Фарс. Ни рассказчик, ни слушатель не относят рассказа к

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 4Следующая ⇒

действительности. К действительности его может и должен

отнести исследователь и определить, какие стороны быта вызвали

к жизни этот сюжет, но это относится уже к области

не художественного восприятия, а научного. Это не сниженный,

не ограниченный или сказочный реализм, это не аллегория

и не басня, это сказка.

Мы потому так подробно остановились на этом примере,

что для вопроса об отношении сказки к действительности он

показателен и типичен.

Сказка есть нарочитая и поэтическая фикция. Она никогда

не выдается за действительность. ≪Сказка — складка,

песня — быль≫, — говорит пословица. ≪Сказка складом, песня

ладом красна≫. Окончив рассказ, говорят: ≪Сказка вся, больше

врать нельзя≫. В современном языке слово ≪сказка≫ есть

синоним слова ≪ложь≫.

Но чем же тогда привлекает сказка, если изображение

действительности не составляет ее цели? Прежде всего она

привлекает необычайностью своего повествования. Несоответствие

действительности, выдумка как таковая доставляют

особое наслаждение. В сказках-небылицах действительность

нарочито выворочена наизнанку, и в этом вся их прелесть

для народа. Правда, необычайное имеет место и в художественной

литературе. В романтической прозе оно сильнее (романы

Вальтера Скотта, Гюго), в реалистической — слабее

(Чехов). В литературе необычайное изображается как возможное,

вызывая эмоции ужаса, или восхищения, или удивления,

и мы верим возможности изображаемого. В народной

же прозе необычайность такова, что фактически в жизни она

была бы невозможна. Правда, в сказках бытовых в большинстве

случаев нет нарушения законов природы. Все, о чем

рассказывается, собственно говоря, могло бы и быть. Но все

же события, о которых рассказывается, настолько необычайны,

что никогда не могли происходить в действительности, и

этим-то они возбуждают интерес. В фольклоре повествование

основано не на изображении обычных характеров или обычных

действий в обычной обстановке, а как раз наоборот:

рассказывают о том, что поражает своей необычайностью.

В этом отношении сказка никак не может быть сопоставлена

с литературой реализма. Об обыкновенном, будничном, о том,

что ежедневно окружает человека, с точки зрения эстетики

носителей фольклора рассказывать не стоит. О том, что было

в действительности вчера, сегодня, недавно или давно, рассказывают

ежедневно все люди, но художественного значения

таким рассказам народ не придает, они, с его точки

зрения, не выполняют эстетических функций, хотя объективно,

с нашей точки зрения, могут обладать художественными

достоинствами (рассказы из своей жизни, воспоминания

очевидцев о революции, о войне, о замечательных людях

и т. д.).

Одна из особенностей сказки состоит в том, что то, чего

не было и никогда не могло быть, рассказывается, однако,

так, таким стилем, с такими интонациями и с такой мимикой

и жестикуляцией, как будто все рассказываемое, несмотря

на свою необычайность, происходило в действительности, хотя

ни рассказчик, ни слушатель сказке не верит. Этим несоответствием

определяется юморсказки. Сказка о злополучном

мертвеце очень показательна в этом отношении. Рассказывается

о величайших злодеяниях, но рассказывается так, что

слушатели смеются от удовольствия. Сюда же примыкают

сказки о шуте, о ловких ворах, об одураченном попе, о неверных

или строптивых женах и многие другие, а в конечном

итоге — и все вообще бытовые сказки. Легким, добродушным

юмором, проистекающим из того, что все это только сказка,

а не действительность, пронизаны и волшебная сказка, сказки

о животных и другие.

И тем не менее, несмотря на свое несоответствие действительности,

именно сказка, и в особенности бытовая, есть

родоначальница письменной реалистической повествовательной

литературы. Когда в Европе в эпоху Возрождения начала

расшатываться власть церкви над человеческими умами и

создалась светская повествовательная литература в прозе,

она черпала свои сюжеты из фольклора. У нас этот процесс

начался в XVII веке, в Западной Европе — значительно раньше.

 89

Сюжет злополучного мертвеца был использован итальянским новеллистом Мазуччио (ок. 1420—1500). Сравнение его

обработки с фольклором очень поучительно как для изучения

поэтики фольклора, так и для исследования начала реалистического

повествовательного искусства. Новелла называется

≪Невинный убийца≫. Здесь дело описывается очень сходно с

тем, как это имеет место в сказке, но принципиально совершенно

иначе. В Саламанке во время, правления в Кастилии

короля Феррандо Арагонского живет ученый молодой богослов,

миноритский монах по имени Диего. Заметим сразу же,

что уже это начало знаменует совершенно иной стиль повествования.

Дело не в том, что место действия в сказке не упоминается,

а в новелле оно указано, а в том, что события перенесены

в сферу реальной действительности. Они рассказываются

не только как возможные в действительности, но как

имевшие место в определенном пространстве и в определенное

время и случившиеся с определенными людьми. Юмористической

фикции действительности здесь нет. Это видно и

из дальнейшего повествования. Далее рассказывается любовная

история, насыщенная бытовыми подробностями. Упомянутый

ученый монах влюбляется в жену богатого вельможи

и преследует ее письмами. Она боится огласки и все рассказывает

своему мужу, который отличается злобным и вспыльчивым

характером. Муж заманивает монаха в свой дом и

приказывает его в темноте удушить, а труп унести в монастырскую

уборную и посадить его там. Мы не будем пересказывать

сюжета и подвергать его анализу. Отличия от сказки

совершенно очевидны. Здесь и быт, и характеры, и мотивированная

связь событий и т. д. Как и в сказке, труп из рук

одного мнимого убийцы переходит в руки других. Здесь и

мертвец, прислоненный к стенке дома, и труп, посаженный

на лошадь, и т. д. Последнего мнимого убийцу ловят, подвергают

его пыткам и хотят предать его казни. Тогда один

за другим мнимые убийцы являются в суд и показывают на

себя, и последним появляется и настоящий убийца. Король,

которому рассказывают это происшествие, находит его смешным

и милует убийцу.

Рассказ из ≪складки≫ или, как говорили в древние времена,

≪басни≫ превратился в ≪быль≫. Отличительная черта тех

новелл, которые из фольклора переходят в литературу, состоит

в том, что рассказываются необыкновенные, необычайные

и невероятные истории, происшедшие в действительности.

Эта-то невероятность, неслыханность и нравится. Но это уже

не фольклор. Пристрастие к необычайным, необыкновенным

историям держится в литературе чрезвычайно долго. Типичные

люди в типичной обстановке не составляют предмета ранней литературы на ее стыке с фольклором.

Другая особенность сказки состоит в чрезвычайной динамике

Не интересует его и внешний вид действующих лиц сам

по себе. Эпические, повествовательные жанры не знают искусства

портрета. Рассказчику все равно, как выглядят баба,

или солдат, или старуха, о которых повествует сказка. Царевна

должна быть красавицей, но рассказчик отказывается

описать ее; она так красива, что ≪ни в сказке сказать, ни

пером написать≫. Наружность персонажа или совсем не описывается,

или же даются отдельные детали, характеризующие

не индивидуальность, а тип героя как действующего лица.

Фигура Ильи Муромца, когда он едет на коне, а седая борода

его развевается по ветру, Полна величия, но она не представляет

собой психологического портрета. В былинах о Василии

Буслаевиче упоминается Потанюшка сутул-горбат: Василий

Буслаевич ударяет его по голове, чтобы испытать его

силу, но лица его мы не видим. Атрибуты бабы-яги в сказке

иногда описываются довольно экспрессивно, но все это не

значит, что сказка обладает искусством индивидуального портрета.

Богатырское снаряжение героя или его одежда (богатая

одежда Дюка, боярская шуба и сафьяновые сапожки Ми-

кулы и пр.) рисуют нам фигуру героя, но это —не портрет.

Мы не знаем, как выглядят Василий Буслаевич, Дунай, Доб-

рыня, Алеша или сказочные персонажи в целом. Это относится

не только к сказке и к эпосу, но и к исторической песне.

Ни Иван Грозный, ни Пугачев, ни Кутузов, ни Наполеон и

никакие другие исторические деятели никогда не описываются.

То же и в балладе. Как выглядят Василий и Софьюшка,_

 91

или князь Дмитрий, или Домна — это рассказчику безразлично.

То же, что можно сказать о портрете, относится и к пейзажу.

Стремления описать пейзаж нет. Лес, река, море, степи,

городские стены упоминаются, когда герой через них перескакивает

или переезжает, но к красоте пейзажа рассказчик

равнодушен. Несколько иначе, как мы увидим, дело обстоит

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману