Июня /1 июля 1895. Понедельник

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 15 из 114Следующая ⇒

Экзамен в выпускном классе Катихизаторской школы по Основному Богословию показал, что преподаватель Петр Исигаме нетерпимо ле­нится, весьма мало и плохо пройдено. Вперед необходимо присматри­вать за ним.

Был Моисей Хамано, председатель Компаний железного и литейно­го производства и член Парламента. По железному делу у него ныне семьсот рабочих; Стефан Оогое, бывший катихизатор, потом издатель «Сейкёо Симпо», промотавший пожертвования японцев на построение Собора — один из начальников над мастеровыми; получает пятьдесят ен в месяц и все еще надеется возвратить Церкви пожертвования (чего едва ли Церковь дождется). Хочет Хамано познакомиться с нашим По­сланником; питает надежду, что Япония с Россией будет в дружеских отношениях и что ныне только временное затмение сего. Болтал и говорил много с обычною своею горячностию и стремительностью. Впрочем, если о ком из японцев, то именно о нем можно сказать: «Вот — японец, в котором лести нет»...

О. Сергий Глебов собирается в отпуск и просит засвидетельствова­ния, что со стороны Миссии препятствий к его увольнению нет; обещал завтра написать посланнику — конечно, нет, Господь с ним!

Духовная Миссия без таких миссионеров — совершенно то же, что с ними: в преподавании заменить его есть кому, а больше он не хочет ничего делать.

Июня / 2 июля 1895. Вторник

Павел Ниицума, расстриженный, извещает, чрез диакона Павла Та­кахаси, что у него-де хороший вывод коконов и прочее. Велел написать ему, что непременно настаиваю на его выходе на общую христианскую дорогу: пусть перевенчается с своей Марьей, от которой уже имеет двух детей, и пусть потом участвует в прочих христианских таинствах: без этого я знать не хочу его.

Радетель бедных, надувший меня недавно на десять ен, какой-то крас­нобай и пройдоха, после безуспешных попыток видеть меня, чтобы вновь обмануть, ныне обратился письменно: «Желаю-де учиться христи­анству»; письмо же адресовал к диакону Сергию Судзуки, который тщет­но разыскивал его и его бедных, для которых он просил проповеди в то время, когда обманывал меня на те десять ен; увидим, найдет ли его ныне Судзуки, которому препровождено письмо его.

Драгоман Владимир Владиславович Буховецкий приходил совето­ваться, хорошо ли поручить Катю (дочь Маленды и японки) Павлу На- кай, как воспитателю (собственно удочерить). Я не нашел ничего про­тив: Павел Накай усердный христианин и благородных правил человек; гордость только у него языческая, или лучше дьявольская; но ей едва ли будет роль в деле воспитания.

Июня / 3 июля 1895. Среда

Однако я ошибся в вышеозначенном: Павел Накай обнаружил такую феноменальную гордость, что она может очень повредить будущему Кати. Пришел он сегодня в Женскую школу, в одиннадцать часов, когда я был там на экзамене, пришел собственно повидаться и условиться с Буховецким, назначившим ему это время. Буховецкий, однако, почему-то не явился, а Накай заговорил со мной об удочерении Кати. Я в разговоре упомянул, что Буховецкий вчера был у меня по сему делу и что я рекомен­довал ему Павла Накай как лучшего из известнейших мне японцев для сего дела,— и что Накай-де не сделает затруднения в будущем никакого, если бы, например, крестная мать Кати, М. Шпейер, или крестный о. Буховецкий захотели взять ее в Россию для воспитания и устройства ее участи. Накай, смотрю, очень насупился. «Я не позволю ее взять»,— говорит. Вот тебе и раз — не из тучи гром!

— Как же ты не позволишь крестным заботиться о ней, когда у нее нет родных отца и матери позаботиться?

— Она будет записана на мое имя,— и я хочу сам распоряжаться ее участью.

— Но ты даже не можешь и прокормить ее, на воспитание ее ты будешь получать от крестных же; где же право твое самовластное над ней?

— В таком случае я отказываюсь от нее.

— Значит, ты не хочешь сделать доброе дело — освободить ее от матери, которая, конечно, продаст ее на разврат, лишь только она под­растет, то есть спасти бедного ребенка из тигровой пасти,— где же твое христианство?

— Но я требую, чтобы она зависела от одного меня; я не потерплю «ассей» моему желанию.

— Какое же тут «ассей», если люди, которые любят ее и заботятся о ней с самого ее рождения, захотят устроить ее счастье? Быть может, она и останется на твою волю: крестная, занятая своими детьми, забудет о ней; крестный, который и теперь бы держал ее при себе как дочь, если бы был женат, не женится и вперед, или уедет из Японии. Но если они, ко благу Кати, захотят исполнить все свои добрые намерения насчет ее, то помешать им в этом — вот это было бы настоящее «ассей» с твоей стороны.

Но на все резоны Накай был неумолим — гордость бушевала в нем. Предложил я ему до завтра подумать, и, если он в самом деле не согла­сится иначе удочерить Катю, как под условие совершенно самовластно распоряжаться всею ее последующею участью (получая, однако, деньги на воспитание ее от русских — это тоже он ставит условием sine qua non), то уж лучше отказаться от нее,— так и сказать Буховецкому, когда увидится с ним; изъявил я вместе с тем сожаление, что вчера так реко­мендовал его Буховецкому и так ручался, что он не сделает никаких затруднений.

Экзамен в Женской школе сегодня по Священной Истории был осо­бенно хорош: дети пребойко рассказывали. Но по Всеобщей Истории — крайне раздосадовал меня: шла у выпускных новая История — и хоть бы один параграф о России! Русского государства как будто нет в мире; толкуется о самых дрянных мелочах в Западных Европейских государст­вах; а из русского — об Екатерине Великой, об Александре I, которых история глубоко входит в европейскую — спросил,— хоть бы слово уче­ницы. Тут же я пристыдил учителя Ивана Овата, потому что и скандал был видим для всех. Поди, усмотри за всеми преподавателями! А своей совести у них ни на грош. Русский хлеб едят, на русские деньги воспита­ны,— и о России хоть бы мысль, хоть бы слово! Но Бог с ними, с их благородными чувствами,— не про них они написаны; хоть бы каплю здравого смысла явили — ведь им же стыдно, коли кто спросит о России, а спросят ныне многие.

Июня / 4 июля 1895. Четверг

Из Батоо катихизатор Павел Сайто пишет, как один солдат — наш христианин — пристыдил врача-язычника в современном вопросе о православии и России. Солдат только что вернулся с поля военных действий, и по этому поводу собралось много народа встречать, поздрав­лять, слушать рассказы. Во время разговоров случившийся тут врач- язычник говорит ему: «Россия лишила нас завоеванного полуострова, а ты исповедуешь веру, заимствованную из России; не лучше ли тебе бро­сить ее?» — На это доблестный воин отвечал: «Я исповедую не русскую веру, а вселенскую; моя вера началась не в России, а в Иудее, и не от людей, а от Бога, поэтому, что бы Россия ни делала, я веры не брошу и не имею причины бросить. Если поступать по вашему рассуждению, то вам тоже следует бросить свое врачебное искусство, потому что оно тоже заимствовано из-за границы, и преимущественно из Германии, которая ныне повредила нам не менее России; еще лучше: мы вот дра­лись с Китаем — это уж прямой наш враг, в то же время мы употребляли и употребляем письменные знаки, взятые из Китая; по вашей теории, нам бы давно уже следовало бросить их». Врач публично потерял аф­ронт,— Письмо отдано для напечатания в «Сейкёо Симпо».

Был врач Лука Мияи, родом из Токусима, служащий ныне при тюрь­ме в Циба. В Токусима у него жена и пятеро детей. С умилением расска­зал, что Господь спас от смерти его младшую дочь, тринадцати лет, девочку. Приготовивши уроки к следующему дню и помолившись, де­вочка легла спать; было уже часов десять, когда он и жена приготови­лись тоже лечь; но пред этим всегда они совершали вечернюю молитву. И вот, во время молитвы, слышит он глубокий стон дочери, спавшей тут же; он бросился к ней и нашел ее уже без движения и без дыхания, совершенно так же померла его мать; он припомнил это, испугался, но не растерялся, а стал применять свои врачебные познания — произво­дить искусственное дыхание и так далее, и чрез час девочка ожила, к великой радости его и матери. Он назавтра попросил о. Павла Морита отслужить благодарственный молебен и ныне не перестает благодарить Бога за чудесную помощь: «Если бы,— говорит,— мы с женой не совершали молитвы, то уже глубоко спали бы в это время и девочка до утра была бы холодным трупом»; видит Провидение Божие и в том, что как раз в этот вечер он должен был дежурить в госпитале, но товарищ попросил его поменяться дежурствами, и он не ночевал дома предшествующую ночь.— Дал ему Троицкую иконку и обещался послать с отцом Павлом Морита по иконке его домашним.

23 июня / 5 июля 1895. Пятница

В половине седьмого, когда я шел на утреннюю молитву с учениками Катихизаторской школы, встретился в коридоре Мисима, что из като­ликов просится сюда.

— Я на экзамен,— говорит.

— Экзамены почти кончились.

— Но я сегодня пришел держать.

— Вам следовало приходить на главные, которые все уже прошли. Я же объяснял это вам несколько раз; теперь я ничего не имею сказать вам,— и прошел к собравшимся на молитву.

Очевидно, приходил только получить деньги на месяц, стеснившись прийти в первое число, по неявке на экзамены (8 ен, частно от меня).

Экзамен слушал в Женской школе, где ныне и кончился. Кончают курс ныне одиннадцать. Из них одна, Таисия Мацухаси, дочь тоже не­когда кончившей курс в здешней школе Прасковьи Мацухаси — по мужу, чайному торговцу в Фудзисава; Ольга Тадзима, дочь богатого христиа­нина, щедро платившего за нее, скромнейшая и красивейшая из кончив­ших; Раиса Ито, которую хотят домой, но которая не хочет домой, наиболее даровитая и серьезная из курса; дома у нее вотчим, помешав­ший уже ее счастью: ее хотел взять замуж, по окончании ее курса, Алек­сей Обара, регент, и она была не прочь, ибо очень любит пение и музыку, но вотчим не позволил, и Обара женился на другой. Ныне она остается при.школе учительницей, по ее просьбе. Несчастнейшая из оканчивающих — Дарья Кикуци. Сводный брат ее — Петр Кикуци, быв­ший еще когда-то катихизатором, принуждает ее выйти за него замуж; и так как она противится, то он на днях избил ее; она ушла от него под предлогом выдержать экзамен; и ныне, по окончании, должна была уйти к нему; но вместо того разрыдалась в своей комнате до истерики и все рассказала Анне, начальнице. Анна уложила ее в постель, ибо она дейст­вительно сделалась больной: брат ей побоями, кажется, повредил лег­кие, на сильную боль которых она жалуется; следы же побоев видны и вне. Анна приходила рассказать это, и я велел ей успокоить Дарью, что мы не дадим ее брату; если же бы он пришел и насильно стал требовать ее, то мы призовем полицию. Она пусть остается при школе учительницей.

Июня / 6 июля 1895. Суббота

Кончились экзамены в Катихизаторской, Причетнической школах и Семинарии. Оба курса Катихизаторской школы бледны и бедны; у семи­наристов по физике учитель-язычник оказывается порядочным и знаю­щим; обещался я мало-помалу завести физические инструменты — теперь и хранить их есть где. По пению Иннокентий Кису теорию преподает хорошо — значит, все-таки недаром в Россию ездил, хотя и не мог там кончить всего курса в Капелле.

Во время экзаменов прибыли священники: о. Иоанн Оно из Оосака и о. Симеон Мии из Кёото. Последний так худ и бледен, что его здесь, при высадке из вагона, спросили: «не болен ли?». И если бы он заикнулся, что не совсем здоров, то его потащили бы в госпиталь для холерных — такие строгие меры приняты теперь для обуздания этой порывающейся сюда гостьи. Но о. Симеон по натуре худ и бледен; в сущности же здоров и благодушен. Он очень порадовал меня речами, что семейная жизнь о. Иоанна Оно вовсе не так компрометирована, как те стараются пред­ставить, что собственно — в Вакаяма и толкуют дурное — больше нигде; и христиане, также как катихизаторы, везде очень уважают о. Иоанна. Все дрянные толки, думает он, произошли от неладов двух баб — жен о. Оно и диакона Мацуда; так говорил о. Симеону и Кирилл Сасабе, живший в церковном доме в Оосака как катихизатор. Значит, не о. Иоан­на Оно нужно взять из Оосака, а диакона Якова Мацуда; перевести его хоть в Сендай, где для подобных сплетен мало пищи.—Для Кёото о. Си­меон просит Женскую школу, она-де будет очень полезна и для укрепле­ния христианства в Циукоку (ибо родители нашлют детей в нее, а где дети, там и сердца родителей), и для развития Церкви в Кёото,— желаю­щие учиться найдутся,— а с тем и христианство водворится в домах, откуда будут приходить в школу.— Желание о. Семена исполнить нетруд­но; пусть школа начинается с горчичного зерна,— с двух-трех; если Богу угодно и жизненные элементы окажутся, то она станет возрастать так же, как это было здесь, в Токио; за материальными средствами тогда дело не станет.

Петр Исикава, редактор «Сейкёо Симпо», принес для просмотра вышедший первый номер журнала «Нихон-Сюукёо» — крупными знака­ми,— «нихонсюукё кай хёо-рон-но хёо-рон» — красными мелкими, и вни­зу—в переводе: «The Review of Religious Reviews». Помещена, между прочим, статья Даниила Кониси — «О составе Греческой Церкви» (Греек- кёоквай-но сосики), и вслед за нею статья довольно известного Сокура: «Взгляд на Японскую Греческую Церковь» — взгляд, хотя и язычника, довольно спокойный,— Журнал задался целью, при нынешней религи­озной неурядице, уяснить, «какая вера должна быть отныне верой Япо­нии?» Задача очень почтенная и в высшей степени полезная, и, будь у нас люди религиозно одушевленные, очень можно было бы воспользо­ваться сим журналом в интересах православия.

25 июня / 7 июля 1895. Воскресенье

О. Симеон Мии рассказывал о катихизаторах, подведомых ему. Хо­рошего мало. Яков Каяно, что в Кёото, точно лежачий камень, под который вода не просачивается,— как и везде был он доселе; Макарий Наказава — чрез три месяца по прибытии на место, в Оогава, оказался, при посещении Церкви о. Симеоном, незнакомым с своими христиана­ми; Иосиф Ициномия не терпим за сварливость. Слабые и вялые, вроде Адаци, Мияке, Инаба, оказываются лучшими; по крайней мере, нена­висть не возбуждают. Оттого и бедны катихизаторы, да и не у него только, а везде: о плохих служителях Церкви христиане не заботятся и не помогают им,— а поди-ка проживи с семьей на восемь или десять ен, получаемых от Миссии! Миссия говорит, что больше дать не может — и действительно не может — «доставайте с золотого дна, лежащего пред вами» — Японской Церкви и всей японской нации, и кто же виноват, если не достают? — Просит еще о. Мии священника для Циукоку — его одного мало. Верно! Но где взять людей для священства? Нет их у нас; вот разве подберутся в лета выпускные из Семинарии; теперь же незре­лые они для того. Не прочь уклониться и сам о. Симеон от своего боль­шого прихода: «Не искусен я»,— говорит,— «по исправлению церковных обязанностей и проповеди, не знаешь о чем говорить с христианами, а народ там развитой, не то что на севере». Долго была у нас с ним речь о сем предмете; исполнять его желание — оставить исключительно для одного места — нельзя; но если он и еще по прошествии года будет гово­рить то же, что ныне, то едва ли он неисправимо человек кабинетный; в последнем качестве он также будет очень полезен Церкви, но священство тем более оскудеет.

Прибыл О. Павел Морита с Сикоку и привез с собой двух дочерей старого и почтенного катихизатора Павла Окамура (к несчастью, двое­женца): девочки худые, как былинки, и младшая, одиннадцатилетняя, крошечная, как мышка,— бедные жалостные детки, воспитает и при­строит вас мать Церковь!

Был в Церкви и обедал у меня наш морской агент, лейтенант Иван Васильевич Будиловский: верующий человек, умный говорун, но, кажется, немного хвастливый.

Была вдова о. Никиты Мори, лечимая в правительственном госпита­ле от умопомешательства: врач выпустил в гости в Миссию для опыта; очень благодарила за детей, почти совсем уже в здоровом рассудке. Дал бы Бог ей оправиться для блага ее четырех малюток!

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?