ты старой школы, либо свои казаки, такие как быв­ший майор Красной Армии Кононов, перешедший со своим полком на сторону противника.

В марте 1944 года П. Н. Краснов был назначен на­чальником главного управления казачьих войск при министерстве восточных территорий. Он принял са­мое деятельное участие в формировании казачьих войск для борьбы с белорусскими партизанами. Каза­ки успели повоевать на улицах Варшавы, когда там вспыхнуло знаменитое восстание, подавленное нем­цами. В сентябре Краснов прибыл в дивизию фон Панвица, которую немецкое командование решило послать в Югославию бороться с партизанами Тито.

Казаки в Млаве встретили его с ликованием. Ви­димо, для Краснова это был последний счастливый час в его уже заканчивающейся жизни. Он был дома, среди своих... «Наш час настал! Задача наша — унич­тожить коммунизм раз и навсегда и добиться осво­бождения Казачьих земель», — напутствовал старый атаман отправлявшихся на фронт казаков. Вот только ехали они не на родину, а на север Югославии...

Казаки очистили от партизан территорию между Белградом и Загребом, перевезли туда свои семьи. На Рождество пришлось столкнуться с частями Красной Армии, которые уже выходили на югославскую тер­риторию. В бою на Драве 4-й Кубанский, 5-й Дон­ской и 6-й Терский казачьи полки буквально за день разбили 133-ю советскую стрелковую дивизию.

Казачьи части разрастались, дивизию развернули в 15-й кавалерийский корпус. Многие эмигранты, ушедшие за рубеж еще после гражданской войны, примкнули к этим казакам, готовые разделить с ними их участь.

В апреле полковник Кононов, один из казачьих лидеров, договорился с власовцами о совместных дей­ствиях. Делиться и бороться за создание отдельных государств, русских или казачьих, в 1945 году стало просто глупо. 8 мая, согласно общей капитуляции гер­манских войск, казаки должны были сдаться ближай­шим войскам союзников. Ближе всех к ним были юго­славские партизаны. Естественно, это был не выход. И казачьи полки решили пробиваться в Австрию, в английскую зону оккупации. Туда же из Италии дви­нулись многочисленные казачьи беженцы, прикрыва­емые несколькими своими полками. Этим потоком руководил походный атаман Даманов. С ним рядом в это время был и П. Н. Краснов.

В Австрии казаки вступили в контакт с англий­ским командованием, которое предложило всем, и во­енным и беженцам, расположиться в городе Лиенце. Объяснение Даманова, что казаки уходят от сталинс­кой тирании и единственное их желание — драться против большевиков, англичан, казалось, удовлетво­рило.

П. Н. Краснов жил в трех километрах от Лиенца со своей женой на квартире у австрийца. Штаб генерала Даманова оттеснил его от общего руководства всеми собравшимися казаками.

27 мая англичане приказали всем казакам сдать ору­жие, что и было исполнено. 28-го казачьим офицерам и военным чиновникам было приказано собраться и ехать в Виллах, как обещали — на общую конферен-- цию с английским командованием, на сборы давалось полтора часа. За Красновым прислали особый автомобиль. Его супруга вспоминала впоследствии, что Краснов был силен духом, он сказал ей: «Не надо грустить» и уже из отъезжающего автомобиля крикнул: «Вернусь между 6—8 часами вечера». И не вернулся. «Это было в первый раз, что он, обещав мне, не приехал и не предупредил, что опоздает. За сорок пять лет в пер­вый раз он не исполнил того, что обещал. Я поня­ла, что беда нагрянула», — вспоминала Лидия Фе­доровна.

Никакой конференции англичане не устроили, про­сто отделили командиров от рядовых казаков. В тот же вечер стало известно, что на другой день все каза­ки будут выданы советским властям.

Собравшись с силами, потрясенный Краснов на­писал две петиции: королю Англии Георгу VI и Между­народному Красному Кресту в Женеву. В петициях он просил, чтобы было произведено расследование о при­чинах, побудивших казаков бороться бок о бок с нем­цами, и тут же добавил, что если после расследования среди них будут обнаружены офицер или группа офи­церов, якобы виновных в военных преступлениях, то пусть их судит Международный военный трибунал. Обе петиции заканчивались словами: «Я прошу вас во имя справедливости, человечности и во имя Всемогущего Бога!».

Офицеры пытались составить списки «старых эмиг­рантов», которые никогда не были советскими граж­данами, таковых было большинство, но Краснов ска­зал: «Мы все в одинаковом положении и мы спасемся или погибнем вместе».

На другой день после сопротивления казачьи офи­церы были посажены в грузовики и отправлены в Юденбург, где переданы солдатам Красной Армии.

Как вспоминали немногочисленные уцелевшие оче­видцы, Краснов вел себя смело и держался с большим достоинством. В Юденбурге несколько советских вое­начальников поинтересовались мнением Краснова о будущем России. И Краснов ответил: «Будущее Рос­сии велико! Я в этом не сомневаюсь. Русский народ крепок и упорен. Он выковывается, как сталь. Он выдержал не одну трагедию, не одно иго. Будущее за • народом, а не за правительством. Режим приходит и уходит, уйдет и советская власть. Нероны рождались и исчезали. Не СССР, а Россия займет долженствую­щее ей почетное место в мире».

Краснов и другие захваченные казачьи военачаль­ники (с ними фон Панвиц и бывший командир белых черкесов Султан Клыч-Гирей) были направлены в Москву. Вместе с П. Н. Красновым туда же были от­правлены трое его родственников, служивших вместе с ним в Донской армии, а затем в казачьих войсках Панвица или Даманова.

В Москве на аэродроме, куда прибыли самолеты с арестованными, произошла характерная сцена. Офи­церы НКВД увидели на плечах Краснова погоны ста­рой русской армии, которые были восстановлены в Красной Армии с 1943 года.

— А, вот и сам белобандитский атаман в наших погонах. И не снял их, скряга! — сказал один из «эн-кавэдэшников».

Краснов остановился и сказал, глядя в глаза гово­рившему:

— Не в ваших, ибо насколько я помню, вы эти погоны вырезывали на плечах офицеров Доброволь­ческой армии, а погоны, которые я ношу, даны мне Государем и я считаю за честь их носить. Я ими гор­жусь. И снимать их не намерен. Это вы можете сперва сдирать погоны, а потом их снова надевать. У нас это так не принято делать!

— У кого это, у нас? А? — последовал наглый воп­рос.

— У нас, у русских людей, считающих себя рус­скими офицерами.

— А мы кто же?

— Вот это и я хотел бы знать. Да только вижу, что не русские, ибо русский офицер не задавал бы никог­да такого вопроса, как вы только что задали.

Офицеры НКВД замолчали.

— Куда нужно нам теперь идти? — спросил Крас­нов.

— Вот в эту машину, господин генерал, — заторо­пились «энкавэдэшники», — а остальные — в другую.

Краснов обернулся к товарищам по несчастью:

— Прощайте! Господь да хранит вас! Если кого оби­дел, пусть простит меня, — и, опираясь на палку, по­шел к автомобилю.

Над Красновым и его товарищами устроили су­дебный процесс. Впоследствии материалы этого про­цесса частично опубликовали. Краснов якобы признал свою вину и признал, что его романы, написанные в эмиграции, «являются сгустком моей ненависти к СССР, лжи и клеветы на советскую действительность».

Сохранилось воспоминание его внучатого племян­ника Николая Краснова о последнем свидании с де­дом. Николай Краснов запомнил и потом воспроиз­вел разговор, который был своего рода завещанием.

В Лубянской тюрьме вскоре после своего заключе­ния туда Краснов попросился в баню и просил, чтобы его внучатый племянник помог ему помыться. Там, в душевом отделении, и произошла встреча. Надзирате­ли привели Краснова в полной форме, с орденом на груди. В само отделение они не пошли, остались в предбаннике.

— Запомни сегодняшнее число, Колюнок... Чет­вертое июня 1945 года, — сказал атаман. — Предпо­лагаю, что это наше последнее свидание. Не думаю, чтобы твою молодую судьбу связали с моей. Поэтому я и попросил, чтобы тебя дали мне в банщики. Ты, внук, выживешь. Молод й здоров. Сердце говорит мне, что вернешься и увидишь наших... Если выживешь, исполни мое завещание: опиши все, что будешь пе­реживать, что увидишь, услышишь, с кем встретишь­ся. Опиши, как было. Не украшай плохое. Не сгущай красок, не ври! Пиши только правду, даже если она будет колоть кому-нибудь глаза. Горькая правда всегда дороже сладкой лжи. Достаточно было самовосхва­ления и самообмана, самоутешения, которыми все время болела наша эмиграция. Видишь, куда нас всех привел страх заглянуть истине в глаза и признаться в своих заблуждениях и ошибках? Мы всегда переоце­нивали свои силы и недооценивали врага. Если было бы наоборот — не так бы теперь кончали жизнь. Шап­ками коммунистов не закидаешь... Для борьбы с ними нужны другие средства, а не только слова, посыпа­ние пеплом наших глав... Учись запоминать, Колю-нок!..

Употребляй мозг, как записную книжку, как фо­тографический аппарат. Это важно. Невероятно важ­но! От Лиенца и до конца пути своего по мукам — запоминай. Мир должен узнать правду о том, что слу­чилось и что свершится, от измены и предательства до конца. Пиши, не выводи своих заключений. Про­стота и искренность будут твоими лучшими советни­ками...

Что бы ни случилось — не смей ненавидеть Рос­сию. Не она, не русский народ — виновники всеоб­щих страданий. Не в нем, не в народе лежит причина всех несчастий. Измена была. Крамола была. Недо­статочно любили свою родину те, кто первыми долж­ны были ее любить и защищать. Сверху все это нача­лось, Николай. От тех, кто стоял между престолом и ширью народной... Россия была и будет. Может быть, не та, не в боярском наряде, а в сермяге и в лаптях, но она не умрет. Можно уничтожить миллионы людей, но им на смену народятся новые. Народ не вымрет. Все переменится, когда придут сроки. Не вечно же будут жить Сталин и Сталины. Умрут они, и настанут многие перемены... Воскресение России будет совер­шаться постепенно. Не сразу. Такое громадное тело не может выздороветь сразу... А теперь давай прощать­ся, внук... Жаль мне, что нечем тебя благословить. Ни креста, ни иконки. Все забрали. Дай, я тебя перекре­щу во имя Господне. Да сохранит Он тебя...

Прощай, Колюнок!.. Не поминай лихом! Береги имя Краснова! Не давай его в обиду. Имя это не большое, не богатое, но ко многому обязывающее... Прощай!..

Краснов ушел между конвоирами, тяжело опира­ясь на палку, медленно-медленно.

17 января 1947 года в «Правде» было опубликова­но официальное сообщение:

«Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР.

Военная Коллегия Верховного Суда СССР рассмот­рела дело по обвинению арестованных агентов гер­манской разведки, главарей вооруженных белогвар­дейских частей в период гражданской войны атамана Краснова П. Н., генерал-лейтенанта Белой армии Шку-ро А. Г., командира «Дикой дивизии» — генерал-лей­тенанта Белой армии князя Султан Клыч-Гирей, ге­нерал-майора Белой армии Краснова С. Н., генерал-майора Белой армии Даманова Т. И., а также генерала германской армии, эсесовца фон Панвиц Хельмута, в том, что по заданию германской разведки они в пери­од Отечественной войны вели посредством сформи­рованных ими белогвардейских отрядов вооруженную борьбу против Советского Союза и проводили актив­ную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против СССР.

Все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях.

В соответствии с § 1 Указа Президиума Верховно­го Совета СССР от 19 апреля 1943 года Военная Кол­легия Верховного Суда СССР приговорила обвиняе­мых Краснова П. Н., Шкуро А. Г., Султан Клыч-Ги-рей, Краснова С. Н., Даманова Т. И. и фон Панвица к смертной казни через повешение.

Приговор приведен в исполнение».

Из четверых Красновых, выданных англичанами, один выжил и был выпущен на свободу через десять с половиной лет. Он нашел человека, который больше года провел с П. Н. Красновым в одной камере в тюрь­ме в Лефортово. Он говорил, что все осужденные дер­жались очень стойко и достойно. Даже решение суда и перспектива смерти на виселице не поколебала их спокойствия.

Хутора и станицы имени Краснова были созданы в Нью-Йорке (США), в Лейквуде (США), в Англии, Аргентине, Австрии, Германии, Австралии. Это ука­зывает на его популярность, любовь казаков к нему и оценку его прошлой деятельности. Один из казаков-эмигрантов завершил свою статью о П. Н. Краснове следующими словами:«... До тех пор, пока казаки будут существовать в мире, на земле, они не забудут своего уважаемого, почитаемого и любимого атамана Петра Николаевича Краснова».

Мир праху его...

ДЕНИКИН

1. РУССКИЙ СЛУЖИЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

Антон Иванович Деникин с малых лет воспиты­вался в лучших традициях русского служилого чело­века. Отец его, Иван Ефимович, происходил из кре­постных крестьян Саратовской губернии, был отдан помещиком в солдаты и, отслужив честно, отвоевав в Венгерской, Крымской и Польской кампаниях, удос­тоился производства в прапорщики, стал офицером. В офицерских чинах он служил в Польше в бригаде пограничной стражи, вышел в отставку майором и через два года шестидесяти четырех лет от роду же­нился вторым браком на Елизавете Францисковне Вржесинской, польке-католичке. 4 декабря 1872 года у них родился сын Антон.

Семья жила очень бедно, но дружно, на отцовскую пенсию в 36 рублей существовали пять человек (вклю­чая старого тестя и няньку, ставшую практически чле­ном семьи). В Польше, в условиях русско-польских трений, имея горячо любимую мать-польку, Антон Де­никин вырос русским, православным человеком. Боль­шое влияние оказал на него отец, русский офицер. «Меня отец не поучал, не наставлял, — вспоминал А И. Деникин, — Не в его характере это было. Но все, что отец рассказывал про себя и про людей, обнару­живало в нем такую душевную ясность, такую прямо­линейную честность, такой яркий протест против вся­кой человеческой неправды и такое стоическое отно­шение ко всем жизненным невзгодам, что все эти раз­говоры глубоко запали в мою душу».

В 1882 году Антон Деникин поступил в первый класс Влоцлавского реального училища. Двенадцати лет он лишился отца. Иван Ефимович умер от рака в страстную пятницу, последними мольбами его были: «Господи, пошли умереть вместе с Тобой...». На мо­гильной плите его выбили надпись: «В простоте души своей он боялся Бога, любил людей и не помнил зла».

После смерти отца жизнь стала невыносимо тяже­ла. Мать вынуждена была открыть «ученическую квар­тиру», взять на постой восемь учеников с платой 20 рублей в месяц с человека за стол и квартиру. Позже, в Ловичском реальном училище, нужда заставила Ан­тона Деникина стать «начальником», взять на себя от­ветственность за других учеников. Он сам уже жил на квартире, а со «старшего по ученической квартире» плату брали вдвое меньше.

Учеба и ответственность за других не избавили юно­шу от метаний, присущих всем его сверстникам. Впо­следствии Деникин вспоминал, что больше всего в то время его занимал вопрос религиозный. «Бессонные ночи, подлинные душевные муки, страстные споры, чтение Библии наряду с Ренаном и другой «безбож­ной» литературой... Я лично прошел все стадии коле­баний и сомнений и в одну ночь (в 7-м классе), бук­вально в одну ночь пришел к окончательному и бес­поворотному решению:

человек — существо трех измерений — не в силах сознать высшие законы бытия и творения. Отметаю звериную психологию Ветхого Завета, но всецело при­емлю христианство и Православие.

Словно гора свалилась с плеч!..»

После окончания реального училища Деникин, пользуясь правами «по образованию», поступил воль­ноопределяющимся в один из стрелковых полков, а затем, осенью 1890 года, в Киевское юнкерское учи­лище.

Через два года, закончив училище, он был направ­лен подпоручиком на службу в артиллерийскую бри­гаду, расположенную неподалеку от Варшавы.

Артиллерийские офицеры всегда считались наибо­лее образованной частью офицерского корпуса всех армий. В артиллерии начинал службу Наполеон Бо­напарт, артиллеристами были герои булгаковской «Бе­лой гвардии» и «Дней Турбиных» (и действие, кстати, происходит в Киеве, и большинство офицеров с польскими фамилиями). Деникин отличался начитан­ностью, добросовестнейшим отношением к службе. В 1895 году он поступил в Академию генерального шта­ба, но учился там на удивление плохо, так как посто­янно отвлекался от занятий, не мог сосредоточиться только на военных предметах, отказаться от личной и общественной жизни. Он был последним в выпуске, кто имел право на производство в Генеральный штаб.

Однако в Генеральный штаб Деникин попал не сра­зу, начальник Академии генерал Сухотин своей волей не включил Деникина в список достойных производ­ства. Мы помним, что Краснов, учившийся в Акаде­мии, из-за трений с Сухотиным вернулся в полк, не доучился, Деникин же стал добиваться справедливос­ти, подал жалобу. Будучи штабс-капитаном, выступил против генерала, друга военного министра. Деникину было отказано, но он продолжал добиваться своего и через два года все же добился. В 1902 году его зачис­лили в Генеральный штаб, перевели в штаб 2-й пехот­ной дивизии, затем дали в командование роту в Вар­шаве, а когда срок цензового командования ротой за­кончился, назначили в штаб 2-го кавалерийского кор­пуса.

С началом русско-японской войны А. И. Деникин перевелся на Дальний Восток, где служил в штабах бригады пограничной стражи, Забайкальской казачь­ей дивизии, конного отряда генерала Мищенко. За отличия в боях Деникина произвели в полковники, назначили начальником штаба Урало-Забайкальской дивизии. Во время войны он проявил себя и как храб­рый офицер, поднимавший солдат в штыковые атаки, и как талантливый штабной работник, принявший участие в разработке и осуществлении знаменитого конного рейда генерала Мищенко, пожалуй, един­ственного масштабного кавалерийского набега за всю русско-японскую войну. Начало революции 1905—1907 гг. застало Деники­на на Дальнем Востоке. Война была проиграна, стра­на переживала смутное время. Политические пробле­мы стали на какое-то время первостепенными для каж­дого образованного человека. В политическом спект­ре, расцветшем в годы революции, надо было опре­делить свое место. И Деникин определился. Выбор его был выбором интеллигентного человека. «Я никогда не сочувствовал «народничеству», — вспоминал Дени­кин, — (преемники его — социал-революционеры) с его террором и ставкой на крестьянский бунт. Ни марк­сизму, с его превалированием материалистических ценностей над духовными и уничтожением человечес­кой личности. Я приял российский либерализм в его идеологической сущности без какого-либо партийно­го догматизма.

В широком обобщении это приятие привело меня к трем положениям:

1) конституционная монархия, 3) радикальные ре­формы и 3) мирные пути обновления страны.

Это мировоззрение я донес нерушимо до револю­ции 1917 года, не принимая активного участия в по­литике и отдавая все свои силы и труд армии».

Потерпев поражение в русско-японской войне, рус­ская армия много и целеустремленно училась. Дени­кин в 1907—1910 гг. занимал должность начальника штаба 57-й резервной бригады в Саратове, вместе с войсками учился и он. Ясно было, что наиболее веро­ятный противник — Германия. В ходе напряженной учебы, подготовки к войне с лучшей военной маши­ной Европы Деникин находил время для занятий ли­тературным и публицистическим трудом. Еще до рус­ско-японской войны он стал писать рассказы из ар­мейского быта и статьи военно-политического содер­жания, публиковал их в журнале «Разведчик». Вскоре подобралась целая серия под заглавием «Армейские заметки». В 1910 году А. И. Деникин был назначен команди­ром 17-го Архангелогородского полка, расквартиро­ванного в Житомире, он перебрался туда из Саратова и взял с собой свою старую мать и няньку.

До 1914 года он деятельно готовил полк к войне, учения были максимально приближены к реальной бо­евой обстановке. Времени на личную жизнь не оста­валось. Мать его до конца дней своих говорила по-польски, и чтобы не ставить ее и гостей в неловкое положение, Деникин избегал компаний и у себя ста­рался никого не принимать. Может быть, поэтому он и в сорок лет все еще не был женат. Да и облик его был далеко не жениховский. Низкого роста, коренас­тый, склонный к полноте, густые брови, усы, бородка клинышком, он всегда казался старше своих лет.

В июне 1914 года А И. Деникин получил чин ге­нерал-майора и стал генералом для поручений при командующем войсками Киевского военного округа. Успел ли он вникнуть в сложные проблемы штабной работы, сказать трудно, так как в июле 1914 года на­чалась первая мировая война.

Можно много писать о причинах и предпосылках этой войны, о межимпериалистических противоречи­ях. Но в сознании рядового офицерства факт войны отразился как необходимость отражения германской агрессии, так как именно Германия объявила войну России. Войну назвали «2-й Отечественной». Но пока Германия основные силы свои бросила на Францию, союзницу России, русские войска, не успев полнос­тью отмобилизоваться и развернуться, вторглись в Во­сточную Пруссию, «спасать союзников». Войска Ки­евского военного округа повели наступление против германского союзника — Австро-Венгрии. Верховный главнокомандующий великий князь Николай Нико­лаевич перед наступлением отдал приказ, что Россия идет спасать братьев-славян от германского ига. Авст­ро-Венгрия действительно на 50 % состояла из сла­вянских народов, и одной из причин войны было на­падение австрийцев на традиционно дружественную России православную Сербию.

В 8-й армии, которая шла на левом фланге русско­го наступления, Деникин был генерал-квартирмейсте­ром, т. е. начальником оперативной службы при ко­мандарме. А командовал 8-й армией прославившийся впоследствии генерал А. А. Брусилов.

Видимо, Деникин лучше чувствовал себя в роли полевого командира, так как на второй день наступ­ления по собственному желанию перевелся из штаба армии в строй, получил в командование 4-ю стрелко­вую бригаду, которая еще в русско-турецкую войну получила название «Железной бригады». Два года ко­мандовал он бригадой, одной из лучших частей рус­ской армии, во главе ее приобрел боевой авторитет и репутацию военачальника. Если П. Н. Краснов был известен в русских военных кругах как лихой коман­дир, «атаманец», герой и душа рейдов, если П. Н. Вран­геля воспринимали как «отчетливого» конногвардей­ца, героя безумных по храбрости и дерзости конных атак, то А. И. Деникин вошел в плеяду военачальни­ков мировой войны как «железный стрелок».

На северном фланге, в Восточной Пруссии, рус­ские войска в 1914 году потерпели поражение, но на южном, в Галиции, били разноплеменные австрийс­кие корпуса, гнали их «в хвост и в гриву», брали ог­ромные трофеи. Здесь, в наступательных боях про­явили себя многие из тех, кто впоследствии возглавит белое движение: Каледин, Корнилов, Марков... Руково­дил операциями начальник штаба фронта М. В. Алек­сеев, который потом стал «верховным руководителем» белых на Юге России. «С нашей стороны здесь осо­бенно отличились всюду поспевавшие и везде спасав­шие положение «железные стрелки» генерала Дени­кина», — пишет военный историк.

Поздней осенью русские войска в тяжелейших ус­ловиях прорвались через Карпаты и стали спускаться в Венгерскую долину. Деникинские стрелки и диви­зия генерала Корнилова шли на острие удара...

Резервов, как и обычно, не оказалось, регулярные войска за первые месяцы войны были практически выбиты, подкрепления подходили плохо обученными. В заметаемых снегом Карпатах всю зиму шли тяже­лые бои. И все же весной 1915 года Карпаты были пройдены. «Их постигла участь Альп, Кавказа и Бал­кан. Блистательный подвиг был совершен — и наши георгиевские рожки победно перекликались с горны­ми орлами в снежных облаках», — отмечает историк. А. И. Деникин за эти бои удостоился «Георгиевского оружия» и двух орденов Святого Георгия (4-й и 3-й степени).

Весной 1915 года австро-германские войска про­рвали русский фронт у Горлицы. Сказалось экономи­ческое отставание России. Без снарядов и почти без патронов, отбиваясь штыками и стрельбой в упор, «железные стрелки» прикрывали отступление 8-й ар­мии Брусилова. Попал в плен Корнилов. Огромные территории были оставлены. Царь Николай II решил, что во время тяжелых испытаний он должен взять всю полноту ответственности на себя, и принял верховное командование армиями. Но практически всем руко­водил ставший начальником штаба при верховном главнокомандующем генерал М. В. Алексеев. На ка­кое-то время положение было восстановлено. В авгу­сте русские стали переходить в контратаки. Одной из важных побед стал захват Луцка. «Генерал Брусилов подействовал на самолюбие «железных стрелков», за­явив, что, если они не смогут взять Луцка, его возьмет XXX корпус, — пишет военный историк. — Неисто­вым порывом 4-я стрелковая дивизия (4-я бригада была развернута в дивизию) ворвалась в Луцк, причем ге­нерал Деникин въехал в город на автомобиле с пере­довой цепью».

Бездарное командование высшего начальства че­рез голову Брусилова привело к тому, что Луцк снова оставили и сами чуть не попали в окружение. «13-й стрелковый полк Железной дивизии был отрезан, два дня находился в окружении и прорвался 15 сентября сквозь неприятельскую дивизию, выведя 2 ООО плен­ных и пушку. Полком командовал полковник Мар­ков, впоследствии известный герой Добровольческой армии». За захват Луцка Деникин был произведен в генерал-лейтенанты.

Не успели отгреметь луцкие бои, как под Чарто-рыйском «железные стрелки» разбили немцев, 1-ю вос­точно-прусскую пехотную дивизию, и взяли в плен 1-й гренадерский кронпринца полк.

«В этих осенних боях войска Юго-Западного фрон­та вновь обрели в полной степени дух первых месяцев войны, позволивший им и впоследствии свершать ве­ликие дела», — подводит итог историк, подразумевая под новыми «великими делами» славный Брусилов-ский прорыв.

И Деникин надеялся на победу, но обеспокоен­ность положением внутри страны уже сквозит в его письмах. «И настанет новая светлая эра, если толь­ко... кормчие сумеют уберечь страну нашу от внутрен­них потрясений».

В январе 1916 года заболела его мать, жившая в Киеве, она прострадала до осени и скончалась. Дени­кин дважды выезжал с фронта проведать ее, на третий не застал в живых. «Впереди жуткая пустота и под­линное одиночество. У меня ведь никого нет, кроме нее», — писал он в письме.

Как и всякий замкнутый человек, Антон Ивано­вич трудно сходился с людьми, никогда не позволял себе быть на «ты» с кем-нибудь из сослуживцев, хотя обычаи русской армии, Академии требовали такого обращения между офицерами одного выпуска. Но пер­спектива потерять мать, единственного близкого че­ловека, подвигла его на женитьбу. Только бы не оди­ночество!..

Избранницей его стала Ксения Васильевна Чиж. Антон Иванович знал ее еще ребенком, разница в воз­расте у них была велика — 20 лет. Ксения училась в Петрограде на курсах профессора Платонова, готови­лась преподавать историю в женских учебных заведе­ниях. У нее был жених, гусарский офицер, но его уби­ли на фронте. Деникин переписывался с ней. Извест­ны его письма, помеченные 1915 годом. Но когда его мать тяжело заболела и надежды не осталось, весной 1916 года. Антон Иванович сделал Ксении Чиж пред­ложение. Венчаться решили после войны.

В том же 1916 году Деникин, посещая смертельно больную мать и забрасывая письмами Ксению Васи­льевну, одновременно участвует в наступлении Юго-Западного фронта, 8-я армия под командованием Ка­ледина наносит главный удар, «железные стрелки» пер­выми повторно врываются в Луцк. Общее наступле­ние, получившее название «Брусиловский прорыв», ставит Австро-Венгрию на грань поражения. Полмил­лиона пленных...

Германские войска пришли на помощь союзни­кам-австрийцам. 8-й армии пришлось отбиваться. «Особенно жестокое побоище разыгралось у Затурцев... где брауншвейгская Стальная 20-я пехотная дивизия была сокрушена нашей Железной 4-й стрелковой ди­визией генерала Деникина», — с восторгом пишет во­енный историк.

В сентябре 1916 года Деникин был назначен ко­мандиром 8-го армейского корпуса и распрощался со своими «железными стрелками». «Ударной фалангой» 8-й армии Брусилова при наступлении и «дивизией скорой помощи» при обороне считалась возглавляе­мая Деникиным 4-я стрелковая. За войну она взяла 70 тысяч пленных и 49 орудий. «4-я стрелковая диви­зия (Железная) всегда выручала меня в критический момент, — вспоминал Брусилов, — и я неизменно воз­лагал на нее самые трудные задачи, которые она каж­дый раз честно выполняла».

В это время полностью сложился облик Деники­на-военачальника. Генерал Брусилов, писавший свои воспоминания при Советской власти, отметил все же, что А. И. Деникин — «хороший боевой генерал, очень сообразительный и решительный... характера твердо­го», но потом добавил: «...не без хитрости, очень само­любив, честолюбив и властолюбив. У него совершен­но отсутствует чувство справедливости и нелицеприя­тия: руководствуется же он по преимуществу сообра­жениями личного характера. Он лично храбрый в бою и решительный, но соседи его не любили и постоянно жаловались на то, что он часто старается пользовать­ся плодами их успехов». Ушедшие в эмиграцию со­временники вспоминали А. И. Деникина гораздо теп­лее: «Не было ни одной операции, которой он не вы­полнил бы блестяще, не было ни одного боя, который бы он не выиграл бы... Не было случая, чтобы генерал Деникин сказал, что его войска устали, или чтобы он просил помочь ему резервами... Перед войсками он держал себя просто, без всякой театральности. Его приказы были кратки, лишенные «огненных слов», но сильные и ясные для исполнения. Он был всегда спо­коен во время боев и всегда лично был там, где обста­новка требовала его присутствия, его любили и офи­церы, и солдаты... Он никогда не ездил на поклон к начальству. Если его вызывали в высокий штаб по делам службы, то он держал себя со всеми высшими командирами корректно, но свободно и независимо. Он не стеснялся в критике отдававшихся ему распо­ряжений, если они были нецелесообразны, но делал это мягко, никого не задевая и не обижая... Деникин всегда расценивал обстановку трезво, на мелочи не обращал внимания и никогда не терял духа в тревож­ную минуту, а немедленно принимал меры для пари­рования угрозы со стороны противника. При самой дурной обстановке он не только был спокоен, но го­тов был пошутить, заражая других своей бодростью. В работе он не любил суеты и бессмысленной спешки... В частной жизни генерал Деникин был очень скро­мен, никогда не позволял себе никаких излишеств, жил просто, пил мало — рюмку, две водки, да стакан вина. Единственным его баловством было покурить хорошую сигару, в чем он понимал толк... В товари­щеском кругу он был центром собрания... так как под­мечал в жизни самое существенное, верное и инте­ресное и многое умел представить в юмористической форме».

8-й корпус перебросили в Румынию, которая по­надеялась на скорую победу Антанты и объявила вой­ну Германии. Немцы в короткий срок разгромили ру­мынскую армию и заняли Бухарест. Более тридцати дивизий перебросили русские, чтобы спасти незадач­ливого союзника...

На Румынском фронте Деникин встретил весть о падении самодержавия в России, о «великой, бескров­ной» революции. «Моим всегдашним искренним же­ланием было, чтобы Россия дошла до этого путем эво­люции, а не революции», — писал он.

2. РЕВОЛЮЦИЯ. СМУТА

О причинах и предпосылках революционных со­бытий в России можно писать много. Противоречия вызревали веками. Капитализация страны разоряла крестьянство, а мировая война объединила недоволь­ных крестьян в батальоны, полки и дивизии, дала им в руки современное по тем временам оружие и при­ставила к ним ротными командирами недоучившихся студентов, волостных писарей, разночинную молодежь, готовую любить Родину и русского мужика, но не зна­ющую этого мужика. Обострились межнациональные противоречия, и до того времени не особо сглажен­ные. Страна была разорена войной, а кучка дельцов сказочно обогатилась на военных поставках. Царь ока­зался слаб. Он любил Россию и молил за нее Бога, осознавал свою оторванность от народа и искал пути к нему, к «своему народу», а попадались ему в этих поисках проходимцы типа Распутина... Попытка сме­стить одного царя и поставить на его место человека посильнее подтолкнула события, и они, подобно снеж­ной лавине, покатились, круша и сметая все на своем пути. Страна стала разваливаться.

И что больнее всего — разваливаться стала армия. Сознательно воюя с немцами и борясь с немецким засилием в верхах русского общества, А. И. Деникин видел в сложившейся ситуации одну возможность про­тивостоять «тевтонам», дождаться падения Герма­нии, — это спасти от развала русскую армию. Что он и пытался делать весь 1917 год.

После отречения Николая II Временное правитель­ство устроило своеобразные выборы нового Верхов­ного главнокомандующего путем опроса высших чи­нов российской армии. Все сошлись на М. В. Алексе­еве, как на знающем штабисте. Но Алексеев отличал­ся мягким характером, ему недоставало воли, и на­чальником штаба к нему решили приставить генерала волевого, целеустремленного. Таким русскому гене­ралитету представлялся А. И. Деникин. 18 марта 1917 года он был вызван в столицу и имел беседу с новым военным министром Гучковым.

А. И. Деникин противился новому назначению, да и Алексеев был обижен — Деникина ставили как бы подталкивать его принимать волевые решения. Они договорились поработать вместе месяца два, и если у Деникина не будет спориться штабная работа, то он уйдет командовать какой-нибудь из русских армий. Они сработались, но плодотворной эту работу на­звать нельзя. Новое правительство, учитывая и про­исхождение и левые (относительно) взгляды Деники­на, надеялось с его помощью «демократизировать» армию. Деникин же считал, что «демократизация» армии во время войны приведет вооруженные силы к развалу, и противился новым веяниям. Но разложе­ние войск шло неумолимо. Новое правительство от­решило половину корпусных и треть дивизионных командиров, новые назначения делались с учетом по­литических взглядов, а не профессиональной пригод­ности. В частях вводились солдатские комитеты.

Профессиональному военному А. И. Деникину вре­менами казалось, что в верхах сходят с ума. «... Не только для истории, но и для медицины состояние умов, в особенности у верхнего слоя русского народа в годы великой смуты, представит высокоценный не­исчерпаемый источник изучения», — писал он впо­следствии.

Через два месяца в результате правительственно­го кризиса Гучкова на посту военного министра сме­нил присяжный поверенный А. Ф. Керенский. «Это был человек фразы, но не слова, человек позы, но не дела», — пишет историк. Одним из первых дел его стало смещение Алексеева за «недостаточную рево­люционность». Верховным главнокомандующим стал Брусилов. Он надеялся увлечь солдат в бои, взывая к революционному долгу, заигрывал с комитетами. «Антон Иванович! Вы думаете, мне не противно ма­хать постоянно красной тряпкой? — признавался он Деникину. — Но что же делать? Россия больна, ар­мия больна. Ее надо лечить. А другого лекарства я не знаю».

В таких условиях русская армия в июне 1917 года пошла в очередное наступление.

А И. Деникин с Брусиловым «не сработался». Бру­силов предложил перевести Деникина командовать За­падным фронтом. Керенский согласился. Одним из доводов был тот, что генерал Деникин верит в воз­можность армии наступать даже в такой ситуации.

Одной веры было мало. Солдатские комитеты от­казывались идти в наступление, пока им не прикажет сам Керенский. Пришлось Керенскому ехать на фронт и выступать перед солдатами. Наступление отложили на три недели. Западный фронт перешел к активным действиям, когда наступление соседей с юга было уже остановлено, но первые три дня боев показали, что сражение будет проиграно.Так и случилось.

16 июля Керенский собрал в Ставке совещание выс­ших воинских начальников, чтобы проанализировать положение. Присутствовавший на совещании Дени­кин выступил первым. Он сказал, что у России боль­ше нет армии, и необходимо ее создавать наново. «Ве­дите русскую жизнь к правде и свету под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность за эту свободу вести в бой войска под старыми нашими боевыми знаменами, с которых — не бойтесь! — стер­то имя самодержца, стерто прочно и в сердцах наших. Его нет больше. Но есть родина. Есть море пролитой крови. Есть слава былых побед.

Но вы — вы втоптали наши знамена в грязь. Те­перь пришло время: поднимите их и преклонитесь перед ними, если в вас есть совесть!» — такими слова­ми закончил он выступление.

Керенский жал ему руку и благодарил «за смелое и искреннее слово», но позже говорил, что «генерал Де­никин впервые начертал программу реванша — эту му­зыку будущей военной реакции».

После совещания Керенский сместил Брусилова с поста Верховного главнокомандующего. На его место получил назначение генерал Л. Г. Корнилов. Боевой генерал, попавший в плен и бежавший, командовав­ший в 1917 году прославленной 8-й армией, Корни­лов был известен как республиканец, противник ста­рого режима, а кроме того — человек решительный, который не побоится пролить кровь, свою и чужую.

Но, получив столь высокое назначение, Корнилов первым делом предложил тому же Деникину: «Нужно бороться, иначе страна погибнет... Нам нужно довес­ти Россию до Учредительного собрания, а там — пусть делают что хотят...»

А. И. Деникин тоже считал, что страна гибнет. «Ре­волюция была неизбежна, — писал впоследствии он, — Ее называют всенародной. Это опре­деление правильно лишь в том, что революция яви­лась результатом недовольства старой властью реши­тельно всех слоев населения... Революцию ждали, ее готовили, но к ней не подготовился ни­кто, ни одна из политических группировок... После 3 марта и до Учредительного собрания всякая вер­ховная власть носила признак самозванства, и ни­какая власть не могла удовлетворить все классы населения ввиду непримиримости их интересов и не­умеренности их вожделений». В стране творилось «нечто невообразимое», при взгляде с фронта тыл представлял «сплошное пространство, объятое анар­хией, и нет сил преодолеть его».

Деникин принял под свое командование Юго-За­падный фронт, начальником штаба к себе взял лихого генерала С. Л. Маркова, бывшего командира одного из полков Железной дивизии. Но боев больших не было. Центр событий давно переместился в тыл, в сто­лицы, где складывалось охранительное, государствен­ное течение, сложное по своему составу. В сознании сторонников этого течения главной целью была борь­ба за сохранение страны, за выведение ее из кризиса, борьба с немцами и борьба с анархией, главной си­лой, противостоящей течению, считались большеви­ки, усиливавшиеся в столице не по дням, а по часам. Но борьба с большевиками пока лишь считалась со­ставной частью борьбы с немцами, поскольку боль­шевиков все сочувствующие охранительному течению считали немецкими агентами.

В августе 1917 года на Московском государствен­ном совещании ярко проявились две составные части этого течения: часть армейской верхушки, представи­тель которой генерал Корнилов говорил о спасении армии путем ужесточения дисциплины, и часть каза­чьей верхушки, уже получившей автономию, предста­витель которой, генерал Каледин, поставил вопрос острее: «Россия должна быть единой. Всяким сепа­ратным стремлениям должен быть поставлен предел в самом зародыше» и потребовал сужения демократии, в том числе закрытия Советов, по всей стране.

Из рафинированно-государственнического крыла этого течения (за исключением казачьей верхушки, в чьем сознании были и свои казачьи ценности) и заро­дилось «белое движение», члены которого исповедо­вали, по мнению философа И. Ильина, идею «авто­номного патриотического правосознания, основанного на достоинстве и служении; правосознания, имеюще­го возродить русскую государственность и по-новому осмыслить и утвердить ее драгоценную монархичес­кую форму». «Белые не были рабами и не стали ни товарищами, ни обывателями; они восстали в лич­ность, в автономного гражданина и автономного вои­на». Белое движение, таким образом, по мнению И. Ильина, было борьбой «русских (военных и граж­данских) патриотов, пытавшихся не допустить Рос­сию до поражения в Великой войне и до полного раз­ложения в революцию, пытавшихся вооруженной ру­кой свергнуть власть иностранных авантюристов...» В то же время другой философ, П. Б. Струве, считал, что это была борьба с народом, «отринувшим ценности «образованных классов», и потому изначально обре­чена на поражение».

Попытка генерала Корнилова навести порядок в столице, ввести туда войска встретила сопротивление всех левых сил и самого Керенского. Корнилов был смещен и арестован. Деникин послал Временному пра­вительству телеграмму, что поддерживает Корнилова и против разрушения армии, что планомерно произ­водит правительство. Копию телеграммы Деникин разослал по фронту. Временное правительство обви­нило А. И. Деникина в мятеже, он был арестован и отправлен в бердичевскую тюрьму вместе со своим начальником штаба Марковым, командующими ар­миями Эрдели, Ванновским и Селивачевым, которые высказались в его поддержку.

Комиссар Юго-Западного фронта Иорданский хо­тел устроить над Деникиным и другими арестованны­ми военный суд, но к тому времени правительство уже создало особую следственную комиссию по делу Кор­нилова, и всех причастных свели вместе, в одну тюрь­му, в город Быхов Могилевской губернии. Иордан­ский «упустил добычу», но устроил арестованным «про­воды», вынудил их идти к поезду через весь город, сквозь толпу митингующих солдат.

Верховное командование после смещения Корни­лова взял на себя сам Керенский, начальником штаба вновь стал арестовывавший Корнилова генерал Алек­сеев. Но Алексеев продержался недолго, его сменил генерал Духонин, талантливый генштабист, таланты которого так и не были востребованы, так как после «Корниловского мятежа» армия окончательно погру­зилась в пучину анархии и к военным действиям ста­ла неспособна.

В Быхове, в здании бывшего монастыря, а потом женской гимназии собрался цвет русского генерали­тета, попавший «под следствие». А. И. Деникин жил в одной комнате с С. Л. Марковым, молодым, энергич­ным и шумным, и с И. П. Романовским, генерал-квар­тирмейстером при Корнилове, человеком очень ум­ным, деликатным, с которым подружился в быхов-ской камере раз и навсегда. Охрану узников нес Те­кинский конный полк, преданный Корнилову, и ге­оргиевская рота, кроме того, в самом Быхове распо­лагался сочувствующий арестованным Польский кор­пус из поляков, проживавших на русской территории Польши, в Царстве Польском.

Политические партии, не видя возможности выве­сти Россию из кризиса, уклонялись от власти. Все, кроме большевиков. Большевикам Россия была нуж­на в качестве плацдарма для мировой революции. Ок­тябрьское вооруженное восстание и приход к власти большевиков были логически закономерными шага­ми на пути дальнейшего раскола и развала страны.

Внешне в городах все это произошло почти неза­метно. «Люди даже и не поняли, что произошел пере­ворот. Большевиков считали утопистами, фантазера­ми, не способными удержаться у власти дольше двух месяцев. Любопытно, что даже биржа не отреагирова­ла на «революцию». «Русь слиняла в два дня. Самое большее — в три... — писал философ В. В. Розанов. — Ничего в сущности не произошло. Но все — рассыпа­лось».

Центральная часть России была «сдана». Опору для возрождения страны увидели на окраинах, экономи­чески более крепких, не так пострадавших от эконо­мической разрухи. Надежду вселяла позиция казачьих верхов, которые не признали власть нового правитель­ства и попытались «отгородиться» от России.

В ноябре 1917 года на Дону зарождается общерос­сийская охранительная сила, действительно способ­ная драться с большевиками. • 30 октября генерал М. В. Алексеев выехал из Петрограда на Дон. Он на­деялся на казачество: знал, что сами казаки не пойдут водворять порядок в России, но свою территорию и достояние от большевиков защищать будут и тем са­мым обеспечат базу для формирования на Дону новой армии. 2 ноября 1917 года Алексеев прибыл в Ново­черкасск, и этот день был отмечен белогвардейцами впоследствии как день рождения Добровольческой армии (вообще идея создать добровольческую армию для борьбы с немцами появилась в военных верхах в конце сентября 1917 года). На территорию Дона и Кубани началась переброска юнкерских училищ из Киева, Одессы. Политика новой власти усилила при­ток офицеров в эти области. Приказ Петроградского ВРК армейским комитетам от 25 октября 1917 года гласил, что офицеры, которые «прямо и открыто» не присоединятся к революции, должны быть «немедлен­но арестованы, как враги», после чего многие офице­ры поодиночке и группами отправились на Дон.

Донской атаман Каледин, не уверенный в силах и способностях генерала Алексеева, на призыв послед­него «дать приют русскому офицерству» выразил «принципиальное сочувствие», но, подталкиваемый рядом своих сподвижников, которые «по соображе­ниям благоразумия» отныне решили маскировать свои цели, намекнул, что центром «Алексеевской органи­зации» лучше избрать Ставрополь и Камышин. Тем не менее генерал Алексеев и его организация оста­лись в Новочеркасске, прикрывшись принципом «с Дона выдачи нет».

Почти месяц после прихода к власти большевиков участники Корниловского выступления продолжали сидеть в Быховской тюрьме. И лишь когда большеви­ки двинули верные им войска на Дон и на Ставку, новый главком Духонин решил выпустить узников, людей, признающих лишь военную, бескомпромис­сную борьбу с большевиками. Они и сами могли бе­жать, но боялись, что весть об их побеге взбудоражит солдат, и фронт, еле державшийся, просто рухнет и разбежится.

Сознавая, чем может грозить лично ему такое ре­шение, Духонин колебался. 18 ноября в Быхов при-, шло письмо Духонина отправить арестованнных на Дон в станицу Каменскую на поруки, затем последовало письмо с отменой предыдущего приказа и, нако­нец, приехал офицер с приказом от следственной ко­миссии Шаблиевского освободить «быховцев».

Деникин, Романовский, Марков и другие, пере­одевшись, по подложным документам поехали в Но­вочеркасск. Корнилов во главе Текинского конного полка направился туда же походным порядком.

Деникин ехал под именем Александра Домбров-ского, помощника заведующего 73-м перевязочным польским отрядом. Романовский погоны генерала сме­нил на погоны прапорщика, Марков изображал его денщика.

В Новочеркасске, куда Деникин прибыл в конце ноября, было неспокойно. В Ростове высадился мор­ской десант Черноморского флота и вместе с местной Красной гвардией захватил власть. Каледин никак не мог заставить казаков сражаться с моряками и крас­ногвардейцами. Появление «белогвардейцев» с одиоз­ными именами играло на руку красногвардейцам и смущало казаков. Каледин посоветовал Деникину пока переждать на Кубани. Деникин и Марков две недели жили в станице Славянской, а затем в Екатеринодаре.

3. «БЕЛЫЕ»

За эти две недели обстановка разъяснилась. Един­ственной силой, способной противостоять большеви­кам, на Дону оказалась «Алексеевская организация», насчитывавшая к тому времени около 700 человек. 26 ноября Каледин обратился к Алексееву за помощью, заявив: «Всякие недоразумения между нами кончены». Пока Большой Войсковой Круг собирался и прини­мал решение изгнать большевиков из Ростова, «алек-сеевцы» вели бои на окраинах Ростова и затем помог­ли казакам занять город.

6 декабря в Новочеркасск прибыл Корнилов. По дороге он с текинцами попал в засаду и принял реше­ние рассеяться и пробираться на Дон поодиночке. Те­перь под именем Лориона Иванова, беженца из Ру­мынии, Корнилов объявился в донской столице.

С этого времени прибывшие генералы стали объе­диняться вокруг Л. Г. Корнилова и, опираясь на «Алек­сеевскую организацию», попытались возглавить на Юге все антибольшевистские силы. Тесного единства между вождями «белого движения» не было. По мнению не­которых современников, Корнилов «перехватил власть у Алексеева». Но это были «счеты между своими», глав­ной задачей стояло оттеснить от лидерства местные аморфные силы, возглавить всех бегущих от больше­виков и повести их на спасение Родины.

Организационным центром стал «Донской граж­данский совет», который по мысли Деникина должен был стать «первым общерусским противобольшевист-ским правительством».

Одним из решающих факторов создания «Донско­го гражданского совета» стало прибытие в Новочер­касск 10 декабря 1917 года представителя Франции полковника Гюше, который сообщил Алексееву, что французы выделили для антибольшевистских сил на Юге 100 млн франков. Тем самым установилась связь Антанты с «белыми» на Юге.

Во главе «Донского гражданского совета» стал «три­умвират» — М. В. Алексеев, Л. Г. Корнилов, А. М. Ка­ледин. Алексеев брал на себя политическое руковод­ство и обязанности военного министра, Корнилов — руководство собравшимися добровольцами и коман­дование всеми войсками, когда военные действия бу­дут перенесены за пределы Донской области, Кале­дин — руководство оборонительными операциями, пока борьба будет вестись в пределах Дона.

В «Совет» вошли представители донского прави­тельства, кадетской партии, даже правые социалисты-революционеры, что, как писал Деникин, «вызвало лишь недоумение в офицерской среде». В состав «Со­вета» вошли и генералы — А. И. Деникин, И. П. Ро­мановский, А. С. Лукомский.

Работа «Совета» осложнялась тем, что в Новочер­касске и в составе самого «Совета» политическая «эли­та» начала сводить старые счеты, создала атмосферу взаимной отчужденности и, как казалось Деникину, не понимала сути свершающихся на Дону событий.

В основу деятельности «Донского гражданского со­вета» была положена выработанная в конце декабря 1917 года политическая декларации Добровольческой армии, созданная на базе «быховской программы» ге­нерала Корнилова. Декларация предполагала созда­ние в стране «временной сильной верховной власти из государственно мыслящих людей», которая должна была восстановить частную собственность, осуществить денационализацию промышленности, остановить раз­дел и передел земли, воссоздать армию на старых на­чалах. Венцом деятельности «триумвирата» и «Сове­та» должен был стать созыв нового Учредительного собрания, а не того, что должно было собраться 28 нояб­ря 1917 года, но все время откладывалось большеви­ками. Новое Учредительное собрание должно было сконструировать государственную власть и разрешить аграрный и национальный вопрос.

Впрочем, для этого первого «общерусского проти-вобольшевистского правительства», по мнению А И. Деникина, «формы несуществующей фактичес­ки государственной власти временно были совершен­но безразличны». Важным и нужным считалось со­здание вооруженной силы. «С восстановлением этой силы пришла бы и власть». Поэтому первым меро­приятием «триумвирата» стало формирование анти­большевистских ударных отрядов. Специальные аген­ты были направлены во все города России — в По­волжье, Сибирь, на Кавказ.

А. И. Деникин считал, что «деятельность Совета имела самодовлеющий характер и в жизни армии не отражалась вовсе», она прекратилась с переездом «Со­вета» из Новочеркасска в Ростов. Причиной прекра­щения деятельности стало то, что «Совет» не смог раз­решить главный вопрос — денежный, достать деньги на формирование воинских частей. Местная казенная палата обещала выделять на содержание вооруженной силы 25 % всех областных государственных сборов. Но кто же в «смутное время» платит налоги? Обещали союзные дипломаты (пресловутые 100 млн), но дали реально очень мало. Кубанское правительство отказа­ло вовсе. Ростовская «плутократия» дала по подписке 6,5 млн, новочеркасская — около 2 млн.

Представители «общественности» не смогли обес­печить своим авторитетом финансирование антиболь­шевистской борьбы, и военное руководство оттесни­ло их. Таким образом, новые вооруженные силы фор­мировались «без заметного политического руковод­ства».

Формирование шло по двум направлениям. Во-первых, сколачивались чисто «русские» отряды из ох­ранительно и патриотически настроенных элементов, бегущих из Центральной России. Состав их охарак­теризовал в 1921 году М.Лацис, известный чекист: «Юнкера, офицеры старого времени, учителя, сту­денчество и вся учащаяся молодежь — ведь это все в своем громадном большинстве мелкобуржуазный элемент, а они-то и составляли боевые соединения наших противников, из нее-то и состояли белогвар­дейские полки».

Деникин писал: «В нашу своеобразную Запорож­скую Сечь шли все, кто действительно сочувствовал идее борьбы и был в состоянии вынести ее тяготы». Однако особо важную роль среди этих элементов иг­рало офицерство. Перед первой мировой войной рус­ское офицерство было по своему происхождению все­ сословным. «Касты не было, но была обособленность корпуса офицеров». За войну корпус офицеров вырос приблизительно в 5 раз, кадровые офицеры к 1917 году занимали посты не ниже командира полка или бата­льона, низовые звенья занимали офицеры военного времени, а подавляющее большинство таких офице­ров составляли выходцы из крестьян. Однако специ­фика профессии способствовала подбору на офицер­ские посты людей охранительной, патриотической направленности. «Офицерская душа — монархистка», «мое право единоличного командования зиждется на моем подчинении единоличному вождю». По мнению А. И. Деникина, офицерство — «интеллигентский про­летариат», «элемент охранительный» — легче подда­валось влиянию правых кругов и своего «правого» командования. По своим политическим взглядам 80 % офицеров, составлявших основу Добровольческой ар­мии в тот период, были монархистами. В целом, по определению А. И. Деникина, вызрело и оформилось самостоятельное «военно-общественное движение».

Условия формирования, окружение, наплыв раз­ного рода авантюристов окрашивали новые охрани­тельные формирования в негативные цвета. «Больше­вики с самого начала определили характер граждан­ской войны: истребление, — писал Деникин. — Выбо­ра в средствах противодействия при такой системе ве­дения войны не было». Армия формировалась во враж­дебном окружении, офицеры «встречали в обществе равнодушие, в народе вражду, в социалистической пе­чати злобу, клевету и поношение». Сам настрой об­щества налагал свой отпечаток на Добровольческую армию. «Было бы лицемерием со стороны общества, испытавшего небывалое моральное падение, требовать от добровольцев аскетизма и высших добродетелей. Был подвиг, была и грязь», — писал А И. Деникин и сетовал, что начальник снабжения был честен, «тогда как подлое время требовало, очевидно, и подлых приемов». Но в целом подобрались «высоко доблестные командиры», а сами добровольцы отличались стойко­стью и беспощадностью. Командующий генерал Кор­нилов инструктировал их: «В плен не брать. Чем боль­ше террора, тем больше победы».

Основой формирований стала «Алексеевская орга­низация». 20 декабря приказ Каледина № 1058 разре­шил формирование добровольческих отрядов. Офи­циально о создании «Добровольческой армии» и об открытии записи в нее было объявлено 24 декабря 1917 года, 25 декабря в командование армией вступил Л. Г. Корнилов. А. И. Деникин был назначен началь­ником Добровольческой дивизии, а С. Л. Марков стал у него начальником штаба.

Вступая в армию, каждый доброволец давал под­писку прослужить четыре месяца и беспрекословно повиноваться командованию. Жалованье стали полу­чать лишь в январе, до этого жили на один только паек. Офицерам дали оклад в 150 рублей, солдатам — 50 рублей в месяц.

За месяц, с 15 декабря по 15 января, было сфор­мировано 6 батальонов и 3* артиллерийские батареи. Количественно это выглядело так:

Корниловскии полк (бывший «Славянский»)

-650

штыков

Киевское юнкерское училище

-200

«

Офицерский полк

-187

«

Отряд полковника Боровского

- 98

«

Юнкерский батальон

-150

«

Студенческая рота

-160

«

1445        «

Что касается трех батарей, то одну «украли» у 39-й пехотной дивизии на ст. Торговой, 2 орудия взяли на складе в Новочеркасске для отдания последних поче­стей погибшим и «затеряли» и одну батарею купили у казаков за 5 тыс. рублей.

По мнению А. И. Деникина, все «эти полки, бата­льоны, дивизионы были по существу только кадрами, и общая численность всей армии вряд ли превосходи­ла 3—4 тыс. человек, временами во время ростовских боев падая до совершенно ничтожных размеров».

Формируясь в специфических условиях Дона, «доб­ровольцы» вынуждены были заявить, что «первая не­посредственная цель Добровольческой армии — про­тивостоять вооруженному нападению (большевиков) на Юг и Юго-Восток России», они обещали, что «бу­дут защищать до последней капли крови самостоятель­ность областей, давших им приют».

Второй реальной силой, которую удалось создать, стали «местные» ударные отряды — «партизаны», куда вошли кадровые казачьи офицеры и казачья учащая­ся молодежь.

Во время большевистского восстания в Ростове Ка­ледин, не надеясь на регулярные казачьи полки, отдал приказ о формировании добровольческих сотен. 30 но­ября сорганизовался знаменитый отряд есаула В. М. Чернецова. В Новочеркасске в это время числи­лось 4 тыс. офицеров. На призыв Чернецова в офи­церское собрание пришли 800, на предложение запи­саться в «партизаны» откликнулось 27, затем еще 115, но на следующий день на отправку явилось всего 30 человек.

По мнению А. И. Деникина, «донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонялось вовсе от борьбы; в дон­ские партизанские отряды поступали десятки, в Доб­ровольческую армию — единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с Войском, не решались пойти против ясно выраженного настро­ения и желаний казачества». «Главный контингент партизан — учащаяся молодежь», — констатировали современники.

Формирование частей началось и на Кубани, но трудности там были те же.

В целом же Добровольческую армию так и не уда­лось развернуть до численности полнокровной армии или хотя бы корпуса. Конспиративные условия фор­мирования, «отсутствие приказа» и ряд других при­чин называет А. И. Деникин, указывая, что южные города были «забиты офицерами», «панели и кафе Ростова и Новочеркасска были полны молодыми и здоровыми офицерами, не поступившими в армию». В общем всенародного ополчения не вышло, и армия изначально имела, как неоднократно отмечал Дени­кин, «характер классовый». Исходя из этого, ясно было, что армия не может решать задач в общероссийском масштабе, потому была поставлена задача сдерживать напор неорганизованного большевизма и тем самым дать окрепнуть «здоровой общественности и народ­ному самосознанию».

Но большевистский натиск оказался более орга­низованным, чем предполагало «добровольческое» ко­мандование. И с казачеством возникли трения. Кале­дин пытался примирить все слои населения Дона, но допущенные в правительство представители крестьян сразу же поставили вопрос о Добровольческой армии, требуя ее роспуска. Фронтовые казачьи части считали «добровольцев» главной причиной «междоусобной борьбы», из-за них якобы и наступали на Дон боль­шевики. Часть казаков откололась от Каледина, со­звала в Каменской фронтовой казачий съезд и стала «договариваться с большевиками.

Во второй половине января Добровольческая ар­мия перебазировалась из Новочеркасска в Ростов и, не сформировавшись окончательно, ввязалась в бои, прикрывая Ростов и Таганрог с запада.

Вскоре «добровольческое» командование, стремясь подтолкнуть донскую верхушку к более активным дей­ствиям, заявило, что уходит с донского фронта. Силы Добровольческой армии, прикрывающие Новочеркас­ское направление, состояли всего из двух рот, но от­вод и этих частей удручающе подействовал на Кале­дина. Свои полки его не слушались, донские «парти­заны» были разбиты, Чернецов погиб, остатки его от­ряда больше оглядывались на Корнилова, который дей­ствительно дрался, а не на свое «объединенное» нере­шительное правительство. 29 января А. М. Каледин застрелился.

Новый атаман А М. Назаров просил «доброволь­цев» остаться и объявил поголовную мобилизацию казаков. Но подъема хватило на несколько дней, вре­мя было упущено, откликнулись лишь казаки старше­го возраста, которые при первом же столкновении не выдержали артиллерийского огня красногвардейцев.

Тем временем большевистское кольцо вокруг Дона сомкнулось. 1 (14) февраля начались бои под Батай-ском, откуда большевиков не ждали.

7 (20) февраля войсковой атаман Назаров сообщил Добровольческой армии, что казаки никакой помощи оказать не могут ввиду неудавшейся мобилизации и что он «больше не смеет задерживать» «добровольцев» на Дону.

На фоне всех этих суровых и мрачных событий в жизни А. И. Деникина произошло радостное событие. 7 января 1918 года он вступил в брак с Ксенией Васи­льевной Чиж. Венчание происходило в одной из но­вочеркасских городских церквей. Приглашенных не было. Шаферами стали «железные стрелки» Марков и Тимановский, адъютант Деникина и адъютант Мар­кова. «Так началась семейная жизнь генерала Дени­кина. Как и убогая свадьба его, она прошла в беднос­ти», — пишет биограф генерала.

«Добровольцы» оказались в безвыходном поло­жении. Рассчитывать было не на кого. Командование решило уходить с Дона, ориентировочно — на Кубань, где у власти в Екатеринодаре все еще было краевое правительство, но большой уверенности не было. М. В. Алексеев говорил: «Мы уходим в степи. Можем вернуться только, если будет милость Божия. Но нуж­но зажечь светоч, чтоб была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».

9 (22) февраля 1918 года основной состав Добро­вольческой армии выстроился у своего штаба, «дома Парамонова». Многие командиры все еще носили штатские костюмы. Только Корнилов вышел к вой­скам в полушубке военного образца. Ему подали дым­чато-серую лошадь, позади развернули национальный трехцветный флаг. На рукавах «добровольцев» пест­рели такие же трехцветные нашивки уголком вниз. Прозвучали слова команды...

Антон Иванович Деникин, назначенный помощ­ником командующего армией, шел в дырявых сапо­гах, в штатской одежде, с карабином через, плечо. В первый же день он сильно простудился, и его поло­жили на повозку где-то в хвосте обоза.

Самый старший из генералов, М. В. Алексеев, ехал в тележке с чемоданом, где помещалась вся казна Доб­ровольческой армии, около шести миллионов рублей. Все это время он жестоко страдал от уремии и не на­деялся дожить до конца этого вынужденного похода.

Первоначально войска двинулись в сторону Ново­черкасска, но в хуторе Мишкине «добровольцев» встре­тила делегация новочеркасских казаков и просила не входить в город, иначе им окажут вооруженное со­противление. Одновременно делегация казаков и Но­вочеркасского городского самоуправления прибыла в советский штаб, сообщила, что «добровольцы» ушли, и просила не стрелять по городу из пушек.

«Добровольцы» повернули к югу и начали пере­праву через Дон у станиц Аксайской и Ольгинской. Так как 112-й запасной полк, посланный советским командованием занять Ольгинскую, самовольно бро­сил фронт и уехал в Ставрополь, Добровольческая армия без потерь выскользнула из кольца.

12 (5) февраля «без широкого оповещения» ушли из Новочеркасска «партизанские отряды» во главе с донским походным атаманом генералом П. X. Попо­вым. Войсковой Круг и атаман Назаров остались в Новочеркасске. Звавшим его за Дон «добровольцам» Назаров ответил, что «большевики не посмеют тро­нуть выборного атамана и Войсковой Круг».

В станице Ольгинской «добровольцы» останови­лись на четыре дня, подсчитали свои силы и произве­ли переформирование. Налицо было около 3 700 че­ловек. Как оказалось, за время боев под Таганрогом и Ростовом армия увеличилась более, чем вдвое. Из на­званного количества штыков большинство составля­ли офицеры — 2 350. Офицерский корпус делился сле­дующим образом: 500 кадровых — 36 генералов, 242 штаб-офицера (из них 24 генерального штаба), 1 848 офицеров военного времени. В армии было свыше тысячи юнкеров, студентов, гимназистов, кадетов; 235 рядовых (из них 169 солдат). Организационно армия поделилась на три полка, один отдельный батальон, инженерный чехословацкий батальон, четыре батареи по два орудия, три небольших конных отряда. Пер­вый офицерский полк, состоявший из Новочеркас­ского, 1-го и 2-го Ростовских офицерских батальо­нов, возглавил генерал Марков; Корниловский полк — полковник Неженцев; Партизанский полк, созданный из донских партизанских отрядов, поступил под ко­мандование генерала А. П. Богаевского, донского ка­зака; юнкерским батальоном командовал генерал Бо­ровский, чехословаками — капитан Неметчик.

С армией шли 52 гражданских лица (Родзянко в том числе).

По качественному составу армия отнюдь не напо­минала гвардию «буржуазно-помещичьей контррево­люции». По данным А. Г. Кавтарадзе, 90 % участни­ков похода не имели никакой собственности. Потом­ственных дворян был 21 %, личных дворян — 39 %, остальные — выходцы из крестьян, мещан и т. д.

Судя по всему, в начальный период борьбы армия в основном состояла не из помещиков и буржуазии, а из охранительно, государственно настроенной «слу­жилой» интеллигенции.

Исходя из этого, руководители армии усиленно подчеркивали ее демократизм. Даже командующий Л. Г. Корнилов демонстративно заявлял: «Я — респуб­ликанец», хотя неоднократно говорил, что «с удоволь­ствием перевешал бы всех этих Тучковых и Милюко­вых».

Первоначально твердого плана идти на Кубань не было. Вырвавшиеся из окружения «добровольцы» и «партизаны» параллельно шли на восток в Сальские степи. Как считал участник похода генерал А. П. Бо­гаевский, отряды разделились, когда в станице Ка-гальницкой «добровольцы» узнали, что в Сальских степях нет средств для «прокормления» Доброволь­ческой армии, — и решили идти на Кубань. Добро­вольческий разъезд шел с «партизанами» Попова до астраханской границы.

Но как говорил потом генерал А. П. Богаевский, «плохо принята (Добровольческая армия. — А. В.) на Дону, еще хуже на Кубани...». Проходя по станицам, «добровольцы» занимались «самоснабжением», про­водя платные (пока еще) реквизиции. 1 (14) марта у станицы Березанской впервые произошел бой между «добровольцами» и кубанской казачьей молодежью, которая «защищала станицу от «кадет». Кубань была охвачена «революционным движением». Впрочем, как отмечал А. И. Деникин, «по существу большевизм ста­ниц был чисто внешний».

Цель похода была сомнительна. 28 февраля (13 мар­та) 1918 года Кубанское правительство бежало из Ека­теринодара, и «добровольцы» с этого момента двига­лись «в никуда» и выдерживали многочисленные бои, в каждом из которых вопрос стоял: «Победа или смерть».

В авангарде, как правило, шел Офицерский полк генерала Маркова. Марков, профессор военной ака­демии, «железный стрелок», в тот «1-й Кубанский поход» вышел в кожаной куртке и белой папахе. Он оказался одним из последних русских генералов, ко­торый бравировал своей храбростью и мог с рассеян­ным видом и тростью в руках встать во весь рост под секущим свинцом — «Вперед, господа!...». И цепи поднимались вслед за ним и бросались вперед, «по-барски блестя погонами», и звонко взлетало над за­снеженными полями «Ур-ра-а-а!..»

Они были окружены многократно превосходящим их числом противником, отступать некуда, и первое серьезное поражение грозило им полным уничтоже­нием. Они переходили вброд незамерзшие речки, сут­ками лежали в цепи в снегу, стремились довести каж­дый бой до удара в штыки, так как надо было эконо­мить патроны, и не брали пленных, поскольку изна­чально война шла на уничтожение, и их самих никто не пожалел бы и не жалел.

Движение с тыла прикрывали донские «партиза­ны», студенты, которые, уходя в поход, видимо, не представляли себе все тяготы и невзгоды, ожидаю­щие их на Кубани. Да и никто, видимо, не представ­лял...

15 (28) марта Корнилов отдал приказ кубанским правительственным войскам, ушедшим из столицы Ку­бани, Екатеринодара, идти к нему на соединение. Доб­ровольческая армия к тому времени более четверти состава потеряла убитыми и ранеными (215 убитых, 796 раненых на начало марта), и присоединение ку­банского отряда, более трех тысяч штыков, стало зна­чительным подспорьем. Правда, кубанцы принесли с собой бесконечный, неразрешимый спор — «за что воюем», но большинство кубанского отряда составля­ли кадровые кубанские офицеры, испытанные бой­цы, пластуны, так что плюсов подобное объединение принесло больше, чем минусов.

80 дней длился поход, сорок четыре боя выдержа­ли «добровольцы». В конце марта они вышли к Екате-ринодару и атаковали его. Красногвардейцы, черно­морские матросы и поднявшиеся против «великорус­ского генерала» кубанские казаки защищали город, несли огромные потери, но выкашивали наступающие цепи «добровольцев». 31 марта (13 апреля) утром сна­рядом был убит генерал Корнилов.

Командование принял А. И. Деникин. Первым его приказом был отвод войск от города, насущной зада­чей — сохранение личного состава армии.

12 (25) апреля «добровольцы» на Кубани узнали о подъеме антибольшевистского движения на Дону и о наступлении немцев и гайдамаков на Ростов. В Доб­ровольческую армию прибыла делегация от восстав­ших донских казаков. «Приезд этой делегации окон­чательно решил вопрос о дальнейшем направлении нашего движения», — вспоминал А. П. Богаевский.

«Кубанцы», невзирая на эти известия, требовали идти на юг, «поднимать казаков» в Закубанье, в Ба-талпашинском отделе. Генерал Алексеев настоял на решении идти на Дон, а затем вернуться на Кубань.

17 (30) апреля Добровольческая армия и подчи­ненные ей кубанские части двинулись на север. Вско­ре «добровольцы» заняли позицию у Среднего Егор-лыка на границе Ставропольской губернии, Донской и Кубанской областей, что подчеркивало их выжида­тельный настрой.

Полторы тысячи раненых были направлены в но­вочеркасские лазареты. Две тысячи утомленных бой­цов, не считая кубанские части, стали на длительный отдых на стыке трех областей. С севера их прикрыва­ли восставшие против большевиков донские стани­цы, с востока — безлюдные степи, с юга и запада раз­ворачивалась, готовясь отражать немецкое наступле­ние, Красная Армия Кубани, до 50 тысяч украинских красногвардейцев и мобилизованных кубанских каза­ков. Немецкое наступление, грозившее захлестнуть весь Юг России, отвлекло внимание большевиков от «доб­ровольцев», которых считали разбитыми и сошедши­ми со сцены раз и навсегда.

Но «добровольцы» и не думали сходить с истори­ческой сцены. Проделав в непрерывных боях 80-днев­ный поход, они убедились в собственной силе и даже непобедимости, в слабости и плохой военной подго­товке врага. Свое отступление с Кубани они объясня­ли лишь нехваткой боеприпасов и военного снаряже­ния. В походе они заработали свою легенду, легенду мучеников. Впоследствии в честь похода был выпу­щен специальный нагрудный знак, который носили все «первопоходники», — терновый венец, пронзен­ный мечом, на георгиевской ленточке с розеткой на­циональных цветов. Сам поход получил наименова­ние «1-го Кубанского», или «Ледового».

Рассказывали, что в бою за станицу Ново-Дмит-риевскую Офицерский полк вечером вброд перешел разлившуюся от дождей речку и оказался отрезанным из-за потока от остальной армии. Погода внезапно сме­нилась, ударил мороз, ветер понес снежную пургу. Офицеры промерзли до костей, одежда их преврати­лась в негнущиеся доспехи из ледяной коры. Марков, увидев, что помощи ждать не от кого, сказал своим офицерам: «Не подыхать же нам здесь в такую погоду! Идем в станицу», имея в виду занятую большевиками Ново-Дмитриевскую. Ночной штыковой атакой Офи­церский полк занял станицу и смог отогреться. На другой день какая-то сестра милосердия сказала Мар­кову: «Это был настоящий ледяной поход...»

Есть еще одна легенда, менее героическая, но бо­лее красивая. Якобы уже под Екатеринодаром тот же Офицерский полк попал под сильный дождь, кото­рый сменился снегом, а изменившийся ледяной ветер заморозил облитые водой шинели, покрыл их коркой льда. Тот же ветер снес тучи, проглянуло солнце, и взору изумленных очевидцев представилась целая ко­лонна сверкающих ледяными доспехами воинов...

Добровольческие полки — марковцы, корниловцы, партизаны — также приобрели свою легенду, свой об­раз, отличный от других полков. Впоследствии эти раз­личия были усилены разницей в военной форме: чер­но-белыми погонами и фуражками Офицерского пол­ка, красно-черными — Корниловского, бледно-голу­бым, «студенческим» цветом околышей у «партизан».

Каждый полк отметил слабые стороны своего «со­седа» и внес их в своеобразный юмористический ка­талог старой русской армии:

Журавель мой, журавель,

Журавушка молодой...

Насмешка — признак силы и здоровья. На смену старым куплетам:

Кавалергарды-дураки

Подпирают потолки,

или

Разодеты как швейцары

 Царскосельские гусары,

или

Морды бьют на всем скаку

В Мариупольском полку.

пришли новые:

В ресторане шум и бой.

Это марковец лихой.

Офицеры полка генерала Маркова, поручики и пра­порщики, пользовались всеми привилегиями офицер­ского звания, но не чувствовали той ответственности, что другие офицеры, так как служили в полку рядо­выми. Отсюда «ресторанная лихость». А. Н. Толстой писал, что марковцы «шикарят матерщиной и гряз­ными шинелями». Или

Кто расписан как плакат? То корниловский солдат.

Солдаты и офицеры Корниловского полка при сво­ей черной с красными отличиями форме имели нару­кавный знак голубого цвета с черепом и костями, с горящей артиллерийской гранатой, присущей грена­дерским полкам, и надписью «Корниловцы».

О «партизанах», получивших впоследствии почет­ное наименование «Генерала Алексеева полк», таких сведений меньше. Видимо, более высокий образова­тельный уровень бывших студентов, надевших воен­ную форму, привнес ту скромность, которой отлича­лись наиболее привилегированные и «старые» полки русской гвардии — преображенцы, семеновцы, кава­лергарды.

После трудностей «Ледового похода» и создания «белой легенды» большинство «добровольцев» не счи­тало нужным скрывать свои истинные убеждения. Возросло негативное отношения к таким деятелям, как Родзянко, бывший председатель IV Государственной Думы. «Ваши черносотенцы стали откровеннее», — признавали белогвардейцы. Они открыто вели монар­хическую пропаганду и на протесты социалистов и рес­публиканцев, которых в армии тоже было немало, обращали внимания не больше, чем на пустой лай, и продолжали свое дело.

Именно из-за вопроса об «ориентациях» и «поли­тических лозунгах» в армии в мае 1918 года разразил­ся кризис. Он усугубился тем, что истекли четыре ме­сяца службы — срок, оговоренный по контракту.

Выяснилось, что громадное большинство команд­ного состава и офицерства были монархистами. В ар­мии, оказывается, была создана тайная монархичес­кая организация, куда входили и некоторые высшие начальники. Сам Алексеев склонялся к конституци­онной монархии и стал поговаривать, что лозунг Уч­редительного собрания армия выставила «лишь в силу необходимости».

Сам Деникин считал такой неприкрытый монар­хизм гибельным для армии. В своих рассуждениях он исходил из того, что «основной порочный недуг со­ветской власти заключался в том, что эта власть не была национальной», и, следовательно, в основе протеста против этой власти «более или менее явно, более или менее ярко выступало националь­ное чувство». В таком случае лозунга «За Единую, Великую и Неделимую Россию», по мнению Деники­на, было вполне достаточно. Будущая форма правле­ния в стране зависит от Учредительного собрания, «созванного по водворении правового порядка». Об этом Деникин не уставал твердить. Пока же главной целью ставилось спасение России путем создания силь­ной патриотической армии и беспощадной борьбы с большевизмом, «опираясь на государственно мысля­щие круги населения».

«Непредрешение» и «уклонение» были для Дени­кина не «маской», а требованием жизни. «Все три по­литические группировки противобольшевистского фронта — правые, либералы и умеренные социалис­ты — порознь были слишком слабы, чтобы нести бре­мя борьбы на своих плечах. «Непредрешенйе» давало им возможность сохранить плохой мир и идти одной дорогой, хотя и вперебой, подозрительно оглядываясь друг на друга, враждуя и тая в сердце одни республи­ку, другие монархию...» — считал он. Кроме того, Де­никин учитывал антимонархические настроения в со­седней Ставропольской губернии и среди казачества.

Опираясь в своей политике «непредрешения» на генералов Романовского и Маркова, Деникин все же был вынужден пойти на выяснение отношений с лич­ным составом армии.

— Я веду борьбу только за Россию, — сказал он офицерам и воззвал к их благоразумию. — Если я вы­кину республиканский флаг, то уйдет половина доб­ровольцев, если я выкину монархический флаг — уй­дет другая половина. А надо спасать Россию!

Личный состав армии отнесся к политике Дени­кина с пониманием, что, однако, не исчерпало конф­ликта. В антибольшевистском лагере развернулась борьба за влияние на Добровольческую армию. «Все группы и организации вместо материальной помощи присылали нам горячие приветствия — и письменно, и через делегатов, — и все пытались руководить не только политическим направлением, но и стратеги­ческими действиями армии», — сетовал Деникин.

Трагическим курьезом было то, что армия, став­шая предметом борьбы и упований, постоянно была на грани финансового краха. Денежная наличность ее балансировала меж двухнедельной и месячной потреб­ностью. «Денежная Москва не дала ни копейки. Со­юзники колебались». Все капиталисты, а также и част­ные банки держались выжидательной политики. 4,5 млн рублей, полученные от союзников, и такое же количество средств, полученное из донского казна­чейства, давали армии возможность существовать два месяца (при месячных расходах в 4 млн), а дальше перед ней открывался путь взимания контрибуций и захвата трофеев.

Три фактора постоянно действовали Деникину на нервы: взаимоотношения с новым донским атаманом генералом Красновым, взаимоотношения с примкнув­шими к армии кубанцами и взаимоотношения с по­явившимися на горизонте немцами.

Взаимные нелады начались у «добровольцев» с дон­цами, как только армия вступила на донскую терри­торию. Вожди восставших донцов Деникину не по­нравились. Походный атаман Попов показался чело­веком «вялым и нерешительным», глава Временного донского правительства Янов — «правым демагогом». Единственный достойный человек, генерал Краснов, как только стал атаманом, сразу же попытался подчи­нить Добровольческую армию себе, поскольку она располагалась на территории Дона, а когда это не уда­лось, приказал донским казакам, служившим у Дени­кина, немедленно покинуть ряды «добровольцев» и поступить в Донскую армию.

Деникин понимал, что после «Ледового похода» его армия была спасена начавшимся на Дону восстанием, получила возможность передохнуть, окрепнуть, сам Алексеев и военно-политический отдел армии обосно­вались в Новочеркасске, туда же увезли всех раненых «добровольцев», но все же командование «доброволь­цев» ввязалось в политическую борьбу с донским ру­ководством. «Вообще же в массе своей добровольче­ство и донское казачество жили мирно, не следуя при­меру своих вождей», — признавал Деникин.

Похожая ситуация сложилась и во взаимоотноше­ниях с кубанцами. Служилые представители восточ­ной Кубани, «линейцы», были верны Деникину, а ук­раиноязычные «черноморцы», жители западной Ку­бани, стали клониться к Украине, а значит и к нем­цам. Среди кубанских офицеров в армии преобладали «линейцы», среди членов Рады и кубанского прави­тельства, присоединившегося к армии на Кубани, боль­ше было «черноморцев». Обе группировки враждова­ли, жаловались друг на друга Деникину, причем офи-церы-«линейцы» готовы были к физической расправе над некоторыми особо рьяными «украинофилами» среди «черноморцев». Опасаясь окончательного рас­кола, Деникин сдерживал «кубанские страсти» как мог.

С немцами, занявшими Ростов, установились вза­имоотношения, которые Деникин назвал «вооружен­ным нейтралитетом». Сил бороться с немцами сейчас у Деникина не было, хотя с этой целью, собственно, и создавалась Добровольческая армия. Со своей сторо­ны, немцы относились к «добровольцам» недоверчи­во, но не мешали белой контрразведке работать в са­мом Ростове. Как говорил немецкий комендант: «Офи­циально... я не могу дать вам право расстреливать. Такова политика. Но неофициально скажу. В ваши дела вмешиваться не буду. Делайте осторожно, и толь­ко».

Но были и радостные минуты. Большинство офи­церов, получивших отпуск по истечении положенной по контракту четырехмесячной службы, вернулись в армию. Поодиночке, капля за каплей, прибывали в армию беглецы из Советской России. И, наконец, к «добровольцам» присоединилась пришедшая с Румын­ского фронта «1-я бригада Русских добровольцев» пол­ковника М. Г. Дроздовского: 667 офицеров, 370 сол­дат, 14 докторов и священников, 12 медсестер. «Дроз-довцы», проделавшие не менее тяжелый поход по Бес­сарабии и Украине, на равных влились в Доброволь­ческую армию, заработали свою легенду одного из наиболее досаждавших большевикам полка, особую военную форму (малиновые фуражки), и даже в пес­ню «Смело мы в бой пойдем» некоторые красноар­мейские части внесли впоследствии строки:

... И всех «дроздов» убьем, Сволочь такую...

Армия отдохнула, набралась сил. Краснов усилен­но «сватал» ей Царицынское направление, но Дени­кин выжидал, надеялся пополниться на Кубани. Ко­мандование «добровольцев» весьма щепетильно отно­силось к взаимоотношениям с немцами и отвергало всякие намеки на контакт с ними. Поэтому оно вы­жидало окончания боевых действий на советско-гер­манском фронте под Батайском и Азовом. Как только немцы и большевики подписали соглашение о пре­кращении военных действий (23 июня 1918 г.) на этом участке, «добровольцы» начали действовать.

Они коротким и сильным ударом захватили ли­нию железной дороги Торговая—Великокняжеская, где понесли серьезную потерю — был убит генерал С. Л. Марков.

После той операции «добровольцы» развернулись на юг и пошли в наступление на Кубань, начали «2-й Кубанский поход».

Одновременно, 17—18 июня, восстали казаки в Моздокском отделе на Тереке, в тот же день, 18 июня, из Красной Армии к Деникину перешли 11 сотен ку­банских казаков. На Кубани до предела обострились противоречия между казаками и иногородними, имен­но на них и рассчитывал Деникин. Силы непосред­ственно Добровольческой армии были невелики, но явная поддержка донцов (оружием и живой силой) и массовые восстания кубанских казаков, начатые «на Троицу», делали эту армию грозной силой. Опре­деленную роль сыграло поведение советских войск. Отступая от Деникина, «советские войска, особенно украинские, подвергли полному разгрому лежавшие по дороге станицы, что, естественно, бросило кубан­ских казаков... в руки Деникина и Алексеева».

Армия в этот момент была независима от полити­ческих организаций, союзников. При ней не было вид­ных политических деятелей. Отныне политика на ка­кое-то время не отвлекала А. И. Деникина от непос­редственно «боевой работы». Важным минусом было то, что при армии все еще не было аппарата граждан­ского управления, поскольку генерал Алексеев вел пе­реговоры о создании общерусской власти за Волгой и не считал нужным создавать такой аппарат при ар­мии.

Отсутствие органов гражданского управления и четкой программы организации мирной жизни сразу же сказались в Ставрополье, через которое «добро­вольцы» прошли, направляясь на Кубань. Ставрополь был захвачен восставшими терскими казаками гене­рала Шкуро, но когда Шкуро заявил «добровольцам»: «Мы, казаки, идем под лозунгом Учредительного со­брания», то получил ответ: «Какая там лавочка еще, Учредительное собрание? Мы наведем свои поряд­ки». В приказном порядке восстанавливалась част­ная собственность, арендные отношения крестьян с казаками. В результате ставропольское крестьянство, поднявшееся было под знаменами «За Советы без коммунистов», отшатнулось от Добровольческой ар­мии и стало создавать партизанские отряды «само­обороны».

Военное объединение «добровольцев» и кубанских повстанцев усилило антибольшевистские войска. К се­редине июля Добровольческая армия выросла до 20 тысяч личного состава в основном за счет кубанских казаков. Кубанцев в армии в тот период было 16—17 тысяч. Однако силы эти разрастались в глазах боль­шевиков многократно. 27 июля 1918 г. Ленин сооб­щал Зиновьеву: «Сей час получились известия, что Алексеев на Кубани, имея до 60 тысяч, идет на нас, осуществляя план соединенного натиска чехослова-ков, англичан и алексеевских казаков».

«Добровольцам» на Кубани противостояла 72-ты­сячная армия под командованием кубанского казака Сорокина. Кубанские иногородние, казачья беднота, ушедшие с Украины красногвардейцы дрались отча­янно. В жестоких боях, когда пленных не брали, а захваченных раненых из лагеря противника в лучшем случае расстреливали, в худшем — предавали мучени­ям (и так поступали обе стороны), Добровольческая армия дошла до Екатеринодара.

Первые победы вселили в «русских добровольцев» уверенность, и они во весь голос заговорили о воз­рождении России, а кое-кто не стеснялся говорить:

«Народ нуждается в ежовых рукавицах — и мы возьмем его в ежовые рукавицы неограниченной монархии».

Уходя на Кубань, Деникин отдалился от Дона и донского атамана, которого, мягко говоря, недолюб­ливал. Приглядывать за Красновым остался Д. П. Бо­гаевский, бывший командир Партизанского полка, который по своему авторитету и высокому чину в ста­рой армии был удостоен при Краснове поста «пре­мьера», председателя Совета управляющих, а кроме того ведал всей внешней политикой Всевеликого Вой­ска Донского. Но на смену трениям с донцами при­шли трения кубано-«добровольческие».

Командование армии по-прежнему игнорировало Кубанское правительство и Раду. Алексеев считал, что «нынешний состав Рады не выражает волю населе­ния, а роль ее важна лишь в будущем, когда будет очищена вся Кубань; теперь же Рада является лишь ненужным и бесполезным придатком к штабу армии». Члены Рады, «народные избранники», в отместку все шире разворачивали агитацию за «самостийную Ку­бань», за независимое государство.

И все же при всех трениях «добровольцы» и вос­ставшие кубанские казаки выбили большевиков из Екатеринодара и стали теснить их на восток, к Кас­пийскому морю. Военное мастерство и дисциплина взяли верх над массой, дерущейся под началом вечно грызущихся друг с другом местных большевистских вождей.

Большевики в это время переживали переломный момент в создании прямо на поле боя регулярной ар­мии. Армия строилась отчасти на базе полуанархи­ческих отрядов Красной гвардии. Вторым источни­ком стали массовые наборы в Центральной России. Крестьяне сопротивлялись этим наборам. «Война шла далеко от их губерний, учет был плох, призывы не брались всерьез», — вспоминал высший военный вождь большевиков Л. Д. Троцкий. Вновь создаваемая армия была больна партизанщиной. «Физическое на­казание в коммунистической армии являлось узако­ненным институтом, которого никто ни от кого не скрывал», — признавался один из большевиков впо­следствии. Но сам факт создания регулярной армии, восстановление воинской повинности совпали с пер­выми и слабыми еще колебаниями многомиллионной массы в сторону установления ею же разрушенного порядка, в сторону «собирания земель». Эти колеба­ния коснулись и наиболее боеспособной части обще­ства — офицерства. «... Все организации — правые и левые, не исключая отчасти и советских, — единствен­ную внутреннюю реальную силу, способную на под­виг, жертву и вооруженную борьбу, видели в рус­ском офицерстве и стремились привлечь его всеми мерами к служению своим целям... Офицерство между тем стояло на распутье», — писал А. И. Дени­кин. Большевистский декрет от 29 июня 1918 г. о мо­билизации бывших офицеров и чиновников решил судьбу многих из них. «С Красной Армией в собствен­ном смысле слова мы встретились только поздней осе­нью (1918 года. — А. В.). Летом шла лишь подготовка и некоторые преобразования», — вспоминал А. И. Де­никин. Еще долго костяком, ядром армии большеви­ков были «старые солдаты и унтер-офицеры, сделав­шие службу своим ремеслом», а призванные по моби­лизации были очень неустойчивы в боях.

Пока Деникин бил разъедаемую партизанщиной большевистскую армию на Кубани и Северном Кав­казе, большевики создавали новые, более стойкие ча­сти на Волге, в боях с чехословаками, и очень важную роль здесь сыграл патриотический фактор. «Сочета­нием агитации, организации, революционного при­мера и репрессий был в течение нескольких недель достигнут необходимый перелом. Из зыбкой, неустой­чивой, рассыпающейся массы создалась действитель­ная армия», — считал Троцкий. Эту армию называли и «Армией III Интернационала», и «Армией мировой Революции», но по своему составу, месту и времени зарождения и формирования молодая Красная Армия была «запрограммирована» на патриотизм, на восста­новление развалившейся страны. Армия была не сво­бодна от массы недостатков, военные специалисты открыто признавали, что «по своим боевым качествам противник... был сильнее Красной Армии». Но это была действительно народная армия, которой был присущ «стихийный порыв». В армии был культ лич­ного мужества, особенно в «красной коннице атаман­ского происхождения». В сознании подавляющей ча­сти рядового состава и мобилизованных офицеров, «военспецев», армия предназначалась для обороны страны. Ощущение это подогревалось борьбой с че-хословаками и другими иноземцами и было созвучно национальному характеру народа. К зиме 1918/19 гг. большевики планировали создать путем мобилизации миллионную армию.

Добровольческая армия, пополнившись кубански­ми казаками и проведя мобилизацию в части Ставро­польской губернии, достигла численности 30—35 ты­сяч человек, но сильно уступала Донской армии Крас­нова. Тем не менее в новую ставку «добровольческо­го» командования, в Екатеринодар, сразу же потяну­лись известные политические деятели. Тогда же в ав­густе, после взятия Екатеринодара, произошел пер­вый массовый прилив в ряды армии офицеров гене­рального штаба.

В отличие от большевистского лагеря у «доброволь­цев», более дисциплинированных и боеспособных, за­рождается прямо противоположный процесс, черво­точина своеобразной партизанщины. Списочный со­став армии во много раз стал превышать боевой. Боль­шое количество офицеров и солдат осело в тылу в мно­гочисленных штабах и канцеляриях. В армии создава­лась своеобразная иерархия. Командование строго при-

держивалось выдвижения на должности исключительно «первопоходников», наиболее продолжительное вре­мя служивших в Добровольческой армии. Система эта пронизала армию снизу доверху. «Чины в нашей ба­тарее не играли большой роли. Важна была давность поступления в батарею», — вспоминал один «добро­волец». В результате какой-нибудь храбрый, но со­вершенно невежественный в военном деле юноша, совершивший «Ледяной поход» предпочитался штаб-офицерам, ветеранам мировой войны.

Генералы подчинялись Деникину, но с чрезвычай­ной неохотой подчинялись друг другу, и выручало толь­ко одно — «все же брало верх чувство долга перед Ро­диной».

Отсутствие прочной материальной базы привело к тому, что «снабжение армии было чисто случайное, главным образом за счет противника», в результате в частях (особенно у казаков генерала Покровского) на борьбу смотрели, как на «средство наживы», а на во­енную добычу, «как на собственное добро», и даже приверженец жесткой дисциплины генерал Врангель «старался лишь не допустить произвола и возможно правильнее распределить между частями военную до­бычу».

Положительная, созидательная работа давалась с трудом. Сама жизнь заставляла «добровольцев» взять­ся за создание гражданских органов власти. На каза­чьей территории это быстро и решительно делали сами казаки, а на Ставропольщине и в Черноморской гу­бернии это выпало на долю Добровольческой армии.

«Человеческий материал» для создания таких ор­ганов остался от прежней разложившейся админист­рации старой России. Сам Деникин признавался в Ставрополе, что «в уезды идут люди отпетые; уездные административные должности стали этапом в арестант­ские роты».

В основу организации гражданской власти «доб­ровольцами» было положено «Положение о полевом управлении войск», разработанное еще в 1915 году. На освобожденной территории предполагалось уста­новить власть военных губернаторов, подчинявшихся командованию армии. Создаваемые губернаторства об­растали старым чиновничеством и авантюристами.

Известный монархист В. В. Шульгин и генерал А. С. Лукомский подготовили доклад об организации при главном командовании Особого Совещания, пред­назначенного «давать заключения по делам, вносимым на его рассмотрение» главным командованием. 31 ав­густа «Положение об Особом Совещании» было ут­верждено генералом Алексеевым. «Особое Совещание», как «высший орган гражданского управления» при вер­ховном руководителе Добровольческой армии, взяло на себя управление занятыми территориями. По струк­туре оно напоминало своеобразный кабинет мини­стров.

Следующим этапом организации гражданской вла­сти была разработка «Временного положения об уп­равлении областями, занимаемыми Добровольческой армией», которому Деникин придавал значение свое­образной временной конституции. В основу проекта были положены законы Временного правительства, но временно устанавливалась неограниченная единолич­ная диктатура, все государственные образования Юга объединялись на правах автономии вокруг Доброволь­ческой армии и создавалась единая армия. Проект был враждебно воспринят и Кубанской Радой и краснов-ским правительством на Дону.

По мере нарастания успехов осложнялись отноше­ния со своими. Кубанцы в противовес Деникину вы­двинули идею, что новая России «будет, по-видимому, результатом договорного объединении автономных об­ластей, федерацией российских штатов», куда войдут Кубань и Грузия как демократические республики.

Разговор о Грузии возник не случайно. В сентябре грузинские войска высадились в Сочи, и Деникин по­рвал с Грузией всякие дипломатические отношения и принудил к этому кубанцев.

Последняя четверть 1918 года стала переломной для А. И. Деникина. Армия под его командованием уси­лилась и количественно выросла. В начале августа она прибегла к первым мобилизациям, в конце октября в армию призвали всех офицеров до 40 лет, в конце года стали ставить в строй пленных. Большую поддержку живой силой Деникин получил в Ставрополье. Летом, после первого занятия этой местности, крестьяне от­шатнулись от деникинцев. Тогда мобилизация в Став­рополье, в Черноморской губернии дала плачевные результаты. Но вот в Ставрополье пришли красные, принесли с собой новую продовольственную полити­ку, и ставропольские крестьяне опять стали погляды­вать в сторону Деникина.

Сентябрьские бои обескровили и белых, и крас­ных. Так, дивизия генерала Врангеля потеряла за ав­густ и сентябрь 260 офицеров и 2 460 казаков, при­близительно 100 % состава, и пополнялась за счет ка­заков освобождаемых отделов. В «добровольческих» полках к концу 2-го Кубанского похода оставалось по 100—150 штыков, но «добровольцы» сохранили бое­способность. «Я видел части, сильно поредевшие, ис­томленные, полуобмерзшие, в потрепанной легкой одежде — зимняя стужа наступила в этом году рано — и тем не менее готовые к новым боям», — вспоминал Деникин.

Но тут на сторону Деникина стали переходить мо­билизованные красными ставропольские крестьяне. Добровольческая армия, которая в ноябре 1918 года состояла из 7,5 тыс. человек (вместе с кубанцами — 43 тысячи), пополненная ставропольцами, выросла (вместе с кубанцами) к 1 января 1919 года до 82 600 штыков и 12 320 сабель. Переход ставропольских пол­ков не был единственным источником пополнения «добровольцев». В ноябре командование начало при­зыв в ряды армии еще четырех возрастов — 99, 98, 94 и 93-го годов рождения.

С выходом за пределы Кубани «нравы смягчились». «К осени 1918 г. жестокий период гражданской войны «на истребление» был уже изжит», — констатировал Деникин. Кубанские иногородние и украинские крас­ногвардейцы были либо выбиты, либо растворились в частях Красной Армии, подходивших из Центральной России, из других губерний. Пленных стали привле­кать к службе. 70 % из них сражались хорошо, 10 % уходили обратно к большевикам, 20 % уклонялись от боев. В целом мера себя оправдала.

В связи с пополнением армии опять усилились кон­фликты внутри ее по политическим мотивам. Когда «добровольцы» в первый раз взяли Армавир, то устро­или панихиду по Николаю II и заказали старый гимн. Обычно при гимне и при «Марсельезе» «офицеры-рес­публиканцы» и «офицеры-монархисты» брали под ко­зырек, но выговаривали друг другу сквозь зубы, а кое-где такие конфликты уже заканчивались стрельбой. Политический настрой Добровольческой армии опре­делился так: большинство рядовых (крестьяне Став­ропольской губернии) — за Учредительное собрание; большинство офицеров — тоже, особенно 3-я диви­зия (пришедшие с Румынского фронта дроздовцы) и 1-я дивизия (корниловцы); во 2-й дивизии, где были чисто офицерские полки, наблюдалось монархичес­кое течение, но не преобладало.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте