Прошла неделя, а мы с Мишей все не разговаривали

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 29 из 48Следующая ⇒

8. Среди льдов

В тот февраль, когда моя мама получила письмо с просьбой перевести «Хроники любви», снега выпало почти на два фута, и мы с Мишей построили в парке снежную пещеру. Мы трудились часами, и пальцы у нас онемели от холода, но мы все равно продолжали копать. Когда закончили, забрались внутрь. Через входное отверстие в пещеру просачивался голубой свет. Мы сидели рядом, плечо к плечу. «Может, когда‑нибудь я отвезу тебя в Россию», – сказал Миша. «Мы могли бы пойти в поход по Уральским горам, – сказала я. – Или хотя бы в казахские степи». Когда мы говорили, изо рта шел пар. «Я покажу тебе комнату, где я когда‑то жил с дедушкой, – сказал Миша. – И научу кататься на коньках по Неве». – «Я могла бы выучить русский язык». Миша кивнул: «Я тебя научу. Первое слово: daj». – «Daj». – «Второе слово: ruku». – «Что это значит?» – «Сначала повтори». – «Ruku ». – «Daj ruku». – «Daj ruku. Как это переводится?» Миша взял меня за руку.

9. Если она существует

– А с чего ты вообще взяла, что Альма приехала в Нью‑Йорк? – спросил Миша. Мы доиграли десятую партию в рамми[63] и теперь лежали на полу в его комнате, уставившись в потолок. У меня в купальнике был песок, и на зубах тоже. Мишины волосы еще не просохли, и я чувствовала запах его дезодоранта.

– В четырнадцатой главе Литвинов пишет о веревочке, которая тянется через океан, связывая его с девушкой, уехавшей в Америку. Он ведь сам был из Польши, но мама говорит, он успел сбежать до того, как туда нагрянула немецкая армия. Нацисты убили почти всех в его родном городе. Так что если бы он не сбежал, не было бы никаких «Хроник любви». А если Альма была из того города – а я готова поспорить на сто баксов, что так оно и было…

– Ты уже и так должна мне сто баксов.

– Дело в том, что среди тех отрывков, которые я прочла, есть такие, где Альма еще маленькая, ей там лет десять. Так что если она существует – а я думаю, что это так, – Литвинов должен был знать ее с детства. Значит, они скорее всего жили в одном городе. А в Яд ва‑Шем в списках нет ни одной Альмы Меремински из Польши, которая бы погибла в войну.

– Кто такой Яд ва‑Шем?

– Это музей холокоста в Израиле.

– Хорошо, но ведь совсем не обязательно, что она была еврейкой. И даже если и так – если она на самом деле была, и была еврейкой, жила в Польше и правда сбежала в Америку, – откуда ты знаешь, что она приехала именно в Нью‑Йорк, а не в какой‑нибудь другой город? В Анн‑Арбор, например?

– Анн‑Арбор?!

– У меня там двоюродный брат, – пояснил Миша. – И вообще, я думал, ты ищешь Джейкоба Маркуса, а не эту Альму.

– Так и есть, – подтвердила я.

Я почувствовала, что тыльная сторона его ладони слегка коснулась моего бедра. Как ему объяснить, что начала я искать человека, который смог бы снова сделать мою маму счастливой, но сейчас уже искала кое‑что еще. Хотела узнать о женщине, в честь которой меня назвали. И о себе тоже.

– Может, Джейкоб Маркус как раз из‑за Альмы захотел получить перевод книги, – предположила я, не потому что в это верила, а потому что не смогла придумать, что еще сказать. – Может, он был с ней знаком. Или тоже пытается ее найти.

Хорошо, что Миша не спросил меня, почему Литвинов не поехал за Альмой в Америку, если он был так в нее влюблен; почему вместо этого он поехал в Чили и женился на женщине по имени Роза. Мне же в голову приходила только одна причина: у него не было выбора.

За стеной Мишина мама кричала на его отца. Миша приподнялся на локте и посмотрел на меня сверху вниз. Мне вспомнилось прошлое лето, когда нам обоим было по тринадцать. Мы стояли на крыше его дома, под ногами был мягкий гудрон, и Миша учил меня целоваться по‑русски (школа Шкловски). Мы знали друг друга два года, и вот он лежал рядом, моя нога касалась его ноги, а живот его был прижат к моим ребрам. «Я не думаю, что мир перевернется, если ты будешь моей девушкой», – сказал он. Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Мои предки разговаривали на семи языках; в тот момент мне пригодился бы хотя бы один. Но я так и не смогла ничего сказать, и Миша наклонился и поцеловал меня.

10. Потом

Его язык оказался у меня во рту. Я не знала, надо ли дотронуться до его языка своим или сдвинуть свой язык в сторону, чтобы не мешать его языку двигаться свободно. Не успела я с этим разобраться, как Миша вынул язык и закрыл рот, а я случайно осталась сидеть с открытым ртом, и, видимо, это было ошибкой. Я решила, что на этом все закончилось, но он снова открыл рот, а я этого не ожидала, так что в итоге он лизнул мои губы. Когда я открыла рот и вынула язык, было уже поздно, потому что Миша снова убрал язык.

А потом мы вроде как попали в такт и стали открывать рты одновременно, будто оба пытались что‑то сказать. Я обняла его за шею, как Ева Мария Сейнт обнимала Кэри Гранта в сцене в вагоне в фильме «На север через северо‑запад». Мы валялись на полу, и наши промежности соприкоснулись, но лишь на секунду, потому что потом я случайно задела плечом его аккордеон. Рот у меня был полон слюны, и дышать было трудно. В небе за окном в сторону аэропорта Кеннеди пролетел самолет. А за стеной кричал теперь уже Мишин отец. «Из‑за чего они ругаются?» – спросила я. Миша откинул голову. Какая‑то мысль отразилась у него на лице, она будто была на языке, которого я не понимала. Я подумала, не изменятся ли теперь наши отношения. «Merde», [64] – пробормотал Миша. «Это что значит?» – спросила я. «Это по‑французски». Он убрал прядь волос мне за ухо и снова стал меня целовать. «Миша», – прошептала я. «Тсс», – шепнул он и обнял меня за талию, засунув мне руку под рубашку. «Не надо, – сказала я и села. – Мне кое‑кто другой нравится». Едва я это сказала, как тут же пожалела о своих словах. Ясно было, что больше сказать нечего, я встала и надела кроссовки, в которых было полно песка. «Мама уже, наверное, волнуется, где я». Мы оба знали, что это неправда. Когда я встала, на пол посыпался песок.

Я в сотый раз перелистала «Съедобные растения и цветы Северной Америки». Потом поднялась на крышу дома, чтобы проверить, смогу ли я определить какие‑нибудь созвездия, но освещение было слишком ярким. Тогда я спустилась во двор, чтобы потренироваться, как ставить в темноте папину палатку. Я поставила ее за три минуты пятьдесят четыре секунды, улучшив почти на минуту свой собственный рекорд. Закончив, я забралась в палатку, легла и постаралась вспомнить как можно больше о своем отце.

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии