Ксенофонт. Полития лакедемонян, II, 1-15; III, 1-5; IV, 1-7.

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 13 из 18Следующая ⇒

Плутарх. Ликург, 16-19.

Отец был не в праве сам распорядиться воспитанием ребенка – он относил новорожденного на место, называемое «лесхой», где сидели старейшие сородичи по филе. Они осматривали ребенка и, если находили его крепким и ладно сложенным, приказывали воспитывать, тут же назначив ему один из девяти тысяч наделов. Если же ребенок был тщедушным и безобразным, его отправляли к Апофетам (так назывался обрыв на Таигете), считая, что его жизнь не нужна ни ему самому, ни государству, раз ему с самого начала отказано в здоровье и силе. По той же причине женщины обмывали новорожденных не водой, а вином, испытывая их качества: говорят, что больные падучей и вообще хворые от несмешанного вина погибают, а здоровые закаляются и становятся еще крепче. Кормилицы были заботливые и умелые, детей не пеленали, чтобы дать свободу членам тела, растили их неприхотливыми и не разборчивыми в еде, не боящимся темноты или одиночества, не знающими, что такое своеволие и плач. Поэтому иной раз даже чужестранцы покупали кормилиц родом из Лаконии. Есть сведения, что лаконянкой была и Амикла, кормившая афинянина Алкивиада. Но, как сообщает Платон, Перикл назначил в дядьки Алкивиаду Зопира, самого обыкновенного раба. Между тем спартанских детей Ликург запретил отдавать на попечение купленным за деньги или нанятым за плату воспитателям, да и отец не мог воспитывать сына, как ему заблагорассудится. Едва мальчики достигали семилетнего возраста, Ликург отбирал их у родителей и разбивал по отрядам, чтобы они вместе жили и ели, приучаясь играть и трудиться друг подле друга. Во главе отряда он ставил того, кто превосходил прочих сообразительностью и был храбрее всех в драках. Остальные равнялись на него, исполняли его приказы и молча терпели наказания, так что главным следствием такого образа жизни была привычка повиноваться. За играми детей часто присматривали старики и постоянно ссорили их, стараясь вызвать драку, а потом внимательно наблюдали, какие у каждого от природы качества – отважен ли мальчик и упорен ли в схватках. Грамоте они учились лишь в той мере, в какой без этого нельзя было обойтись, в остальном же все воспитание сводилось к требованиям беспрекословно подчиняться, стойко переносить лишения и одерживать верх над противником. С возрастом требования делались все жестче: ребятишек коротко стригли, они бегали босиком, приучались играть нагими. В двенадцать лет они уже расхаживали без хитона, получая раз в год по гиматию, грязные, запущенные; бани и умащения были им незнакомы – за весь год лишь несколько дней они пользовались этим благом. Спали они вместе, по илам и отрядам, на подстилках, которые сами себе приготовляли, ломая голыми руками метелки тростника на берегу Эврота. Зимой к тростнику подбрасывали и примешивали так называемый ликофон: считалось, что это растение обладает какою-то согревающей силой.

В этом возрасте у лучших юношей появляются возлюбленные. Усугубляют свой надзор и старики: они посещают гимнасии, присутствуют при состязаниях и словесных стычках, и это не забавы ради, ибо всякий считает себя до некоторой степени отцом, воспитателем и руководителем любого из подростков, так что всегда находилось, кому вразумить и наказать провинившегося. Тем не менее из числа достойнейших мужей назначается еще и педоном – надзирающий за детьми, а во главе каждого отряда сами подростки ставили одного из так называемых иренов – всегда наиболее рассудительного и храброго. (Иренами зовут тех, кто уже второй год как возмужал, меллиренами – самых старших мальчиков.) Ирен, достигший двадцати лет, командует своими подчиненными в драках и распоряжается ими, когда приходит пора позаботиться об обеде. Большим он дает наказ принести дров, малышам – овощей. Все добывается кражей: одни идут на огороды, другие с величайшей осторожностью, пуская в ход всю свою хитрость, пробираются на общие трапезы мужей. Если мальчишка попадался, его жестоко избивали плетью за нерадивое и неловкое воровство. Крали они и всякую иную провизию, какая только попадалась под руку, учась ловко нападать на спящих или зазевавшихся караульных. Наказанием попавшимся были не только побои, но и голод: детей кормили весьма скудно, чтобы, перенося лишения, они сами, волей-неволей, понаторели в дерзости и хитрости. Вот какое воздействие оказывала скудость питания; впрочем, как говорят, действовала она и еще в одном направлении – увеличивала рост мальчиков. Тело вытягивается в высоту, когда дыхание не стеснено слишком утомительными трудами и, с другой стороны, когда тяжкий груз пищи не гонит его вниз и вширь, напротив, когда, в силу своей легкости, дух устремляется вверх; тогда-то человек и прибавляет в росте легко и быстро. Так же, по-видимому, создается и красота форм: худоба, сухощавость легче сообразуется с правильным развитием членов тела, грузная полнота противится ему. Поэтому, бесспорно, и у женщин, которые, нося плод, постоянно очищают желудок, дети рождаются худые, но миловидные и стройные, ибо незначительное количество материи скорее уступает формирующей силе. Однако более подробно причины этого явления пусть исследуют желающие.

Воруя, дети соблюдали величайшую осторожность; один из них, как рассказывают, украв лисенка, спрятал его у себя под плащом, и хотя зверек разорвал ему когтями и зубами живот, мальчик, чтобы скрыть свой поступок, крепился до тех пор, пока не умер. О достоверности этого рассказа можно судить по нынешним эфебам: я сам видел, как не один из них умирал под ударами у алтаря Орфии.

Закончив обед, ирен кому приказывал петь, кому предлагал вопросы, требующие размышления и сообразительности, вроде таких, как: «Кто лучший среди мужей?» или «Каков поступок такого-то человека?» Так они с самого начала жизни приучались судить о достоинствах сограждан, ибо если тот, к кому был обращен вопрос «Кто хороший гражданин? Кто заслуживает порицания?», не находил, что ответить, это считали признаком натуры вялой и равнодушной к добродетели. В ответе полагалось назвать причину того или иного суждения и привести доказательства, облекши мысль в самые краткие слова. Того, кто говорил невпопад, не обнаруживая должного усердия, ирен наказывал – кусал за большой палец. Часто ирен наказывал мальчиков в присутствии стариков и властей, чтобы те убедились, насколько обоснованны и справедливы его действия. Во время наказания его не останавливали, но когда дети расходились, он держал ответ, если кара была строже или, напротив, мягче, чем следовало.

И добрую славу и бесчестье мальчиков разделяли с ними их возлюбленные. Рассказывают, что когда однажды какой-то мальчик, схватившись с товарищем, вдруг испугался и вскрикнул, власти наложили штраф на его возлюбленного. И, хотя у спартанцев допускалась такая свобода в любви, что даже достойные и благородные женщины любили молодых девушек, соперничество было им незнакомо. Мало того: общие чувства к одному лицу становились началом и источником взаимной дружбы влюбленных, которые объединяли свои усилия в стремлении привести любимого к совершенству.

Детей учили говорить так, чтобы в их словах едкая острота смешивалась с изяществом, чтобы краткие речи вызывали пространные размышления. Как уже сказано, Ликург придал железной монете огромный вес и ничтожную ценность. Совершенно иначе поступил он со «словесной монетою»: под немногими скупыми словами должен был таиться обширный и богатый смысл, и, заставляя детей подолгу молчать, законодатель добивался от них ответов метких к точных. Ведь подобно тому, как семя людей, безмерно жадных до соитий, большею частью бесплодно, так и несдержанность языка порождает речи пустые и глупые. Какой-то афинянин насмехался над спартанскими мечами – так-де они коротки, что их без труда глотают фокусники в театре. «Но этими кинжалами мы отлично достаем своих врагов», – возразил ему царь Агид. Я нахожу, что речь спартанцев, при всей своей внешней краткости, отлично выражает самую суть дела и остается в сознании слушателей (пер. С.П. Маркиша).

Плутарх. Ликург, 21-22.

Пению и музыке учили с неменьшим тщанием, нежели четкости и чистоте речи, но и в песнях было заключено своего рода жало, возбуждавшее мужество и понуждавшее душу восторженным порывам к действию. Слова их были просты и безыскусны, предмет – величав и нравоучителен. То были в основном прославления счастливой участи павших за Спарту и укоры трусам, обреченным влачить жизнь в ничтожестве, обещания доказать свою храбрость или – в зависимости от возраста певцов – похвальба ею. Нелишним будет поместить здесь для примера одну из подобных песен. В праздничные дни составлялись три хора – стариков, мужей и мальчиков. Старики запевали:

А мы в былые годы были крепкими!

Мужи в расцвете сил подхватывали:

А мы теперь: кто хочет, пусть попробует!

А мальчики завершали:

А мы еще сильнее будем вскорости.

Вообще, если кто поразмыслит над творениями лаконских поэтов, из которых иные сохранились до наших дней, и восстановит в памяти походные ритмы мелодий для флейты, под звуки которой спартанцы шли на врага, тот, пожалуй, признает, что Терпандр и Пиндар были правы, находя связь между мужеством и музыкой. Первый говорит о лакедемонянах так:

Юность здесь пышно цветет, царит здесь звонкая Муза,
Правда повсюду живет…

А Пиндар восклицает:

Там старейшин советы;
Копья юных мужей в славный вступают бой,
Там хороводы ведут Муза и Красота.

И тот и другой изображают спартанцев одновременно и самым музыкальным и самым воинственным народом.

И пред бранным железом сильна кифара,

сказал спартанский поэт. Недаром перед битвой царь приносил жертву Музам – для того, мне кажется, чтобы воины, вспомнив о воспитании, которое они получили, и о приговоре, который их ждет, смело шли навстречу опасности и совершали подвиги, достойные сохраниться в речах и песнях.

Во время войны правила поведения молодых людей делались менее суровыми: им разрешалось ухаживать за своими волосами, украшать оружие и платье, наставники радовались, видя их подобными боевым коням, которые гордо и нетерпеливо пританцовывают, фыркают и рвутся в сражение. Поэтому, хотя следить за волосами мальчики начинали, едва выйдя из детского возраста, особенно старательно их умащали и расчесывали накануне опасности, памятуя слова Ликурга о волосах, что красивых они делают еще благовиднее, а уродливых – еще страшнее. В походах и гимнастические упражнения становились менее напряженными и утомительными, да и вообще в это время с юношей спрашивали менее строго, чем обычно, так что на всей земле для одних лишь спартанцев война оказывалась отдыхом от подготовки к ней (пер. С.П. Маркиша).

Плутарх. Ликург, 24-25.

Воспитание спартанца длилось и в зрелые годы. Никому не разрешалось жить так, как он хочет: точно в военном лагере, все в городе подчинялись строго установленным порядкам и делали то из полезных для государства дел, какое им было назначено. Считая себя принадлежащими не себе самим, но отечеству, спартанцы, если у них не было других поручений, либо наблюдали за детьми и учили их чему-нибудь полезному, либо сами учились у стариков. Ведь одним из благ и преимуществ, которые доставил согражданам Ликург, было изобилие досуга. Заниматься ремеслом им было строго-настрого запрещено, а в погоне за наживой, требующей бесконечных трудов и хлопот, не стало никакой надобности, поскольку богатство утратило всю свою ценность и притягательную силу. Землю их возделывали илоты, внося назначенную подать. Один спартанец, находясь в Афинах и услышав, что кого-то осудили за праздность и осужденный возвращается в глубоком унынии, сопровождаемый друзьями, тоже опечаленными и огорченными, просил окружающих показать ему человека, которому свободу вменили в преступление. Вот до какой степени низким и рабским считали они всякий ручной труд, всякие заботы, сопряженные с наживой! Как и следовало ожидать, вместе с монетой исчезли и тяжбы; и нужда и чрезмерное изобилие покинули Спарту, их место заняли равенство достатка и безмятежность полной простоты нравов. Все свободное от военной службы время спартанцы посвящали хороводам, пирам и празднествам, охоте, гимнасиям и лесхам.

Те, кто был моложе тридцати лет, вовсе не ходили на рынок и делали необходимые покупки через родственников и возлюбленных. Впрочем, и для людей постарше считалось зазорным беспрерывно толкаться на рынке, а не проводить большую часть дня в гимнасиях и лесхах. Собираясь там, они чинно беседовали, ни словом не упоминая ни о наживе, ни о торговле – часы текли в похвалах достойным поступкам и порицаниях дурным, похвалах, соединенных с шутками и насмешками, которые неприметно увещали и исправляли. Да и сам Ликург не был чрезмерно суров: по сообщению Сосибия, он воздвиг небольшую статую бога Смеха, желая, чтобы шутка, уместная и своевременная, пришла на пиры и подобные им собрания и стала своего рода приправою к трудам каждого дня. Одним словом, он приучал сограждан к тому, чтобы они и не хотели и не умели жить врозь, но, подобно пчелам, находились в нерасторжимой связи с обществом, все были тесно сплочены вокруг своего руководителя и целиком принадлежали отечеству, почти что вовсе забывая о себе в порыве воодушевления и любви к славе. Этот образ мыслей можно различить и в некоторых высказываниях спартанцев. Так Педарит, не избранный в число трехсот, ушел, сияя и радуясь, что в городе есть триста человек лучших, чем он. Полистратид с товарищами прибыли посольством к полководцам персидского царя; те осведомились, явились ли они по частному делу или от лица государства. «Если все будет ладно – от лица государства, если нет – по частному делу», – ответил Полистратид. К Аргилеониде, матери Брасида, пришли несколько граждан Амфиполя, оказавшиеся в Лакедемоне, и она спросила их, как погиб Брасид и была ли его смерть достойна Спарты. Те стали превозносить покойного и заявили, что второго такого мужа в Спарте нет. «Не говорите так, чужестранцы, – промолвила мать. – Верно, Брасид был достойный человек, но в Лакедемоне есть много еще более замечательных».

Теперь же, рассказав о рождении, хочу поведать и о воспитании у тех и у других. Те из прочих эллинов, которые утверждают, что именно они наилучшим образом воспитывают сыновей, поступают следующим образом. Как только дети начинают понимать сказанное, к ним приставляют слуг-педагогов и посылают к учителям изучать грамоту, музыку и то, чем все обычно занимаются в палестре. К тому же изнеживают ноги детей обувью, тела ослабляют сменой гиматиев, а мерою в питании считают желудок. А Ликург вместо того, чтобы к каждому ребенку приставляли отдельного раба-педагога, поставил управлять детьми взрослого человека из числа назначавшихся на высшие государственные должности, который получил название педонома. Ликург дал ему право собирать мальчиков и, наблюдая, не ведёт ли кто себя недостойно, строго взыскивать. Дал ему и биченосцев из юношей, чтобы те наказывали детей, когда это следует. Поэтому большая почтительность соседствовала там со столь же большим послушанием. А вместо того, чтоб изнеживать ноги детей обувью, Ликург постановил укреплять их хождением босиком, считая, что если упражняться в этом, то намного легче будет взбираться по отвесным скалам, безопаснее и спускаться по крутым склонам. И если ноги закалены, то необутый прыгает, скачет и бегает быстрее, чем обутый. И решил также: вместо того, чтобы изнеживать детские тела гиматиями, приучать к одному в год, полагая, что так лучше можно подготовить себя и к холоду, и к жаре. Ликург постановил советовать мужскому полу употреблять пищи столько, чтоб никогда не страдать от пресыщения и знать нужду, полагая, что обученные таким образом, если только понадобится, смогут больше работать без пропитания. Да и на скудной пище, если только будет предписано, смогут лучше и дольше продержаться, меньше нуждаться в лакомствах и терпимее относиться ко всяческой еде. И считал он, что кормление, делающее тела легкими, более способствует здоровой жизни и увеличению роста, нежели то, которое из-за обилия пищи ведет к телесной полноте.
Далее, он затруднил присвоение недостающего, но чтобы не слишком уж мучились воспитанники от голода, позволил красть им то, чем можно голод облегчить. Никто не сомневается, думаю, в том, что Ликург позволил им самим добывать пропитание не потому, что не мог им его дать. Ведь ясно, что тому, кто собирается красть, нужно ночью не спать, а днем обманывать. И устраивать засады, и готовить лазутчиков необходимо тому, кто собирается что-то похитить. Итак, из всего этого, конечно же, следует, что желая сделать мальчиков более изобретательными в добывании необходимого, он таким образом воспитывал их и более способными к войне. Может, кто-то скажет: почему же тогда, считая воровство благом, пойманному назначил он множество ударов? Отвечаю: потому, что и в остальном наставники всегда наказывают исполняющего что-либо плохо. Вот и наказывают е Спарте пойманных на краже детей, как плохо ворующих. Также, считая прекрасным похищение наибольшего числа сыров у Орфии, другим приказал бичевать укравших, желая показать тем самым, что претерпевшему кратковременные страдания суждено долго радоваться доброй славе. В этом мы видим, что там, где требуется спешка, медлительный приобретает пользы мало, а забот множество.
В том случае, если педоном удалится, чтобы дети не оказались без руководителя, Ликург дал право любому присутствующему из граждан приказывать мальчикам делать то, что считает полезным, и наказывать их, если в чем-либо провинятся. Сделав так, он добился того, что мальчики стали более почтительными. Ведь никого так не чтят дети и взрослые, как тех, кто имеет над ними власть.Ну, а если не окажется поблизости ни одного мужа, то, чтобы дети и в этом случае не оставались без начальника, предписал он, что над любой илой должен командовать самый дельный из иренов. Так что никогда дети там не пребывают без руководителя.
Следует сказать, по-моему, и относительно любви к мальчикам, ведь и это как-то касается воспитания. Так, у других эллинов мужчина и мальчик живут вместе в близкой связи, как у беотийцев, или как у элейцев – пользуются молодостью за подарки, – есть и такие, которые вовсе не допускают, чтобы поклонники общались с мальчиками. Ликург и об этом имел противоположное всем мнение. Если кто-то, будучи человеком достойным, возлюбив душу мальчика, попытался сделать из него безупречного друга и быть с ним вместе, того Ликург хвалил и считал такое воспитание прекраснейшим. Считая одновременно позорнейшим, если кто-то обнаружит стремление к телу ребенка, законодатель сделал так, что в Лакедемоне поклонники ничуть не менее избегали любовной связи с любимцами, чем родители и дети, или родные братья. Впрочем, не удивлюсь, если некоторые не поверят этому, ведь во многих полисах законы не препятствуют влечению к мальчикам. Итак, сказано о лаконском воспитании и о воспитании прочих эллинов. При каком из них получаются мужи более послушные, более скромные и более сдержанные в чем следует – пусть, кто хочет, рассмотрит и это.

Когда от детства переходят к отрочеству, тогда прочие расстаются с педагогами, расстаются и с учителями, и никто над отроками уже не начальствует, им предоставляют возможность быть самостоятельными. Ликург же и в этом постановил противоположное. Заметив, что возрасту этому присуща наибольшая самоуверенность, а дерзость проявляется особенно сильно и присутствует сильнейшее желание удовольствий, именно в это время Ликург возложил на «их труды наибольшие и решил оставить им как можно меньше свободного времени. Добавив также, что если кто-то станет избегать этого, того не ждет ничего хорошего в будущем, Ликург добился, что не только представители власти. но и рядовые граждане, заботящиеся о каждом, прилагали усилия, дабы вовсе не было в общине людей, от трудов уклонившихся и за это презираемых. Вдобавок, сильно желая привить отрокам скромность, постановил, чтобы шли, держа свои руки в гиматиях, и двигались молча, да не смотрели бы по сторонам, но лишь на то, что под ногами. Вот отсюда и стало ясно, что род мужской и в сдержанности сильнее природы женской. Ибо услышишь от них меньше слов, чем от каменной статуи, и меньше сможешь привлечь к себе их взгляд, чем если б они были медными, и сочтешь их даже более стыдливыми, нежели те девы, которые проживают в покоях; когда же приходят отроки в филитию, то насилу можно услышать от них хотя бы ответ на вопрос. Таким вот образом заботился Ликург о подростках.

О юношах заботился он особенно много, считая, что если они станут такими, какими должны быть, то гораздо больше будут способствовать благу полиса. Итак, видя, что у тех, у кого особенно развито честолюбие, и хоры наиболее достойны того, чтобы их слушать, и гимнастические агоны – чтоб их смотреть, Ликург решил, что если и юношей столкнуть друг с другом на состязании в доблести, то они таким образом достигнут наибольшего мужества. А как он этого добился, я сейчас расскажу. Так, эфоры отбирают из тех, кто находится в расцвете сил, трех человек, называемых гиппагретами, каждый из которых набирает сотню человек, объясняя, из-за чего он предпочитает одних, а других отвергает. Таким образом, те, кому не досталась почесть, становятся враждебными по отношению к тем, кто их отверг, и к тем, кто был выбран вместо них, и следят друг за другом, как бы кто не совершил опрометчиво нечто противоположное тому, что считается у спартанцев прекрасным. Это и становится самым приятным для богов и самым гражданственным состязанием, в котором обнаруживается, что следует делать чеговеку хорошему. И каждый в отдельности стремится всегда быть сильнейшим, и если понадобится, то поодиночке помогут юноши полису всеми своими силами. Необходимо им также о телесной крепости позаботиться, ведь и в кулачный бой вступают юноши ради состязания, где бы ни встретились; разнять дерущихся, однако, властен любой присутствующий. А если кто не повинуется разнимающему, того педоном ведет к эфорам и они тогда сурово наказывают его, желая тем самым добиться, чтобы гнев не пересиливал когда-либо повиновения законам.
Что же касается вышедших из юношеского возраста, из которых уже набираются высшие должности, то прочие эллины, прекращая заботиться долее об их физической крепости, тем не менее, предписывают им участвовать в походах. Ликург же ввел закон о том, что в таком возрасте мужчинам прекраснее всего охотиться, если только не препятствует какое-нибудь государственное дело, чтобы могли и эти граждане ничем не хуже юношей переносить воинские тяготы (пер. А.И. Любжина).

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология