Часть вторая Год лирических драм (1906)

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 10Следующая ⇒

{1} Часть первая Юность

{3} Глава I Блок — актер

Театр вошел в жизнь Блока тем же путем, каким он входит в жизнь многих городских детей, — через впечатление от спектакля.

Блоку было лет 12, когда его в первый раз взяли в театр[1].

Александринский театр. Золотом и пурпуром блистающий зал. Утренник. Толстовские — «Плоды просвещения». Вероятно, как это обычно бывает с театральными утренниками, — спектакль серенький; но когда впечатлительность свежа, а фантазия доверчива — тогда и незначительная искра искусства рождает пламя. Так было и с Блоком. Воображение восполнило недостатки действительности, и след «первого спектакля», подобно «первой любви», оказался глубоким. Для нас только это и важно. Важно, что детский отзыв Блока на театр оказался не отзывом равнодушия, а отзывом восторженности.

Отныне Блок бредит сценой и актерами, постоянно стремится в театр, жаждет все новых и новых впечатлений, увлекается Далматовым и Дальским. Но, увлекаясь знаменитыми актерам, не забывает подметить слабые стороны своих «кумиров» и, подметив, удачно изобразить в домашнем кругу.

От представления игры других к попыткам играть самому — один шаг. Имитативные способности таят в себе семена лицедейства. В душе Блока эти семена проросли очень скоро.

Лето. Каникулы. Имение деда — Шахматово. Блок решает вместе с кузеном Феролем Кублицким поставить спектакль. Так как актеров только двое, то подыскивается и подходящая пьеса. Эта пьеса — «Спор древнегреческих философов об изящном». Ее автор — Кузьма Прутков. Местом для {4} представления выбирается лужайка у старой березы. К старой березе удобно прислонить декорацию. Декораций пишет на большом картоне сам Блок. Она изображает Акрополь. Белые простыни, дубовые венки — вот костюм философов. Завернувшись в простыни, как в тоги, Кублицкий и Блок разыгрывают спор.

Бекетова пишет: «Вышло очень хорошо. Зрители и родственники и смеялись и одобряли».

Было ли какое-нибудь продолжение у «театра шахматовской березы» — мы не знаем. Вероятно — не было.

Но на спорящих философах — сценические дебюты Блока не остановились. Течение времени внесло в них только иные оттенки.

На библиотечных полках в ту пору Блок встретил драгоценного собеседника. Этот собеседник — Шекспир. Жестоким, печальным и горьким художником назовет Блок Шекспира в самом конце своей жизни. Тогда же, на заре английский трагик пленял своего юного поклонника возвышенностью чувств, кипением страстей, образами молодых героев Блок слышит в их словах созвучия и своим переживаниям. Он обретает в их лице неожиданных друзей, друзей, с которыми можно бессознательно слиться. Так встают на его пути Ромео и Гамлет.

Читая и перечитывая Шекспира, Блок начинает выбирать из текстов пьес подходящие места и декламирует их постепенно, в процессе этого чтения — создавая внутренний театр души, те незримые подмостки, где с помощью режиссера — воображения воздвигаются мрачный Эльсинор и солнечная Верона.

Жить чувствами Ромео, это значит уже жить предчувствиями любви, это значит и первой любви придать характер романтической влюбленности, и в любви «сыграть роль» юноши Ренессанса.

Плывет время — приходит любовь. Блоку — 16 лет. На календаре — 1897 год. Лето. В начале — Наугейм. В конце — Шахматово. Заветный вензель этого лета: К. М. С. «Через 12 лет» в мае 1909 г. — Блок вспомнит:

«Твои хохлушка поцелуи,
Твои гортанные слова».

Дама с профилем важным, конечно, не Джульетта. Но «ромейство» в его традиционном понимании, как страстное поклонение и преклонение, это «ромейство» сделало первую любовь Блока любовью Ромео и Юлии, сквозь шекспировский кристалл переломив лучи раннего чувства.

А когда поезд умчал русского гимназиста из немецкого городка, где каплет соль с градирен, на родину, и вновь над ним зашумели своими верхушками березы и липы дедовского парка — Блок опять-таки Шекспиру поведал свое любовное {5} томление, свое тревожное чувство, и может быть, свое горе.

Лишь в свете личных переживаний понимаешь блоковский замысел поставить в Шахматове знаменитую сцену перед балконом. Переполненное до краев сердце искало выхода в сладкозвучных тирадах веронца, в его любовных репликах, в его торжественно-траурном монологе: «О, недра смерти, мрачная утроба, похитившая лучший цвет земли».

Поставить «сцену перед балконом» Блоку удалось, но не так, как он хотел. Мы не знаем по каким причинам; может быть, и потому, что той Джульетты, которой хотел он отдать весь пыл веронской ночи, в Шахматове не было.

Так

«Вся в розах серая ограда
И синий, синий плен очей»

не претворились в настоящий театр, оставшись лишь игрой взволнованного воображения.

Об эпизоде «Ромео и Джульетты» мы рассказали не случайно. В этом романе 1897 года — в первом романе Блока — нам кажется — уже ясно проступила одна из характернейших особенностей жизни Блока — любви, проходящей сквозь сердце почти всегда в сопровождении театра.

Так за тенями Ромео и Юлии — пройдет парафраз Гамлета и Офелии, так из театра вылетит «Снежная маска» и, наконец, в самый канун войны, в вихре весенних метелей снежного марта, проступят четкие образы Кармен и Хозе.

Зима 97 – 98‑го — последняя в жизни Блока-гимназиста. Хотя 8‑й класс и является «ответственным», хотя близки экзамены зрелости, но театральные склонности Блока не замирают, а, наоборот, даже усиливаются.

Блок, правда, не играет, но зато много декламирует и мелодекламирует, и в домашней гостиной и у чужих. Стихи Полонского, Алексея Толстого, Фета, апухтинский «Сумасшедший» — вот приблизительно репертуар блоковских выступлений.

98‑й год для Блока был знаменательным во многих отношениях. Окончание гимназии, поступление в университет — уже эти «события» придают году черты некоего рубикона, но в блоковской биографии дата «1898» насыщена более богатым содержанием, чем аттестат зрелости и билет студента.

С января 98‑го начинается хронология стихов Блока. Летом же происходит возобновление детского знакомства с Любовью Дмитриевной Менделеевой, впоследствии невестой и женой поэта. Для нас, исследующих театральные нити в жизни Блока, важно отметить, что это возобновление знакомства произошло на почве театра, что этим театром оказался «Гамлет», и что Гамлетом был семнадцатилетний Блок.

{6} Обстоятельства этого выступления Блока в роли Гамлета достаточно просты и почти «онегински» прозрачны.

В восьми верстах от Шахматова находилось Боблово — имение знаменитого химика Д. И. Менделеева. Молодежь Боблова решила устроить спектакли. К участию в этих спектаклях был привлечен сосед Блок. Ямбы «Возмездия» и наброски планов поэмы рисуют отчетливо картину появления Блока в бобловской усадьбе. Мы остановимся здесь лишь на театральной стороне его.

Спектакли в Боблове наладились быстро, но необычен был выбор пьес для начала. «Гамлет», хотя и в отрывках, вот какое непосильное бремя взваливали на свои плечи по совету Блока — юные актеры. Блок — Гамлет. Любовь Дмитриевна — Офелия. Так в поэтическом ореоле датского принца и нежной дочери Полония происходило сближение их, бобловских исполнителей. Сам же спектакль сложился из монологов Гамлета, сцен с Офелией, сцены Гамлета и матери. Мы не будем здесь приводить описаний того, как протекла эта необыкновенная премьера. Заинтересованный читатель найдет подробности у Бекетовой и в книжке Рыбниковой: «Блок — Гамлет». Нам существенно лишь знать, как играл Блок, для того, чтобы получить материал для суждения об актерском даровании поэта. Обе писательницы: одна — зрительница, другая — с чужих слов, прямо на этот вопрос не отвечают. Но на основании приводимых ими косвенных замечаний можно думать, что это была не «игра», не создание сценического образа, но красивая, осмысленная декламация, благородная и точная передача текста.

Кроме Гамлета в то же лето Блок сыграл в Боблове Чацкого в двух сценах из «Горе от ума» и Самозванца в «Сцене у фонтана».

По словам Бекетовой, исполнение Чацкого отличалось грустной мечтательностью и проникновенностью тона. Роль же Самозванца Блоку не удалась.

Летом 99 года спектакли в Боблове возобновились. Исполнившееся в тот год столетие со дня рождения Пушкина побудило бобловцев поставить «Скупого рыцаря», а котором Блок играл старого барона, и сцену из «Каменного гостя» с Блоком в роли Дон-Жуана. Кроме пушкинских драм в то же лето в Боблове шли водевили: «Горящие письма» Гнедича и «Предложение» Чехова. В «Горящих письмах» Блок играл мичмана, в «Предложении» — жениха. Жених Блоку удался. Исполнитель Гамлета показал, что ему доступны и комические характеры. Он передавал их со сдержанным, но смешным юмором, доставлявшим удовольствие деревенским зрителям.

На этих спектаклях, кажется, и кончился «театр бобловского сарая» (под театр был приспособлен молотильный {7} сарай), кончился, чтобы больше никогда не возобновляться. В этих летних затеях есть всегда какая-то мимолетность, они возникают и также легко исчезают, тают как облака в синеве.

Но историк русского театра не должен забыть о бобловском сарае и о Гамлете 98‑го года. И не только потому, что этим Гамлетом был Блок, но и оттого, что в то знаменательное лето завязывался среди московских полей один из крупнейших узлов русской художественной культуры ближайших десятилетий, и Боблово было одним из концов этого узла. Так сложилось, что в ту самую пору, как в имении Менделеевых стройный юноша, закутанный в черный плащ, декламировал «Быть или не быть» — в амбаре дачного поселка «Пушкино» шли репетиции «Царя Федора», «Антигоны» и «Шейлока». То зарождался в июньские дни Московский Художественный театр Станиславского и Немировича, в чьей группе состоял актером только что окончивший филармонию — Мейерхольд.

Этим «началам» театральных судеб и странствий замечательных русских художников первой четверти XX‑го века в 1923 году минул «юбилей». Стрелки исторических часов коснулись на мгновение цифры «25», и время потекло дальше.

На предыдущих страницах мы напомнили о том, как зародилась любовь к театру у Блока, о первых его сценических шагах, о спектаклях у шахматовской березы и в бобловском сарае. Нам остается теперь остановиться на «зимних сезонах» Блока-актера и на конце его артистического пути.

Разумеется, раз сдружившись с мечтой об актерстве, нелегко с ней расстаться, и Блок расстался не сразу.

Его статья «Памяти К. В. Бравича», написанная в 1912 году, рисует студента-первокурсника, с трепетом ждущего в коридоре Суворинского театра на Фонтанке — В. П. Далматова, который должен записать ему билет на свой бенефис. В зеркале памяти Блок отражает, как «юноша, мечтающий о том, как он поступит на сцену и будет трагиком, мечтает: вот если бы у меня был такой же подбородок, как у Далматова, и такой же длинный, усеянный крупными рябинами нос, как у Бравича. В эту минуту в этом нет ничего смешного; ясно, как день, что для трагедии необходимы далматовский подбородок и бравичевский нос».

Мы приблизились теперь к «концу карьеры». Это произошло не на первом курсе, а несколько позже, когда Блок состоял членом одного из драматических кружков Петербурга. У Блока были все данные, чтобы играть любовников. Но руководитель кружка — немолодой профессиональный {8} актер сам любил роли молодых героев, и Блоку пришлось выступать в незначительных ролях стариков.

Когда Блоку открыли глаза на эту типичную закулисную интригу, он вышел из кружка, а потом и совсем отказался от мысли стать актером.

Не случайным был отход Блока от актерской дороги, как не случайно было и вступление на нее.

Для натур романтических, для душ, стремящихся за пределы окружающей среды, театр — великий соблазн и приманка. В те дни, когда не искушен ум и свежи чувство и воля, какие золотые горы сулит колыхание подымающегося занавеса. Утонувший во мраке, затихший зрительный зал и ярко освещенная, полная блеска и красок сцена — в этом простом и наивном контрасте заложен элементарно весь тот раскол мечты и действительности, какой человек сильнее и глубже переживет в пору своей духовной зрелости.

Но если еще не перегружен житейским опытом трюм сознания — о, тогда полотняные замки и дворцы, лунные ночи, приготовленные электротехником, герои, созданные поэтом, парикмахером и костюмером, — весь этот мир софита и рампы влечет к себе восторженное сердце, как свет лампы сумеречную бабочку.

Немудрено, что ребенок с первого же виденного спектакля начинает сначала любить театр, а затем и играть в него. Потому нет ничего необычайного и в детском увлечении Блока радостями сцены. Однако, есть несомненное своеобразие в развитии этой вспыхнувшей страсти, в том, как слагалась она внутренне.

Сближение Блока с Шекспиром, желание играть его героев, изначальное стремление быть трагиком — все это говорит прежде всего о высоком строе молодой души. Но отметим и другое: Блок стремился к актерскому воплощению шекспировских героев не только потому, что хотел игры ради игры, а и потому, что иначе в те годы не мог высказать себя, не мог в других формах выразить движений души, томлений своего я. На тютчевский вопрос: как сердцу высказать себя, — Блок-юноша ответил: играя на сцене. И вот оттого стали спутниками его первых зорь Ромео и Гамлет.

Подражательные способности, внешние данные — благородная читка, природный юмор — вероятно дали бы возможность Блоку в дальнейшем развить в себе мастерство актера.

Но, думается, все дело заключалось в том, что актерство не было тем видом выразительности, какой был органически присущ Блоку.

В автобиографии 1915 года, говоря о своем юношеском намерении пойти на сцену, Блок пишет: «внешним образом готовился я тогда в актеры». Да, поэт прав: к сцене он готовился только внешне, только периферией, а не сердцевиной {9} своего существа. Ибо, если бы точно внутренней склонностью питалось лицедейство Блока — он никогда не отказался от него так легко и мимоходом, никогда бы не погубил в себе актера.

Объяснение этой нетрудности разрыва надо искать в самой природе блоковского артистизма. Скажем об этом кратко.

Блок как художник, не художник объективного, не мастер выдумки. Он всегда прикован к себе, к своим мыслям и к своим чувствам. Если он встает перед нами, как человек широкого миросозерцания, как тревожный и вопрошающий дух, то это потому, что не только малой интимностью ограничивался его личный кругозор, но гораздо более ее определял внеличный историко-культурный, социально-общественный и философский интерес.

Погасить себя в творчестве — Блок не мог, отречься от своей личности во имя личины — не умел, как уйти в изображаемое и раствориться в нем — не знал.

Вот оттого-то и не удалось — думается нам — его актерство, ибо актерство по преимуществу есть именно уход от себя в образ. Актер — художник чужеродного, человек жизни, вечно отрекающийся от этой жизни во имя «человека на сцене». Если бы Блок вопреки основному складу своей натуры — остался все же актером, то он был бы актером наименее актерской природы, т. е. актером лирическим.

Это же означало, что творческий путь устремлен не к перевоплощению и даже не к представлению образа — этой второй разновидности игры на сцене, но к отождествлению своего «я» с «я» сценического героя, с поиском родственной души.

Теория же родственных душ — это теория лирического актерства, всегда в конечном счете уводит от сценической драмы в драму жизни. Ее оправдывает крупнота выражающей себя личности, а не совершенство воплощенного замысла. Мы упомянули о лирическом актерстве не для того, чтобы осудить его или отвергнуть, но для того, чтобы пояснить, какую трудную задачу предъявил бы Блок себе и театру, если бы сделался актером, как трудно было бы ему год от года найти для своего самобытного «я» все более точные и совпадающие личины.

Другой инструмент, певучее и гибче, был послушен пальцам Блока: поэтическое слово. Так, не став лирическим актером, Блок стал лирическим поэтом, и в этом качестве было суждено ему найти ритмы для выражения себя и своей эпохи в ее мятежной и грозовой сущности.

Как ни широк шекспировский океан — для Блока был он все же «тесен». Бег его кораблей освещали звезды другого неба, иная историческая судьба правила дальний путь Блока.

{10} Но, отказавшись от игры на сцене, Блок внес элементы этой игры в свою жизнь, не раз срастив линию сердца с линией театра в том, что обозначено нами выше, как «театральный роман».

Мы уже говорили о Ромео и Юлии. Нам предстоит теперь вернуться несколько назад, и еще раз, прежде чем проститься с Блоком-юношей, коснуться истории о Гамлете и Офелии.

{11} Глава II Гамлет и Офелия

Роль Гамлета в первый и единственный в жизни раз Блок сыграл летом 1898 года, а через 15 лет, в феврале 1914 года, он написал восьмистишие, начинающееся словами: «Я — Гамлет».

Это поэтическое признание свидетельствует, что, расставшись с образом Гамлета, как актер, — Блок не расстался с ним в душе, что переживание себя, как «датского принца», не покидало его и в зрелые годы.

Было бы, впрочем, опрометчиво на основании этого ставить знак равенства между Блоком и любимым им шекспировским героем, как это сделано, напр., в книжке М. А. Рыбниковой «Блок-Гамлет». Методологически правомернее вопрос о равенстве заменить вопросом о тех чертах характера и судьбы Гамлета, какие сам Блок считал родственными, и какие давали ему повод сказать о себе: «Я — Гамлет».

Для этого встанем на биографическую почву и вернемся еще раз к бобловскому спектаклю. Как уже говорилось выше, в Боблове шел не весь Гамлет, а лишь некоторые отрывки из него, главным образом, кроме монологов Гамлета, сцены с Офелией, т. е. «любовная» часть трагедии, по преимуществу.

Спектакль в Боблове отразился в последующем творчестве Блока рядом стихотворений, в которых или упоминается или подразумевается имя Гамлета. Если мы теперь обратимся к ним и бегло просмотрим их, то легко заметим, что всюду речь идет не о Гамлете только, а о Гамлете и Офелии вместе.

Другими словами гамлетизм Блока всюду является не «гамлетизированием» личности, но того жизненного отношения, в котором Блок действенно участвовал.

Мы знаем, что судьба судила бобловским исполнителям Гамлета и Офелии сделаться через пять лет после спектакля мужем и женой и, таким образом, выросшая с годами близость превратилась в прочный союз. Но параллельно жизни в душе Блока развивался другой роман — роман театральных {12} образов — и этапами этого романа воображения и были его стихотворения о Гамлете и Офелии. Легко угадать, что этот параллельный роман имел другое течение, чем его жизненный двойник, и шел к иной развязке, чем развязка действительности. Это и понятно, так как жить чувствами Гамлета — значит жить трагически, и трагически, а не идиллически ощущать надвигающуюся судьбу. Трагический роман Гамлета и Офелии нам и предстоит прочитать в соответствующих стихотворениях Блока.

В сентябрьском номере выходившего в 1921 году московского журнала «Культура театра» было напечатано три стихотворения Александра Александровича с общим заглавием «Воспоминание о Гамлете», и так как номер этот был для Блока посмертным, то и с подзаголовком: «Из неопубликованных стихотворений». Первое и третье из них, действительно, поэтом не публиковались, второе же представляет вариант, а может быть первую редакцию аналогичного стихотворения, вошедшего в первую книгу стихотворений Блока (в издании «Мусагета» 1916 г., стр. 13).

Не входя в разбор поэтических достоинств и недостатков «Воспоминания о Гамлете», написанного определенно рукой еще неопытной, мы остановимся на том содержании, которое в нем выражено. Этот разбор нас и введет в роман Гамлета и Офелии.

Первое из трех стихотворений написано 2‑го августа 1898 года, т. е. в лето бобловского спектакля. Оно начинается строкой «Я шел во тьме к заботам и веселью…», над ним, в качестве эпиграфа, стоит двустишие:

«Тоску и грусть, страданья, самый ад,
Все в красоту она преобразила».

Вчитаемся. Стихотворение переносит нас в атмосферу летней звездной ночи. Слышно соловьиное пенье. Во тьме идет поэт. В его душе плывут мысли. Он думает об Офелии. Перед ним встает видение спектакля. Безмолвный, мрачный зал. Встреча Гамлета и Офелии, — та встреча, какую подстроили король и Полоний, чтобы убедиться в безумии Гамлета (д. III, сцена 1‑я). Блок пишет:

«И бедный Гамлет, я был очарован,
Я ждал желанный, сладостный ответ…
Ответ немел — и я, в душе взволнован,
Спросил: Офелия, честна ты или нет?»

Однако, в развитии романа для нас имеет значение не этот вопрос Гамлета-Блока, являющийся переложением соответствующей реплик сцены, но другой вопрос, который трижды всплывает в стихотворении:

«Зачем дитя ты? — мысли повторяли,
Зачем дитя? — мне вторил соловей»…

{13} И заключительная строка:

«Зачем дитя ты, дивная моя?»

Вспомним, что летом 1898 года Любови Дмитриевне было 15 лет, а самому Блоку — 17. Конечно, Офелия — подросток казалась семнадцатилетнему Гамлету еще «ребенком». Но, переживая возраст Офелии, как препятствие к любви, Блок тем самым уже утверждает факт любви и, таким образом, создает основу для дальнейших отношений.

Второе стихотворение написано через три месяца. Его дата: 3‑е ноября. Вариант «Культуры театра» имеет эпиграф: «Офелия плела венки и пела». Во второй редакции эпиграф уничтожен. Обратим на него внимание. Офелия, плетущая венки, Офелия с цветами, наконец, просто цветы Офелии — эти образы постоянно будут нам встречаться в гамлетовских стихотворениях Блока.

Стихотворение, на котором мы остановились, можно было бы назвать — «пейзажным» если бы начертанная поэтом простенькая картина природы здесь не была дана, как картина его души. Созерцая эту «природу», мы тем самым созерцаем олицетворяемое ею душевное состояние.

Пейзаж стихотворения, как мы сказали, не замысловат. Это какая-то дикая роща и какой-то овраг. На краю оврага зеленый холм. Около холма журчит ручей. На холме — трава и цветы. Поэт, рассказав обо всем этом, спрашивает:

«Сказать, зачем цветы не вянут,
Зачем источник не иссяк». —

и отвечает путем истолкования отдельных элементов пейзажа. Таким образом, оказывается, что холм, как могила, скрывает в себе страдания, любовь и мечты поэта, а влага источника есть ни что иное, как его вечные слезы. Эти вечные слезы дают жить цветам и травам; их поэт называет цветами Офелии.

Для нас, повторяем, не важен вопрос о поэтических достоинствах этого, в сущности, очень наивного рисунка, но в образе «ручья и цветов» мы должны разглядеть рост любви, любви, несущей за собой не радость, а страданья. Мы невольно чувствуем, что расставляя декорацию лесной чащи, Блок с помощью «холмов, рощи и обрыва» хочет не столько выявить любовь, сколько замаскировать порождаемую ею какую-то щемящую неудовлетворенность. И, нагромождая подробности, — самым фактом такого нагромождения, как бы подчеркивает сложность и угловатость чувства.

В цикле «Воспоминание о Гамлете» третье и последнее стихотворение, помеченное 30 ноября того же года, бесспорно самое значительное.

Оно, прежде всего, нас впервые знакомит с тем, какой рисовалась Блоку — его Офелия.

{14} «Офелия в цветах, в причудливом уборе
Из майских роз и влажных нимф речных
На золотых кудрях, с безумием во взоре
Внимала звукам темных дум своих».

Очень показательно, что поскольку Блок переживает образ Офелии, не как образ, замещающий героиню его жизненного романа, он видит ее исключительно в безумии, во тьме, и в гибели. Блок не умеет или не имеет сил преодолеть Офелии конца трагедии, и он не может вернуть ее душе разум и свет.

И Гамлет Блока — это тоже «бедный Гамлет», «раненый олень». Другими словами Блок в трактовке героев трагедии не отходить от Шекспира, но плывет в русле его характеристик и действия.

В отличие от первых двух частей поэтической трилогии — третья часть драматична. Она рисует тот конфликт, какой создан Шекспиром, но рисует его в несколько ином свете. В этом стихотворении, мы как бы являемся свидетелями того выбора, какой делает Гамлет между голосом сердца и голосом рода, между любовью и долгом, между Офелией и тенью отца.

Существенна одна деталь. Блок рисует Офелию, как несущую смерть Гамлету, а отца, как — его воскресенье. Но, покидая «объятья чудной девы» за «мертвый взгляд отца» и обретая жизнь, Гамлет Блока делается тем, кого он называет «живой мертвец». Таков тот сложный узел, какой стихотворение завязывает на наших глазах. Едва ли Блок отдавал себе отчет в истинной природе созданных им тогда коллизий. Но, когда через много лет он начинает писать свое «Возмездие», когда в стихотворениях его третьего тома начинает появляться образ «живого мертвеца» — тогда мы явственно ощущаем юношеское произведение поэта, как раннее обнаружение лишь позже созревшего раскола души.

О том, что ситуация «отец-сын» оказалась сильнее ситуации «сын-возлюбленная», что род победил личные желания последнего отпрыска, что победа цепи времен в Гамлете была для него его гибелью и говорит разбираемое нами «воспоминание».

Дыша его воздухом, мы уже дышим тем мрачным воздухом тленья и смерти, в каком стал задыхаться в четвертое десятилетие своей жизни — «последний Блок».

Драматическая часть стихотворения оканчивается разрывом Гамлета и Офелии, отрывом от живого во имя мертвого. За этой частью следуют как бы две траурных виньетки. Поэт видит берег, плачущую иву, озеро, девушку над озером, плетущую венки. Миг, и нет девушки — над потоком стоит Гамлет и смотрит:

{15} «… как струйки с шепотом несли
Угасшую в страдании глубоком
Туда, где нет ни мук, ни горя, ни земли».

Раскроем теперь первую книгу стихотворений Блока и продолжим наше ознакомление с его стихотворениями о Гамлете и Офелии.

Идет зима. Но сны о летнем Гамлете оказываются сильнее яви. Почти в рождественский канун: 23 декабря поэт пишет:

«Мне снилась снова ты, в цветах на шумной сцене.
Безумная, как страсть, спокойная, как сон».

Гамлет в этом сне перед Офелией на коленях. Он думает:

«Счастье там, я снова покорен».

Но в романе Гамлета счастья быть не может. И вот мы видим, что на склоненного Гамлета Офелия смотрит без счастья, без любви, и розы сыпятся на поэта напрасно, ибо эти розы — цветы смерти:

«Ты умерла вся в розовом сияньи,
С цветами на груди, с цветами на кудрях,
А я стоял в твоем благоуханьи,
С цветами на груди, на голове, в руках…»

Так заканчивается вместе с 98‑м годом под знаком безумия и смерти цикл воспоминаний — снов о Гамлете и Офелии.

Наступает 99 год, и с именем Офелии мы встречаемся в этом году в день 8 февраля. Два небольших прелестных стихотворения помечены этим числом. Одно называется: «Песня Офелии», другое названия не имеет, но по настроению тесно связано с «песнью», хотя и без упоминания имен шекспировских героев.

Традиция «песен Офелии» тянется от 5‑й сцены IV‑го действия «Гамлета», когда безумная Офелия, появившись в комнате королевы, поет о милом, пошедшем босиком и в власянице к святым местам и который «не воротится домой», и об изменнике, нарушившем клятву верности, данную им обольщенной девушке.

«Ты хотел на мне жениться»,
Говорит ему она.
«Позабыл. Хоть побожиться,
В этом не моя вина».

Песня Офелии, написанная Блоком, соткана всецело из нитей шекспировских песен, но образуемый этими нитями узор своеобразен. Эта песня — о друге, но в сущности песня о Гамлете и о судьбе любви его и Офелии. Она начинается с темы разлуки и клятвы:

«Разлучаясь с девой милой,
Друг, ты клялся мне любить…»

{16} Эту клятву верности «друг» Блока в краю постылом не нарушит, но зато разлука из временной станет вечной:

«Милый воин не вернется,
Весь одетый в серебро…
В гробе тускло всколыхнется
Бант и черное перо».

О смерти, разлучающей влюбленных, — песня Офелии; и о сне, похожем на смерть, и об одиночестве второе стихотворение этого дня, стихотворение, похожее на колыбельную песню. Эта «колыбельная» Блока рисует нам тоже «деву милую», что «юною душою так чиста». Друга нет с ней, она — одна, но Блок, ласково убаюкивая, успокаивает ее:

«Спи пока. Душа моя с тобою,
             Красота»,

Поэт уговаривает свою любимую не бояться ни ночи, ни вьюги, ни ветра, ни зимних бурь:

«Друг тебя от зимних бурь укроет
             Всей душой».

Очень характерно, что на протяжении всего стихотворения Блок нигде не говорит о самом друге, а всюду лишь об его душе, как будто лишь душа Гамлета должна быть спутницей одинокой Офелии.

Проходит больше года. Наступает весна 900 года. 28‑е мая. Вновь к прошедшим дням бобловского «гамлетовского» лета возвращается памятью Блок. Странное это возвращение. Блок пишет:

«Прошедших дней немеркнущим сияньем
Душа, как прежде, вся озарена».

И сразу же непосредственно рифмуя «сиянье» и «дыханье», Блок говорит о ранней задумчиво-грустной осени, овеявшей его тоскующим дыханием. И снова строка, повторяющая лейтмотивов романа:

«Близка разлука. Ночь темна».

А издали из «младых дней» доносится знаменитый конец монолога: «Быть или не быть» — строки обращения к Офелии:

— «Мои грехи в твоих святых молитвах,
Офелия, о нимфа, помяни».

Дальнее и прекрасное воспоминание. Но оно — говорит Блок — полонит душу «тревожно и напрасно». В этом: «напрасно» знак конца романа. Роман Гамлета и Офелии себя исчерпал.

Еще немного, и имя Офелии потускнеет в поэтическом словаре Блока, замрет, чтобы вспыхнуть одиноко и тревожно в последний раз в феврале 1914 г.

После 1900 года мы сразу попадаем в 1902‑й. В этом году 23‑го ноября Блок написал еще одну «Песню Офелии». {17} Но эта песня не похожа на те шекспировские песни, которые так хорошо отразились в первой «Песне Офелии».

Вторую песню, как и первую, поют уста одинокой Офелии, но «одиночество» второй песни окружено мрачным и гнетущим колоритом. Это не просто повесть об ушедшем друге, но о друге страшном и странном. Этот «новый» друг больше не успокаивает Офелию, а пугает ее, он нашептывает ей страшное, или молчит, и лицо его не прежнее, а также новое и тоже страшное. Вчерашнее ушло, и той же тропинкой ушел и он. Напрасно ищет своих лилий в поле Офелия, в поле растут лишь былинки. И Офелия, покинутая и бесприютная, кончает свою песню светлой и печальной безнадежностью:

«Я одна приютилась в поле,
И не стало больше печали.
Вчера это было — давно ли.
   Со мной говорили, и меня целовали —
             меня целовали».

В поэзии Блока, несомненно, это стихотворение одно из самых тревожных. Оно пугает не столько своим логическим содержанием, сколько своими ритмом и музыкой. В этих повторах двух последних слов каждой из строф, в этих шелестах и скрипах и скольжениях — «ш», «р», «л», все настигающих и настигающих своих двойников, есть какая-то гнетущая душу тревога, какая-то огромная пустая и холодная тоска.

И когда читаешь —

«Он вчера нашептал мне много,
Нашептал мне страшное, страшное…
Он ушел печальной дорогой,
   А я забыла вчерашнее —
             забыла вчерашнее».

— невольно поддаешься звуковому гипнозу и, кажется, что чувствуешь, как дрожала рука у поэта, когда он наносил на бумагу и закреплял в значках букв — этот странный шорох согласных, этот слитный гул музыки сухой и смутной. Восемь стихотворений Блока, связанных с Гамлетом и Офелией, прошло перед нами — пора подводить итоги и ответить на поставленный нами вначале главы вопрос о характере «гамлетизма» Блока.

Ответ на него в сущности уже дан в предыдущем изложении, и нам остается лишь выразить его в сжатом виде.

Гамлетизм Блока — это чувство обреченности роду («мертвый взгляд отца»), это отринутая радость, это — ночь души и весть о неминуемой гибели. И оттого и роман Гамлета и Офелии явлен Блоком в свете колеблемых ветром факелов, в зловещих бликах огня. Он говорит нам о любви — разлуке, о цветах смерти, о песни безумия, и об одиночестве, одиночестве без конца.

{18} 17‑го августа 1903 года — Любовь Дмитриевна Менделеева и Александр Александрович Блок повенчались. Исполнители Гамлета и Офелии скрестили в браке свои дороги. Но, порожденный совместным выступлением в шекспировской трагедии — роман образов, как мы уже указали выше, шел своей: чередой и к своему особому концу. 903‑й год его не погашает, и он тлеет под спудом других переживаний, чтобы вспыхнуть еще раз, в ямбах четырнадцатого года.

В преддверии своего последнего театрального романа «Кармен — Хозе», Блок 6‑го февраля 1914 года пишет восьмистишие, которое можно назвать восьмистишьем отчаяния.

Оно дает ту развязку романа Гамлета и Офелии, какую Блок выносил в сердце.

Мы присутствуем, читая его, как бы в финале трагедии. Поединок кончен. Гамлет заколот отравленным клинком, ему осталось несколько секунд жизни. И в эти предсмертные мгновения Гамлет вспоминает свою Офелию, ту, которую «увел далеко жизни холод».

И, вспоминая, горестно признается, что:

«… в сердце — первая любовь
Жива к единственной на свете».

Что Блок называет в 1914 году — «отравленным клинком», сгубившим его, мы не знаем. Быть может это была та русская духота, какая накопилась за годы реакции в стране, и какую чуткий Блок чувствовал каждым нервом. Быть может это был личный жребий «последнего в роде Блоков», непосильное бремя индивидуализма, возложенное на сына «байроническим отцем».

Мы также, в сущности, не знаем, какую любовь утвердил Блок в предсмертном монологе Гамлета, как любовь живую… Была ли это любовь — идея, любовь к женщине — образу. Или это лишь поэтическое иносказание осуществленной когда-то действительности. А быть может — и это вернее всего, что реальность жизни здесь переплелась с реальностью воображения, и кончая роман театральных образов, — Блок утвердил в нем и свою тоску о «вечной женственности» и ее частичное раскрытие…

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры