Два произведения, которые дают примеры Как для сочинений военной тематики, так и для сочинений о качествах человека, нравственном выборе, добре и зле, любви к родине

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 7 из 16Следующая ⇒

ДВА ПРОИЗВЕДЕНИЯ, КОТОРЫЕ ДАЮТ ПРИМЕРЫ КАК ДЛЯ СОЧИНЕНИЙ ВОЕННОЙ ТЕМАТИКИ, ТАК И ДЛЯ СОЧИНЕНИЙ О КАЧЕСТВАХ ЧЕЛОВЕКА, НРАВСТВЕННОМ ВЫБОРЕ, ДОБРЕ И ЗЛЕ, ЛЮБВИ К РОДИНЕ

Григорий Яковлевич Бакланов. Произведение «Свет вечерний»

 (1) На огромном отдалении Таню теперь он видел девочкой с румянцем волнения на щеках, с жалким, испуганным, растерянным взглядом, а на руках — грудной ребенок, и Митя, трехлетний, прижался, обхватил ее ногу. (2) Волнение старших передалось ему, он держался за мать, крепился, чтоб не заплакать. (3) Такими он их оставил и уже никогда не увидел больше. (4) И никто, ни одна живая душа в целом мире не помнит, не знает про них, как будто и не жили на свете.

(5) Маленького, грудного, он еще не успел как следует ощутить, еще не взял в сердце. (6) И легче младенцу: страха не ведал, не знал, что жил, не сознавал, что отнимают. (7) Но три года Митиной жизни, все это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым все уже становилось интересно... (8) И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.

(9) В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло, Николаю Ивановичу не раз говорили: "У тебя была броня — и ты не воспользовался? (10) Но почему?" (11) И еще так говорили: "Тыл во время войны — это тот же передний край". (12) Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы. (13) И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете. (14) Но не объяснишь, если уже объяснять надо.

(15) Таня с детьми оставалась в тылу, думать не думалось, что и сюда война докатится. (16) Если и боялась Таня, так только за него. (17) Но он все же забежал к Федоровскому взять с него слово. (18) Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года. (19) Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило. (20) И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но, на счастье, они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет.

 (21) "Я тебя не понимаю, - с долей официального недовольства в голосе, как полагалась в официальном месте, говорил Федоровский, заведя его к себе, но не садясь, не давая примера садиться.

(22) — Ты что, действительно допускаешь возможность, ты мысль такую мог допустить, что враг придет сюда? (23) Ты знаешь, как называются подобные настроения?"

 (24) Под рукой на маленьком столике телефонные аппараты, сам Федоровский - в полувоенном, в гимнастерке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: "Одно тебя извиняет: на фронт идешь".

 (25) Не раз потом вспоминалось Николаю Ивановичу все это, и "настроения", и полувоенный его костюм — дань времени, а машина стояла у подъезда наготове, и когда фронт придвинулся, в ней Федоровский и укатил.

 (26) Теперь забыты многие слова и то, что они означали для человека, не в каждом словаре найдешь слово "лишенец". (27) Родители Федоровского были лишенцы. (28) Держали они какую-то небольшую торговлишку в период нэпа и в дальнейшем, причисленные за это к эксплуататорским классам, были лишены избирательных и прочих гражданских прав.

 (29) Если бы не отец Николая Ивановича, который в своей жизни многим людям помог, что ему и припомнили в дальнейшем, невеселое будущее ожидало Федоровского. (30) Человек старых понятий, участник революции еще девятьсот пятого года, отец говорил: "Способный юноша, зачем его лишать чего-то? (31) Зачем самим лишаться? (32) Страна не должна лишаться толковых людей". (33) И Федоровского приняли на рабфак, и способный юноша, вначале приниженный, за все благодаривший, стал выправляться, расти, как придавленный росток из-под камня.

 (34) Из таких, кто всего был лишен, пережил страх, а потом допущен, приближен, из них во все времена выходили самые непреклонные служаки, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе. (35) Они, если и там оказывались, — по ту сторону фронта, то и там точно так же служили силе, становились первыми ревнителями порядка.

 (36) По всем человеческим понятиям Николай Иванович считал, что уж с такой просьбой — предупредить Таню, если станет опасно, не в машину взять с собой, предупредить только, чтобы она смогла вовремя эвакуироваться с детьми, — о таком пустяке мог он попросить. (37) Тем более что он уходил на фронт, а Федоровский оставался.

(38) "Вот тебе мое слово,— выходя из-за стола с телефонами, одновременно хмурясь, но и прощая, уже наученный этой игре, сладость испытывая от нее, говорил Федоровский. (39) — Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно. (40) Вот тебе мое слово и вот тебе моя рука!"

(41) Глупые старые представления о долге, о благодарности. (42) От людей, помнящих, кем ты был, знающих твое прошлое, от таких людей избавляются, а не долги им отдают. (43) Но поздно это узнается, самое главное всегда узнается задним числом. (44) Да и семья их жила другими понятиями. (45) Ему бы сказать Тане: "Станет опасно — решай сама, не жди". (46) Но он хотел как лучше, а Таня привыкла его слушать, он старше, умней. (47) И ждала до последнего. (48) Верила. (49) И приняла смерть от рук фашистов вместе с детьми.

 (50) После войны разыскал он Федоровского уже в Москве, и кабинет был значительней, и телефонов побольше под рукой. (51) "Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрекшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Федоровский. — (52) Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — еще соседке. (53) Вот так и возникает элемент паники..."

(54) В кабинет уже входили почтительные, прилично одетые люди с папками для доклада, похожие друг на друга. (55) Все они смотрели неодобрительно, тут повышать голос, громко разговаривать не полагалось. (56) "Но тебя машина ждала внизу!", - только это и сказал.

(57) И потом долго жгло, что ничего не сделал, проклятое это интеллигентское, с детства въевшееся в кровь, не дало переступить. (58) А что можно сделать, разве что-нибудь изменишь?

(По Г. Я. Бакланову)

* Григорий Яковлевич Бакланов (1923 - 2009) - русский советский писатель и сценарист, один из представителей “лейтенантской прозы”.

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии