Во главе добровольческой армии

↑

Стр 1 из 3Следующая ⇒

БЕЛЫЕ

ГЕНЕРАЛЫ

КОРНИЛОВ

КРАСНОВ

ДЕНИКИН

ВРАНГЕЛЬ

ЮДЕНИЧ

Ростов-на-Дону

«Феникс»

ББК 84 Б 12

Авторы:

Предисловие, главы «Краснов», «Деникин», «Врангель» — доктор исторических наук А. В. Венков. Главы «Корнилов», «Юденич» — военный историк и писатель, ведущий научный сотрудник Института военной истории Министерства обороны РФ, профессор Российской академии естественных наук, член правления Русского исторического общества, капитан 1 ранга запаса А. В. Шишов.

Б 12 Белые генералы. — Ростов н/Д: изд-во «Феникс», 1998. - 416 с.

Книга «Белые генералы» — уникальная и первая по­пытка объективно показать и осмыслить жизнь и деятель­ность выдающихся русских боевых офицеров: Деникина, Врангеля, Краснова, Корнилова, Юденича.

Судьба большинства из них сложилась трагически, а по­мыслам не суждено было сбыться.

Но авторы зовут нас не к суду истории и ее действую­щих лиц. Они предлагают нам понять чувства и мысли, по­ступки своих героев. Это необходимо всем нам, ведь исто­рия нередко повторяется.

ББК 84

5-222-00326-4

© Предисловие, Венков А. В., 1998 © Оформление, изд-во «Феникс», 1998 © Авторы: Венков А. В., Шишов А. В., 1998

ПРЕДИСЛОВИЕ

80 лет назад Россия, прежняя Российская империя, лежала в развалинах. Вызревавшие веками противоречия прорвались. Императорская власть рухнула. Собираемая по пяди, по кусоч­ку, начиная с Ивана Калиты, земля Русская «треснула по швам». Откололись финны, прибалты; объявили о своей независимос­ти закавказские области; провозгласили независимую Украин­скую Народную Республику, а затем и Украинскую Державу братья-малороссияне; отделились поляки и заговорили о возрождении прежнего польского государства «от моря до моря», от Черного до Балтийского (но их, поляков, никогда не счита­ли «своими»); даже свои, кровные, издревле защищавшие ру­бежи государства донские, кубанские и терские казаки создали свои государства; Амурская, Крымская, Ставропольская рес­публики появились, и появление их никого не удивило... В самой Великороссии каждая волость готова была объявить себя независимой республикой. Разоренное насаждаемой сверху ка­питализацией крестьянство поднялось на традиционный рус­ский бунт, «бессмысленный и беспощадный», тем более, что ввязавшееся в Мировую войну правительство само свело это самое крестьянство в батальоны, полки и дивизии, выдало со­временное по тем понятиям оружие и в качестве ротных ко­мандиров приставило безусых офицериков «военного време­ни», недоучившихся студентов, мечтающих осчастливить «мно­гострадальный русский народ». Вдобавок ко всему кучка «мо­дернизаторов» увидела в русском бунте ступеньку к мировой социалистической революции, кинула в массы лозунг «Грабь награбленное!» и, обещая каждому то, что он хотел услышать, взяла власть в Москве и Петрограде, чтобы сколотить свою новую Красную Армию и вести ее на штурм Европы, «тверды­ни мирового империализма»... Но Красная Армия в Европу особо не рвалась, здесь, в России, надо было разобраться... И невиданная бойня забушевала на русской земле: большевики били белых, казаков, петлюровцев, махновцев, «советивизиро-вали» Грузию, Азербайджан, горцев Кавказа, белые били боль­шевиков, петлюровцев, махновцев, грузин, «усмиряли» горцев и задумавших отделиться от России кубанских казаков; петлю­ровцы били большевиков, белых, махновцев, поляков, своего гетмана; махновцы... впрочем, легче перечислить, кого не бил прославленный «батько».

Все дрались «за Родину», и каждый подразумевал под этим что-то свое. Губительный для страны культурный раскол при­вел к тому, что люди, говорившие на одном и том же языке, смотрели друг на друга как на иностранцев...

Семьдесят лет победившие большевики ревниво следили за освещением тех трагических событий в литературе, и спе­циальной, и художественной. «Белые» преподносились как наемники «мирового империализма», продававшие русскую землю англичанам, французам, японцам, политика белых пра­вительств однозначно считалась «антинародной». На рубеже 80—90-х годов бросились в другую крайность: большевиков стали называть немецкими ставленниками, вновь всплыл воп­рос о «немецком золоте», на которое большевики «сделали революцию»; началась идеализация вождей белого движения, белой армии, и красные, в свою очередь, получили ярлыки «банд», «грабителей», «предателей».

Страсти с годами утихают. Попытка потомков разобраться в делах предков объективно вполне естественна. И вот мы предлагаем читателю галерею портретов. Белые генералы... Люди, которые сражались за Россию, за «Единую, Великую и Неделимую Россию». Люди... Каждый из них — личность. У каждого свои слабости, своя боль, свои достоинства. Их род­нит, объединяет одно — любовь к Родине.

Каждый из них любил ее по-своему. Каждый видел свою Россию. Лихой казак Краснов, по-мужицки основательный и по-шляхетски «гоноровы» Деникин, потомок рыцарей и сам рыцарь Врангель — все они беспощадно уничтожали больше­виков или тех, кого считали большевиками. Они искренне ве­рили, что спасают Россию и всю Европу от волны анархии и хаоса. Все, что имели, все, чем располагали — ум, храбрость, военное мастерство, организаторские способности — отдали они этой борьбе. А когда их вытеснили с территории России, про­должили борьбу, взяв в руки перо и бумагу.

Легенда это или правда, но, уплывая за границу, Врангель якобы сказал, что за Россию он спокоен — во время гражданс­кой войны выковалась такая Красная Армия, что отныне Рос­сии не страшен никакой внешний враг...

О «красных маршалах», сменивших «белых генералов» во главе вооруженных сил России, будет рассказано в следующей книге, которая вскоре будет выпущена издательством «Феникс».

Доктор исторических наук А. В. Венков

КОРНИЛОВ

1. ПУТЬ ОФИЦЕРА

Шли седьмые сутки штурма Екатеринодара Доб­ровольческой армией. Наступило утро 31 марта 1918 го­да. В восьмом часу артиллерийская батарея красных обстреляла небольшую ферму с единственным жилым домиком на берегу Кубани в ближнем тылу белых. Вряд ли наводчик красноармей­ского орудия знал, что в этом далеком от него домике располагался штаб атакую­щих город добровольцев. Пушечный выстрел был ме­ток — артил­лерийский снаряд пробил стену и разор­вался под столом, за которым сидел командующий Добровольческой армии генерал от инфантерии Лавр Геор­гиевич Корнилов.

Осколок артиллерийской гранаты поразил в висок человека, чье имя еще при жизни было овеяно леген­дами. Как только его не называли на стра­ницах газет и митингах противной белому делу стороны — «каве-ньяк», «диктатор», «палач», «бандит», «мятежник» и чаще всего «контрреволю­ционер». На любой войне не бывает нелепых смертей. Генерал Корнилов шел к сво­ей гибели, будучи обречен на смерть в бою. Его жизнь складыва­лась так, что десятки и десятки раз приходи­лось рисковать собой. Трудно поверить, будто он су­мел бы дожить до глубокой старости.

Смерть командующего скрыть от штурмующих Ека-теринодар добро­вольцев до вечера не удалось. Узнав, люди плакали навзрыд, словно вместе с Корниловым умерла сама идея борьбы за старую Россию, вера в победу, надежда на спасение. В сердца добровольцев начал закрадываться страх и мучительные сомнения.

По Добровольческой армии был оглашен приказ: «Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 часов 30 минут 31 сего марта убит генерал Корни­лов. Пал смертью храбрых человек, любивший Рос­сию больше себя и не могший перенести ее позора.

Все дела покойного свидетельствуют, с какой не­поколебимой настой­чивостью, энергией и верой в ус­пех дела отдался он на служение Родине. Бегство из неприятельского плена, августовское наступление, Быхов и вы­ход из него, вступление в ряды Доброволь­ческой армии и славное командо­вание ею — извест­ны всем нам.

Велика потеря наша, но пусть не смутятся трево­гой наши сердца и пусть не ослабнет воля к дальней­шей борьбе. Каждому продолжать испол­нение своего долга, памятуя, что все мы несем свою лепту на ал­тарь Отече­ства».

Белая Добровольческая армия лишилась своего признанного коман­дующего еще при первых всполо­хах гражданской войны на бескрайних просторах Рос­сии. Корнилов в жизни был далек от штампованного в после­дующие годы образа белого генерала со всеми отрицательными чертами человеческого характера, дравшегося против социалистической революции и светлого будущего трудового народа за свои поместья и фабрики, титулы и почести, непонятно откуда взяв­шиеся миллионы в банках. Такими пред­ставали перед нами руководители контрреволюции со страниц худо­жест­венных и исторических произведений, с киноэк­ранов и живописных поло­тен.

У генерала-фронтовика Лавра Георгиевича Кор­нилова не было ни бо­гатств и поместий, титулован­ных предков и классовой ненависти к про­стому люду. Он сам был из него, по-своему, открыто и прямо­душно любил российское Отечество, до смертного часа оставаясь верным единожды дан­ной им воинс­кой присяге.

.... Родился первый глава белого воинства в семье отставного хорунжего станицы Каркаралинской Си­бирского казачьего войска 18 августа 1870 года в не­большом городке Усть-Каменогорске, вдали от сто­личных городов и императорских дворцов. Отец — Егор Корнилов был служилым казаком с Горькой ли­нии — поселений сибирского казаче­ства, устроенных с времен Петра Великого по всему течению Иртыша, на­чиная с места впадения реки в Обь и кончая озером Зайсан, возле самой ки­тайской границы. Глава мно­годетной семьи прослужил на коне четверть века и сумел получить первый офицерский чин казачьих войск — хорун­жего.

Выйдя в отставку, Корнилов-старший с семьей по­селился в степном городке Каркаралинске, где устро­ился на гражданскую службу — писарем волостной уп­равы. Выше десятого класса по Табели о рангах госу­дарствен­ных чиновников отставной казачий хорунжий подняться не сумел — полу­чил лишь чин коллежского секретаря волостной управы в Семипалатинской об­ласти.

Мать Лавра Георгиевича была простая казашка из кочевого рода, оби­тавшего на левобережье Иртыша. Сильная кровь предков по матери сказа­лась на внеш­нем облике Корнилова характерными скулами и уз­ким разре­зом глаз. Восточный тип лица внешне за­метно выделял генерала Корнилова в среде генерали­тета российской императорской армии.

О простом его происхождении лучше всего свиде­тельствовало отче­ство — Егорович. В дворянских и со­стоятельных семьях такое имя было редкостью. По­зднее, когда начался быстрый рост Корнилова по слу­жебной лестнице, в «Послужных списках» офицера появилась благозвучная пере­иначка отчества на «Ге­оргиевича».

Семья Корниловых была большая, и будущему бе­лому полководцу пришлось с малолетства познать не­легкий крестьянский труд в поле, помо­гать родителям по дому. Любознательный казачонок с интересом по­сещал местную приходскую школу. Но больше всего любил заниматься сам. В царской России книги не являлись редкостью в домах грамотных людей. Тяга к знаниям сохранилась у Лавра Георгиевича на всю ос­тавшуюся жизнь.

Корнилов-старший по своему положению не мог устроить сыну ка­кую-либо протекцию. Он сумел с большим трудом определить подросшего сына в Омс­кий кадетский корпус. Учебное заведение давало в то время хо­рошую общеобразовательную подготовку и готовило юношей для поступ­ления в военные учили­ща.

Лавр Корнилов рано понял: если хочешь чего-ни­будь добиться в жизни, то надо быть первым, надо быть лучшим. У него всегда перед гла­зами стоял образ отца, простого казака, сумевшего долгой «беспороч­ной» службой выбиться в офицеры. Кадетский корпус потомственный сибир­ский казак закончил с наивыс­шим баллом среди однокашников. Теперь у него не было препятствий на пути к офицерским погонам. Более того, Кор­нилов-младший получил право выбо­ра военного училища.

Выбор пал не на кавалерийское училище, а на Ми-хайловское артилле­рийское. В августе 1889 года Кор­нилов надевает юнкерские погоны. Учеба дается ему легко, сказывались природная сообразительность, тяга к знаниям и хорошая кадетская подготовка.

Через годы учебы в Омском кадетском корпусе и Михайловском ар­тиллерийском училище Корнилов-младший пронес отцовский подарок — книгу «Собра­ние писем старого офицера своему сыну». На титуль­ном листе отставной казачий хорунжий четко подпи­сал: «Кому деньги дороже чести — тот оставь службу. Петр Великий». Так простой казак учил сына пости­гать величие России и своего воинского долга перед ней.

Через три года, в 1892 году, Корнилов успешно заканчивает училище. Молодой подпоручик получает назначение в Туркестанскую артиллерийскую брига­ду. Для многих офицеров это был путь в тупик слу­жебной карьеры, но не для того человека, кто родился в Туркестане. Восток, Средняя Азия вообще были при­страстием Корнилова, который видел здесь благодат­ное поприще в деле служения России.

Выдержав все тяготы туркестанской службы, Кор­нилов через три года, получив звание поручика, доби­вается права сдавать экзамены в Академию Генераль­ного штаба и поступает в нее. Один из сподвижников Корнилова в белом движении генерал А. П. Богаевс-кий в своих мемуарах писал: «Скромный и застенчи­вый армейский артиллерийский офицер, худоща­вый, небольшого роста, с монгольским лицом был мало заметен в академии и только во время экзаменов сра­зу выделялся блестящими успехами по всем наукам».

Условия учебы в Академии Генерального штаба во все времена были жесткие. Достаточно слушателю было провалиться на одном экзамене, как следовало отчис­ление из академии. Но и здесь поручик Лавр Корни­лов был в числе первых. По выпуску наградами для него стали малая серебряная медаль, чин капитана дос­рочно. Его фамилия украсила почетную мрамор­ную доску академии, которая давала высшее военное об­разование в России.

Пожалуй, не только офицеры «из простых», но и потомственные дво­ряне с титулами, лично богатые, продолжатели семейных традиций сочли бы такой взлет своим звездным часом. Лучшие выпускники академии поль­зовались правом преимущественного выбора даль­нейшего места службы. В таком случае предпочтение отдавалось службе в войсках императорской гвардии, расквартированной в Санкт-Петербурге и частью в сто­лице Поль­ского царства Варшаве, московском гарни­зоне, где числился гренадерский корпус, в больших городах европейской части страны.

Своим выбором капитан Лавр Георгиевич Корни­лов поразил многих — он выбрал Туркестанский во­енный округ. И не город Ташкент, к тому времени уже довольно обжитой русскими, имевший европейс­кую часть среди городских кварталов, а беспокойную границу с Афганистаном. Мо­жет быть, еще и потому пал выбор выпускника Академии Генерального штаба на южные рубежи Российской империи, что к трид­цати годам он ов­ладел персидским, татарским, анг­лийским, французским и немецким язы­ками. Языки народов Туркестана давались ему вообще легко.

На афганской границе судьба Лавра Корнилова складывалась так, что могла бы послужить сюжетом не для одного, а для нескольких приключен­ческих романов. В продолжение шести лет он служит в штабе Туркестан­ского военного округа, став военным раз­ведчиком. Одна за другой следуют несколько служеб­ных командировок в сопредельные страны.

С февраля 1899 по март 1904 года Корнилов совер­шил «служебные по­ездки» в Персию, Афганистан, Ин­дию и Китай. К тому времени между Англией и Рос­сией шло острое соперничество за влияние в Азии. Британ­ское правительство явно не устраивало то, что на высокогорном Памире был вкопан пограничный столб с двуглавым российским орлом, что правый бе­рег Амура и Пянджа отошел к России. Поэтому анг­личане не случайно стали возводить на левобережье крепость Дейдани.

Такое обстоятельство не могло пройти мимо шта­ба Туркестанского во­енного округа, обеспокоенного активностью англичан и их агентуры в при­граничной с Россией полосе. Осенью 1899 года капитан Корни­лов, сняв мундир и облачившись в тряпье бродяги, отпустив бороду, таинственно «исчез». Его путь лежал на юг через пограничную Кушку по древним кара­ван­ным дорогам, где бродило немало странников, внеш­не похожих на него.

В 1901 году Корнилов в сопровождении четырех казаков семь месяцев скитался по пустыням Восточ­ной Персии. Ему приходилось менять обли­чье, пре­ображаясь в проезжего мусульманина, выдавать себя за восточного купца. Изучались дороги в пустыне, колодцы, состояние местных ресурсов, определялась возможность прохода русских войск через пустынные про­винции Персии.

В другой «служебной командировке» капитан Кор­нилов со своим на­дежным спутником туркменом из племени иомудов Эсеном преодолел труднейший пе­ревал Сары-Могук и оказался на земле Кашгарии, за­падной части Китая, населенной мусульманскими на­родами. Оба русских развед­чика, одетые в драные ха­латы, в дорожной пыли и обожженные солнцем, су­мели пробраться в самые запретные для европейцев районы. Корнилову помогла его внешность, прекрас­ное знание восточных обычаев и языков, умение при­спосабливаться к самым невероятным условиям.

Из кашгарской командировки разведчики верну­лись в российские пре­делы через шесть недель. Лавр Георгиевич выложил перед начальством ис­кусно вы­полненные «кроки» всех кашгарских пограничных ук­реплений. Составленная им карта китайского пригра­ничья давала подробные ответы на многие вопросы в случае возникновения здесь военного конфликта.

Составленные Корниловым военно-научные обзо­ры стран Среднего Востока были предметом зависти британских «специалистов» по азиат­скому региону. А изданные штабом Туркестанского военного округа ра­боты капитана Л. Г. Корнилова «Кашгария, или Вос­точный Туркестан» и «Сведения, касающиеся стран, сопредельных с Туркестаном» стали серьез­ным вкла­дом в географию и этнографию региона. Военный раз­ведчик, по­мимо требуемой от него информации, су­мел собрать еще и немало научной.

Во время «служебных командировок» русский раз­ведчик не раз стал­кивался с опасностью для жизни. Ему приходилось постоянно вести слож­ную игру с «конкурентами» из числа британских разведчиков, которые на рубеже двух веков усиленно «осваивали» Средний Восток. Может быть, тогда у Лавра Георгие­вича выработалась такая черта характера военного че­ловека, как презрение к смерти при исполнении слу­жебного долга.

Когда началась русско-японская война 1904—1905 годов, подполков­ник Лавр Корнилов оказался на по­лях Маньчжурии. Он добился назначения в штаб 1-й стрелковой бригады, с которой принял участие в боль­ших сра­жениях под Сандепу и Мукденом. Война ока­залась неудачной для России прежде всего из-за от­кровенной бездарности высшего командования. Мно­гие десятки тысяч русских солдат остались лежать в китайской земле. В па­мять о них в России пелось на мотив знаменитого вальса «На сопках Мань­чжурии» — «Пусть гаолян вам навевает сны...»

Корнилов той войной сделал себя Георгиевским кавалером. Проявив бесстрашие и командирскую рас­порядительность, он в ходе сражения под Мукденом во время общего отступления русской армии вывел с боем из окружения три полка — 1-й, 2-й и 3-й стрел­ковые. За этот воинский подвиг офицер удостоился самой почетной воинской награды старой России — ордена Святого Георгия 4-й степени. Такая боевая на­града была пределом мечтаний не только молодых ар­мейских и флотских командиров.

С русско-японской войны 35-летний полковник Корнилов вернулся целым и невредимым, со служеб­ной характеристикой боевого офицера-ар­мейца, с хо­рошими перспективами дальнейшего служебного ро­ста. Полу­ченный чин полковника давал сыну сибирс­кого казака права потомствен­ного дворянства. В им­ператорской России дворянами могли стать люди про­стого звания, но для этого требовалось поистине вы­сокое служение Отечеству.

После заключения мира между Россией и Япони­ей полковника Л. Г. Корнилова на одиннадцать меся­цев прикомандировали к Главному управ­лению Гене­рального штаба. Там он исполнял должность дело­производи­теля управления генерал-квартирмейстера. Служба в столице, близость к гвардии, в какой-то мере к императорскому двору, элите военной науки от­кры­вали перед Георгиевским кавалером хорошую воен­ную карьеру. Спо­собности полковника-генштабиста были замечены довольно скоро.

Следует новое назначение — военным агентом (ат­таше) в Китай. Че­тыре года вел полковник Корнилов тихую войну улыбок и недомолвок на дипломатичес­ком фронте. Военный агент — тот же разведчик, но ограж­денный от многих бед дипломатической непри­косновенностью. Корнилов на новой для себя долж­ности прежде всего стремился служить интересам Рос­сии.

Он добивается у пекинских властей разрешения по­сетить пограничные с Россией области, изучает исто­рию Китая, добросовестно исполняет обя­занности стратегического разведчика, настойчиво собирая раз­ведыватель­ную информацию. Однако герой недавней войны так и не вписался в ди­пломатический мир. От­ношения российского посла в Китае Гирса и военно­го агента портились с каждым годом. Давно научив­шийся хорошо разби­раться в тонкостях взаимоотно­шений на Востоке, полковник Корнилов за­вел нема­ло полезных знакомств. Так, к нему с большой дове­рительностью относился молодой офицер Чанкайши, будущий президент Китайской рес­публики.

Успехи российского военного атташе в китайской столице были несо­мненны. К нему пристально присматривались его «коллеги» из других посольств в Пекине, стараясь «приручить» подающего большие надежды русского разведчика. И не­смотря на то, что правительства Франции, Германии, Англии, Японии и Ки­тая пожаловали ему свои ордена, полковник Лавр Корнилов не стал уступ­чивее и сговорчивее.

По возвращении из Китая Корнилов назначается в Варшавский воен­ный округ командиром 8-го Эст-ляндского пехотного полка, расквартиро­ванного близ польской столицы. Однако едва приняв должность пол­кового командира, полковник получает новое назна­чение. И вновь в Китай, в Маньчжурию.

Корнилов становится командиром 2-го отряда За-амурского корпуса пограничной стражи. Отряд состо­ял из пяти полков: двух пехотных и трех конных. Пос­ле принятия новой должности Л. Г. Корнилов почти сразу про­изводится в генерал-майоры. Теперь глав­ными противниками его стано­вятся не только китай­ские разбойники — хунхузы и контрабандисты, япон­ские шпионы, но и... свои же чиновники тылового ведомства. Здесь Корни­лов проявил себя еще с одной стороны, которая делала ему в офицерских кругах честь.

По приказанию командующего Заамурским погра­ничным округом ге­нерала Е. И. Мартынова отрядный начальник произвел дознание о снабже­нии войск по­граничной стражи, расположенных в Маньчжурии и занимав­шихся главным образом охраной Китайской Восточной железной дороги и промышленных пред­приятий на китайской территории, принадлежавших российским предпринимателям и государству. Дозна­ние без особого труда установило многочисленные факты снабжения русской пограничной стражи недо­брокачественными продуктами питания.

В результате дело было передано военному след­ствию. По постановле­нию прокурора в качестве обви­няемых привлекались заместитель командующего по­граничного ок­руга генерал-лейтенант Савицкий, мно­гие должностные лица хозяйствен­ного управления. Назревал большой скандал, отзвуки которого могли ото­зваться в столице.

Тогдашний начальник Отдельного корпуса погра­ничной стражи В. Н. Коковцев, пытаясь прикрыть во­пиющие злоупотребления своих ближай­ших подчинен­ных, выхлопотал в феврале 1913 года у императора Николая II высочайшее повеление о прекращении следственного производства. В ответ генерал-лейтенант Мартынов вышел в отставку. Он по собственной ини­циативе опубликовал в печати некоторые материалы следственного дела, за что и поплатился — был пре­дан суду.

С генерал-майором Корниловым поступили ина­че. Его вернули в во­енное ведомство, но рапорт о пе­реводе его в армию из пограничной стражи он напи­сал сам. В ведомстве Коковцева его не задерживали, зная прямо­душный характер «неудобного» отрядного командира из далекой от Санкт-Петербурга Маньч­журии.

В феврале 1914 года Корнилов принял под свое командование 1-ю бри­гаду 9-й Сибирской стрелко­вой дивизии, расквартированной на острове Русском в крепости Владивосток. Однако служба на берегах Тихого океана оказалась непродолжительной.

2. МИРОВАЯ ВОЙНА

Без малого 20 лет Лавр Георгиевич Корнилов про­служил на Востоке. Когда в июле 1914 года на запад­ных границах Российской империи разра­зилась вой­на, генерал-майор в соответствии с мобилизационным предписанием убыл из Владивостока на Юго-Запад­ный фронт. Для этого ему пришлось по железной до­роге пересечь всю страну и оказаться в предгорьях Карпат.

В августе генерал-майор Корнилов вступил в ко­мандование 2-й брига­дой 49-й пехотной дивизии. Вско­ре командующий 8-й армией генерал А. А. Брусилов назначает его начальником 48-й Стальной пехотной дивизии, ко­торую именовали еще Суворовской. В со­став дивизии входили пехотные полки, овеянные сла­вой великих русских полководцев А. В. Суворова-Рым-никского и П. А. Румянцева-Задунайского. Об этом го­ворили названия пол­ков: 189-й Измаильский, 190-й Очаковский, 191-й Ларго-Кагульский и 192-й Рымникский.

Начавшиеся ожесточенные бои позволили Корни­лову проявить волю и умение командовать дивизией. В день 23 августа его полки прошли испыта­ние на прочность. Зацепившись за городок Миколаев, 24-й корпус, куда входила корниловская дивизия, своим правым крылом выдвинулся вперед и был охвачен ав­стрийскими войсками. Их атаки следовали одна за дру­гой. Назревал прорыв на участке 48-й дивизии.

Неприятель сконцентрировал свои наступательные усилия против кор­ниловской дивизии, которая в рус­ской армии не случайно носила название Стальной, в критический эпизод боя генерал лично повел в контр­атаку — в штыковую рукопашную схватку — свой по­следний дивизионный резерв силой в один пехотный батальон. Австрийцы на какое-то время были оста­новлены. Однако вновь обойденные прославленные полки 48-й дивизии вынужденно отошли, чтобы не оказаться в полном окружении. Было поте­ряно более 20 орудий, погибло немало солдат и офицеров.

Генерал А. И. Деникин, будущий преемник Кор­нилова на посту ко­мандующего Добровольческой ар­мии, тогда командир соседней 4-й стрелковой диви­зии, объяснял не­удачу тем, «что дивизия и ранее не отличалась устойчивостью. Но очень скоро в руках Корнилова она стала прекрасной боевой частью».

В своих воспоминаниях «Путь русского офицера» восхищался такими качествами генерала Корнилова, как «умение воспитывать войска, личная его храбрость, которая страшно импонировала войскам и создавала ему среди них большую популярность, наконец, вы­сокое соблюдение воинской этики в отношении со­ратников — свойство, против которого часто грешили многие начальники».

Новое наступление русских войск началось в но­ябре 1914 года — впе­ред пошел Юго-Западный фронт, 48-я Стальная дивизия Корнилова, бок о бок с кото­рой шла вперед 4-я стрелковая бригада, которой ко­мандовал гене­рал А. И. Деникин, прорвала неприятель­ские позиции, пробилась по горным перевалам через Карпаты и вышла на территорию Венгрии. Открывал­ся прямой путь на Будапешт и дальше на Вену, о чем при планировании бое­вых действий в ожидавшейся большой войне в Европе дискутировали в русском Ге­неральном штабе, размышляя о путях разгрома Авст­ро-Венгрии.

Прорыв стрелковых дивизии и бригады, во втором эшелоне которых наступала 2-я Сводная казачья ди­визия генерала Павлова, создавал выгод­нейшую ситу­ацию в ходе Голицийской битвы 1914 года. Поддержи тогда Брусилов главными силами 8-й армии прорвав­шиеся через Карпаты войска, и начало первой миро­вой войны могло ознаменоваться крупной победой русского оружия на Венгерской равнине.

Командующий 8-й армии А. А Брусилов не решил­ся тогда проявить инициативу и не стал наращивать усилия на участке наступления, где наме­тился наи­больший успех. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов неожиданно приказал бру-силовской армии изменить направление наступления и идти на север, на город Краков. Слабо прикрытый австрийскими войсками Будапешт, до которого по равнине было рукой подать, оказался вне угрозы за­хвата.

В итоге и Краков взять не удалось, и стратегичес­кая инициатива в Венгрии оказалась потерянной. Ав­стрийское командование опомнилось, подтянуло ре­зервные войска и с помощью подошедших германцев дружно навалилось на передовой отряд русских войск, пробившийся через Карпаты. 48-я Стальная дивизия и 4-я стрелковая бригада, с трудом отбиваясь от пре­восходящих вражеских сил, начали отступление в горы.

При отходе пришлось бросить обозы, часть захва­ченных пленных и прорываться налегке. Приказ об отступлении был дан 27 ноября — дви­гаться пришлось по единственной горной дороге, занесенной снегом. Авст­рийцы перерезали путь у местечка Сины. Чтобы дать возможность пройти по шоссе артиллерии, гене­рал Корнилов собрал до батальона пехоты и сам по­вел в штыки солдат. Контратака оказалась успешной, и австрийцев отбро­сили от дороги.

Стальная дивизия вырвалась из окружения с не­малыми потерями, не оставив противнику ни одного орудия, и привела с собой более двух тысяч пленных. За умелое руководство боем в Карпатских горах ко­мандир 48-й пехотной дивизии Л. Г. Корнилов был произведен в генерал-лейтенанты, а его имя стало широко известно не только на русском фронте пер­вой миро­вой войны.

«Странное дело, — замечал в своих мемуарах гене­рал А. А. Брусилов, — генерал Корнилов свою диви­зию никогда не жалел, во всех боях, в кото­рых она участвовала под его начальством, она несла ужасаю­щие потери, а между тем офицеры и солдаты его лю­били и ему верили... Правда, он и сам себя не жалел, лично был храбр и лез вперед очертя голову...»

Боевая деятельность генерал-лейтенанта Л. Г. Кор­нилова в Галиции за­вершилась весной 1915 года весь­ма трагично. Его 48-я Стальная стрелковая дивизия занимала укрепленные позиции левого боевого участ­ка в 30 км юго-западнее перевала Дуклы. Справа рас­положилась 49-я дивизия того же 24-го армейского корпуса. Слева — дивизия 12-го соседнего корпуса. Рус­ские войска в предгорьях Карпат держали оборо­ну.

Начавшие сильное наступление германские и ав­стрийские армии «продавили» русский фронт на реке Дунайце у польского городка Горлице, где обороня­лась 3-я армия под командованием болгарского гене­рала Радко-Дмитриева. На участке Горлицкого про­рыва германское командование со­средоточило такое количество тяжелой артиллерии, которое было у него только под Верденом.

Германские и австрийские войска повели мощное наступление в на­правлении на Перемышль и дальше на Львов. Ими командовал один из лучших полковод­цев первой мировой войны немецкий фельдмаршал А. Макензен. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов не сумел разумно использовать имеющиеся у него немалые резервы, и в итоге рус­ская группировка войск в Карпатах оказалась под уг­розой быть отрезанной от главных сил фронта.

Противник, наступая, большими силами вышел во фланг и тыл 24-го корпуса. Сложившаяся ситуация вынудила корпусного командира генерала А. А Цури-кова отдать приказ на отступление. В первой половине 23 апреля 48-я дивизия, отошедшая назад на 25—30 км, заняла не оборудованные в инженерном отношении позиции. Поздно вечером Лавр Георгиевич полу­чил новое распоряжение: переместиться на рубеж Роги — Сенява. Это еще 15—20 км ночного марша для уже уставших за про­шедшие сутки людей. А поскольку ко­мандир корпуса уехал в тыл, дивизи­онному команди­ру оставалось полагаться только на собственную ин­туи­цию.

Складывалась ситуация, в которой 48-й Стальной дивизии отводилась роль прикрытия отхода других кор­пусных войск. Но она оказалась в ходе неприятельс­кого наступления сдавленной 2-м германским и 3-м австрий­ским корпусами и попала в окружение.

Объективно говоря, в начальный момент окруже­ния дивизия вполне могла избежать его. Для этого тре­бовалось только своевременно и расто­ропно отступить. Но генерал Корнилов, не имея информации о сосе­дях, не­правильно оценил складывавшуюся обстанов­ку. Вместо того, чтобы опера­тивно выполнить полу­ченный от корпусного командира генерала Цурикова приказ, он задумал перейти в наступление во фланг вражеской группировки, теснившей соседнюю 49-ю дивизию. Корнилов даже не догадывался о чис­ленно­сти атакующего неприятеля.

Тем временем бригада 2-го германского корпуса уже заняла господ­ствующие высоты на пути движе­ния корниловской дивизии. Выбить оттуда немцев было приказано 192-му Рымникскому полку, двум батальонам 190-го и батальону 189-го полков. Атака высот малыми для той задачи силами, да еще без под­держки артиллерии, не удалась. Стрелковые цепи рус­ских, неся тяжелые потери от огня германцев, залегли и стали окапываться.

Утром 24 апреля генерал Корнилов послал коман­диру корпуса в Кросно донесение: «Положение диви­зии очень тяжелое, настоятельно не­обходимо содей­ствие со стороны 49-й дивизии и 12-го корпуса». В корпус­ной штаб донесение доставили только к вече­ру. Германцы и австрийцы тем временем наращивали силы, окружившие русскую дивизию.

К полудню Лавру Георгиевичу стало ясно: дело при­нимает дурной оборот. Он решил в первую очередь спасти дивизионную артиллерийскую бригаду. Теперь маршрут ее отхода пролегал через Дуклу, Ясионку, Лю-батовку на Ивонич. При подходе к Мшане выясни­лось, что впереди герман­ские войска. Тогда артилле­ристы полковника Трофимова открыли огонь по не­приятелю, который пошел в атаку на отступающую колонну русских.

Прибывший на подмогу артиллеристам 189-й пе­хотный полк во время развертывания для атаки был неожиданно обстрелян с близкого расстояния из пу­леметов. Роты смешались, и солдаты в панике броси­лись в лес. Через несколько часов подоспевшие авст­рийцы пленили около трех тысяч чело­век — артилле­ристов и пехотинцев.

У Корнилова под рукой уже не было резервов, что­бы выправить ситуа­цию. До темноты многотысячные германские войска с артиллерией заняли Дуклу, а пе­редовые полки австрийцев — Тржициану. Кольцо ок­ружения вокруг Стальной дивизии сомкнулось. По­мощи ей ждать уже не приходи­лось.

Капитуляция в таких условиях была бы вполне ес­тественным делом. В те годы не принято было судить командиров любых рангов за то, что они не желают губить понапрасну людей и предпочитают смерти плен. Но Корни­лов не был бы Корниловым, если бы не по­пытался вырваться из кольца ок­ружения.

В вечерних сумерках 48-я Стальная дивизия по­шла на прорыв. Превос­ходство германцев и австрий­цев было подавляющим. Счастье улыбнулось только 191-му Ларго-Кагульскому полку и одному батальону 190-го Оча­ковского полка. Но они вынесли из окру­жения все знамена дивизии, что давало право восста­новить дивизию под прежним названием, равно как и ее прославленные во многих войнах полки.

Корнилов и здесь остался верен себе, взяв коман­дование над батальоном 192-го Рымникского полка, прикрывавшего отход русских. Арьергардный баталь­он полег на поле боя почти полностью. Лишь семь человек во главе с Корниловым остались в живых и смогли уйти в горы. Но перед этим он стал свидете­лем пленения своей дивизии.

С рассветом огонь противника со всех сторон об­рушился на остав­шихся в окружении. Русские стрел­ки отчаянно отбивались, расстреливая последние пат­роны. На предложение парламентера сдаться генерал Корни­лов ответил, что он не может этого сделать лич­но, и, сложив с себя командо­вание дивизией, скрыл­ся в лесу. Оставшиеся в живых три с половиной тыся­чи солдат и офицеров сдались немцам — положение их было безвыходное.

Семь человек во главе с генералом Корниловым, раненным в руку и ногу, несколько суток без пищи и медикаментов блуждали по незнакомым горам, наде­ясь перейти линию фронта. 28 апреля их, израненных и обесси­ленных, взяли в плен австрийцы. Дважды ра­ненного командира дивизии нес на себе раненый ба­тальонный санитар.

Нам трудно понять, как генерала, попавшего во вражеский плен, могли наградить, и не посмертно, как, скажем, Д. М. Карбышева, а именно в то время, когда генерал находился в плену. Однако именно так было с Лавром Георгиевичем Корниловым.

Действия 48-й Стальной дивизии, несмотря на пе­чальный исход ее прорыва из окружения, были высо­ко оценены командующим Юго-Запад­ным фронтом генералом Н. И. Ивановым. Он обратился по инстан­ции с ходатайством о награждении доблестно сражав­шихся полков и артиллерий­ской бригады по сути дела погибшей дивизии и ее командира.

Император Николай II высочайшим указом пожа­ловал генерал-лейте­нанту Л. Г. Корнилову Военный орден Святого Георгия 3-й степени — вы­сокую бое­вую награду для младших генералов. Наиболее дос­тойные офицеры стали Георгиевскими кавалерами, получив орден Святого Георгия 4-й сте­пени. Все ниж­ние чины — рядовые солдаты и унтер-офицеры Сталь­ной дивизии — были награждены Георгиевскими кре­стами, единственным в царской России солдатским орденом.

Такое массовое награждение и особенно пленен­ного командира диви­зии произошло неспроста. Ведь генерал Корнилов своими действиями спас от полно­го разгрома и 24-й армейский корпус, и всю 3-ю ар­мию Юго-За­падного фронта...

Плен первой мировой войны совсем не походил на плен второй миро­вой войны для генералов воюю­щих сторон. Они получали неплохое пита­ние, меди­цинский уход, возможность пользоваться услугами своего ден­щика, делать некоторые покупки. А в прин­ципе можно было бы и вовсе получить личную свобо­ду, дав подписку о дальнейшем неучастии в боевых действиях.

Но русский генерал Лавр Георгиевич Корнилов имел твердые понятия о чести и воинском долге. Он страшно томился в плену, рвался из него, чтобы вновь оказаться в рядах действующей армии. Не давало по­коя и не­удовлетворенное честолюбие. Он никак не мог смириться с тем, что в воз­расте 45 лет пришел конец его успешной военной карьере. К тому же, вос­питан­ный в лучших традициях российского казачества, Кор­нилов считал плен позором для себя.

Первоначально генерал Корнилов был помещен ав­стрийцами в замок Нейгенбах, близ Вены, а затем пе­ревезен в Венгрию в замок князя Эстергази в селении Лека, который охранялся внутренними и внешними постами. Корнилов дважды пытался бежать из пле­на—и неудачно. Плен свел его с бывшим сослужив­цем по Заамурскому округу пограничной стражи ге­нера­лом Е. И. Мартыновым. Тот оказался в руках ав­стрийцев при следующих обстоятельствах. Возвратив­шийся на дейст­вительную службу с началом войны отставной генерал-пограничник на са­молете проводил разведку расположения противника. Над городом Льво­вом летательный аппарат был сбит.

Корнилов и Мартынов сумели раздобыть граждан­скую одежду и стали готовиться к побегу. Их выдал кастелян замка. После этого охрану пленных генера­лов усилили, следя за каждым их шагом. Тогда Лавр Георгиевич по­шел на хитрость. Он две недели почти не спал, мало ел и изнурил себя до такой степени, что австрийские врачи вынуждены были признать его боль­ным. Генерал пил много крепко заваренного чая — чифир, вызывая тем са­мым частое сердцебиение.

В июле 1916 года Корнилова определили на лече­ние в госпиталь для военнопленных, расположенный в венгерском городе Кессог. Австрийцы продолжали подозревать, что больной русский генерал не отказал­ся от мысли бежать из плена, усиленно охраняли его. Того отправили в госпиталь вместе с вестовым Д. Це­сарским, который и стал организатором нового, удач­ного побега.

Следует отметить то, что австрийское командова­ние после боев в Кар­патах видело в генерале Корни­лове опасного для себя русского военачаль­ника. Один из мемуаристов писал: «Бесспорно, что в случае удач­ного побега в настоящее время державы (Австро-Вен­грия и Германия. — А. Ш.) на­шли бы в нем серьезно­го, богатого военным опытом противника, который все свои способности и полученные в плену сведения использовал бы для блага России...»

Вестовой Д. Цесарский сумел договориться с фельд­шером, служите­лем больничной аптеки чехом Фран­тишеком Мрняком. За обещанные два­дцать тысяч зо­лотых крон тот взялся помочь. В последних числах июля ему удалось во время обеда проникнуть в канце­лярию лагерной больницы и похитить бланки отпуск­ных свидетельств, которые затем оформил на себя и на Корнилова, ука­зав, разумеется, ложные фамилии. Раздобыл Мрняк и австрийскую воен­ную форму.

В один из погожих летних дней чех и одетый в форму австрийского солдата генерал Корнилов суме­ли беспрепятственно покинуть территорию больницы, по железной дороге пересекли всю Венгрию и добра­лись до го­рода Карансебеш на румынской границе. Далее они пешком отправились в Румынию.

Хватились Корнилова лишь через несколько дней, во время отпевания в лагере умершего русского офи­цера. Генерал не явился на ритуальную це­ремонию, а такое отношение к памяти боевого товарища счита­лось чрезвы­чайным происшествием и среди пленных, и среди их охраны. За Корнило­вым послали и обнару­жили пустую комнату.

Мрняк и Корнилов заплутались в горах и пять дней блуждали по лесам, питаясь лишь малиной и ежеви­кой. Чех отправился за продуктами в попав­шуюся на пути небольшую деревушку и был схвачен там погра­ничным нарядом как дезертир. Услышав выстрелы, Корнилов сумел скрыться в лесу. Еще двадцать дней он плутал по Южным Карпатам в Трансильвании, сбивая со следа погоню, а затем все же сумел перейти румынскую границу.

Пойманного фельдшера Франтишека Мрняка су­дил военно-полевой суд, который приговорил его за дезертирство из рядов австрийской армии и содействие в побеге русского военнопленного к смертной казни через по­вешение. Впоследствии наказание было за­менено заключением в тюрьму на двадцать пять лет. Развал Австро-Венгерской империи в самом конце пер­вой мировой войны дал чеху Мрняку свободу.

Корнилов благополучно перешел границу, сумев перебраться через неширокий в тех местах Дунай. Даль­нейшие события развивались так. «Ранним утром 28 ав­густа 1916 года на запыленную площадь румынского городка Турну-Северян пригнали группу русских сол­дат, то ли бежав­ших из австрийского плена, то ли де­зертиров. Изможденные, оборванные, босые, они вы­глядели усталыми и угрюмыми. Вышедший к ним рус­ский штабс-капитан объявил, что Румыния только что вступила в войну с Герма­нией и Австро-Венгрией и что после проверки все они будут переданы в форми­рующуюся здесь часть для отправки на фронт. Он уже было соби­рался уходить, как вдруг от строя отделился небольшого роста, тощий, за­росший рыжеватой ще­тиной солдат. В нарушение всех уставных норм, он резким охрипшим голосом крикнул:

— Постойте! Я скажу, кто я!

«Черт! — подумал капитан. — Наверное, офицер... Нехорошо я эдак — всех сразу под одну гребенку...»

— Вы офицер? — спросил он как можно участли­вее. — В каком чине?

Солдат стоял покачиваясь: спазматические, буль­кающие звуки выры­вались у него из горла. Наконец он овладел собой и громко произнес:

— Я генерал-лейтенант Корнилов! Дайте мне при­ют!..»

Имя генерала Корнилова было известно всем в рус­ской армии.

Уже 31 августа он прибыл в Бухарест, а оттуда че­рез Киев выехал в Могилев, где располагалась Ставка Верховного главнокомандования. Там бежавшего из вражеского плена генерала принял император Николай II, вручив ранее пожалованную боевую на­граду — военный орден Святого Георгия 3-й степени.

По спискам Ставки на сентябрь 1916 года в гер­манском и австрийском плену находилось более 60 русских генералов, а бежал оттуда только один Кор­нилов, хотя попытки вырваться из плена соверша­лись и другими плен­ными. Поэтому он стал очень зна­менит в стране, которая вела войну. От га­зетных и журнальных репортеров у Лавра Георгиевича не было отбоя. Его портреты с Георгиевской наградой печата­лись в иллюстри­рованных журналах.

В Петрограде генерала Корнилова чествовали в Михайловском артил­лерийском училище, которое ге­рой-фронтовик когда-то успешно закончил. Юнкера встречали его в парадном строю. Один из них прочи­тал в честь Корнилова стихи собственного сочинения. Теперь бежавшего из враже­ского плена военачальни­ка узнавали на улицах не только российской сто­лицы.

Сибирские казаки из станицы Каракалинской, к которой был приписан служилый казак в чине гене­рал-лейтенанта, прислали прославленному зем­ляку зо­лотой нательный крест и сто рублей.

Корнилову не пришлось подлечиться после бегства из плена. В сен­тябре 1916 года он вновь отправляется на Юго-Западный фронт с повыше­нием в должности, получив под командование 25-й армейский корпус, вхо­дивший в состав Особой армии. Эту недавно сфор­мированную армии на­звали Особой по простой при­чине: в семье Романовых верили в несчастли­вое чис­ло 13, а армия по счету оказалась тринадцатой.

Генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов командовал 25-м армейским корпу­сом до февральской революции 1917 года. К тому времени корпус нахо­дился уже в составе войск Западного фронта, который вел пози­ционную войну в окопах. Известие о падении монар­хии в России в первых числах марта взбудоражило не только тылы, но и сам фронт.

3. РЕВОЛЮЦИЯ

Февральская революция выплеснулась на улицы и площади столицы морем алых флагов и бантов, кро­вью на истоптанном снегу, пламенем, по­жиравшим здание Петроградского окружного суда и полицейс­кие участки. Во Временном правительстве забили тре­вогу — беспо­рядки в Петрограде перекинулись на мно­готысячный столичный гарнизон. Последствия могли оказаться самыми непредсказуемыми.

Думские руководители М. В. Родзянко и А. И. Гуч­ков пожелали уви­деть на посту командующего Пет­роградским военным округом популяр­ного среди сол­дат боевого генерала. Кандидатуры на эту должность лучше Лавра Георгиевича Корнилова просто не ока­залось. Думских деятелей при­влекала, кроме того, ле­гендарная храбрость этого военного, по-восточному вежливого человека.

Деятельность нового командующего столичным во­енным округом на­чалась с того, что он с группой офи­церов по указанию военного министра Гучкова арес­товал в Царском Селе императрицу Александру Федо­ровну. Дальше у генерал-лейтенанта начались серьез­ные осложнения с выполне­нием возложенных на него задач.

Знаменитый «Приказ № 1» Петроградского Сове­та, который в самое короткое время разложил не только тыловые воинские части, но и фронт, связал по рукам и ногам Корнилова. Командующий столичным воен­ным округом оказался в положении начальствующего человека, который нес за все личную ответственность, но не мог принять какого-либо самостоятель­ного ре­шения.

«Приказ № 1» отменял отдание воинской чести младших старшим по званию. Отменялось и титуло­вание. Генерал перестал быть «вашим превос­ходитель­ством». Солдат не являлся больше нижним чином и получал все гражданские права, которым февральская революция наделила население Российского государ­ства. Наконец, «... в своих политических выступлени­ях воинские части подчиняются Совету рабочих и сол­датских депутатов и своим комитетам».

Начался развал русской армии как воинского бое­способного организма. Резко упала воинская дисцип­лина, особенно в тыловых и запасных частях. Участи­лись случаи коллективного неповиновения при полу­чении приказа отправки на фронт резервных войск. Неповиновение офицерам охватило даже фронтови­ков.

На фоне всех этих событий сформировались поли­тические устремле­ния генерала Л. Г. Корнилова, с бо­лью в сердце видевшего развал не только государства, но и ее армии. Его современник В. Б. Станкевич от­мечал в вос­поминаниях: «В исполнительном комитете он говорил, что против царского режима. Я не думаю, чтобы Корнилов унизился до притворства. Несомнен­но, он сочувствовал реформаторским стремлениям. Но также несомненно, что он не был демократом, в смысле предоставить власть народу: как всякий старый воен­ный, он всегда был подозрительно настороже по от­ношению к солдату и «народу» вообще: народ слав­ный, что и говорить, но надо за ним присматривать, не то он избалуется, распустится. Против царского строя он был именно потому, что власть стала терять свой серьезный, деловитый ха­рактер. Хозяин был из рук вон плох и нужен был новый хозяин, более толко­вый и практичный».

Генерал Корнилов на новой своей должности сра­зу ощутил двоевла­стие в стране — Временного прави­тельства и Петроградского Совета, рас­сылавших свои резолюции по всей России и фронтам. Он воочию убе­дился, что тот и другой путаются в собственных рас­поряжениях. Никто их не ис­полнял и даже не соби­рался исполнять, кругом царила настоящая анархия, грозившая захлестнуть собой фронт.

В воинских частях Петроградского округа дисцип­лина упала до нуля. Никто не желал нести службу долж­ным образом, офицерам за требователь­ность грозила смерть от своих же подчиненных солдат. Весь быт сто­личного гарни­зона олицетворяли беспрестанные ми­тинги и пьянство.

Теперь гарнизонным офицерам, в своем большин­стве прошедшим че­рез фронтовую жизнь, да и самому командующему округом, было очень трудно подчи­нить своей командирской воле и держать в повинове­нии массу вооруженных людей. Когда Корнилов по­пытался навести порядок в гарни­зоне, используя для этого юнкеров Михайловского артиллерийского учи­лища против разгулявшихся тыловиков, его одернули: «Нельзя — ведь у нас свобода!»

На пути от февраля к Октябрю Россия теряла свою армию и неумо­лимо скатывалась в пропасть. 23 апре­ля генерал-лейтенант Корнилов на­правляет военному министру рапорт с настоятельной просьбой вернуть его в действующую армию. Гучков счел целесообраз­ным назначить его на должность командующего Се­верным фронтом, освободившуюся после увольнения генерала от инфантерии Н. В. Рузского.

Против такого решения категорически воспротивил­ся Верховный главнокомандующий генерал М. В. Алек­сеев. Он ссылался на недостаточ­ный командный стаж Корнилова: «... Неудобство обходить старших началь­ников — более опытных и знакомых с фронтом, как, например, генерал А. Драгомиров». Временное прави­тельство приняло во внимание мнение Вер­ховного главнокомандующего.

Поэтому в начале мая 1917 года генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов по­лучил назначение только на долж­ность командующего 8-й армией Юго-Западного фрон­та. К этому времени у него появился 42-летний орди­нарец доброволец Василий Завойко, сын известного адмирала В. С. Завойко, за­кончивший в свое время Царскосельский лицей, ставший в ходе земельных махинаций по продаже польских земель крупным по­мещиком в Подоль­ской губернии.

Завойко-младший, получивший известность еще тем, что однажды по­пытался вместе с женой записаться в крестьянское сословие, отлично владел пером. Пос­ле февральской революции он начал издавать в Пет­рограде еже­недельный журнал «Свобода в борьбе». Корнилову нравились его публика­ции, и он нашел в литераторе своего единомышленника в определении бу­дущего России.

Лавр Георгиевич поручил своему ординарцу состав­ление тех служеб­ных документов, которые требовали литературного изложения. Естест­венно, что Завойко определял и их политическое содержание. Вскоре он стал в буквальном смысле слова правой рукой генера­ла, начав рекламу Кор­нилова по всей стране и осо­бенно в армии.

«Знакомство нового командующего с личным со­ставом началось с того, что построенные части резер­ва устроили митинг и на все доводы о не­обходимости наступления указывали на ненужность продолжения «буржу­азной» войны, ведомой «милитарищиками»... Когда генерал Корнилов по­сле двухчасовой бесплод­ной беседы, измученный нравственно и физически, отправился в окопы, здесь ему представилась карти­на, какую вряд ли мог предвидеть воин любой эпохи. Мы вошли в систему укреплений, где линии окопов обеих сторон разъединялись, или вернее сказать, были связаны про­волочными заграждениями...

Появление генерала Корнилова было приветствуе­мо... группой герман­ских офицеров, нагло рассматри­вавших командующего русской армией. За ними сто­яло несколько прусских солдат... Генерал взял у меня бинокль и, выйдя на бруствер, начал рассматривать район будущих боевых столкнове­ний. На чье-то заме­чание, как бы пруссаки не застрелили русского ко­ман­дующего, последний ответил: «Я был бы беско­нечно счастлив — быть мо­жет, хоть это отрезвило бы наших солдат и прервало постыдное братание».

На участке соседнего полка командующий армией был встречен... бра­вурным маршем германского егер­ского полка, к оркестру которого потяну­лись наши «браталыцики» — солдаты. Генерал со словами «Это измена!» повернулся к стоящему рядом офицеру, при­казав передать «братальщикам» обеих сторон, что если немедленно не прекратится позорнейшее явление, он откроет огонь из орудий. Дисциплинированные гер­манцы прекратили игру... и пошли к своей линии око­пов, по-видимому, устыдившись мерзкого зрелища. А наши солдаты — о, они долго еще митинговали, жа­луясь на «притеснения контрреволюционными началь­никами их свободы».

На фронте имелось немало офицеров, которые про­тивились его развалу. Через несколько дней после вступления Корнилова на должность командующего армией на его рабочий стол легла записка капитана М. О. Неженцева, помощника старшего адъютанта раз­ведывательного отделения штаба армии. В рапорте военный разведчик предлагал сформировать ударные отряды из добровольцев для пресечения случаев ма­родерства и неповиновения солдатских масс коман­дованию.

Командующий вызвал офицера на беседу и выслу­шал его планы спасения армии. Корнилова захватили идеи фронтового офицера: главное — решительные меры, исходящие от «верховной власти», и разумное проявление инициативы «снизу».

В конце мая Неженцев приступил к формирова­нию 1-го ударного Славянского полка, названного Корниловским. Ему предстояло, по замыслу коман­дующего армией, внести перелом в настроение на фронте. В стальных касках, с черно-красными пого­нами, с эмблемой на рукаве, изображавшей череп над скрещенными мечами, корниловцы одним своим ви­дом должны были наводить страх на тех, кто подверг­ся влиянию анархии и разложения.

Конечно, один пехотный полк, готовый пойти в атаку на вражеские позиции по первому приказу, не мог «оздоровить» армию на фронте. Но Корнилов-ский полк вместе с Текинским конным полком, со­стоявшим главным образом из туркмен, стали личной охраной решительного на поступки генерала. Текин­цы были лично преданы Корнилову, хорошо говорив­шему на их языке, и его слово было для них законом. В белых папахах и малиновых халатах, с кривыми кин­жалами у пояса, они производили грозное впечатле­ние.

Как опытный военачальник, воочию видевший со­стояние фронта и тыла, Корнилов не ожидал от фор­мирований ударников-добровольцев многого — они просто не могли восстановить боеспособность распро­пагандированных воинских частей. Поэтому прихо­дилось рассчитывать только на одно средство — кро­потливую воспитательную работу с солдатскими мас­сами. Командующий армией почти ежедневно бывал в полках, разъяснял солдатам необходимость дисцип­лины и организованности, готовил их к предстоящим боевым операциям. Среди личного состава армии его личный авторитет заметно возрос, чего нельзя было сказать о многих фронтовых генералах.

В отношении солдатских комитетов, которые на­рушили стержень любой армии — единоначалие, под­чиненность командирам, Корнилов занял твердую по­зицию. Он постепенно вводил их в рамки законной деятельности, внушая, что главнейшая задача — подъем наступательного духа войск, а не вмешательство в воп­росы перемещения офицерских кадров.

Генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов сумел во мно­гом восстановить вверенную ему армию. И это вы­явилось довольно скоро. 18 июня 1917 года Юго-За­падный фронт перешел в наступление. На направле­нии главного удара наступали 7-я и 11-я армии, но

они смогли продвинуться на глубину всего два кило­метра и после этого стали топтаться на месте. Солда­ты замитинговали и не желали выполнять приказы командования.

Спустя три дня в наступление пошла 8-я армия, которая по плану июньского наступления наносила лишь вспомогательный удар. Ее полки и дивизии в той ситуации действовали просто отлично. Преодоле­вая сильное сопротивление неприятеля, корнилов-ская армия за шесть дней наступления углубилась в месте прорыва вражеского фронта на 18—20 километ­ров и овладела городом Калушом. В плен было взято 800 офицеров и 36 тысяч солдат противника, захваче­но 127 орудий и минометов, 403 пулемета. Потери рус­ской армии убитыми, ранеными и без вести пропав­шими составили 352 офицера и 14 456 солдат.

Действия 8-й армии генерал-лейтенанта Л. Г. Кор­нилова в июньском наступлении Юго-Западного фрон­та вошли в летопись первой мировой войны как по­следний яркий след разрушающейся старой армии России.

Юго-Западный фронт, как и другие фронты, раз­валивался, но не под ударами германских и австрий­ских войск. Военный совет фронта доносил Времен­ному правительству: «Начавшееся 6 июля немецкое наступление на участке 11-й армии разрастается в не­измеримое бедствие, угрожающее, может быть, гибе­лью революционной России. В настроении частей, дви­нутых недавно вперед героическими усилиями мень­шинства, определился резкий и гибельный перелом. Наступательный порыв быстро исчерпался. Большин­ство частей находится в состоянии все возрастающего разложения. О власти и повиновении не может быть и речи, уговоры и убеждения потеряли силу — на них отвечают угрозами, а иногда и расстрелом. Были слу­чаи, что отданное приказание спешно выступить на поддержку обсуждалось часами, почему поддержка опаздывала на сутки. Некоторые части самовольно уходят с позиций, даже не дожидаясь подхода против­ника...

На протяжении сотни верст в тыл тянутся верени­цы беглецов с ружьями и без них — здоровых, бод­рых, чувствующих себя совершенно безнаказанными. Иногда так отходят целые части... Положение требует самых крайних мер... Пусть вся страна узнает прав­ду... содрогнется и найдет в себе решимость беспо­щадно обрушиться на всех, кто малодушием губит и продает и Россию, и революцию».

На этом фоне состояние 8-й армии генерала Кор­нилова выглядело не просто впечатляюще. Летом 1917 года многие увидели в нем человека, способного убе­речь русскую армию от развала, а государство — от военного краха.

Положение на Юго-Западном фронте, по оценке Верховного главнокомандующего генерала от кавале­рии А. А Брусилова, становилось катастрофическим. Командующий фронтом генерал А Е. Гутор был уже не в состоянии изменить обстановку к лучшему. В по­добных ситуациях высшее руководство шло по нака­танному пути, ставя нового руководителя войсками.

Ни Временному правительству, ни Ставке верхов­ного главнокомандующего выбирать не приходилось. Выбор пал на генерала Корнилова. За него говорило главное: в последние недели лишь он один проявил способность управлять войсками в сложных ситуаци­ях и ему подчинялись.

Корнилов оправдал возложенные на него надеж­ды: он сумел спасти положение и остановить бегство с фронта. Наследство ему от генерала Гутора доста­лось, как командующему фронтом, самое плачевное. 11-я армия, имея превосходство в силах и средствах перед атакующими ее германцами, отступала в беспо­рядке. Водоворот вражеского прорыва захватил и пра­вый фланг соседней, 7-й армии.

Но для того чтобы приостановить отступление и уйти от трагедии, генералу Корнилову пришлось пой­ти на самые крайние меры. Он понял, что в данный момент от него требуются только твердое слово на­чальника и жестокие меры. Ему казалось, что этого ожидают от него не только в Петрограде и Ставке, но и сами солдаты и офицеры, уставшие от анархии и митингования.

Командующий фронтом в приказе от 8 июля по­требовал от командиров всех рангов самых решитель­ных действий, вплоть до расстрела дезертиров и гра­бителей. Уже первые расстрелы перед строем сослу­живцев паникеров и мародеров подействовали отрез­вляюще на многие разложившиеся полки и батальо­ны.

Чтобы обосновать необходимость применения ис­ключительных мер на фронте, генерал Корнилов по­слал Верховному главнокомандующему, председателю совета министров и военному министру телеграммы следующего содержания: «... Вся ответственность ля­жет на тех, кто словами думают править на тех полях, где царит смерть и позор предательства, малодушия и себялюбия».

Корнилов ищет любые пути для наведения поряд­ка на фронте. Из юнкеров создаются особые отряды для борьбы с дезертирством и мародерством. От пра­вительства требуется немедленное восстановление смертной казни на фронте, отмененной указом от 12 марта 1917 года. При этом делается ссылка на один из пунктов «Декларации прав солдата».

В нем говорилось: «... в боевой обстановке началь­ник имеет право под свою личную ответственность применять все меры против не исполняющих его при­казания подчиненных, до вооруженной силы включи­тельно». Такую личную ответственность и взял на себя командующий отступающего Юго-Западного фронта. Его войска, оставив к 21 июля Галицию и Буковину, вернулись на государственную границу России.

Многие исследователи первой мировой войны и биографы Л. Г. Корнилова отказывают ему в полко­водческих дарованиях. При этом обычно ссылаются на мемуары А. А Брусилова, написанные уже в совет­ское время. Думается, что такая оценка личности бу­дущего вождя белого движения далека от истины.

Во-первых, генерал Корнилов принял под свое ко­мандование Юго-Западный фронт, который отступал. Во-вторых, новый командующий сразу же увидел вы­ход из стремительно надвигающейся катастрофы в от­ступлении войск. Проявив личную волю и высокие организаторские способности, пойдя на крайние меры, он сохранил прежде всего 11-ю армию как боевую единицу. И в-третьих, определенный им конечный ру­беж отхода фронта стал в последующем рубежом ста­билизации положения.

4. МЯТЕЖНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

Состояние дел на фронте было лишь зеркальным отражением того, что творилось в тылу, в самой Рос­сии. Либерально-демократическое правительство, воз­главляемое А. Ф. Керенским, зашло в тупик, тщетно ища выхода из него. Многие его министры все яв­ственнее сознавали, что «держат руль мертвыми рука­ми». В правящих верхах сознавали необходимость по­иска сильных личностей, способных навести порядок не только на фронте, но и в самой России, которая была объявлена республикой.

Керенский решил сменить Верховного главноко­мандующего А. А. Брусилова. На этот пост он присмот­рел генерала Корнилова, у которого были опыт, сила духа, авторитет в войсках. В своих воспоминаниях Б. С. Станкевич писал о Лавре Георгиевиче: «Смелый в бою, честный в долге, правдивый в жизни и еще десяток подобных эпитетов: так говорили и так вос­принимали его все. Все эти качества в их гармонич­ном сочетании, соединенные с серьезностью и даже некоторой торжественностью его духовного склада, придавали ему обаяние и непререкаемый личный ав­торитет, привлекали всеобщее внимание и доверие».

Со столь высоким и лестным предложением занять высший пост в русской армии Лавр Георгиевич согла­сился не сразу. Это он сделал лишь только тогда, ког­да Временное правительство дало заверение, что оно не будет вмешиваться в его оперативные распоряже­ния, в назначения высшего военного командования, и подтвердило право на проведение жесткой линии на фронте и в тылу для наведения там должного порядка.

Обращает на себя внимание то, что новый Верхов­ный главнокомандующий отвечал теперь за свои дей­ствия не перед правительством, которое его назначи­ло во главе Ставки, а «... перед собственной совестью и всем народом».

3 августа генерал Корнилов встретился в Зимнем дворце с Керенским. Лавр Георгиевич передал мини­стру-председателю доклад, в котором излагал перво­степенные, на его взгляд, законодательные меры, вы­полнение которых считалось незамедлительным. Од­нако новый Верховный главнокомандующий не встре­тил в Петрограде взаимопонимания и уехал в Моги­лев, в Ставку.

Требования Корнилова не стали секретом ни для правой, ни для левой прессы. Во-первых, генерал тре­бовал от Временного правительства признания его вины в унижении, оскорблении, сознательном лише­нии прав и значимости офицерского состава. Во-вто­рых, он требовал передачи в свои руки военного зако­нотворчества. В-третьих, «... изгнать из армии всякую политику, уничтожить право митингов...», отменить «Декларацию прав солдата», распустить войсковые комитеты, убрать правительственных комиссаров.

Органы печати левых социалистических партий — большевиков, меньшевиков, социалистов-революци­онеров (эсеров) и других — развернули против гене­рала Корнилова шумную кампанию. Его, среди про­чего, обвиняли в диктаторских замашках и стремле­нии уничтожить демократию в армии.

В Могилев Корнилов держал путь через первопре­стольную Москву. 13 августа генерала встречали на Александровском (ныне Белорусском. — А. Ш.) вок­зале. Приезд Верховного главнокомандующего был об­ставлен для военного времени торжественно. На пер­роне выстроился с развернутым знаменем почетный караул от Александровского военного училища. На левом его фланге встала команда девушек-юнкеров. Далее расположились депутации Союза офицеров ар­мии и флота, Союза георгиевских кавалеров, Союза казачьих войск, Союза воинов, бежавших из плена, 6-й Московской школы прапорщиков, женского удар­ного батальона смерти. Среди встречавших были ата­ман Донского казачьего войска Каледин, городской голова Руднев, генералы и депутаты Государственной думы.

В Москве в те дни проходило Государственное со­вещание. На нем дали выступить Лавру Георгиевичу Корнилову — «первому солдату революции». Он рас­крыл перед собравшимися содержание требований, из­ложенных в докладе Керенскому. Свою речь генерал закончил словами: «Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа и я верю в спасение страны. Я верю в светлое будущее нашей Родины и я верю в то, что боеспособность нашей армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что време­ни терять нельзя, что нельзя терять ни одной минуты. Нужны решимость и твердое, непреклонное проведе­ние намеченных мер».

Корнилов становился кумиром русского офицер­ства, вся судьба которого была связана с армией Рос­сии. Но на его глазах разваливалась и армия, и само государство. Корнилова теперь нередко встречали воз­гласами «Ура Корнилову!» Популярность генерала, стремившегося навести порядок, необычайно вырос­ла. Но, разумеется, не в массе трудового народа, не первый год испытывавшей на себе все тяготы и не­взгоды большой, затянувшейся войны.

В Ставке вернувшегося из Москвы Верховного главнокомандующего ожидали безрадостные извес­тия. 20 августа германские войска взяли Ригу. В Ка­зани взлетел на воздух огромный оружейный склад. Был заколот штыками своих же солдат командир од­ного из армейских корпусов генерал Гиршфельд, у которого в результате ранения были ампутированы обе руки. Правительственный комиссар Линде, при­зывавший солдат к выполнению боевых приказов, был также убит...

Корнилов понял, что ждать поддержки от Времен­ного правительства ему не приходится. И тогда он от­важился на военный переворот в России. Вокруг Вер­ховного главнокомандующего сгруппировались люди, которые без сомнений поддержали идею государствен­ного переворота: генералы Романовский, Лукомский, полковники Лебедев, Плющевский-Плющик, князь Голицын, Сахаров, подполковник Пронин, капитан Роженко. Они начали под руководством самого Кор­нилова разрабатывать детали будущей операции по за­хвату власти в столице.

Среди прочего в Ставке заблаговременно отпеча­тали воззвания, с которыми генерал Корнилов предпо­лагал обратиться к населению и армии, извещая их о смене власти в России. Автором его был адъютант За-войко, который пекся об авторитетности своего ку­мира, в чем немало преуспел.

Лавр Георгиевич не скрывал своего замысла от А. Ф. Керенского, главы кабинета министров. Он со­общил ему о плане немедленной «расчистки» Пет­рограда. Речь в первую очередь шла о выводе из сто­лицы запасных воинских частей, совершенно разло­жившихся даже не столько от большевистской про­паганды, сколько от «демократической» вседозволен­ности. Солдатские митинги заканчивались вынесе­нием резолюций «Долой войну!», а отправка на фронт в маршевых ротах подготовленного пополнения за­частую производилась под угрозой применения во­оруженной силы.

24 августа генерал Корнилов встретился в Ставке с представителями Керенского во главе с известным ре­волюционером-террористом Борисом Савинковым. На этом совещании было решено, что в Петроград будут переброшены 3-й конный корпус генерала Крымова и Кавказская Туземная дивизия, которую за глаза на­зывали «Дикой». Эти дисциплинированные и боеспо­собные соединения в последующем становились ос­новой Отдельной Петроградской армии, подчиненной непосредственно Ставке Верховного главнокоманду­ющего.

Корнилов и его единомышленники не рассчиты­вали встретить серьезное сопротивление при выпол­нении своих замыслов. Генерал А. И. Деникин объяс­нял это опытом подавления предыдущих восстаний — «... с трусливой, распропагандированной толпой, ко­торую представлял собой Петроградский гарнизон, и с неорганизованным городским пролетариатом может справиться очень небольшая дисциплинированная и понимающая ясно свои задачи часть».

Историки до сих пор не пришли к единому мне­нию о личной роли Корнилова в готовившемся воен­ном перевороте. Одни утверждают, что он пытался ус­тановить военную диктатуру в России, став во главе верховной власти. Другие считают, что он задумал выступать в роли диктатора, оставаясь на посту Вер­ховного главнокомандующего. Третьи видят в действи­ях Корнилова попытку утвердить власть правитель­ства Керенского с применением военной силы. Есть и другие взгляды.

Один из лидеров партии большевиков В. И. Ленин (Ульянов) считал, что «корниловский мятеж» — это «...поддержанный помещиками и капиталистами, с партией конституционных демократов во главе, воен­ный заговор, приведший уже к фактическому началу гражданской войны со стороны буржуазии».

Керенский одобрил план «расчистки» Петрограда. Испугался он его после того, когда к нему из Ставки вернулся личный посланец обер-прокурор Синода В. Н. Львов. Тот доложил Керенскому о требованиях Верховного главнокомандующего, который уже отдал распоряжения о снятии с фронта преданных ему войск и концентрации их в районе Луги.

Корнилов требовал объявить Петроград на воен­ном положении, передачи в его руки всей полноты военной и гражданской власти, отставки всех мини­стров, не исключая и самого министра-председателя. Теперь Керенский понял, какую ошибку он совершил, одобрив план решительного в действиях генерала. Корнилов, «расчистив» Петроград и введя в столицу верные ему войска, мог учредить военную диктатуру, в которой Керенскому места, со всей очевидностью, могло и не быть.

Следует приказание командующему Северным фронтом задерживать все воинские эшелоны, следую­щие в столицу. Содержание приказа стало известно Корнилову. На телеграмме он наложил резолюцию: «Приказания этого не исполнять — двигать войска к Петрограду».

Утром 27 августа в экстренных выпусках ряда сто­личных газет генерала Корнилова уже называли госу­дарственным изменником. На это Лавр Георгиевич от­ветил заявлением, которое было разослано циркуляр­ной телеграммой по линиям железных дорог и всем начальствующим лицам и учреждениям. В воззвании Корнилов обращался от себя лично, как сына казака-крестьянина, к каждому, кому была дорога честь Рос­сии.

На следующий день Корнилов получил от Керен­ского распоряжение немедленно сдать должность ге­нералу Лукомскому и прибыть в Петроград. Верхов­ный главнокомандующий отказался исполнить указа­ние главы правительства. Тогда Корнилов объявляет­ся мятежником. Левые партии, на помощь которых рассчитывал Керенский в борьбе с Корниловым, вы­двинули лозунг: «Революция в опасности!» Рабочие от­ряды Петрограда получили боевые винтовки, а на ули­цах начали строить баррикады.

Командир 3-го конного корпуса генерал Крымов, зная, что приказ о движении на Петроград согласован с Керенским, и ничего не подозревая, явился по вы­зову министра-председателя в Зимний дворец. Керен­ский обрушился на генерала с истерической бранью, оскорбил его, назвав мятежником и изменником Ро­дины. Написав личное письмо Корнилову и отправив его в Ставку со своим адъютантом, генерал А. М. Кры­мов выстрелил из револьвера себе в сердце.

Содержание письма его так и осталось неизвест­ным, поскольку Корнилов после прочтения сжег по­слание.

Из Петрограда навстречу эшелонам с полками 3-го конного корпуса были высланы сотни большевиков-агитаторов. Они и сыграли главную роль в крушении корниловского выступления.

Керенский принимает лихорадочные действия, что­бы изолировать Корнилова от фронтов. Арестовыва­ются командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин, его начальник штаба генерал Марков, ряд старших офицеров, весь наличный состав Главного ко­митета союза офицеров армии и флота. Смещается ко­мандующий Северным фронтом генерал Клембовский.

Временное правительство решает ликвидировать Ставку; создается карательный отряд. Генерал Алек­сеев назначается начальником штаба Ставки вместо генерала Лукомского. Корнилову предлагается добро­вольно сдать пост. Тот соглашается на это только пос­ле совещания со своими единомышленниками. Со­противление было бесполезно.

Пост Верховного главнокомандующего занял А. Ф. Ке­ренский. По его приказу арестовываются генералы Корнилов, Лукомский, Романовский, полковник Плю-щевский-Плющик. Затем в Ставке последуют аресты еще ряда офицеров. Прибывшая 2 сентября в Моги­лев Чрезвычайная следственная комиссия во главе с главным военно-морским прокурором Н. М. Шаблов-ским начала производить дознание.

Корнилова и других арестованных содержат под двойным караулом в гостинице «Метрополь». Лавру Георгиевичу предлагается дать письменные показания, и через четыре дня газета «Общее дело» напечатала «Объяснительную записку генерала Корнилова».

Уже 5 сентября Чрезвычайная следственная комис­сия заканчивает доклад по делу генерала Корнилова. Действия бывшего Верховного главнокомандующего оцениваются как насильственное посягательство на изменение в России или какой-либо ее части уста­новленного основными государственными законами образа правления. Высшая мера наказания в этом пре­ступлении — бессрочная каторга.

Между тем пребывание арестованных в Могилеве стало тревожить Временное правительство. В городе находился Корниловский ударный полк. Ежедневно, возвращаясь с занятий, корниловцы проходили мар­шем перед гостиницей «Метрополь» и приветствова­ли криками «Ура» Корнилова, стоявшего у окна. Было ясно, что если генерал захочет уйти, то это он сможет сделать когда угодно и даже посадить вместо себя при­бывшего в Ставку Керенского. Чтобы снять опасность, было решено убрать арестованных в другое место. А Корниловский ударный полк отправить на Юго-За­падный фронт.

В ночь на 12 сентября арестованных перевезли по железной дороге в город Быхов, находившийся в 50 км к югу от Могилева. Тюрьмой им стало здание жен­ской гимназии, а охраной служил конный Текинский полк (три сотни и пулеметная команда) и караул от Георгиевского батальона в количестве 50 человек.

Официально арестованным запрещалось общаться с кем-либо со стороны. Но фактически к ним допус­кали всех желающих, и Корнилов находился в курсе всех событий в стране, столице и на фронте.

25 октября Временное правительство было сверг­нуто. Обезглавив армию, Керенский лишился воору­женной поддержки. В день его устранения от государ­ственной власти на защиту Зимнего дворца встали лишь столичные юнкера и женский батальон смерти. Да и то в самом малом числе. Когда на «историчес­кий» штурм Зимнего пошли тысячи и тысячи воору­женных красногвардейцев, балтийских матросов и солдат столичного гарнизона, сопротивления они по­чти никакого не встретили.

Говорят, что после победы Октябрьской револю­ции в Петрограде и Москве генерал Корнилов бежал из Быхова. Побега как такового не было. Накануне прибытия в Ставку отряда революционных балтийских матросов под командой прапорщика Н. В. Крыленко, назначенного Верховным главнокомандующим, испол­няющий эту должность генерал Н. Н. Духонин послал в Быхов своего офицера, который прибыл в тюрьму и сообщил Корнилову, что тот свободен.

К тому времени в импровизированной тюрьме ос­тавалось только пять арестованных, остальные были освобождены. Под стражей текинцев находились ге­нералы Корнилов, Лукомский, Романовский, Дени­кин и Марков. Посовещавшись, они решили проби­раться разными путями на Дон.

В 23 часа 19 ноября генерал Л. Г. Корнилов вышел к уже ожидавшим его солдатам конного Текинского полка. Вскочив на коня, он взял направление на юг. Полк ушел за ним не скрываясь, обычным походным порядком.

Уже на следующий день генерал Н. Н. Духонин, встречавший нового Верховного главнокомандующе­го прапорщика Крыленко, был буквально растерзан на его глазах матросами. Такая же судьба, вероятно, ожидала и Корнилова.

Узнав о бегстве генерала Корнилова, Крыленко по­требовал от всех телеграфных станций района, при­мыкавшего к Быхову, сообщать в Ставку о движении конной части. Новое правительство в Петрограде пре­красно понимало, что нельзя было пропустить несос­тоявшегося военного диктатора в казачьи области Юга России.

Переходя полотно железной дороги у станции Уне-ча Черниговской губернии, Текинский полк неожи­данно попал под сильный пулеметный огонь красно­гвардейского бронепоезда и понес большие потери. Затем текинцы нарвались на засаду, устроенную в лесу.

После переправы через реку Сейм полк попал в не совсем замерзшее болото. Мороз держался крепкий, а конники-туркмены были плохо одеты. С трудом до­бывалось продовольствие, фураж для коней, у кото­рых посбивались подковы.

Корнилов, полагая, что текинцам будет безопас­нее идти одним, без него, оставил свой преданный полк. Переодевшись в крестьянскую одежду, с под­ложным паспортом генерал отправился на Дон один. Спустя неделю после немалых дорожных трудностей он оказался в городе Новочеркасске, столице Донского казачьего войска.

К приезду Корнилова в Новочеркасск там уже со­здавалась так называемая «Алексеевская организация», ставшая основой будущей Добровольческой армии. Бывший Верховный главнокомандующий России ге­нерал от инфантерии М. В. Алексеев обосновался в двух­этажном кирпичном доме № 2 — бывшем госпитале — на Барачной улице и стал формировать первый доб­ровольческий отряд из офицеров, юнкеров и других волонтеров. К началу декабря 1917 года под его ко­мандованием находилось уже около 300 человек.

Донская область не признала победу октябрьского большевистского восстания. В день ее свершения, 25 октября, атаман Донского казачьего войска гене­рал от кавалерии А. М. Каледин объявил область на военном положении и стал громить советы в шахтер­ских городах и поселках Донбасса, где уже имелись красногвардейские отряды. Произошли первые воо­руженные столкновения белых и красных, что стало прологом гражданской войны на Юге России.

Однако на все призывы атамана Каледина встать на защиту старой России казаки-фронтовики, устав­шие от первой мировой войны, отвечали с явной нео­хотой вновь воевать. До массовых репрессий казаче­ства со стороны советской власти было еще далеко, и Дон думал зажить мирной жизнью.

К приезду быховского заключенного в столицу Дон­ского казачьего войска там уже собралось немало по­литических деятелей-беглецов. После первой встречи Корнилова с Алексеевым им стало ясно, что их со­вместная работа вследствие взаимного предубеждения будет нелегкой.

В такой ситуации Лавр Георгиевич намеревался от­правиться на Волгу, а оттуда за Урал: «Сибирь я знаю, в Сибирь я верю; я убежден, что можно будет поста­вить дело широко. Здесь же с делом легко справится и один генерал Алексеев. Я убежден, что долго здесь ос­таваться я буду не в силах. Жалею только, что меня задерживают теперь и не пускают в Сибирь, где необ­ходимо начать работу возможно скорей, чтобы не упу­стить время».

Отправляются письма в Сибирь местным антиболь­шевистским политическим деятелям. Туда же коман­дируется генерал Флугжен для объединения офице­ров. Из Новочеркасска отправляются представители белого движения на Юге в Нижний Новгород, Ка­зань, Самару, Царицын и Астрахань. Созданием ши­рокого антибольшевистского фронта Корнилов наде­ялся не только смести Советы, но и воссоздать фронт для борьбы с Германией.

В конце декабря началась консолидация контрре­волюционных сил. Состоялось совещание представи­телей «Московского центра», образованного осенью 1917 года руководством партии конституционных де­мократов — кадетов, торгово-промышленными круга­ми, рядом деятелей консервативного и буржуазно-ли­берального толка. Совещание обсуждало вопрос о су­ществовании, управлении и обеспечении единства алексеевской организации. Требовалось дать оценку взаимоотношений Алексеева и Корнилова, двух не­давних Верховных главнокомандующих, и определить роль каждого из них в белом движении. Участники совещания оказались единодушны в том, чтобы со­хранить обоих для будущей армии.

Теперь военные лидеры белого движения могли рас­считывать на моральную и материальную поддержку, но при условии совместной работы их с Калединым. Договорились и о распределении обязанностей. Гене­рал Л. Г. Корнилов отвечал за военную сторону дела создаваемой контрреволюционной армии. Генерал М. В. Алексеев принимал на себя заведование финан­сами и вопросами, касающимися внешней и внутрен­ней политики. Генерал А. М. Каледин брал на себя уп­равление Донским казачьим войском.

На Рождество Лавр Георгиевич вступил в коман­дование армией, которая стала официально называть­ся во всех документах Добровольческой. Генерал А. П. Богаевский писал в воспоминаниях: «Ее коман­дующий в тот день был в штатском костюме и имел вид не особенно элегантный. Криво повязанный гал­стук, потертый пиджак и высокие сапоги делали его похожим на мелкого приказчика. Ничто не напоми­нало в нем героя двух войн, кавалера двух степеней ордена святого Георгия, человека исключительной храбрости и силы воли.

Маленький, тощий, с лицом монгола, плохо оде­тый, он не представлял собой ничего величественного и воинственного. Вместе с тем Лавр Георгиевич с на­деждою смотрел в будущее и рассчитывал, что казачество примет деятельное участие в формировании Доб­ровольческой армии».

Отличительным знаком новой армии стал наши­ваемый добровольцами на рукав шеврон из лент на­циональных цветов. Начали работать армейские шта­бы, но их численное разрастание привело к конфлик­ту между Корниловым и генералом Лукомским, на­чальником штаба Добровольческой армии. В итоге тот был откомандирован представителем армии при ата­мане Каледине, а его место занял генерал И. П. Рома­новский.

Становление Добровольческой армии продвигалось довольно медленно. В среднем в день записывалось в ее ряды до восьмидесяти человек. Солдат и унтер-офи­церов было мало, в основном добровольцами стано­вились офицеры, юнкера, студенты и гимназисты стар­ших классов. К тому времени на железнодорожных станциях по всей территории, контролируемой Сове­тами, уже действовали заградительные отряды, тща­тельно просеивающие весь поток пассажиров, едущих на юг. Расправа с классово враждебными элементами в те годы была короткой. В начале 1918 года на Дон, где формировалась Добровольческая армия, из цент­ральных районов страны прорывались только отдель­ные смельчаки.

Каждый доброволец давал подписку прослужить че­тыре месяца и обещал беспрекословное повиновение армейскому командованию. Состояние казны белой армии позволяло платить добровольцам крайне низ­кие оклады: офицеры получали 150, нижние чины — 50 рублей. Обмундирование было свое.

Ситуация изменилась, когда в Новочеркасск при­был Корниловский ударный полк под командованием подполковника Неженцева: 500 штыков и 50 офице­ров. Из Киева же прибыл и костяк Георгиевского пол­ка, который начал формироваться в городе весной 1917 года из солдат-фронтовиков, награжденных Георги­евскими крестами. Полк под командованием полков­ника А. К. Кириенко не успел закончить формирова­ние, будучи передислоцирован сперва в Новочеркасск, а затем в Ростов-на-Дону.

Большой радостью для генерала Корнилова стало прибытие на Дон остатков конного Текинского пол­ка — всего четыре десятка человек смогли избежать гибели и пленения. Текинцы вновь составили личный конвой главнокомандующего, теперь уже белой Доб­роволь–ческой армии.

Вместе с корниловцами и георгиевцами из Киева прибыла большая группа юнкеров местных училищ — военных и артиллерийского. Их прибытие позволило начать формирование отдельного юнкерского баталь­она.

Винтовок и огнестрельных припасов на донских складах почти не оказалось. Оружие и боеприпасы от­ходивших с фронтов пехотных и кавалерийских пол­ков, артиллерийских бригад и других воинских частей оказались на территории центральной России или до­стались наступавшим после заключения сепаратного Брестского мира германским, австрийским и турец­ким войскам.

Оружие добровольцам приходилось отбирать у про­ходивших через Ростов и Новочеркасск воинских эше­лонов, едущих по домам. Оружие покупалось у всех, кто владел им и желал продать. Посылались неболь­шие экспедиции в Ставропольский край, которые до­бывали винтовки, боеприпасы и артиллерийские ору­дия у большевистски настроенных войск, прибывших с развалившегося Кавказского фронта.

К середине января 1918 года Добровольческая ар­мия представляла из себя небольшую военную силу численностью всего около пяти тысяч человек. Но ее сила множилась единством взглядов добровольцев.

Корнилов надеялся довести численность белого воин­ства хотя бы до десяти тысяч человек, чтобы начать активные боевые действия. Пока у него под командо­ванием находилось совсем мало сил, распыление ко­торых грозило крахом.

В начале 1918 года атаману Каледину так и не уда­лось поднять донское казачество на борьбу с больше­виками. Казаки-фронтовики не желали в своей массе воевать ни на чьей стороне. Южный фронт белых дер­жался в основном за счет белых партизанских отрядов казаков, среди которых наиболее удачно действовал отряд есаула Чернецова.

Советское командование военное положение на Юге в декабре и первой половине января оценивало довольно пессимистически. Сводки, которые ложи­лись на стол Председателя Совета Народных Комис­саров В. И. Ленина и Председателя Реввоенсовета Л. Д. Троцкого, преувеличивали и силы Добровольчес­кой армии, и активность ее намерений.

Примером может служить донесение с Южного фронта, датированное 18 декабря, когда доброволь­ческие части не выходили еще на фронт, донские ка­зачьи митинговали: «Положение крайне тревожное. Каледин и Корнилов идут на Харьков и Воронеж-Командующий просит присылать на помощь отряды красногвардейцев».

Комиссар Склянский, один из ближайших помощ­ников Троцкого, сообщал Совету народных комисса­ров, что Донское казачье войско мобилизовано пого­ловно, вокруг Ростова собрано 50 тысяч белого войс­ка. Лишь в середине февраля военное командование Республики Советов получило более подробную ори­ентировку о действительном состоянии Добровольчес­кой армии.

В десятых числах января красногвардейские отря­ды повели наступление на Ростов и Новочеркасск. С этого времени прием пополнения фактически прекра­тился. Кадровые добровольческие части были броше­ны в бой. По просьбе атамана Каледина офицерский батальон направился на прикрытие Новочеркасска, поскольку мобилизованные казаки отказались воевать с большевиками и разъезжались по домам.

Корнилов и Алексеев переводят армейский штаб и большинство добровольческих частей из Новочеркас­ска в Ростов. Командующий, как отмечал в мемуарах Деникин, руководствовался, во-первых, тем, что важ­ное Харьковско-Ростовское направление было броше­но донцами и принято всецело добровольцами. Во-вторых, переезд позволял отмежеваться от Донского правительства и совета, раздражавших Корнилова. И наконец, Ростовский и Таганрогский округа были не казачьими, что облегчало до некоторой степени взаи­моотношения добровольческого командования и мест­ной власти.

В Ростове Лавр Георгиевич продолжал заниматься вопросами формирования Добровольческой армии, проводя много различных встреч. Одну из них описал в «Дневнике белогвардейца» Роман Гуль: «Подпору­чик Долинский, адъютант Корнилова, провел нас в приемную — соседнюю с кабинетом генерала комна­ту. В приемной, как статуя, стоял текинец. Мы были не первые. Прошло несколько минут, дверь кабинета отворилась: вышел какой-то военный, за ним Корни­лов, любезно провожая его. Лавр Георгиевич поздо­ровался со всеми.

— Вы ко мне, господа?! — спросил нас.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Хорошо, подождите немного, — и ушел. ... Дверь кабинета вскоре отворилась.

— Пожалуйста, господа.

Мы вошли в кабинет, маленькую комнату с пись­менным столом и двумя креслами около него.

— Ну, в чем ваше дело? Рассказывайте, — посмот­рел на нас генерал. Лицо у него было бледное и уста­лое. Волосы короткие, с сильной проседью. Оживля­лось лицо маленькими, черными, как угли, глазами.

— Позвольте, ваше превосходительство, быть с вами абсолютно искренними.

— Только так, только так и признаю, — быстро перебивает Корнилов.

Лавр Георгиевич, слушая нашу просьбу не раз­лучать с полковником С, чертит карандашом по бу­маге, изредка взглядывая на нас черными проница­тельными глазами. Рука у него маленькая, сморщен­ная, на мизинце — массивное дорогое кольцо с вен­зелем.

— Полковника С. я знаю, знаю с хорошей сторо­ны. То, что у вас такие хорошие отношения с ним, меня радует, потому что только при искренних отно­шениях и можно работать по-настоящему. Так долж­но быть всегда у начальника и подчиненных. Просьбу вашу я исполню.

Маленькая пауза. Мы поблагодарили и хотели про­сить разрешения встать, но Корнилов нас перебивает:

— Нет, нет, сидите, я хочу поговорить с вами... Ну, как у вас там, на фронте?

Генерал расспрашивает о последних боях, о доволь­ствии, о настроении, о помещении, о каждой мелочи. Чувствуется, что он этим живет, что это для него «все».

... Генерал прощался.

— Кланяйтесь полковнику С, — говорил он нам вслед. Выходя из кабинета, мы столкнулись с моло­дым военным с совершенно белой головой.

— Кто это? — спрашиваю у адъютанта. Он улыба­ется:

— Разве не знаете? Это Белый дьявол, сотник Гре­ков. Генерал узнал, что он усердствует в арестах и рас­стрелах, и вызвал на разнос.

Пройдя блестящий зал штаба, мы вышли. Корни­лов произвел на нас большое впечатление. Что прият­но поражало всякого при встрече с Корниловым — это его необыкновенная простота. В Корнилове не было ни тени, ни намека на бурбонство, так часто встречаемое в армии. В Корнилове не чувствовалось его превосходительства, генерала от инфантерии. Про­стота, искренность, доверчивость сливались в нем с железной волей, и это производило чарующее впечат­ление. В Корнилове было «героическое». Это чувство­вали все и потому шли за ним слепо, с восторгом, в огонь и в воду».

Поскольку все железные дороги из России на Дон были в руках красногвардейцев и поток добровольцев почти прекратился, Корнилов надеялся получить по­мощь от горцев Северного Кавказа и кубанских каза­ков. Такая задача стояла перед генералом И. Г. Эрде-ли, находившимся при атамане Кубанского казачьего войска. В Ростов прибыл князь Девлет-Гирей, кото­рый обещал выставить до десяти тысяч черкесов, из них две тысячи — в течение двух недель. За «поднятие черкесского народа» Девлет-Гирей просил 9 тысяч ружей и 750 тысяч рублей. Казна Добровольческой армии такой суммой не располагала, и обиженный князь вернулся в Екатеринодар.

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии