Эпистемологическая неуверенность

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 48 из 62Следующая ⇒

ЭПИСТЕМА

Франц. episteme. Одно из главных понятий в системе интерпрета­ции истории как ряда «прерывностей», выдвинутоеМ. Фуко в середине 60-х гг. Оно явилось результатом еще структуралист­ских представлений ученого, в соответствии с которыми он, как и

[344]

многие французские структуралисты 60-х гг., считал, что сущест­вует некий глобальный принцип организации всех проявлений че­ловеческой жизни, некая «структура прежде всех других струк­тур», по законам которой образуются, «конституируются» и функционируют все остальные структуры. В духе научных пред­ставлений той эпохи этой «доминантной структуре» приписывался языковой характер, и понималась она по аналогии с языком.

Характеризуя цели своей работы того времени (т. е. прежде всего подводя итоги сделанного им в «Словах и вещах»), Фуко говорил в том же 1966 г. после выхода этой книги, одной из самых популярных его книг: «Мы мыслили внутри анонимной и ограни­чивающей системы мышления, системы присущего ей языка и эпохи. Эта система и этот язык имеют свои собственные законы трансформации. Выявление этого мышления, предшествующего всякому мышлению, этой системы прежде всех систем, и является задачей сегодняшней философии» (Цит. по: Cavallari:1985. с. 19).

Исходя из концепции языкового характера мышления и сводя деятельность людей к «дискурсивным практикам», Фуко постули­рует для каждой конкретной исторической эпохи существование специфической «эпистемы» — «проблемного поля» достигнутого к данному времени уровня «культурного знания», образующегося из «дискурсов» различных научных дисциплин. При всей разно­родности этих «дискурсов», обусловленной специфическими зада­чами каждой научной дисциплины как особой формы познания, в своей совокупности они образуют более или менее единую систему знаний — «эпистему», реализующуюся в речевой практике со­временников как строго определенный языковой код — свод предписаний и запретов: «В каждом обществе порождение дис­курса одновременно контролируется, подвергается отбору, орга­низуется и ограничивается определенным набором процедур» (Fouault:1971a, с. 216). Эта языковая норма якобы бессознательно предопределяет языковое поведение, а, следовательно, и мышле­ние отдельных индивидуумов.

Таким образом, характерной особенностью понимания «эпистемы» у Фуко является то, что она у него выступает как ис­торически конкретное «познавательное поле» научного свойства, как уровень научных представлений своего времени. Насколько можно судить по всему контексту работ французского ученого, он выделял не менее пяти подобного рода«познавательных полей»: античное, средневековое, возрожденческое, просветительское и современное. Первые два не получили у него эксплицитного описания и развернутых характеристик, по-

[345]

этому фактически, и это касается в первую очередь «Слов и ве­щей», речь у него идет о трех четко друг другу противопоставленных «эпистемах»: Возрождение (XV-XVI вв.), классический рационализм (XVII-XVIII вв.) и современность (с начала XIX в.). Как пишет Автономова, эти три эпистемы кардинальным образом отличаются друг от друга: «В ренессансной эпистеме слова и вещи сопринадлежны по сходству; в классическую эпоху они соизмеряются друг с другом посредством мышления — путем репрезентации, в пространстве представления; начиная с XIX в. слова и вещи связываются друг с другом еще более сложной опосредованной связью — такими мерками, как труд, жизнь, язык, которые функционируют уже не в пространстве представления, но во времени, в истории» (Автономова: 1977, с. 58).

С эпистемой связана еще одна проблема общеметодологиче­ского значения. При всех своих функциональных явно структура­листских характеристиках она, по сравнению с другими известны­ми к тому времени структурными образованиями, имела несколько странный облик. С самого начала она носила «децентрированный характер», т. е. была лишена четко определяемого центра и созда­валась по принципу самонастройки и саморегулирования. В ней изначально был заложен момент принципиальной неясности, ибо она исключала вопрос, откуда исходят те предписания и тот диктат культурно-языковых норм, которые предопределяли специфику каждой конкретно-исторической эпистемы. Это объясняется тем, что эпистема образуется из локальных, сугубо ограниченных сфер своего первоначального применения в частно-научных дис­курсивных практиках: «Дискурсивные практики характеризуются ограничением поля объектов, определяемых легитимностью пер­спективы для агента знания и фиксацией норм для выработки кон­цепций и теорий. Следовательно, каждая дискурсивная практика подразумевает взаимодействие предписаний, которые устанавли­вают ее правила исключения и выбора» (Foucault:1977, с. 199).

Каждая вновь образующаяся научная дисциплина как бы зано­во открывает для себя объект своего исследования (фактически, по представлениям Фуко, его «создает») или, как пишет Леqч, «очерчивает поле объектов, определяет легитимные перспективы и фиксирует нормы для порождения своих концептуальных элемен­тов» (Leitch:1983, с. 146). Тот же Лейч отмечает: «изображая эпи­стему не как сумму знаний или унифицированный способ мышле­ния, а как пространство отклонений, дистанцирования и рассеива­ния, Фуко помещает свою всеобщую модель культуры среди ак-

[346]

тивной игры различий» (там же, с. 153). Причем сама эта «игра различий» редуцирует «отличительную» способность традицион­ного различия, превращая его на деле в незначительные отклоне­ния, лишая или ослабляя его функцию содержательного маркиро­вания отличительных признаков. Обозревая работы Ж. Делеза «Различие и повтор» (1968, совместно с Гваттари) и «Логика смысла» (1969), Фуко писал: «Высвобождение различия требует мысли без противоречий, без диалектики, без отрицания; мысли, которая приемлет отклонение; мысли утверждающей, инструмен­том которой служит дизъюнкция; мысли множества — номадической рассеянной множественности, не ограниченной и не скован­ной ограничениями подобия; мысли, которая не приспособляется к какой-либо педагогической модели (например, для фабрикации готовых ответов), атакует неразрешимые проблемы...» (Foucault:1977, с. 185).

Сам Фуко, кроме «Слов и вещей», практически нигде не упот­реблял понятия «эпистема», что не помешало ему получить исклю­чительную популярность среди самых широких кругов литерату­роведов, философов, социологов, эстетиков, культурологов. Вы­рвавшись из замкнутой системы Фуко, «эпистема» у разных ин­терпретаторов обрела различные толкования, однако сохранился основной ее смысл, так полонивший воображение современников:

«эпистема» соответствует константному характеру некоего специ­фического языкового мышления, всюду проникающей дискурсивности, которая, — и это самое важное, — неосознаваемым для человека образом существенно предопределяет нормы его дея­тельности, сам факт специфического понимания феноменов окру­жающего мира, оптику его зрения и восприятия действительности.

Англ. epistemological uncertainty. Наиболее характерная миро­воззренческая категория постмодернистского сознания. В работах теоретиков &&постмодернизма ее возникновение связывается с кризисом веры во все ранее существовавшие ценности (так назы­ваемый «кризис авторитетов»), хотя на первое место в их аргумен­тации, как правило, выходит «крах» научного детерминизма как основного принципа, на фундаменте которого естественные науки создавали картину мира, где безоговорочно царила идея всеобщей причинной материальной обусловленности природных, обществен­ных и психических явлений. С отказом от принципа детерминизма связана и постоянная критика теоретиками постмодернизма и постструктурализма традиций западноевропейского рационализ-

[347]

ма. В этом отношении они является продолжателями той «разоблачительной» критики всех феноменов общественного соз­нания как сознания буржуазного, которая была начата теоретика­ми Франкфуртской школы (Т. В. Адорно, М. Хоркхаймер и В. Беньямин) и стремилась выявить сущностный, хотя и неявный иррационализм претендующих на безусловную рациональность философских построений и доказательств здравого смысла, лежа­щих в основе «легитимации» — самооправдания западной культу­ры последних столетий.

Культурологический (и художественно-литературный) аспект этой критики был осуществлен в трудахМ. Фуко и Ж. Дерриды. Так, например, основная цель исследований Фуко — выявление «исторического бессознательного» различных эпох начиная с Возрождения и по XX в. включительно. Своего апогея этот дух познавательного скептицизма достиг у Дерриды и про­явился в критике традиционных семиотических концепций, дока­зывая ненадежность любого способа знакового обозначения. С точки зрения французского ученого, все постулируемые наукой «законы и правила» существования «мира вещей» на самом деле якобы отражают всего лишь желание человека во всем увидеть некую «Истину», в действительности же это не что иное, как «Трансцендентальное Означаемое» — порождение «западной логоцентрической традиции», стремящейся но всем найти порядок и смысл, во всем отыскать первопричину (или, как выражается философ, навязать смысл и упорядоченность всему, на что на­правлена мысль человека).

В частности, вся восходящая к гуманистам традиция работы с текстом выглядит в глазах Дерриды как порочная практика на­сильственного «овладения» текстом, рассмотрения его как некото­рой замкнутой в себе ценности, — практика, вызванная носталь­гией по утерянным первоисточникам и жаждой обретения ис­тинного смысла. Понять текст для них означало «овладеть» им, «присвоить» его, подчинив его смысловым стереотипам, господ­ствовавшим в их сознании. В каждом анализируемом тексте Деррида ищет «неопределенности», места «провала» или «слабости аргументации», где текст начинает противоречить сам себе. Соб­ственно исследованием механизма «информационных помех», «блокирования процесса понимания» и занята деконструктивистская критика, заложившая основы аналитической практики, под­хваченной затем постмодернистами. Причем на первый план здесь выступает не столько специфика понимания читаемых текстов, сколько природа человеческого непонимания как такового: вы-

[348]

явить и продемонстрировать «неизбежность» ошибки в принципе любого понимания, в том числе и того, которое предлагает сам критик, — сверхзадача подобного анализа.

Для характеристики познавательного скептицизма постмодер­нистского сознания, явившегося в свою очередь следствием «затянувшегося эпистемологического кризиса», английский лите­ратуроведК. Брук-Роуз применяет метафору «мертвая рука», имея в виду юридический термин, означающий владение недви­жимостью без права передачи по наследству. С ее точки зрения, в результате широко распространенного скепсиса относительно по­знавательных возможностей человека для современного понима­ния оказался недоступен исторический характер сознания, обу­словленный как социально-политическим состоянием общества, так и исторически сложившимися представлениями: «все наши представления о реальности оказались производными от наших же многочисленных систем репрезентации» (Brooke-Rose:1986, с. I87). Иными словами, постмодернистская мысль пришла к заключению, что все, принимаемое за действительность, на самом деле не что иное, как лишь представление о ней, зависящее к тому же от точки зрения, которую выбирает наблюдатель, и смена ее ведет к карди­нальному изменению самого представления. Т. о., восприятие че­ловека объявляется обреченным на «мультиперспективизм», на постоянно и калейдоскопически меняющийся ряд ракурсов дейст­вительности, в своем мелькании не дающих возможности познать ее сущность — ее закономерности и основные признаки.

Отказ от историзма и детерминизма — самые характерные признаки «постмодернистской эпистемы». Для таких ее теорети­ков, как Ж. Деррида, М. Фуко, Ж. Лакан, Ж. Делез, Р. Барт, при всем различии позиций, иногда весьма существенном, харак­терно общее представление о мире как о хаосе, бессмысленном и непознаваемом, — как о «децентрированном мире», по отноше­нию к которому люди испытывают, по определению голландского критика X. Бертенса, «радикальное эпистемологическое и онто­логическое сомнение» (Berlens:1986, с. 28).

В подчеркнутом педалировании «антиавторитарности» состоит суть полемических высказываний многих теоретиков постмодер­низма, выражающих его нигилистический пафос. В этом собствен­но и заключается, поИ. Хассану, главное отличие постмодерниз­ма от модернизма: «В то время, как модернизм — за исключени­ем дадаизма и сюрреализма — создавал свои собственные формы художественного авторитета именно потому, что центра больше нет (имеется в виду любой структурный принцип концептуальной

[349]

организации мира — бог, логос, физические законы — все то, что обосновывало представление об упорядоченности мироздания. — И. И.), постмодернизм развивался в сторону художественной анархии — в соответствии с глубинным процессом распада мира вещей — или поп-искусства» (Hassan:1975, с. 59). Если модерни­сты пытались как-то защитить себя от угрозы космического хаоса в условиях абсолютной ненадежности любого «центра», то по­стмодернисты приняли хаос как факт и практически живут, про­никшись к нему определенным «чувством интимности». Подтвер­ждение своей убежденности Хассан видит в современных научных релятивистских представлениях, например, в «принципе неопреде­ленности» В. Гейзенберга из области физики и доказательстве неполноты (или неразрешимости) «всех логических систем» К. Геделя. Речь идет о так называемом «соотношении неопреде­ленностей» Гейзенберга, выражающего специфическую связь в квантовой механике между импульсом и координатой микрообъек­тов, обусловленную их корпускулярно-волновой природой, и об известной теореме Геделя о неразрешимости, т. е. о невозможно­сти доказать непротиворечивость формальной системы средствами самой системы, в которой обязательно найдутся «неразрешимые предложения», недоказуемые и одновременно неопровержимые в рамках данной системы.

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры