Эдуард учаров по мотивам книги стихов «возвращение»

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 3

РОБЕРТ ВИНОНЕН

…И ты всё шагаешь…

(о книге «Цветоповал»)

Стихи Рамиля Сарчина на первый взгляд довольно безыскусны, не претендуют на какие-то глобальные осмысления чего-либо.

Ах, как берёза пахнет стариною!

А в пору зимних и тревожных дней

Она всегда белеет надо мною

Как светлый образ родины моей.

Не отводя глаз от этого образа, поэт в другом стихотворении ещё уточняет, углубляет его:

Дрожат берёзовые ветви,

Как руки матери моей…

От бедности ли такая привязанность к немногому вокруг себя? Нет, пытливый художник суете поисков новых и новых объектов предпочитает по-новому раскрывать обыденное и привычное. Достоинство такой простоты в конкретности, наглядности того, о чём речь. Про что рассказано, то и показано. Такая поэзия освобождает от умозрительности, зато чревата сложностью внутренней: показана берёза, а сказано о матери, о родине. Не случайным кажется и написание этого святого слова – родина – с маленькой буквы. Заглавная буква несколько изменила бы интонацию, добавила сюда пафоса – ненужного, то бишь поэту несвойственного.

По многим стихотворениям книги чувствуется стремление поэта не только отразить мир, но и как бы вместить его в себя. Состояние души, родственное тютчевскому мироощущению: всё во мне и я во всём. Оно даже, осмелюсь при всём риске сравнения с классиком сказать, выражено у нашего современника не столь декларативно:

В каком-нибудь вишнёвом переулке,

В таком же светлом, как благая весть,

Я становлюсь до удивленья гулким,

Как будто переулок я и есть.

Мелочи жизни под пером Р. Сарчина находят поэтическое преображение в силу того, что он воспринимает, говоря его же словами, весь «быт как отблеск бытия». Поэтому, например, обыкновенный снег ему видится «посмертною маскою лета», а осенний листок не просто прилип к оконному стеклу, но распят на нём. За благополучием внешних покровов поэт должен чуять нечто драматичное и трудно выразимое – тот самый отблеск бытия. Лишь ради него и стоит писать стихи.

Жизнь отвела поэту Рамилю Сарчину место меж двух национальных культур – и сам он это хорошо чувствует. Выбрав для творчества русский язык, не забывает о своих татарских корнях. И говорит об этом с большим тактом:

В селе моём

Над золотом осенним

Мечеть белеет, тишину храня,

И православным летоисчисленьем

Издалека приветствует меня.

 Для человека талантливого такая позиция всегда благотворна. Вся история русской литературы тому свидетель, если оглядеть даже самые высокие вершины её. Скажем, Державин, происходивший из знатного рода мурзы Багрима. «Его гений мыслил по-татарски», – сказал о поэте Пушкин, потомок эфиопских князей. И один из потомков шотландского офицера Георга Лермонта недаром заявлял о русскости – он, дескать, не Байрон, а другой «ещё неведомый избранник».

Русское и татарское у Р. Сарчина всегда рядом:

Мусульмане выковали месяц,

Христиане сколотили крест.

И всё же не этим двуединством определяется главное в поэзии нашего автора. Главное, по-моему, – тот добрый взгляд, который различает общечеловеческие духовные ценности мира. В этом смысле Рамиль Сарчин следует – и по форме, и по содержанию – классической традиции русского стиха. Не потому ли, читая лучшие строки поэта, я припоминал завет Владимира Соколова: «Я должен видеть, что за пустяками». Когда человек внутренне сосредоточен, всё видимое и всё происходящее с ним становится поводом к такому обобщению, что и простая прогулка открывает поэту выход из обыденности:

Шуршат под ногами песок и голыш,

И ширится солнышко, грея,

И ты всё шагаешь – и вроде бы длишь

Себя на какое-то время.

Как тонко уловлена и ненавязчиво подмечена связь времени и пространства! Вообще в этом поэте глубоко запрятан философ. Как знать, не тут ли залог нового витка в развитии художника.

С моей возрастной колокольни Рамиль Сарчин – поэт молодой. На самом же деле он как раз на пике творческих возможностей. Однако здесь автора третьей книги застаёт самая сложная пора: идти дальше, не сходя с достигнутой высоты. Стало быть, остаётся пожелать поэту счастливого полёта!          

Хельсинки (Финляндия), 2011

Глубока взятая лирическая нота клеверного разнотравья корневых мест Рамиля Сарчина. Режущая пальцы осока, загадочная луговая ромашка, сколотые солнца зверобоя, белые салюты тысячелистника, духмяная земляника и дикая малина, запылившийся подорожник и рваный лопух на дне лога, горячая крапива у покосившейся изгороди – весь этот гербарий детства, хранимый в душе поэта на протяжении долгого и извилистого пути стихотворных выдыханий – непременно возвращает в магическое детство пишущего и подпитывает его сердце кровью глубинных истоков родной деревни. Волшебство наступившего вечера трансформирует соцветья в созвездья. Тысячи вспыхнувших огоньков возвращают читателя на небесную землю, где предки шагали по Млечному Пути к лечебным звёздам, растущим на окрестных лугах:

…Густеет день, и наступает вечер,

И затухают тихие цветы.

И вместо них, распахивая вечность,

Созвездия цветут из темноты.

А утром распахивается окно света. Лучи, низвергающиеся на землю пламенным двигателем нашего мира, безошибочно отыскивают купол мечети, бегут узкими кинжальными полосами от серебряного полумесяца в открытые двери к выцветшему молельному коврику на полу храма и согревают незатейливую древесность молитвенного тела. Озарённый купол, сверкающий далеко за село – словно маяк для потерпевших кораблекрушение сосен из ближайшего леса, которые из последних сил гребут колючими ветвями на вспыхнувший отблеск. А ещё купол – последнее прибежище, остров обетованный для уставших плыть по воздуху птиц. Они – духи святые, божьи сизые проповедники, символизирующие мир и благочестие – обмахивают конус добрыми крылами, подхватывают молитвы верующих и уносят их на небо к Богу:

Село моё – окраина и скука…

И на проулки, бедные людьми,

Горит мечети озарённый купол

И голубями сизыми дымит…

Ранее, в детстве, также обмахивала перстами, шепча надо мной молитвы – бабушка Елена Георгиевна. Над моей кроватью в углу находился киот, и она каждое утро (почему-то помнятся только глубоко тёмные зимние рани) вставала передо мной и начинала бормотания с придыханиями. Я часто с испугом просыпался в эти мгновения и лежал не дыша, боясь обнаружить своё бодрствование. Я вслушивался в бабушкин шёпот, в шорох массивной крепдешиновой юбки и представлял себе дедушку Бога, подплывающего ко мне на облаке и принимающегося исполнять все мои желания. Это был седовласый, с морщинами на лбу, волшебный Бог. А бабушка, мама моей мамы, казалось мне, наоборот – не спускающейся с небес, а прорастающей из земли и вобравшей в себя всю мудрость, строгость и справедливость вятских предков. Даваника, мама моего папы, научившая меня в свои далеко за семьдесят болеть за советскую хоккейную сборную и наших фигуристов, выполняющая все капризы распоясавшегося внука, балующая его шоколадными конфетами «Нива» с вафельной крошкой и домашними мясными кыстыбыями из прозрачного теста – была полной противоположностью Елены Георгиевны. Казанская даваника Гульшат Хазеевна любила меня со всей восточной пылкостью, на которую была способна, и олицетворяла собой другой полюс родного дома, более южного, тёплого, объятного… Когда их обеих не стало – не стало и частицы меня, частички моего пространства и любви. Ощущалось это пронзительно, навылет, именно так, как звучат мощнейшие по силе своего воздействия строки:

Дом на краю села.

В нём не погашен свет.

Бабушка умерла.

Бабушки больше нет.

Бабушка – умерла.

Вот уже сорок дней…

Знаешь, она была

Родиною моей.

Такое мог написать только большой поэт. Тонкая печаль и тихая грусть, хрупкий лиризм и психологизм изложения сюжетной линии, минимализм в средствах передачи общего настроения стихотворного полотна, пастернаковская «неслыханная простота» синтаксиса и тропов, традиции Рубцова и Есенина – всё это вкупе позволяет говорить о вполне индивидуальной манере и самостоятельной поэтике Рамиля Сарчина, вобравшей в себя два языковых национальных пласта: татарский лингвокультурный концепт «сагыш» (тоска по родине, отчему краю) – одну из наиболее разработанных тем в татарской поэзии, и традиционную школу русской «деревенской» поэзии и прозы с проработкой, например, есенинского «имажинизма» – скупых, но очень точных и запоминающихся образов. Вообще, давно известно, что мультикультурность проникающего в поэта пространства невероятно стимулирует творческий процесс и даёт поразительные результаты. Наложение архетипических метафор различных культурных кодов на единый текст производит глубинный взаимодополняющий лирический эффект. Например, образ берёзы в татарском фольклоре – традиционно печален. Это дерево считается кладбищенским, а слово созвучно горю. В русской же литературе берёза – нечто девственное, светлое, нежное. Соединение этих национальных кодов в едином символе Родины оказывает на подготовленного читателя сильнейшее эмоционально психологическое потрясение на уровне «обморока чувств»:

…В каждой берёзе – Русь,

Словно благая весть:

Ветки стремятся ввысь,

Корни – с землёй срослись…

Надо также сказать и о том, что поэтическое звучание особым образом ретранслирует и усиливает значение каждого слова в стихе, а рифмы – если мы говорим о силлаботонике – очень действенный «тэг» для подсознания. Слова-окончания – ключевые, ударные созвучия – своеобразные поэтические гвозди, вбивающиеся глубоко в горбыль души и способные оказывать на протяжении длительного времени определённое мотивационно-психологическое влияние на интеллектуальную и духовную деятельность личности. Звукопись души, записанная поэтом не нотным, но азбучным способом, представляет собой «бомбу замедленного действия». Поэтический импульс, посыл стихотворения может никак и не проявить себя вначале, но работа души воспринимающего смыслы и музыку произведения рано или поздно явит результат. Нужно быть к этому готовым. Поэт же в этом случае сам себя как звуковой импульс и являет. Самосознание этого факта – признак высокого мастерства:

…В каком-нибудь вишнёвом переулке,

В таком же светлом, как благая весть,

Я становлюсь до удивленья гулким,

Как будто переулок я и есть.

Возвращаясь к мультикультурности татарстанского пространства в общем и Казани, где бесконфликтно сосуществуют восточные и европейские культурные традиции в частности, – необходимо отметить, что именно художник, творческая натура, эта сверхчувствительная антенна, ловящая волны этнических коллективно бессознательных импульсов и декодирующая их в наднациональное общепонятное для всех художественное произведение, поэт, мастер слова – особенно чуток и ответственен в выборе своего лексикона. Наш случай подтверждает и то, что только взгляд со стороны на другой этнос надёжен и крайне ёмок:

…Дорога узкая,

А всюду – ширь!

Таков у русского

Замер души.

Ещё одна надмирная и, в общем-то, понятная и принимаемая любым читателем общечеловеческая метафора горящего окна отчего дома – своеобразное возвращение лирического героя к родным пенатам (собственно, эта центральная тема и послужила для заглавия всей книги автора), избывание накопившейся тоски по изначальному краю, прошедшему детству и юности, любовь к своим близким и вера в светлое настоящее, в место силы, возвращаясь в которое регенерируешь и физически, и творчески, и духовно. И, что самое важное, казалось бы, образ окна уже многократно использован и заштампирован, но стоит только добавить пару индивидуальных штрихов – «кривая крестовина», «светлое косоглазие» – и из избитого образ превращается в запоминающийся и, главное, достоверный и исповедальный авторский посыл:

…В селе моём, пустом наполовину,

На родине, оставленной давно,

Горит окно с кривою крестовиной,

Со светлым косоглазием окно.

Небо, ночь, звёзды… Вспыхнувшие соцветья-созвездья трансформируются в звёзды-слова настоящих Творцов, божьих людей, воплощений святого духа, голубей обетованных, машущих читателям крылами добра и света – тех категорий, которые созвучны постулатам классического русского «тихого лиризма». Эти эстетические метки-флажки поэта Рамиля Сарчина понятны и вполне разделяемы: светлая грусть, высокая печаль, антагонизм добра и зла, апелляция к нравственным императивам и общекультурным ценностям. А над всем этим – покой и воля, вещее слово настоящего поэта, возвращающее нас «в обитель дальную трудов и чистых нег» и утверждающее, что счастье всё-таки существует. Счастье поэтического говорения. Говорения сиятельными звёздами:

День как добро:

Чем больше, тем светлее.

И ночи тоже землю серебрят.

Подставь ведро

Под звёзды Водолея,

Ведь звёздами поэты говорят!

Казань, 2016

НИКОЛАЙ АЛЕШКОВ

Созвездия цветут из темноты

Рамиль Шавкетович Сарчин родился в сельской глубинке Ульяновской области, где началась и его литературная биография, продолжившаяся затем в Татарстане. В 2007 году он переехал в Казань, рискуя насиженным в «губернском Симбирске» местом ради близости к родному языку, к культуре Татарстана, оставаясь при этом татарином, пишущим по-русски. Именно тогда мы с ним и познакомились. Вскоре Рамиль как-то очень естественно влился в состав редколлегии журнала «Аргамак. Татарстан», где были опубликованы первая подборка его собственных стихов и несколько аналитических статей о творчестве поэтов Татарстана, вошедших потом в книгу «Лики казанской поэзии». Для редакции русского журнала, издающегося в нашей республике, всё это оказалось более чем кстати.

Десять лет для литературы – не ахти какой срок, но я вправе предположить, что именно в Казани биография поэта, критика, учёного Рамиля Сарчина стала перерастать в судьбу, в которой взаимодействие, сотворчество Русского мира и Татарского мира оказалось определяющим и благотворным. Если сказать об этом с улыбкой, то «наш пострел многое успел». Судите сами: в свои сорок два года Рамиль Шавкетович выпустил шесть монографий, два сборника критических статей и четыре поэтических книги, стал составителем энциклопедии «Литературный Чистополь». Два года назад он успешно защитил учёную степень доктора филологических наук. Одним словом – РАБОТНИК, а не только одарённый свыше счастливец.

О его стихах надо говорить особо. Каждый стихотворец, участвующий в современном литературном процессе, волен выбирать не только стиль изложения, но и стиль творческого поведения. Меня радует, что Рамиль не отрывается от родной почвы, от волжских берегов, не бежит, «задрав штаны», за безбашенным нынешним «комсомолом», который устремлён только к самовыражению и самоутверждению, чего в Казани тоже хватает. Лирическая лодка Рамиля Сарчина уверенно держит курс в русле классической отечественной традиции, отличаясь при этом собственной выделкой. Стихи Сарчина лаконичны, оригинальны, удивительно просты, в то же время объёмны и многозначны:

Дом на краю села.

В нём не погашен свет.

Бабушка умерла.

Бабушки больше нет.

Бабушка умерла.

Вот уже сорок дней…

Знаешь, она была

Родиною моей.

В восьми бесхитростных строчках сказано не только о доме, бабушке, её кончине, непогашенном свете, сороковинах, но и о себе, о своём понимании жизни и смерти, когда «род переходит в род». Для меня это и есть высший пилотаж, сравнимый с теми или иными восьмистишиями Лермонтова, Блока, Фета или Бунина. «Ясность – удовольствие ума», – сказал кто-то из великих. Ясность – свойство души, как бы добавляет своим стихотворением Рамиль Сарчин.

В другом восьмистишии (также привожу его целиком) каждая деталь зрима, ощутима, слышна, и в то же время метафизически загадочна. Это и петух на деревенском дворе, и молчаливый гул (!) раннего утра, и «маковая» речка, и шуршащие под ногами «песок и голыш» — целое созвездие образов. А заканчивается стихотворение мыслью, неожиданной, как прозрение.

Когда и петух не поёт во дворе

И всё молчаливо и гулко,

Люблю совершать на весенней заре

У маковой речки прогулки.

Шуршат под ногами песок и голыш,

И ширится солнышко, грея,

И ты всё шагаешь, как будто бы длишь

Себя на какое-то время…

Следующее стихотворение не случайно называется «Благая весть». Тоже привожу его целиком:

Когда от грусти никуда не деться,

Но так гудит колодезный мотор,

Что даже солнце розовым младенцем

Не унимаясь, тянется во двор.

В каком-нибудь вишнёвом переулке,

В таком же светлом, как благая весть,

Я становлюсь до удивленья гулким,

Как будто переулок я и есть.

Чем отличается поэт от каждого из прочих «жителей земли»? Он слышит «музыку сфер», гул ритмически пульсирующей Вселенной, предсказанный раньше учёных предшественниками-поэтами, гениально запечатлённый Александром Блоком в статье «О назначении поэта». Вот и Рамилю Сарчину дано ощутить, как его личное время впадает в вечность («вроде бы длишь себя на какое-то время»), а пространство «вишнёвого переулка» впадает в бесконечность Млечного Пути.

Поэзия — не профессия. Это призвание. Это и Дар, и Крест.

г. Набережные Челны, 2018

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология