Глава двадцать вторая. Колокола и пироги. Глава двадцать третья. Емшан-пучок травы степной. . .

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 16 из 16

Глава двадцать вторая

КОЛОКОЛА И ПИРОГИ

Утром Леня отозвал Динку в свою комнату и тихо сказал:

- Слышь, Макака, я тебе помажу хлеб маслом и сахаром присыплю, а колбаску ты не тронь. Пусть будет Мышке и Алине, они на экзамен идут.

Динка надулась.

- Я тоже хочу колбаски, - шепотом сказала она.

- Ну, бери... Только ты ведь любишь и хлеб с горчицей.

- "Любишь, любишь"... Это если в охотку, а поневоле кто ее любит? заворчала Динка, но, увидев удрученное лицо мальчика, махнула рукой: - Ну ладно! Только принеси сюда хлеб с горчичкой и погуще сахарком присыпь, скомандовала она, усаживаясь на свое любимое место на подоконнике. - И молока мне принеси!

- Какого молока? Кто это горчицу молоком запивает?

- Ну, чаю принеси.

- Да чего это я буду чаи по комнатам разносить?. - возмутился Леня. - Иди к столу и напейся!

- А там же колбаска!..

- Тьфу ты! С тобой свяжешься, так не рад будешь! Говори сразу, чего тебе еще?

- Мантильку!

- Чего?

- Мантильку... Мантильку... - хохотала Динка, глядя на недоумевающее и расстроенное лицо друга.

- Да ты что? То ридикюль какой-то допотопный вытащила, то теперь какую-то мантильку спрашиваешь? Да с тобой не заметишь, как с ума сойдешь!

- Ха-ха-ха! Да это я так свой плащ называю! Ну, тот, что папа прислал, с клетчатым капюшоном! А ты уж испугался, даже лоб у тебя мокрый стал! Подумаешь, из-за какой-то мантильки! - хохотала Динка.

- Да мало ли каким пугалом ты захочешь вырядиться! - засмеялся и Леня.

Через минуту, облачившись в свой роскошный плащ с шелковым клетчатым капюшоном, Динка вышла на улицу. В своих походах она редко задавала себе вопрос, куда идти. Она шла туда, где синела полоска неба, где виднелся длинный ряд деревьев и пели птицы...

Но в это утро Динка не слышала птиц, над городом плыл колокольный звон... Он разбивался на многие голоса, могучие, мощные. Они долго дрожали в воздухе, а мелкие звенели, рассыпались колокольчиками над самой головой, потом их снова заглушал могучий удар большого колокола, и над городом плыл долгий-долгий, медленно затихающий звук... Динка шла за колокольным звоном, И чем дальше она шла, тем волшебнее становились расцвеченные утренним солнцем сады и сильнее пахла распустившаяся за ночь сирень.

Динка шла с распахнутым настежь сердцем, полным любви ко всему живому, ко всему, что дышит и радуется жизни, ко всему, что растет, цветет и зеленеет...

Однажды Динка увидела перед Владимирским собором богатую свадьбу: невеста, окутанная воздушным облаком фаты, розовела, как цветущая яблоня. Киев с облетающими лепестками сирени, с дымчато-белыми каштанами тоже казался Динке окутанным воздушным облаком фаты.

"Киев заневестился", - ласково думала Динка, и ей казалось, что сама она в это чудесное утро не шла, а плыла по воздуху вслед за сильным и нежным перезвоном колоколов, как дорогая гостья на чьей-то богатой свадьбе...

Колокольный звон выпел ее на незнакомую старинную улицу, к воротам Киево Печерской, лавры. Здесь Динка оробела и остановилась. Она вспомнила, как Алина, которая ходила в лавру вместе со своим классом, рассказывала, что они спускались в узкие и темные пещеры, что там в затхлом воздухе тоненькими язычками освещали им дорогу церковные свечи, что с каменного потолка и стен сползали капли воды, а в гробах лежали мощи, к которым некоторые девочки прикладывались губами... Алина с ужасом вспоминала, как на низких, выдолбленных из камня потолках от зажженных свечей колебались какие-то причудливые тени, и на каждом повороте у гробов с мощами стояли, как привидения, черные монахи и каждому подносили ко рту глубокие чаши в виде крестов, наполненные "святой" водой... Алина сказала, что никогда в жизни не пойдет больше в эти пещеры.

Динка вспомнила еще, что потом в этой самой лавре, прямо во дворе, за длинными столами Алину и девочек ее класса кормили постным борщом с рыбой и горячими пирогами. Это последнее воспоминание пришлось Динке по душе. После своего скромного завтрака она давно уже хотела есть и теперь, представив себе горячие пышные пироги, набралась храбрости и вошла в раскрытые настежь ворота. Конечно, если лавра считается божьим домом, так всех верующих кормят бесплатно...

Динка неверующая, но ей тоже хочется есть, с этим уже богу нечего считаться, тем более что зачем богу деньги, что ему - тянучки, что ли, покупать в лавочке? Но все-таки лучше спросить, ведь у Динки нет ни гроша в кармане.

- Скажите, пожалуйста, людына, - вежливо обращается Динка к проходящей женщине в платке, - в лавре всех кормят?

Женщина удивленным взглядом окидывает маленькую фигурку в нарядном плаще.

- Ну, а як же не кормят? Монахи ж сами и стряпают и подают... - Она хочет еще о чем-то поговорить с барышней, но та весело кивает ей головой и прибавляет шагу, женщина недоумевающе смотрит ей вслед.

Перед Динкой широкий мощеный двор лавры. Она расположена в очень красивом, высоком месте над Днепром. Старинная церковь упирается в небо сияющим на солнце золотым крестом, а под горой, на берегу реки, монахи ловят неводом рыбу...

Динка уже шествует за людьми по широкому двору лавры.

Теперь звон колоколов бьет ей прямо в лицо и уши! Глаза с жадным любопытством ощупывают лица богомольных старух, слепых и зрячих, бедных, богатых, крестьянок и барынь, скрывающих лица под темными вуалями, , женщин с хилыми, золотушными детьми, нищих и калек, постукивающих по камням обитыми железом костылями...

Динка внимательно оглядывает двор, она боится как-нибудь нечаянно провалиться в пещеры, о которых говорила Алина. Но все люди идут и идут... Никто не проваливается, а неподалеку от церкви под деревянным навесом стоят длинные столы и такие же длинные скамейки. От столов подымается душистый пар, верующие едят горячий постный борщ... Динка сглатывает набежавшую слюну и нерешительно направляется к скамье. Прямо перед ней вдруг возникает длинная фигура монаха; черная ряса его стянута широким поясом, На голове монашеский клобук. Монах, ловко балансируя между верующими, ставит на стол целое блюдо румяных, горячих пирогов... Тихое умиление сходит на душу Динки.

"Вот как здесь угощают! И борщом и пирогами!" - растроганно думает она и с полным правом голодного, нуждающегося в пище человека берет с блюда пирог, залезает за стол и, придвинув к себе миску борща, уписывает его за обе щеки...

Углубившись в это занятие, она не видит, как монах обходит сидящих за столом с кружкой, в которую каждый бросает свою лепту за съеденный обед.

Монах останавливается перед Динкой и ждет... Динка испуганно отодвигается от него и, положив ложку, молча мотает головой. Но монах неотступно стоит перед ней и ждет... По длинному, унылому лицу его землистого цвета ползут крупные капли пота, из-под монашеского клобука свисают на плечи грязно-желтые волосы.

- У меня нет денег... - с ужасом глядя на него, тихо говорит Динка.

Монах долго смотрит на нее тусклым взглядом бесцветных маленьких глаз и, словно нехотя, побренчав кружкой, отходит, а за столом раздаются возмущенные голоса:

- Что же ты, девочка, за чистый стол села? Шла бы вон к убогеньким, там и даром кормят... Али так кто копеечку на пирожок подаст...

- А это, видать, чья-то девочка... не из простых...

Седая женщина в черной шляпке с вуалью укоризненно качает головой:

- Нехорошо, дитя мое, обманывать бога.

- Но ведь бог знал, что я хочу есть и что у меня нет денег, - дрожащим голосом оправдывается Динка. - Я думала, что бог кормит всех бесплатно...

- Бог-то кормит, милушка; вон сколько калечных да убогеньких сидит, подаяниями добрых людей да милостью божьей питаются. Бог-то кормит, а только людям тоже совесть надо иметь, а ты с этаких лет да в такой одеже...

Динка не в силах больше слушать, что ей говорят верующие; с трудом вылезает она из-за стола, уши ее горят, ноги отяжелели... "Только бы уйти, только бы скорей уйти", - думает она и почти бежит к воротам, а колокольный звон бьет ее по голове, гонит на улицу... Динка уже не видит, что над ее головой цветут каштаны, что высокие бело-розовые цветы их стоят так стройно и прямо, как перевитая золотом свеча у нарядной невесты, ей уже не кажется, что окутанный воздушным облаком Киев заневестился... Динка не чувствует, как из палисадников, перегнувшись ветками через забор, сирень дружески хватает ее за рукав... Ничего этого не видит больше Динка. В ушах ее бренчит кружка монаха, в глазах неотступно стоит его длинная черная фигура и грязно-желтые космы, свисающие вдоль унылого лица. Домой! Домой!..

Но у ворот дома ее задерживает Хохолок.

- Я уже выдержал два экзамена... Хочешь, я повезу тебя опять за цветами?

- Нет, - качает головой Динка. - Я не хочу... Ведь тогда это были первые цветы, а сейчас их много, и мне не надо.

Хохолок с сожалением смотрит ей вслед... В классе у него много товарищей, но дома он всегда один. И хотя эта девочка младше его на два года, он хотел бы дружить с ней. Но она уходит, не оглядываясь. Она очень скучная сегодня, эта нескучная девочка...

У крыльца Динка неожиданно замедляет шаг, оглядывается. Ей вдруг неудержимо хочется рассказать кому-то о том, что с ней произошло, освободиться от тяжелого, противного груза на сердце.

- Хохолок! - зовет Динка.

Мальчик одним прыжком достигает крыльца.

- У тебя длинный язык? - строго спрашивает Динка.

- Короткий.

- Значит, ты умеешь молчать?

Мальчик пожимает плечами и отвечает тихим, серьезным голосом, слегка заикаясь:

- Я луч-ше уме-ю молчать, чем го-ворить. Динка нетерпеливо кивает головой и, схватив его за руку, отбегает к воротам. Там, жестикулируя и захлебываясь словами, она рассказывает ему про свое путешествие в лавру. Прижав руку к животу и глотая слюну, жалуется на то, как ей хотелось есть, как она уплетала за обе щеки горячий борщ и пирог и как черный монах с длинным лицом и желтыми космами бренчал перед ней железной кружкой... И как она еле-еле выбралась из-за стола. Но тут Хохолок, прижавшись спиной к воротам, вдруг съезжает на землю, беззвучно хохоча и дрыгая ногами. Динка на мгновение замолкает, но смех товарища, прорвавшись сквозь тяжелое ощущение стыда, вдруг словно освобождает ее душу; она видит себя, Динку, где-то со стороны, и непобедимый целительный смех возвращает ей радость этого дня.

- Я же вправду... думала... что задаром. Хорошо, что я у боженьки только один пирог съела... - заикаясь от смеха, добавляет она. - Я еще хотела кваску...

Глава двадцать третья

Давно остались позади тревожные дни экзаменов. Алина и Мышка благополучно перешли в следующие классы. Мышка со своими четверками спокойно перебралась в пятый класс, а Алина, с горящими щеками, растревоженная и разволнованная собственными успехами, с блеском заняла подобающее ей место в седьмом классе. Вася тоже сдал свои зачеты и перешел на второй курс. Один Леня оставался еще только учеником своего репетитора.

В семье Арсеньевых наступило затишье.

Марина с трудом сводила концы с концами, от мужа не было никаких известий, брат тоже молчал. Катя написала коротенькое письмецо и жаловалась, что ребенок внес раздор между нею и Костей.

"...Костя дрожит над сыном и требует, чтобы я уехала с ним к вам, потому что зима тут суровая, изба, в которой мы живем, промерзает насквозь, бревенчатые стены изнутри покрываются инеем. Купаем Женьку и пеленаем только на русской печке. И все же я не соглашаюсь уехать, здоровье Кости подорвано, он затоскует и погибнет один... Мы часто спорим, и это очень тяжело..."

Письмо Кати огорчило Марину, она перечитывала его и потихоньку от всех плакала. Чаще всего получались письма от Лины. После низких поклонов Лина сообщила, что Иван Иванович поступил на железную дорогу и мечтает выучиться на машиниста, а насчет Никича Лина в каждом письме повторяла одно и то же:

"...Не трогайте вы с места старика, за ним здесь хороший уход, а у вас ходить за ним некому, намучаетесь вы с ним..."

Письма Лины только подстегивали Арсеньевых.

- Ax, боже мой! Надо же скорей его брать, что это Лина выдумывает! волновалась Марина.

Никичу давно уже были посланы письма, в которых Марина и дети настойчиво звали его к себе, но в последнее время Никич тоже молчал.

Все это очень угнетало Марину, она осунулась, побледнела и по вечерам, опустив на руку голову и помешивая ложечкой чай, грустно задумывалась.

- Я еще никогда не видела маму такой... - с тревогой говорила сестрам Мышка.

- А вы поменьше жалуйтесь, что вам жарко и душно, все равно мама ничем не может помочь! Особенно ты, Динка! - возмущенно говорила Алина.

- А что я? Разве я жалуюсь? Это Мышка вытянулась, как ниточка, и все время попадается маме на глаза со своими острыми лопатками! - сердито бурчала Динка.

Она не чувствовала себя виноватой потому, что после двух неудачных походов нашла в себе силу воли честно сказать матери:

- Мама! Передари мне что-нибудь другое, потому что я все время расширяюсь, у меня такая плохая зона, что один раз я даже расширилась на лавровые пироги...

Заодно Динка рассказала и про торговку на базаре. Мама слушала и смотрела на дочку такими грустными, утомленными глазами, что Динка бросилась к ней на шею с глубоким раскаянием.

- Мама, я больше никуда не уйду! Мама, ты из-за меня такая грустная, да, мама? Из-за меня?

- Нет, Диночка... Просто я думаю, как бы мне вас чаще отправлять за город? Может, хоть по воскресеньям будем ездить куда-нибудь!..

Хохолок, который теперь часто заходил к Арсеньевым, предлагал возить Динку за город на своем велосипеде, но Леня строго-настрого запретил это.

- Смотри, Андрей, не вздумай и правда брать ее, а то, если что случится, ты со мной век не рассчитаешься, - сурово предупредил он. - Жара, духота, а я как безрукий сижу, никуда не могу сестер свозить! - с отчаянием жаловался Леня своему репетитору.

- Ну-ну! Этим летом ты и безрукий и безногий, нам нельзя терять ни одного дня. Пусть ездят с Алиной.

Но поездка с Алиной была мучением для всех троих. Алина ежеминутно дергала сестер, боялась, что они потеряются, сядут не на тот поезд, и бог знает чего еще она боялась, только щеки у нее всю дорогу пылали, а испуганные голубые глаза так тревожно смотрели по сторонам, словно она вывезла своих сестер не на прогулку, а на передовые позиции под обстрел неприятеля. О поездке на Днепр не могло быть и речи; куда-нибудь в лес они тоже не попадали. Приехав на ближайшую станцию, Алина добиралась с сестрами до какой-нибудь рощи или до опушки леса и, разостлав на траве плед, усаживалась с книжкой, ежеминутно командуя:

- Дина, не бегай далеко! Дина, не заглядывай за чужой забор, это неприлично!

Мышка, жалея старшую сестру, ходила как тень за Динкой, и, промучившись до обеда, все трое с удовольствием возвращались домой. В конце концов они начали устраивать эти поездки не для себя, а только для мамы, чтобы она не беспокоилась.

- Мы так хорошо надышались, - хитрили все трое, возвращаясь.

Потом уже они окончательно отказались от всяких поездок, считая самой дальней своей прогулкой Ботанический сад.

Однажды вечером, когда Марина грустно наигрывала что-то на пианино, Мышка, прижавшись к ее плечу, тихо спросила:

- Мамочка... А что, если послать дяде Леке емшан?

- Нет, зачем же... Если он не едет и не пишет, значит, ему нельзя, а мы будем срывать его с места емшаном! - отвечала Марина.

Вася, сидя, как всегда, в своем кресле, прислушался.

- А что это такое - емшан, если не секрет? - с любопытством спросил он.

.. Степной травы пучок сухой,

Он и сухой благоухает

И разом степи надо мной

Все обаянье воскрешает...

с улыбкой продекламировала Марина.

- Мама, я расскажу Васе! Можно, я расскажу? - выскочила Динка и, не дожидаясь разрешения, начала сбивчиво рассказывать своими словами вперемежку с рифмованными строчками:

Когда в степях за станом стан

Бродили орды кочевые,

Был хан Отрок и хан Сырчан

Два брата, батырй лихие...

И вот один раз, когда они пировали, - с жаром рассказывала Динка, - когда у них "велик полон был взят из Руси", на них вдруг, как буря, налетел русский князь Мономах и разбил их наголову! И вот тогда

Сырчан в донских залег мелях,

Отрок о горах Кавказских скрылся!

...И шли года...

Гулял в степях

Лишь буйный ветер на просторе!

Но вот скончался Мономах...

И плачет по нем Русь, а хан Сырчан зовет певца и к брату шлет его с наказом!

Он там богат, он царь тех стран,

Владыка надо всем Кавказом!

Но ты скажи ему, чтоб бросил все, что умер враг, пусть он идет к себе на родину, в благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой,

Когда ж на песнь не отзовется,

Свяжи в пучок емшан степной

И дай ему, и он вернется!

Певец едет к хану, говорит, что брат велел ему вернуться...

- Отрок молчит, на братний зов

Одной усмешкой отвечает...

Певец ему поет песни его родных степей, но хан нахмурился и отвернулся...

И взял пучок травы степной

Тогда певец и подал хану,

И смотрит хан и сам не свой,

Как бы почуя в сердце рану,

За грудь схватился... Все глядят:

Он - грозный хан, что ж это значит?

Он - пред которым все дрожат,

Пучок травы, целуя, плачет!

И вдруг, взмахнувши кулаком,

"Не царь я больше вам отныне!

Воскликнул: - Смерть в краю родном

Милей, чем слава на чужбине!"

Вот, Вася, какой волшебный этот емшан! - закончила Динка.

- Ну, это все так! Кстати, я вспомнил, это стихи Майкова. Но при чем тут вы? - спросил Вася. Марина засмеялась,

- А у нас в семье с давних пор так уж повелось, что, когда кто-то слишком долго отсутствует и не дает о себе знать или надо спешно вызвать его, то мы посылаем короткие строчки:

Ему ты песен, наших спой,

Когда ж на песнь не отзовется,

Свяжи в пучок емшан степной

И дай ему, и он вернется...

пояснила Марина. - Одним словом, для каждого из нашей семьи достаточно одного слова: емшан!

- А хорошо, честное слово, хорошо! - вскочил Вася. - Ну и что же, тот, кто получает такой призыв?

- О! - воскликнула Динка. - Он мчится как угорелый, он летит как стрела! Он так спешит на этот зов...

Динка вдруг оборвала себя на слове и, внезапно осененная какой-то мыслью, обвела всех затуманенным взглядом и села на свое место.

А наутро в дальнем уголке двора Динка о чем-то шепталась с Хохолком; потом Хохолок исчез и Динка ежеминутно выбегала к воротам... Наконец Хохолок вернулся и, разжав кулак, показал Динке прилипший к потной ладони телеграфный листок.

- В-от, - заикаясь, сказал он. - Еле при-и-нял-и, ник-то не знал, что та-кое ем-шан!

- Еще бы! - шепотом ответила Динка. - Это же волшебное слово! Его никто не знает. Но ты, Хохолок, знай! На всю жизнь запомни: емшан!

Глава двадцать четвертая

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Переполох поднялся вечером, когда Динка уже улеглась спать.

- Арсеньева, телеграмма! - крикнул на лестнице почтальон.

- Телеграмма! Телеграмма! - заволновались Мышка и Длина. - Мама, мама, иди скорей!

- Да слышу, слышу! Не кричите так, - торопливо идя по коридору, ответила Марина.

Леня, зажимая пальцем страницу учебника, пошел за Мариной.

- Что-то случилось, - упавшим голосом сказала Алина, прислушиваясь к шагам матери.

Худенькое личико Мышки сразу заострилось, словно она приготовилась услышать что-то ужасное.

- От кого бы это? От кого бы это? - вылезая на середину комнаты в длинной ночной рубашке, возбужденно тараторила Динка.

Марина медленно вошла в столовую, читая на ходу полученную телеграмму:

- "Выехали курьерским. Лека".

- Что?

- Что такое? Кто выехал? Прочти еще раз!

- "Выехали курьерским. Лека", - пожимая плечами, медленно повторила Марина.

- Ничего не понимаю... Кто и с кем выехал? Почему курьерским?

- Ну чего вы не понимаете? И почему никто не радуется? Ведь к нам едет дядя Лека! - кричала Динка.

- Мама! Дядя Лека едет не один! Он, наверно, везет Никича! А может, с ним Кулеша? - гадала Мышка.

- А вдруг Кулеша, правда? Может, он везет письмо от папы? Но зачем же везти, он мог бы передать через дядю Леку.

Алина, хмурясь, прочла телеграмму и передала ее Лёне. Леня читал, молча шевелил губами, вертел телеграмму в руках, потом вдруг спросил:

- Что, дядя Лека всегда ездит курьерским или в этот раз такая спешка?

- Вот именно. Никогда без особой нужды он не поедет курьерским... Вот это меня и тревожит, - сказала Марина.

- И как странно, мама, - усмехнулась Мышка, - я только вчера спросила, не вызвать ли дядю Леку емшаном, и вот он словно почувствовал и летит на курьерском! Просто чудо какое-то!

- Обыкновенное чудо! Обыкновенное чудо! - забормотала Динка. Она уже была смущена общей тревогой и побаивалась, что ее секрет откроется, как только приедет дядя Лека...

Дядя Лека приехал не один; из-за его плеча, как хилый пенечек около молодого дуба, выглядывала сухая фигурка Никича.

- Никич! - вскрикнула Динка и, обхватив обеими руками своего старого друга, чуть не свалила его с ног.

- Дина, Дина, пусти, уронишь... - испугалась Мышка.

- Никич, голубчик... - растроганно говорила Марина, обнимая старика.

- Ну, вот и добрался, пробился к своим, - задыхаясь, бормотал Никич, не успевая отвечать на объятия.

Дядя Лека, сильно встревоженный неожиданным вызовом, начал с того, что громко пересчитал всех по пальцам.

- Одна, две, три, четыре и пятый! И говорите сразу, что тут у вас случилось? - обнимая сестру, спросил он.

- Как - у нас? Это у тебя что-то случилось! Почему такая телеграмма? Как будто вы мчались как на пожар. Мы уже всё тут передумали...

Едва помещаясь в узком коридоре, приезжие и хозяева шли тесной кучкой, девочки на ходу обнимали то Никича, то дядю Леку...

Никич пытался что-то сказать, но Динка тащила его за руку:

- Пойдем, Никич, пойдем!

- Леонид! Отними у девчонок Никича! Они его уже сбили с ног и окончательно замучают! Лучше всего уложить его сразу в постель! - гремел в коридоре голос дяди Леки. Войдя в столовую, он еще раз обнял сестру, любовно оглядел ее, тоненькую, похудевшую, похожую скорей на старшую сестру девочек, чем на их мать. Дядя Лека покачал головой.

- Да, недаром ты мне емшан прислала! - неожиданно сказал он.

- Я? Послала емшан? Когда? - широко раскрывая глаза, сказала Марина.

Все сразу смолкли... У Динки загорелись уши, она спряталась за высокой спинкой кресла и оттуда с тревогой наблюдала за всеми.

- Э, сестреночка... - засмеялся дядя Лека. - У тебя ведь это испытанный способ! Ты своим емшаном можешь человека с того света вызвать!

Он засунул пальцы в карман пиджака и вытащил сложенный вдвое телеграфный бланк.

- А это что? Не емшан? Только довольно корявые слова, я подумал, что ты сочиняла их наспех, и очень встревожился...

Марина взяла из рук брата телеграмму и при общем молчании громко прочла:

- "Емшан пучок трава степная".

- Неправда! Я не так говорила! Это на почте перепутали! Или сам Хохолок... - неожиданно выскочила из-за кресла Динка и, увидев вокруг удивленные лица, заметалась: - Ну что вы все так смотрите! Я же хотела сделать вам чудо! Обыкновенное чудо! Чтобы вы обрадовались! И дядя Лека приехал! И даже привез нам Никича! Что же вы сердитесь? - Она всхлипнула и бросилась к Никичу: Никич, ведь тебя тоже привез мой емшан! Ведь ты не сердишься, Никич?

Никич ласково погладил ее по голове:

- А что же мне сердиться, если я тебя вот эдакой махонькой знаю... И со всеми твоими штучками. Да я к ним так привык, что без них мне вроде бы и скучно...

Леня с нежностью взглянул на старика.

- Характер у ней такой... Что ж тут обвинять, - начал было он, но, взглянув на Марину, осекся.

Лицо у Марины побледнело и стало таким твердым, холодным, как будто оно высечено из камня и никогда на нем не было теплой человеческой улыбки... Это было самое худшее, чего больше всего на свете боялись девочки.

- Дина, ступай в свою комнату, мне нужно поговорить с тобой!

Девочка низко опустила голову и покорно пошла к двери.

- Может быть, ты отложишь? - тихо спросил сестру дядя Лека.

- Нет... Прости... Не могу... - отрывисто бросила Марина и ушла вслед за Динкой.

В комнате наступило тяжелое молчание, потом Леня вдруг рванулся к Динкиной комнате, но дядя Лека взял его за плечи:

- Есть такие дела, когда нельзя вмешиваться. Леня, кусая ногти, отошел в угол. Девочки сидели тихие, подавленные.

- А ну-ка, хозяюшки, дайте-ка нам с Никичем чаю! Есть в этом доме чай? потирая руки, нарочито громко и весело спросил дядя Лека.

- Есть! Есть! - засуетились девочки.

Марина недолго говорила с дочкой. Но после этого разговора Динка уткнулась лицом в Ленькин пиджачок и, войдя с ним в его комнату, дала волю слезам.

- Мама сказала... что есть такие дети... они... считают себя умнее взрослых... и лезут... во все дела.

- Ну хватит, хватит... - успокаивал ее Ленька. Но девочка не могла успокоиться.

- Мама сказала... я вырасту и буду мешать... всем хорошим людям... как самоуверенный... - Она на минутку затихла, пытаясь вспомнить еще одно слово, это слово почему-то напоминало ей индюка, но она забыла его. - Я вырасту и буду как пышный, самоуверенный дурак... - громко плача, жаловалась она своему другу.

- Ничего, ничего... - бормотал Ленька. - Из дурака умного сделать можно, а вот из умного дурака уже не сделаешь... Это она так, к слову сказала...

Глава двадцать пятая

ОГЛУШИТЕЛЬНАЯ НОВОСТЬ

Марина разливает чай, шутит с Никичем.

- Дина, Леня! Идите пить чай! - как ни в чем не бывало зовет она.

Динка проходит мимо с опущенной головой; Леня ведет ее в кухню умываться. Дядя Лека укоризненно качает головой:

- Перетянула, сестреночка, перетянула.... - Это уже не шалость, а серьезный проступок, - тихо отвечает Марина.

Когда Леня и Динка усаживаются за стол, дядя Лека, помешивая ложечкой чай, вдруг хитро подмигивает Никичу:

- Ну, как ты думаешь, Никич? Сказать нам или не сказать нашу оглушительную новость?

- Я так думаю, самое время, - говорит Никич. - Ну, значит, сейчас я вас всех развеселю. Слушайте же! Мне дано порученце купить в лесной глуши под Киевом уютный, тихий хуторок с какой-нибудь хаткой на курьих ножках и перевезти туда на летние каникулы семью Александра Дмитриевича Арсеньева, в первую очередь, конечно, Динку...

Девочка слабо и недоверчиво улыбается, но дядя Лека дружески кивает ей.

- Да, да, Динку в первую очередь... Ну, и остальных, конечно! Повторяю, хуторок этот надо найти в лесной глуши, подальше от станции.

- Что это такое, Олег? Я не понимаю... - удивленно спрашивает Марина.

Брат улыбается, наклоняется к ней и что-то тихо шепчет... - Ну, а кстати можно каждое лето вывозить туда детей... - так же тихо добавляет он. Замечательно! - вспыхнув, говорит Марина. - Но ведь это дорого стоит, наверно?

- Не думаю... Но денег на эту покупку мне ссудили в достаточном количестве, так что завтра же я начну действовать. Надо бы расспросить кого-нибудь из киевлян, какие тут есть красивые места, - говорит дядя Лека.

Динка беспокойно вертится на стуле, потом, не выдержав, тихо говорит:

- Хохолок все места под Киевом знает.

- Мама! Дядя Лека шутит или это правда? - спрашивает Мышка, придя в себя от удивления.

- Нет, он не шутит, - серьезно говорит Алина. - И я, конечно, все поняла... Только где же найти такое глухое место?

- Да Хохолок найдет, он везде ездит... - снова не выдерживает Динка и робко взглядывает на мать.

- Да вот тут есть такой мальчик, Динкин приятель, - кивает головой Марина. - Он, кажется, хорошо знает все окрестности Киева!

- Нет! Послушай-ка их, Никич! До чего спокойно они приняли эту оглушительную новость! Я просто разочарован. Ведь мы с тобой, Никич, думали, что наши девчонки будут скакать до потолка, а Леонид до крыши!

- Да мы просто еще в себя не пришли! - засмеялась Мышка.

- Нет, вы только подумайте, что каждое лето после экзаменов вы будете отправляться на свежий воздух, копаться в земле, сажать деревья, огородину всякую, а я да, может быть, и еще кто-нибудь будем пользоваться трудами рук ваших! - шутил Олег.

- Эх, сказка! Лес, река! Слышь, Макака! Да это и царю не снился такой хуторок в лесу! - разгорелся вдруг Леня.

Глядя на него, Динка забыла, что она "пышный самоуверенный дурак", и, вскочив со стула, бросилась к дверям:

- Я сейчас приведу Хохолка. Можно?

Хохолок действительно знал много мест за городом. У него самые красивые места были даже отмечены в записной книжечке.

- Я знаю од-но такое место, там молния ударила в дуб, и хозяева не хотят жить на этом хуторе! Это версты три от станции... Там и глушь, и заросший пруд, и густой орешник, и родник на лугу!

- Всё! Всё! - кричал дядя Лека. - Завтра же едем! Ну, а соловьи там поют? - спросил он у Хохолка.

- И соловьи... и ля-гуш-ки, - серьезно ответил Хохолок.

Глава двадцать шестая

НЕСМЕТНЫЕ СОКРОВИЩА

Прошло всего две недели со дня приезда дяди Леки, а семья Арсеньевых, к своему удивлению, стала обладательницей маленького хуторка с белой хаткой. А в Динкиной жизни произошло настоящее чудо. Она вдруг почувствовала себя хозяйкой всех лесов, полей и рек. И не только лесов и полей, а и двух деревень, между которыми в лесной глуши приютилась белая хатка. Несметные сокровища таились в лесах для Динки... Сладкая дикая малина, припеченные солнцем ягоды земляники, кокетливые шляпки лисичек, покрытые белой пленкой, молочные маслята, полные достоинства белые грибы на толстых ножках... А птицы, белки, зайчики, а калина, усыпанная красными монистами!.. У Динки первое время разбегались глаза, и, остановившись среди зарослей малины, она разводила руками и пела:

Не счесть алмазов.

Уткнув лицо в букет полевых гвоздик, она мчалась по луговой тропинке к узенькой, изворотливой речонке... В буйной траве на влажном лугу расхаживали черногузы<Черногузы - цапли.>. Их длинные клювы ловко вылавливали себе на обед зазевавшихся лягушек.

При виде бегущей по тропинке девочки черногузы лениво лопали крыльями и, сложив, как две палочки, ноги, перелетали на другое место. Достигнув речонки, Динка сбрасывала платье и бросалась с головой в заросшую лесной зеленью и желтыми кувшинками воду...

Проголодавшись, Динка бежала домой. Алина и Мышка, поздоровевшие на воздухе, загорелые и веселые, варили на летней печурке, сложенной наспех из кирпича и глины, зеленый борщ...

Никто не упрекал Динку, что она где-то бегает, и Динка, вволю наслаждалась своей свободой.

- Ну что ты там еще интересного видела? - спрашивал дедушка Никич, сидя в тени ветвистого дуба в кресле-качалке.

- Некогда, дедушка Никич, некогда! Потом расскажу! У Динки было еще одно сокровище - это кривая на один глаз лошадь Прима. Дядя Лека купил ее у соседнего помещика вместе со старой бричкой. Прима каждый день утром отвозила на станцию маму и вечером встречала ее. На козлах сидел Ефим Бессмертный, единственный сосед новых хуторян. В полуверсте от Арсеньевых стояла наспех сколоченная хатка, в которой жил Ефим со своей молодой женой Марьяной. Как только Арсеньевы переехали в свое новое жилье, при первом же дожде оказалось, что крыша течет, двери перекосились, окна не открываются. Нужно было что-то делать. Ефим пришел сам и предложил свои услуги. Руки у Ефима были золотые. Высокий, кудрявый, с голубыми серьезными глазами, он сразу располагал к себе. Динка быстро подружилась с ним.

- Знаешь, мама, Ефим очень круглый сирота. У него ничего нет - ни лошади, ни коровы... За него и Марьяну не хотели отдавать, но Ефим отработал пану два лета за клочок земли, построил хатку и женился на Марьяне! Я уже была у них в гостях! Мамочка, пусть Марьяна помажет нам хату, она очень хорошо умеет мазать.

Арсеньевы познакомились и с Марьяной. Синеглазая, стройная, как тополек, Марьяна в вышитой украинской рубашке, с бусами на шее, казалось, только что сошла со сцены украинского театра... Ефим и Марьяна сразу расположили к себе Арсеньевых и стали их лучшими советчиками и помощниками. Под руководством Марьяны девочки вскопали землю под огород, посадили всякую зелень. Оставался последний месяц каникул... Леня с Васей жили в городе, Марина часто за бегала к ним со службы.

Увлеченная своей новой вольной жизнью, Динка как будто совсем забыла о Лёне.

- Как это так? - удивлялась Мышка. - Даже Алине и то как-то не хватает Лени, про себя я уже не говорю, я и без Васи скучаю, а Динка даже и не думает ни о ком.

- Ну и, пожалуйста, не напоминайте ей... У Лени последние считанные дни перед экзаменами! Не дай бог, Динка запросится сейчас в город!

Но Динка не просилась. У нее было много дела. С утра, когда Прима возвращалась со станции, Динка купала ее в пруду, чистила щеткой и вела на луг пастись. Все выпрошенные у матери деньги она тратила теперь на овес для своей любимицы, таскала ей со стола куски хлеба, и благодарная Прима, отличая от всех свою маленькую хозяйку, встречала ее радостным ржанием...

И еще было у Динки одно интересное, завязавшееся на хуторе знакомство. Это те дорогие "людыны", без которых даже в богатых лесах, среди несметных сокровищ земли Динка не мыслила своей жизни.

Глава двадцать седьмая

ДОРОГИЕ ЛЮДЫНЫ!

В первые дни Динка не испытывала одиночества, но однажды, остановившись на лугу среди густой травы и колыхающихся от ветерка ромашек, она вдруг остро почувствовала, что ей чего-то недостает.

Оглянувшись во все стороны, она попробовала громко и призывно крикнуть:

- Эй, эй! Где вы?

"Где вы... где вы..." - прокатилось за лугом и затихло без ответа.

- Ay!.. Ay!.. - еще раз крикнула Динка, и снова ей ответило только эхо. Тогда она побежала к Ефиму.

- Ефим, здесь есть где-нибудь такие людыны, как я? Такие дети, Ефим?

- Чого-чого, - усмехнулся Ефим, - а детей хватает!

- А где же они? Почему я никого не вижу?

- Ну, дак они, конечно, по деревням больше да в экономии пана! А чего ж вы их не видите, когда они вон-в кустах сидят, выглядают... Любопытные, как мухи. Я их и вчера видел, и сегодня, как шел к вам, - улыбнулся Ефим.

- В кустах? А где это? - беспомощно оглядываясь, спросила Динка.

- Ну, может, сегодня нету, так завтра будут... У них же свой интерес к городским людям.

Динка стала приглядываться к кустам и деревьям. Как-то утром за тремя березками мелькнул белый платочек. "Идут, идут!"

Но они не шли, а стояли. Мальчик и девочка. Девочка смущенно натягивала рукава вышитой рубашки и, склонив набок голову, смотрела на Динку серьезными голубыми глазами; из-под длинной широкой юбки с фартуком виднелись утопавшие в траве маленькие босые ноги.

Мальчик стоял немного поодаль; штаны его, застегнутые на одну пуговицу на животе, доходили ему до щиколоток, на плечах, поверх рубашки из серого полотна, болтался чей-то старый пиджак.

Динка, боясь, что гости уйдут, бросилась к ним, протянула руки:

- Здравствуйте! Здравствуйте! Пришли наконец! Она поймала прятавшуюся в рукаве загорелую руку девочки, похлопала по плечу мальчика.

- А я так ждала... Как вас зовут? - с интересом спросила она.

- Меня Федорка, а его Дмитро, - несмело ответила девочка.

Мальчик, щуря темные глаза, опасливо смотрел на хлопавшую его по плечу Динкину руку.

- Да вы не бойтесь! Меня зовут Динка!

- А я с того году пойду панских коров пасти, - ни с того ни с сего заявил вдруг басом Дмитро.

Федорка подняла свои тонкие бровки и дернула плечом:

- Не хвастай, бо это еще неизвестно! Павло сказал, если твоя матка принесет ему порося, то он возьмет тебя подпаском, а если нет, то кого другого пошлют.

- Нема у нас порося... - сердито сказал мальчик.

- А что это за порося такое? Почему этому Павло нужно порося? заинтересовалась Динка.

Федорка потуже завязала концы платка, выплюнула изо рта травинку.

- Так Павло - это ж приказчик пана... Он задаром не возьмет... Еще и по шее даст!

- Ого! - возмутилась Динка. - По шее! Из-за какого-то порося! Его самого надо по шее!

- Ой, боже ж мой! Хиба ж так можно казать! - испугалась было Федорка, но, взглянув на Динку, закрылась концами платка и звонко расхохоталась.

Смех у нее был такой дробный и заразительный, что Динка тоже начала смеяться. Хмыкнул и Дмитро, а потом, расхрабрившись, снова совсем не к месту спросил:

- А чого-то вы этот хутор купили? Тут молния на пруду в дуб ударила... Она в другой раз может ударить, деды кажуть - тут место нехорошее, по всем ночам филин кричит...

- Ну и что же? Пускай кричит! Я люблю птиц, - беспечно сказала Динка.

- Э, ни! - махнула рукой Федорка. - Его погано людям слушать. Он может на каждого беду нагнать.

Она вдруг обернулась к Дмитро и начала шепотом убеждать его в чем-то, повторяя одну фразу:

- Все равно ж найдут! Лучше сам скажи! Мальчик сердился, упрямился...

- Ну чего вы там шепчетесь! Говорите громко! Я никому не скажу, если это тайна! - вмешалась Динка. Федорка толкнула локтем Дмитро:

- Ну говори! Вот какой упрямый... Барышня никому не скажет!

- Я не барышня, я Динка! Ну говори твою тайну, Дмитро, - нетерпеливо перебила Динка.

Дмитро покусал губы и, глядя исподлобья на Динку, нехотя сказал:

- У вас под крыльцом я обрез спрятал... Если стрельнет, то может и насмерть прибить...

- Обрез? А что это такое? Ружье? - живо заинтересовалась Динка.

- То не настоящее ружье, оно обрезано, чтобы, значит, покороче было... объяснила Федорка.

- А где же ты взял его? - ахнула Динка.

- У нас, как батько помер, так мы с маткой полезли в подполье и нашли! А матка испугалась да и велела закинуть в пруд, а мне жалко стало, я его и подложил под ваше крыльцо... Тут никто не жил, - хмуро рассказал Дмитро.

- К нам, под крыльцо? Так ведь Ефим будет чинить это крыльцо и найдет! Что же ты сразу не сказал? Надо сегодня же перепрятать его в другое место! загорелась Динка. - Мы вот как сделаем...

Динка обняла своих новых приятелей за плечи и что-то зашептала...

- Дак он заряженный, в нем и пуля есть... - прерывая ее, шептал Дмитро.

- Ой, боже мой... - испуганно вздыхала Федорка.

- Ничего, ничего... Я осторожно... - уверяла Динка. - Только приходите вечером, как стемнеет.

Весь день Динка беспокойно прохаживалась около крыльца и, еле дождавшись вечера, побежала к трем березам.

- Идем, - шепотом сказала она Дмитро. - Я уже нашла место... Мы спрячем его в дупле старого дуба... Пойдем, Федорка!

- Э, ни! Я боюсь... - усаживаясь в траву и натягивая на коленки платье, замотала головой Федорка. - Я тут обожду... Бо воно как стрельнет, так и живой не останешься.

- Ну, нехай сидит. - Дмитро, задевая за ветки своим длинным пиджаком, пошел за Динкой.

В хате уже горели свечи; Мышка и Алина стелили постели, ждали со станции мать.

- Скорей, скорей! - торопила Динка. - Сейчас Ефим вернется со станции, он поехал за мамой...

Дмитро, сбросив пиджак, полез под крыльцо. В темноте были видны только босые пятки...

- Нашел? - нетерпеливо спрашивала Динка, поглядывая с опаской на дверь, из которой каждую минуту могли выйти сестры.

Дмитро молча шарил под крыльцом; потом наконец вылез. держа в руке что-то тяжелое. Динка увидела приклад и дуло настоящего ружья... Такое ружье, только много длиннее, она видела у дяди Леки, когда он собирался на охоту.

- Пошли! - сказал Дмитро.

Под старым дубом, в который ударила когда-то молния, оба остановились.

Огромный, широкий дуб выгорел и обуглился изнутри. Несмотря на это, толстые сучья его зеленели ветками, и наверху виднелось узкое, глубокое дупло.

Дмитро ловко вскарабкался на дерево и, положив в дупло свой обрез, благополучно спустился вниз.

- Пусть там и лежит, - сказала Динка. - А потом, когда я на следующий год приеду, мы решим, что с ним делать.

Федорка одобрила это решение. Все трое еще немного пошептались и, решив завтра обязательно свидеться, разошлись.

Глава двадцать восьмая

"СВЯТАЯ КРИНИЧКА"

Хуторские знакомые внесли в Динкину жизнь новые впечатления. У Федорки было много дела по дому. Отец ее служил сторожем в экономии пана, мать работала птичницей. Кроме Федорки, в семье были еще младшие дети. Федорка вместе со старой бабкой нянчилась с ними, поэтому у нее только в воскресенье выдавалось свободное время побегать с Динкой, но, несмотря на это, девочки уже побывали в казенном лесу, побывали и в соседних селах... Дмитро приходил чаще; его интересовало, что делается на хуторе. Усевшись в кустах, он часами смотрел, как Ефим чинит крышу и строит терраску.

- Вот как бы не взяли мы под крыльцом обрез, то ваш Ефим нашел бы его, говорил Дмитро.

Вечерами то он, то Динка лазали на дуб проверять, лежит ли в дупле обрез.

- Лежит, - шепотом говорила, прыгая на землю, Динка.

- Лежит, - передавал Федорке Дмитро.

- Ну и пусть лежит, - с облегчением говорила Федорка. - Стрельнет, так в дуб...

Она очень боялась обреза. Как-то в воскресенье Федорка собралась в казенный лес под Ирпенью и зашла за Динкой.

- Пойдем с нами! Люди говорят, что в казенном лесу объявилось чудо! Там есть такая криничка<Криничка (укр ) - родничок.>, и вот когда нагнешься над ней и посмотришь на дно, то там божья матерь является!

- Да ну? - удивилась Динка. - Откуда же она является?

- Ну, в воде, конечно.. Только не все ее видят, который человек очень грешный, тому ничего не видно... Вода и вода. А который безгрешный, тот видит.. Вот бабка и посылает меня... Пойдем, может, сподобит нас господь! перекрестившись, сказала Федорка.

- Пойдем! - равнодушно сказала Динка. - Только меня господь не сподобит, я неверующая!

Девочки пошли. Побегав по казенному лесу, они добрались до "святой кринички", как ее окрестили старухи, и с любопытством заглянули в нее. Криничка была неглубокая. Сквозь чистую прозрачную воду видно было дно. Динка нагнулась первая.

- Ничего тут нет! - засмеялась она.

Федорка, шепча какие-то молитвы и мелко крестясь, заглянула в криничку.

- Ой, мамонька моя! - простонала она. - Не вижу... Ничего не вижу... Не хочет мне божья матерь показаться. За грехи мои не хочет... - Федорка расплакалась. - Ну как я дома скажу, что не сподобил меня господь?

- Да чепуха это! Ничего там нет. Никто и не видит.

- Ох, нет, нет! В прошлое воскресенье сам батюшка в церкви говорил! И две старухи сами видели... Лежит в воде икона божьей матери с младенцем на руках. Безгрешные старухи, они и видели! А я, грешница, ничего не вижу...

Всю дорогу Федорка плакала, а Динка сердилась:

- Враки это все! Никто там ничего не видел! На следующее воскресенье девочки опять пошли. На этот раз около "святой кринички" собрался народ: матери принесли детей, появились откуда-то батюшка и два монаха...

Люди заглядывали в криничку, били себя кулаком в грудь, плакали горькими, покаянными слезами... Динка, протиснувшись вперед, к своему удивлению, увидела в воде икону божьей матери и, подозвав Федорку, сказала:

- Смотри скорей, а то опять будешь плакать! Вот она, твоя божья матерь!

Федорка глядела, крестилась, радовалась:

- Сподобил господь...

Но на обратном пути ее одолели сомнения:

- А ты, Динка, тоже видела божью матерь?

- Конечно, видела. Это же икона! Ее сами монахи подложили! Вот хитрюги какие! - хохотала Динка.

- Смотри, накажет тебя бог! - пугалась Федорка. - Не насмехайся лучше!

- Да я ни во что это не верю! А вот хочешь, пойдем раным-рано на эту криничну, я прыгну туда и вытащу тебе эту икону? Хочешь?

- Нет, нет! - замахала руками Федорка. - Я боюсь! Накажет нас бог, отнимет руки и ноги! Калеками станем, лучше и не говори мне такого!

- Ну, как хочешь! Только подумай сама, почему же нам одинаковая честь что тебе, то и мне? Ты верующая, тебе бы божья матерь и показалась, а мне зачем?

- Не знаю... - вздохнула Федорка. - Как я могу знать что божья матерь об нас думает?

Динка снова захохотала. Федорка обиделась. Утром Динка прибежала к ней мириться.

- Не будем спорить, - сказала она. - Когда-нибудь ты сама узнаешь, что все это неправда.

Федорка узнала через несколько дней. Она прибежала к Динке с неожиданной новостью.

- Чуешь, Динка? - живо сказала она. - На святую криницу зашли какие-то хлопцы с Киева... Кто говорит, студенты... Зашли, заглянули в криницу да и говорят: вот как здесь народ морочат! Один разделся, нырнул в криницу и вытащил икону богоматери... Монах давай шуметь на него, старухи плакать начали, а эти хлопцы только смеются: "Кому вы верите? Попам да монахам?" И теперь все... Не стали люди туда ходить, и я не пойду больше, - закончила Федорка.

- Вот здорово получилось! - рассказывая об этом дома, заключила Динка.

Глава двадцать девятая

ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ

Федорка была живая и любознательная девочка, а Динке нужна была слушательница. Усевшись на траву под тремя березками, Федорка могла без конца слушать Динкины истории. В этих историях вымысел был так искусно перемешан с правдой, что Федорка, слушая их, то смеялась, то плакала, то просто, удивляясь, говорила:

- И откуда ты так много знаешь? Как будто уже сто лег живешь на свете!

- А из книг? Я многое знаю из книг, - скромно сознавалась Динка.

- Вот если бы и мне выучиться читать! - сказала один раз Федорка.

Динка попросила маму привезти Федорке букварь и каждый день терпеливо показывала ей буквы. Память у Федорки была редкая, буквы она запоминала сразу.

- Когда я приеду на следующее лето, ты будешь уже читать! - радовалась Динка.

Незаметно шло время. Однажды Федорка пришла на хутор в красном монисто из калины; на голове у нее был венок из желтых осенних листьев.

Динка подняла глаза на три березки и увидела, что листья их тоже пожелтели.

- Федорка! - растерянно сказала она. - Ведь это осень! Уже наступила осень!

Федорка кивнула головой, и веселое круглое личико ее затуманилось.

- Наверно, скоро вам уезжать? - забеспокоилась она.

- Да-да, скоро... - машинально ответила Динка. Словно очнувшись от долгого сна, она вдруг увидела выросшие на полях стога, скошенное жито. Вспомнила песни жнецов. Все это было уже давно-давно...

- Осень, осень! Значит, уже скоро у Лени экзамены! Динку вдруг охватило страшное беспокойство, и утром, рано вскочив, она стала собираться в город.

- Мама, я поеду с тобой! Я очень соскучилась по Лёне...

- У Лени через три дня экзамены, ты можешь ему помешать! - строго сказала Марина.

- Ни в коем случае не бери ее с собой, мама; она сорвет Лёне все занятия, да еще в последние дни! - решительно запротестовала Алина.

- Конечно. Не надо тебе ехать, Диночка... Лёне сейчас очень трудно, вздохнула Мышка.

Но Динка как будто очнулась от долгого сна:

- Не говорите мне ничего, я все равно поеду! Я хочу быть с Леней...

Мать уехала. Сестры пробовали еще уговорить Динку, но она, молча сжав губы, собрала свой баульчик, сбегала попрощаться в экономию к Федорке:

- Вот тебе, Федорка, тетрадки, цветные карандаши... Я, может, еще приеду...

Федорка замигала длинными ресницами, вытерла концом платка круглые, как горошинки, слезы:

- Привыкла я до тебя...

Динка вытащила из кос новые ленты, сунула их Федорке и убежала. С Дмитро попрощалась весело, на ходу.

Видя, что все уговоры бесполезны, сестры тоже начали собираться.

Вечером, вернувшись со службы, Марина спокойно приняла эту новость.

- Ну что ж, ехать так ехать.

Потом она позвала Алину; они ходили по дорожкам, обнявшись, как две сестры, и о чем-то тихо, взволнованно говорили. Не говоря ни слова младшим детям, они допоздна мыли и прибирали хату, заставили Ефима наколоть дров и сложить их у печи.

- Я буду каждый день приезжать сюда, - говорила Марина.

Утром на пригорке Динка нежно гладила и целовала Приму. Они расставались на долгую-долгую зиму... Ефим брал лошадь к себе.

Лето кончилось... Динка шла через лес молча, с опущенной головой.

"Если б только Леня выдержал экзамены, - думала она, - если б только выдержал! Тогда и осень и зима - все было бы хорошо!"

Через час Динка уже нетерпеливо звонила у двери городской квартиры.

- Тише! Не бренчи так! - стоя сзади нее с сумками и баулами, предупреждали сестры. - Они же занимаются! Но по лестнице раздались быстрые шаги.

- Макака, ты? - обрадовался Леня. Динка без слов повисла у него на шее.

- А я думал, вдруг не приедешь, а у меня экзамены... А вот ты и приехала... Теперь не бойся! Я выдержу! - взволнованно говорил Леня, не замечая сестер и матери. - Я при тебе ни за что не провалюсь!

Сестры молчали. Они вдруг поняли, как нужна, как необходима была мальчику в эти трудные дни его Макака.

Мать тоже молчала, с горечью думая про себя:

"А мы могли бы не пустить ее..."

Глава тридцатая

"МОЙ ЧАС НАСТАЛ"

Леня вскочил рано, распахнул окно и тихо, торжественно произнес:

- Мой час настал!

- Наш час... - поднимаясь с кушетки, поправил его Вася. - Твой экзамен это и мой экзамен! И никогда еще в жизни у меня не было более трудного и ответственного экзамена!

В столовой уже собрались девочки. Покашливая, вышел из своей комнаты Никич. Марина торопливо готовила завтрак.

- Леня, съешь ветчины!

- Нет, лучше два яйца и кофе!

- Обязательно выпей кофе! - наперерыв предлагали и советовали девочки.

- Не закармливайте его и не разнеживайте, он готов к бою! - шутил Вася.

Из спальни вышла Динка; на ней была новая парадная форма с белым передником, в толстых косках пышные белые банты.

"А эта еще куда разоделась?" - хотел сказать Вася, но что-то в лице Динки остановило его. Может быть, от пышности белых бантов, но лицо ее казалось очень бледным, она все время ежилась, как будто ее знобило... Это была Динка, но то же время какая-то другая, жалкая, оробевшая девочка.

Леня взял с блюдечка стакан кофе, положил в него большой кусок сахара и, кивнув ободряюще головой, протянул его Динке.

Она покорно выпила и встала у двери.

- Диночка! Пусть Леня идет один, а мы с тобой будем ждать его около гимназии, - ласково сказала Марина. Динка вопросительно взглянула на Леню.

- Конечно, Макака!.. Ты зато самая первая и узнаешь! - сказал Леня.

- Что узнаю? - испуганно спросила Динка.

- Ну, узнаешь, как я отвечал, как выдержал...

На губах Динки появилась слабая, неуверенная улыбка.

- Ну, пошли, Леонид! Пошли! - бодро сказал Вася и, проходя мимо Динки, ласково погладил ее по голове. За воротами Вася остановился:

- Ну, дальше иди один, а я подожду тебя здесь! Леня пошел. На углу он оглянулся. Вася Гулливер стоял неподвижно, засунув руки в карманы и подпирая спиной ворота.

Вася думал о доме, который стал ему родным... Как омрачатся, как будут горевать все эти дорогие ему люди, если Леня не выдержит экзамен! Как переживет это сам Леня? Как и чем успокоит их он, Вася? Тем, что снова и снова часами и днями они будут сидеть с Леней над учебниками?.. Нет, этого не должно случиться.

Около мужской гимназии, где на аллее в желтеющей листве каштанов раскрываются колючие гнездышки и из них, как новенькие, отполированные шарики, падают на землю коричневые каштаны, где беззаботные дети набивают ими свои карманы, взволнованно прохаживаются взад и вперед Марина с Динкой. Сегодня у Лени самый важный, последний экзамен...

- Ой, мамочка, мамочка! - шепчет Динка. - Может быть, сейчас его уже вызвали?

Марина тоже волнуется. Вот будет беда, если мальчик провалится. Он так много занимался, так осунулся за последние дни, стал как-то молчаливее, сдержаннее...

А еще месяц назад он шел с ней по улице и, разговаривая об экзаменах, храбрился и только, время от времени тревожно взглядывая на Марину, повторял:

- Вот будет штука, если я провалюсь... И через несколько шагов опять:

- Вот будет штука...

"Хороша штука..." - грустно усмехаясь, думала Марина и, подбадривая мальчика, говорила:

- Ничего страшного, Леня! Провалишься, так будешь держать в середине зимы.

- Мама... - трогает ее за рукав Динка. - Смотри, уже выходят какие-то гимназисты!

Парадная дверь в мужской гимназии то открывается, то закрывается, а Марина с изнемогающей от волнения Динкой все прохаживаются и прохаживаются мимо... Но вот наконец что-то знакомое...

- Мама! Это он! Лень! Лень! - кричит Динка. Леня оглядывается по сторонам, прыгает с крыльца и мчится к ним навстречу:

- Я выдержал! Выдержал! Меня приняли! Сам директор сказал!

- Приняли! Приняли! - прыгает Динка. Щеки ее загораются румянцем, и в диком восторге она мчится вперед, чтобы первой сообщить эту радость домашним.

- Вася! - кричит она, завидев около ворот высокую фигуру в студенческой тужурке. - Ох, Вася!..

Она виснет у негр на шее, гладит его по лицу и, задыхаясь от волнения, залпом выпаливает три слова:

- Его приняли, Вася!

А Марина, идя рядом с Леней, крепко сжимает его красную, измазанную чернилами руку и радостно смеется.

- Вон идет Вася, - растроганно говорит она и, выпуская руку мальчика, чуть-чуть подталкивает его вперед.

Леня молча останавливается перед Васей, и оба они, улыбаясь, смотрят в глаза друг другу...

- Ну, обнимитесь же! - смеется Марина.

- Мы - мужчины, - говорит Вася, но, притянув к себе Леню, крепко обнимает его.

- Никогда не забуду я этого дня! - говорит Леня.

- Я тоже.

- Спасибо тебе, друг... - шепчет Леня. - И тебе тоже, - улыбается Вася.

- Пойдемте! Пойдемте! - хватая обоих за руки, кричит Динка и тащит их в дом.

- Подождите! - мечутся по комнате девочки. Они выстраиваются все трое на пороге с букетами осенних цветов. Мышка, краснея от смущения, отдает свой букет Васе... Так велела ей Алина. Но не все ли равно, кто велел? Вася счастлив, и все счастливы в этот счастливый день в семье Арсеньевых!

- А праздновать будем в первое же воскресенье на хуторе! - говорит Марина.

Она теперь часто после работы уезжает на хутор и возвращается поздно, одна, очень усталая и печальная... Алина, открывая ей дверь, ни о чем не спрашивает.

Глава тридцать первая

НИЧЕЙНЫЙ ДЕД

- Какой заплаканный день! - с сожалением говорит Динка, выходя на террасу.

Черные ветки дуба, словно бисером, усеяны дождевыми каплями, последние желтые листы слетают с деревьев и плавают в лужицах у крыльца, земля набухла, неживая, намокшая трава с редкими мелкими ромашками и вылинявшими васильками полегла на лугу...

- "Поздняя осень... Грачи улетели.. " - вспоминает Динка.

Теперь даже Марина не может ездить на хутор каждый день: рано наступают сумерки, часто моросит дождь, возвращаться на станцию через лес вечером стало очень трудно. Арсеньевы всей семьей приезжают на хутор в субботу и остаются на воскресенье. Они все еще надеются, что приедет отец... Старшие уже знают это от матери, одной Динке никто ничего не говорит, и она ни о чем не спрашивает, но догадывается. Она слышала, как дядя Лека, уезжая, делал подробный план, как пройти на хутор, ни у кого не спрашивая дорогу. Динка видит, что каждый раз мать, сестры и Леня оставляют около печки сухие дрова, а на столе и в буфете всякую еду. Закрыв дверь на терраску, мама прячет ключ в условленном месте под крыльцом.

В субботу Динка, обгоняя всех, мчится через мокрый лес... В сумерках чудится ей, что на хуторе в одном из окошек горит тоненький огонек.

Но нет, никого нет... Так и раньше, и теперь, в этот раз. Сегодня воскресенье, Динка проснулась раным-рано... Вчера Леня и Вася копали ямки для посадки саженцев черешни, вишни и молоденьких яблонь, в ямках набралась вода, всю ночь по железной крыше мелко и надоедливо стучал дождь. Динка в стареньком пальтишке и намокшей, как мышь, серой шапке с ушами, в стоптанных прошлогодних башмаках бегала вчера с Федоркой по лесу. Собирали поздние грибы, ели горьковатую рябину, аукались... Федорка, обвязанная материнским платком, с босыми, отмытыми и вытертыми мокрой травой ногами, свободно шлепала по лужам. Глядя на нее, Динка тоже сняла свои громоздкие, залепленные грязью башмаки и, почувствовав себя легче, с восторгом бегала по лесу, обнимала березки и, окликая подружку, беспричинно смеялась... До сумерек играли в прятки. Но лес стал такой редкий и прозрачный, что, как ни пряталась Федорка, Динка далеко видела рваный платок, из которого выглядывало круглое розовое лицо притаившейся за деревом Федорки.

Наигравшись, подружки разбежались по домам. Когда Динка вернулась, на хуторе уже зажгли свет.

В воскресенье Федорка была занята, старая бабка тащила ее с собой в церковь.

Динка грустно стояла на террасе и смотрела на хмурое небо.

- Ну, что ты стоишь? Дождя сегодня не будет - выходи на террасу, - сказал Леня. - Вон куда тучи ушли, на город! Динка обрадовалась:

- Значит, мы все деревья посадим сегодня?

- Конечно. Я и под дождем посадил бы, от этого дереву худо не будет. Спасибо Васе, помог мне вчера все ямки вскопать.

- А Вася уже уехал?

- ОН рано... Ему на урок надо.

Леня уже давно ходил в гимназию. В новом гимназическом мундирчике, затянутый поясом, в новой фуражке, у которой, по обычаю "бывалых" гимназистов, полагалось примять донышко, Леня был так не похож на себя, что сестры совсем затормошили его.

- Какой ты тоненький стал, высокий.... - восхищалась Мышка.

- Настоящий гимназист! - оценила с гордостью Алина. А Динка запрыгала, схватив Леню за руку:

- Пойдем пройдемся, чтобы все видели, какой ты гимназист!

Леня был счастлив и озабочен. Первые же дни в гимназии показали ему, что знаний и опыта у него все же маловато, что надо с неослабевающим усердием продолжать свои занятия с Васей.

- Чудом вскочил я в пятый класс. Но теперь уж не отступлюсь, я должен до рождества в первые ученики выйти!

Вася соглашался и, недоумевая, спрашивал:

- Что это за фантазия всей семьей, ездить каждую субботу на хутор? Ну, поехали бы мы с тобой раза два, посадили бы, что там надо... Удивляюсь Марине Леонидовне, честное слово, у нее бывают такие же фантазии, как у Динки!

- Так она ж ее мать! - смеялся Леня.

Он ни одной минуты не сомневался в своем друге, но посвятить его в тайну ожидания Арсеньевыми отца все же не мог. "Что зря об этом болтать? Мать захочет - сама скажет, а если молчит, значит, и мне говорить не надо", - решал про себя Леня.

- Да, сегодня денек будет неплохой, - определил он, стоя на террасе и показывая Динке на небо. - Вон, видишь, какой синий уголок уже очистился!

Леня не ошибся. К полудню показалось слепое солнце, а после обеда вдруг потеплело и стало так тихо, что Леня прямо перед терраской разжег костер и на кирпичах поставили варить грибную похлебку. Марина, подкладывая сучки и помешивая половником похлебку, сидела рядом на крылечке. Леня вытащил старую медвежью шкуру, подаренную когда-то дядей Лекой, и расстелил на земле, около огня.

- Вот тут и будем ужинать! - сказала Марина. Темнело, Леня вместе с сестрами сажал деревца.

- Ну, теперь остались последние четыре деревца - три березки и один дубок! Ваши березки и мой дубок! - весело сказал он. - Ну, показывайте, где какую сажать?

- Мама! Где сажать наши березки? - закричала Динка.

- Сажайте у каждой под окном, а у Лени под окном дубок! - распорядилась Марина.

Леня со старшими сестрами пошел рыть ямки.

- Начнем с Алины, - сказал он. Динка, оставшись одна, выбрала себе самую маленькую березу и, встряхнув ее, стала тщательно осматривать корни.

- Я буду расти, и березка будет расти, - сказала она вслух.

- А что, дивчинка, деревья сажаете? - раздался из кустов чей-то голос.

Динка вздрогнула, прижала к себе березку. Голос... голос... Но из кустов появилась согбенная старческая фигура в наброшенном на плечи домотканом армяке, из-под низко опущенного на лоб соломенного бриля свисали седые волосы и густые длинные усы.

- Сажаем, дедушка, - разочарованно вздохнула Динка.

- А не помочь ли вам, девоньки? - ласково спросил дед. Динка снова внимательно и настороженно оглядела его с ног до головы.

- Нет, дедушка. Спасибо! Мы сами с руками, - улыбнувшись, ответила она и тут же, подумав, что дед, может быть, голоден, спросила: - А ты чей, дедушка?

- Да я ничей, иду издалека, - как-то неопределенно ответил дед, вглядываясь в горящий костер, у которого сидела Марина.

- Подожди тут, дедушка. - Динка положила на землю свою березку и побежала к матери. Марина, склонясь над огнем, мешала грибную похлебку. - Мама! Там один ничейный дед. Можно его позвать?

- Где, где? - взволновалась Марина. Алина, Мышка и Леня, услышав громкий голос матери, обернулись.

- Сейчас! - крикнула Динка и, боясь, что дед уйдет, бросилась обратно.

- Пойдемте, дедушка, пойдемте! Не бойтесь, там моя мама! - весело сказала она старику, хватая его за рукав.

Марина, выпрямившись, стояла над костром, огонь освещал ее тонкую фигуру и заплетенную по-девичьи косу.

- Маму-то я вижу. А вот еще кто у вас? Может, прогонят странника? надвигая на лоб свою соломенную шляпу, сказал старик.

- Ой, что вы! Там только мои сестры еще и брат. У нас никто не прогонит. Мы не такие... - успокаивала его Динка, между тем как Марина поспешно шла к ним навстречу.

Остановившись в двух шагах, она тихо ахнула, выронила половник.

Ничейный дед молча шагнул к ней...

- Как же это ты сразу не узнала? Отца родного не узнала? - долго подтрунивали потом сестры над озадаченной Динкой.

- Да я думала, ничейный дед... Седые усы... - оправдывалась Динка.

- Папа, папа... Ты поживешь с нами? - прижимаясь к отцу, спрашивали дети.

- Поживу, поживу. В этот раз уж мы познакомимся поближе. Вот и с сыном о многом нам нужно переговорить, - глядя на смущенное лицо мальчика, говорил Арсеньев. Он уже снял свой седой парик, отлепил длинные усы, бросил на траву стариковский бриль и, наконец, предстал перед глазами жены и детей в своем настоящем виде, с такими знакомыми синими смеющимися глазами.

Далеко за полночь, потушив огонь, сидела на хуторе счастливая семья. Многое рассказывал отец... О пересыльных тюрьмах, о подпольной работе, связанной с постоянным риском попасть в руки полиции.

- Однажды иду я ночью с одного собрания. Разошлись мы все поодиночке... Решили, так будет безопаснее. Было это в Нерчинске. Улицы там глухие. Ну, иду я и слышу, кто-то идет сзади меня, шагах в десяти. Оглянулся - вижу, какая-то темная фигура, поднятый воротник. Ну, думаю, плохо. Видимо, шпик. Решил проверить. Начинаю сворачивать в разные улицы, так сказать, вожу его за собой. Он идет. Ну, думаю, ясно! Что ж тут еще ждать? Довел я его до проходного двора, замедлил шаг, подпустил ближе да как обернусь сразу:

"Ты что, мерзавец, за мной по пятам ходишь? А ну, живо чтоб духу твоего тут не было!" Выхватил револьвер и вдруг. слышу: "Тише, тише, товарищ Скворцов! Это я, Кулеша.. Товарищи просили для безопасности проводить вас..." Тьфу, черт! Какой конфуз получился! Чуть я его не пристукнул на месте! рассказывал Арсеньев.

Все смеялись. Динка с восторгом впитывала каждое слово отца.

На семейном совете было решено, что Марина откажется от службы в частной фирме и поживет с отцом на хуторе, а дети будут приезжать каждую субботу на воскресенье.

- А там посмотрим, как дальше будет! Загадывать надолго нашему брату нельзя, - улыбнулся отец и, поглядев на Динку, спросил: - Ну, а как вы там без мамы обойдетесь?

- Ну, что там! За милую душу проживем! - храбро сказала Динка. Ради отца она готова была на самую тяжелую жертву - разлуку с матерью.

Долго, долго сидела тесной кучкой счастливая семья. Динка забралась к отцу на колени и, прижавшись головой к его груди, слушая его рассказы, думала, что если б уже была революция и папа остался навсегда с ними, то ей, Динке, никогда уже не пришлось бы плакать из-за сытой морды торговки или из-за мальчика с оторванным ухом. Всем, всем было бы уже хорошо жить на свете. И, хлопая сонными глазами, Динка отдавалась своим сладким мечтам, прерывая рассказ отца неожиданными вопросами.

- Папа, а после революции будут кормить всех уличных сирот?

- Конечно, доченька, - гладил ее по голове отец.

- И учиться они будут?

- Все, все будут учиться, Диночка.

- И Федорка, папа? Она очень хочет.

- Конечно, доченька.

- И велосипеды всем купят, да, папа? - сонно мечтала Динка. Глаза ее уже совсем закрывались, но жизнь обещала так много хорошего, светлого, необычайного, так много еще нужно было спросить...

Сестры тоже не отходили от отца. Леня стоял рядом и улыбался такой мягкой, любящей улыбкой, что Марина тихонько шепнула мужу:

- Посмотри на сына...

- А ну-ка, дочки, - шутливо сказал отец, - дайте-ка мне обнять сына. Ведь мы с матерью давно мечтали о сыне.

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?