Глава 6. «вильгельм телль». Глава 7. «эрнани». Глава 8. «риголетто». Глава 9. «травиата». Глава 10. «симон бокканегра»

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 5Следующая ⇒

ГЛАВА 6. «ВИЛЬГЕЛЬМ ТЕЛЛЬ»

Тринадцать лет спустя после «Севильского цирюльника» гений Россини – композитору было в то время тридцать шесть лет – воплотился в новом шедевре, совсем не похожем на предыдущий, – «Вильгельме Телле». И хотя Россини суждено было прожить еще сорок лет, ни одной оперы он больше не сочинил.

Первоначально либретто оперы в четырех актах было написано по-французски Этьеном де Жуй и Ипполитом Луи-Флораном Би для Парижской оперы. Затем оно было переведено на итальянский язык Калисто Басси, и первая итальянская постановка оперы состоялась в Лукке – городе, где меньше чем через тридцать лет после этого родился на свет другой великий оперный композитор – Джакомо Пуччини.

Большинству слушателей хорошо знакома непревзойдённая увертюра оперы, ее с равной охотой включают в свой репертуар и ведущие филармонические, и скромные духовые оркестры. Но, к сожалению, вряд ли найдется много людей, знающих что-то еще из «Вильгельма Телля». Меж тем эта великая, единственная в своем роде опера несла в себе семена будущего. Как укрытый снегом горный пик, вздымается она до небес, а по склонам этой горы бесчисленными ручейками сбегают воды чистого вдохновения, несущие с собой новую жизнь и новые мысли, – немало композиторов черпали из этого источника.

Музыка оперы наполнена неистощимой творческой выразительностью, совершенно новой глубиной звучания и оркестровки. Этими чертами наделены все мелодии, темы, ансамбли, и потому я считаю, что в истории музыки «Вильгельм Телль» – непревзойденный памятник, исполненный такого величия, которого ранее опера не знала. Композитором был достигнут некий новый уровень, а с ним дан толчок к созданию того, что теперь мы называем «атмосферой». Хотя первенство все время остается за музыкой как таковой, очень часто – особенно во втором акте – музыкой становится сама драма. Изумительная гармония во взаимопереходах звука и слова кажется порою чуть ли не сверхъестественной.

Следует обратить внимание и на романтическую интонацию, новую для Россини, – его музыка стала более чувствительной. Можно сказать так: оперой «Вильгельм Телль» он завершает музыку XVIII столетия и широко распахивает двери для романтической мелодрамы. Потому идеи Россини, его замыслы несли в себе возможность нежданного обновления оперы.

Много лет я добивался того, чтобы такие труппы, как Королевский оперный театр «Ковент-Гарден» или чикагский «Лирик Тиэтр», попытались наконец одолеть «Вильгельма Телля». Но с уходом сначала сэра Дэвида Уэбстера, а затем и Кэрол Фоке мои надежды, должен признаться, свелись к нулю. Обычно от этого предложения приходят в ужас руководители хоров, ведь тут требуется огромная и кропотливая работа именно с хором. А уж протесты хормейстеров отвращают от постановки и дирижеров, и директоров трупп, и спонсоров. Ведущие партии оперы, безусловно, тоже таят в себе большие трудности. Но их, я полагаю, сможет преодолеть отличный певец, если он в том возрасте, когда еще не боится выходить за рамки привычного репертуара.

Если же кто-либо все-таки отважится на штурм «Вильгельма Телля», его непременно ждет заслуженная награда, ибо для глубокого исполнителя эта опера – поистине неисчерпаемая россыпь музыкальных богатств. В самом деле, я не устану клеймить позором тех, кто, претендуя на искушенность и обладание музыкальной культурой, в сущности, пренебрегает этим величественным шедевром. Всякие ссылки на то, что к нему трудно подступиться, в расчет приниматься не могут. Любое стоящее произведение требует от исполнителей (и, между прочим, от публики тоже) хотя бы небольшой подготовки, образованности, доброй воли. Никто не должен надеяться, что стоит ему только протянуть руку, как в нее тут же упадет бриллиант. В жизни, да и в искусстве, дело обстоит совсем не так.

Вильгельм Телль – швейцарский национальный герой, живший в начале XVIII столетия. В Швейцарии ему воздвигнуто много памятников, немало площадей названо именем этого человека. Объединив разрозненные кантоны в союз, он освободил страну от австрийского господства; из этого союза и родилась теперешняя Швейцария.

Легенда и историческая правда, счастливо соединившись, составили великое предание, полное любви к отчизне, стремления к человеческой справедливости, борьбы за свободу против поработителей.

Начало оперы застает Швейцарию еще в то время, когда она распростерта в бездействии под игом деспотии австрийских захватчиков. Но внутри страны уже нарастает голос горького протеста. Затем швейцарцы постепенно объединяются вокруг могучей фигуры Вильгельма Телля – ободряющий пример того, как порыв одного стойкого человека может вдохнуть силу и мужество в души многих. Телль – преданный муж и отец, верный, великодушный друг; для всех он – поддержка и опора. Он не из тех, кто лезет в драку, лишь бы только помахать кулаками. Напротив, по сути своей он человек мирный, а потому все еще надеется, что спокойного, умеренного сопротивления достаточно, чтобы образумить надменного врага. Местный владыка Гесслер не дает покоя жителям Деревни. Он и его жестокий подручный Рудольф, как две зловещие тени, омрачают их жизнь, которая при других обстоятельствах была бы простой, мирной жизнью безобидных крестьян.

Когда подымается занавес, мы застаем жителей де-ревни за подготовкой к свадебному торжеству – три юные четы вступают в брак. Телль, опершись на лопату, размышляет о судьбах родины, порабощенной завоевателями. Рядом за прялкой его жена Гедвига, а маленький сын Телля Джемми упражняется в стрельбе из лука. Вокруг крестьяне и рыбаки, они поют о предстоящем сельском празднике. Чрезвычайно мирная картина, но она обманчива.

Опираясь на руку своего сына Арнольда, входит Мельхталь, один из самых уважаемых старцев деревни. Гедвига просит Мельхталя почтить своим присутствием торжество и благословить молодых. Он соглашается, а Телль приглашает его войти в дом и отдохнуть от жары. Мельхталь принимает приглашение, входит вместе с семьей Телля в дом, толпа с пением расходится, и Арнольд остается один.

Тем самым он получает возможность в прекрасной арии описать свои собственные злоключения. Он, сын простого швейцарского крестьянина, безнадежно влюблен в Матильду, габсбургскую принцессу, которую Арнольд спас от надвигавшейся лавины. Она не только намного выше его по происхождению, но, что гораздо хуже, при всей своей доброте и кротости, принадлежит к клану ненавистных захватчиков, к тому миру, против которого восстает патриотический дух Арнольда. Он любит родину, но он любит и Матильду, и от противоречивых желаний, во власти которых он оказался, у него кругом идет голова.

Вдали слышны звуки приближающейся охоты. Арнольд знает, что Матильда должна принимать в ней участие, и проклинает ненавистного Гесслера, который тоже наверняка там. Он круто поворачивается, чтобы уйти, и сталкивается лицом к лицу с Теллем. Тот догадывается, что юношу что-то гнетет и мучит, и ищет повода расспросить его, в чем дело.

Между ними происходит бурный диалог: Телль взывает к патриотическим чувствам Арнольда, побуждает его примкнуть к тем силам, что намереваются дать отпор врагу. Разрываемый меж любовью и патриотизмом, несчастный Арнольд отвечает уклончиво, но не может остаться равнодушным к волнующим словам Телля. Он уже готов открыться Теллю, но его спасает то, что на сцене показываются свадебные пары и возвращаются его отец, Гедвига и Джемми.

Начинается нехитрая церемония благословения молодых, но тут опять звучат охотничьи рога; у Телля это вызывает новый взрыв патриотического негодования, а Арнольд меж тем ускользает. Глубоко обеспокоенный Телль отправляется за ним.

Продолжаются деревенские пляски и игры; Джемми выиграл соревнования лучников и по-мальчишески ликует. Но вот в жизнь селян вмешиваются трагические события. Шатаясь, на сцену выходит пастух Лейт-хольд, бледный, растерянный. Один из спутников Гесслера попытался силой увезти его дочь; защищая ее, Лейтхольд убил этого человека. Гесслер со своими людьми гонится за ним по пятам, единственное спасение – перебраться через озеро. Он упрашивает испуганного рыбака перевезти его, но тот отказывается: вода в эту пору слишком неспокойна – никто не отважится на переправу.

Лейтхольд продолжает умолять – тщетно. И тогда вперед выступает вернувшийся на сцену Телль, который берется перевезти беглеца в лодке через бурное озеро. Телль торопит дрожащего Лейтхольда, садится с ним в лодку и отчаливает под молитвенные благословения жены. Когда лодка, направляясь к другому берегу, исчезает из виду, все опускаются на колени и просят небеса спасти беглецов.

Рудольф приближается к деревне как призрак огня и крови. Селяне в ужасе молят господа о защите и в то же время обращают к нему слова благодарности, увидев, что Телль и Лейтхольд благополучно причалили к противоположному берегу, а затем скрылись в лесу.

Входит Рудольф и требует, чтобы ему назвали имя человека, который помог беглецу спрятаться в безоопасном месте. Никто не отвечает. Лишь Мельхталь презрительно восклицает: «Негодяй! На этой земле нет предателей».

Поняв, что именно Мельхталь укрепляет остальных в их непокорстве, Рудольф велит взять его под стражу. Затем, приказав сжечь дотла всю деревню, он вместе с солдатами удаляется, уводя за собой Мельхталя.

Второе действие начинается в поросшей лесом лощине на берегу Люцернского озера (озера Четырех кантонов) . Вдали высятся горы. Через сцену проносятся егеря, охотники и охотницы. И вот сцена пуста; на ней появляется Матильда, австрийская принцесса. Она нарочно отстала от своих спутников – в надежде встретить Арнольда. Чувствуя растущую любовь к нему, она поет прелестную арию "Темного леса таинственный кров". Ожидания Матильды сбылись: приходит Арнольд. Он смиренно приближается к ней, всем своим видом показывая, что сознает, как глубока разделяющая их пропасть, но Матильда сама признается ему в том, что любит его.

Арнольд в отчаянии, ведь нет никакой надежды на то, что ему когда-либо позволят жениться на принцессе. Но Матильда возражает: такой отважный человек, как он, в рядах австрийской армии наверняка стяжает себе лавры храбреца, которые изменят его положение и дадут право стать ее мужем. Забыв на мгновение о своем долге перед отечеством, Арнольд соглашается на ее план. Вдвоем они предаются восторженным мечтам, уповая на то, что справятся со всеми преградами. Затем они расстаются, заслышав приближающиеся шаги.

Почти тут же появляются Телль и его товарищ по оружию Вальтер. Телль обвиняет Арнольда в том, что он видится с Матильдой, на которую дблжно смотреть только как на врага. Арнольд гордо признается в своей любви, вызывая ужас и негодование Телля и Вальтера, которые принесли Арнольду скорбные вести. Следует великолепное трио: Телль и Вальтер сообщают Арнольду, что, пока он обменивался любовными клятвами с одним из врагов, его отважный отец был убит за то, что отказался назвать имя человека, спасшего Лейтхольда. Потрясенный этим известием, мучимый угрызениями совести – ведь он намеревался предать семью и родину, – Арнольд решает помогать Теллю во всем, что только позволит ему отомстить за гибель отца.

В эту минуту слышится отдаленный гул, приближаются люди, можно различить слова «Друзья святой отчизны, друзья святой отчизны». Начинается одна из самых трогательных сцен оперы. С музыкальной, драматургической, да и просто с человеческой точки зрения это поистине шедевр.

Мы, дети беспокойного XX века, знаем, порой на основе собственного опыта, как часто горстка храбрецов принимала на свои плечи всю тяжесть борьбы за родину и свободу против несметных сил тирании. И потому мы не можем сдержать волнения и сочувствия, когда видим и слышим, как в ночи собираются сотни людей, вдохновленных примером одного смельчака. В эти мгновения музыка Россини исполнена подлинной глубины и силы, в ней звучит вечный порыв души тех, кто когда-либо шел в бой за свободу против угнетателей.

На призыв Телля и Вальтера из долины пришли отряды, выделенные каждым кантоном. Они появляются, вооруженные кирками, вилами, косами.

Первыми из леса осторожно выходят посланцы Унтервальда; Телль приветствует их: «О благородные сыны Унтервальда». Затем раздается звук трубы, и Телль восклицает: «Вот из Швица друзья нас извещают», и с другой стороны сцены выходит отряд из этого кантона. Вновь звучат приветствия. «Из Ури лишь никто к нам не пришел пока», – замечает Вальтер, но в эту минуту к берегу тихо пристают несколько небольших лодок. Телль спрашивает: «Кто идет?», – и повстанцы выходят на берег, торжествующе возвещая: «Друзья святой отчизны!»

Посланцы каждого из трех кантонов поочередно провозглашают: «Вильгельм, ты три народа соединил в один». Они окружают Телля, и он обращается к ним с такой страстью и таким красноречием, что вдыхает в каждого из них силу своей души; они дают клятву на битву, на смерть врагу.

Как описать эту великую сцену? Всякий раз, переживая ее, я чувствовал в себе такой подъем, такую силу, что казалось, театр мал для меня. Я даже замечал порой, что зрители выпрямлялись в своих креслах, как будто рвались принять участие в величественном событии. Музыка так красива, хор так могуч! У меня не хватает слов, чтобы описать эту сцену так, как она того заслуживает. Я только прошу вас: при первой возможности послушайте ее сами. При условии, что она будет поставлена как должно и какой-нибудь режиссер не исказит ее в угоду собственным причудам, это зрелище вы не забудете никогда. Оно станет частью вас самих. Второй акт завершается торжественной клятвой. Все повстанцы едины в своем стремлении, они только ждут подходящего момента для восстания.

Третье действие открывается коротким объяснением Арнольда и Матильды: он рассказывает ей о гибели отца. Все надежды на будущее счастье с Матильдой рухнули. Теперь о том, чтобы Арнольд искал славы под австрийскими знаменами, не может быть и речи. Жизнь его отныне посвящена лишь мести за отца. Матильда умоляет его остерегаться Гесслера, этого злобного, опасного человека, но Арнольд отказывается слушать девушку, и они расстаются со словами «Прощай навсегда».

Следующая сцена – самая драматичная во всей опере – происходит на главной площади Альтдорфа; на заднем плане высится замок Гесслера. Сам Гес-слер в мрачном расположении духа сидит на краю площади на возвышении; в его честь звучит хор солдат. Женщины деревни отказываются танцевать, пока их не принуждают солдаты. Среди крестьянок поднимается ропот: когда-нибудь принцесса Матильда (она всегда добра к ним) смягчит жестокие распоряжения тирана.

Несмотря на глухое возмущение, на площади сохраняется какая-то праздничная атмосфера. Она-то и дает возможность ввести балетный эпизод замечательной красоты. Стоит мне упомянуть о нем, и в памяти сразу встают спектакли на открытой сцене терм Каракаллы, солировала в них великая балерина Аттилия Радиче. Дожидаясь своего выхода, я не мог отказать себе в удовольствии и всегда из-за кулис следил за ее танцем. Пол сцены был очень неровный, но мне никогда в жизни не приходилось больше видеть такие чудесные пируэты – она заканчивала их точно в нужный момент и в нужном месте.

Гесслер ищет выхода для своего дурного настроения. Он велит повесить на дерево свою шляпу и отдает толпе унизительный приказ: каждый должен поклониться шляпе, как важной персоне. Вильгельм Телль гордо отказывается, и Гесслер велит его схватить. Затем, зная, что Телль знаменитый стрелок, он придумывает жестокое испытание. Он обещает сохранить Теллю жизнь, если тот решится выстрелом из лука сбить яблоко с головы Джемми, его единственного сына.

У Телля при ужасной мысли о том, что он своей рукой может убить собственное дитя, замирает в груди сердце – его мукой пронизан нежный хор виолончелей. Затем, ободряя сына словами, полными бесконечной любви, он обращается к нему и просит оставаться абсолютно недвижным и молить бога отвести смертоносную стрелу. «Думай о матери, которая ждет тебя дома. Смотри вверх, и пусть ни одно пугливое движение не отклонит стрелу от цели»!

Эта ария, которая начинается призывом «Будь неподвижен», – одно из самых замечательных соло для баритона. Отцовские чувства выражены в ней с величайшим достоинством, и я всегда бывал необычайно ею растроган. Всего несколько музыкальных фраз, – но в них сказано все, целая повесть заключена в этой короткой божественной мелодии. Сердце оперы бьется здесь в унисон с сердцами слушателей.

Дрожь пробегает по толпе, когда на ее глазах прославленный лучник пронзает стрелой яблоко. Телль поворачивается и роняет вторую стрелу, которая была спрятана у него в одежде. Гесслер немедленно спрашивает, зачем ему понадобилась вторая стрела, и Телль гордо отвечает, что, если бы он не справился с испытанием, вторая стрела предназначалась бы Гесслеру – австрийскому наместнику.

В бешенстве Гесслер нарушает данное им обещание возвратить свободу стрелку, если тот окажется удачлив, и велит схватить Телля и Джемми. Но тут появляется Матильда и вмешивается в происходящее. Облеченная властью, которую дает ей ее титул, она берет Джемми под свою защиту и уводит его прочь, несмотря на то, что мальчик хочет разделить судьбу отца. Воспользовавшись минутным- замешательством, Телль успевает шепнуть сыну, чтобы тот зажег сигнальный огонь – знак для соседних кантонов, возвещающий, что час восстания пробил.

Затем по приказанию Гесслера Телля заковывают в цепи и уводят в сторону озера – в замке Кюснахт его ждет страшная смерть. Сцена завершается гневным ропотом толпы, раздается общий крик: «Гесслер проклят навек!»

Четвертое действие открывает небольшая сцена в доме, где Арнольд когда-то жил вместе со своим отцом Мельхталем. Арнольд все еще охвачен угрызениями совести и жаждой мести; когда он поет о своем горе и ненависти, снаружи слышатся голоса. Весть о том, что схвачен Телль, вызвала внезапный бунт. Люди горят отвагой, но у них так мало оружия.

Наконец Арнольд может осуществить свое жгучее желание – отомстить. В каком-то восторженном исступлении он ведет восставших к тайнику, где, как он знает, его отец и Телль хранили оружие для грядущей битвы. С ликующим пением восставшие уходят спасать Телля.

Вторая, и заключительная, сцена происходит на берегу Люцернского озера. Бушует буря, но высоко на скале, неподалеку от дома Телля, вокруг его жены Гедвиги собрались все женщины деревни – они молятся за ее мужа. К ним присоединяется Матильда – селянки не зря верили в ее кротость и доброту. Она привела с собой спасенного ею Джемми. Тот, едва успев обнять мать, вдруг вспоминает об отцовском наказе: зажечь сигнальный огонь, чтобы поднять повстанцев в кантонах.

Не обращая внимания на расспросы и запреты, Джемми убегает, взбирается на скалу к своему дому и поджигает его. Затем, схватив любимый лук и стрелы отца, он присоединяется к остальным. Знак для восставших подан. В это мгновение с громким криком на сцену выбегает Лейтхольд: барку, на которой Телля везут в крепость, несет на скалы. Сам Телль уже не в оковах – он у руля судна. Гесслер и его солдаты, напуганные грозной бурей, сняли с него цепи, чтобы он смог управлять кораблем: только его сила и ловкость могут спасти их всех.

Мощь бури нарастает, Телль ведет барку к берегу. Гесслеру и солдатам ничего не остается, как только положиться на его мастерство. Но стоит судну коснуться берега, как Телль спрыгивает на землю и с силой толкает барку обратно в ревущие волны.

Слышны проклятия Гесслера. Джемми подбегает к отцу и вкладывает ему в руки лук и стрелы. Телль взбирается на скалу и громко кричит: «Швейцария снова дышит. Это тебе, Гесслер». Точно направив стрелу, он без промаха поражает ею Гесслера, и тело злодея падает в озеро.

Входит Вальтер с толпою конфедератов – они преследуют Гесслера и его людей, но торжествующие крестьяне объявляют им, что негодяй уже понес заслуженную кару от руки Телля. Все славят Телля как своего избавителя, но тот предупреждает их: свобода не обретена, пока стоит замок Альтдорф. И тут же, как по заказу, появляется Арнольд с радостной вестью о том, что Альтдорф пал. Он сожалеет лишь о том, что отец его не дожил до этого дня.

В эту минуту грозовые облака рассеиваются, и небо вновь становится чистым и голубым. Голоса крестьян сливаются в едином гимне красоте и милосердию небес. Это и благодарность господу, и прославление прелести природы: «Все переменилось, и небо снова прекрасно»!

Вы, я думаю, уже можете себе представить, как нелегко поставить «Вильгельма Телля». Трудностей здесь действительно с избытком, но со всеми можно справиться. Однако большинство людей ломают себе голову не над тем, как устроить на сцене бурю, как изобразить горную панораму или как сыграть массовые сцены. Все желают знать: как попасть в яблоко?

Ну что ж, открою вам этот секрет. Запишите четыре пункта:

1. Надо взять настоящее, довольно большое яблоко.

2. Роковая стрела из лука не вылетает. Когда Телль отпускает тетиву, стрела уходит внутрь, но так быстро, что самый приметливый глаз бывает обманут.

3. Над головой Джемми к стволу дерева незаметно прикрепляется небольшая дощечка; на самом деле яблоко лежит на ней.

4. В то самое мгновение, когда отец стреляет, Джемми нажимает скрытую в стволе дерева небольшую пружину, и яблоко, будто выпадом шпаги, пронзает вторая стрела, причем ее наконечник остается сидеть в дереве.

Просто, остроумно и чрезвычайно эффектно. Телль всегда был одним из моих любимых героев, у этой роли огромный эмоциональный диапазон: от истинно героического порыва до нежности любящего и страдающего отца. По правде говоря, мне кажется, что в лучшую мою пору эта партия удавалась мне совсем неплохо. Вот довольно любопытная история по этому поводу.

Несколько лет назад, когда начала печататься моя автобиография, нашему другу Брайану Кримпу, тогда работавшему в И-Эм-Ай, пришла в голову идея одновременно с книгой издать альбом моих пластинок. Он занялся подбором материала и обнаружил в архивах несколько записей (в том числе две из «Вильгельма Телля») 50-х годов, которые мы с Тильдой в свое время отвергли. Брайан переписал их и отослал нам в Рим с просьбой прослушать: может быть, теперь они «пойдут».

Помню, мы с некоторым пренебрежением пожали плечами, сказав: «Ну, уж наверно, у нас были основания, чтобы их отвергнуть!» Но мы сели слушать и вскоре заговорили совсем по-другому.

В конце концов, уже после того, как мы решили, что все они «пойдут», Тильда сказала: «Какими же были наши критерии, если тогда мы их отвергли?»

Я ничего не ответил, только покачал головой. И в ту минуту вспомнил слова великого маэстро Серафина: «Годы, которые мы провели вместе, были годами высшей пробы».

ГЛАВА 7. «ЭРНАНИ»

В самом начале 1982 года, уступив настоятельным просьбам маэстро Бонкомпаньи и Дженнаро Орта, я отказался от отпуска, о котором так мечтал, и отправился в Неаполь – меня пригласили в театр «Сан-Карло» на постановку оперы Верди «Эрнани». Передо мной стояла достаточно сложная задача. Я не знал оперу, никогда не видел ее на сцене; правда, в юности, когда самоуверенность побеждает недостаток опыта, я исполнял большую арию из «Эрнани» «О, юных дней мечтанья».

В наше время кое-кто утверждает, что чем меньше режиссер знает о произведении, тем «интереснее» будет его постановка. Эта теория никогда не привлекала меня. Однако я решился вложить свою голову в пасть льва и после мучительных проб и неудач все же, мне кажется, победил. По-моему, работа принесла хороший результат.

Первая трудность, с которой мне пришлось столкнуться, состояла в том, что главным действующим лицом в «Эрнани» оказался хор. Конечно, во времена Верди с хором было все в порядке: певцы меньше рассуждали о своих правах, серьезно относились к дисциплине, переживали за успех спектакля. Сегодня почти во всех театрах любой цивилизованной страны приходится постоянно бороться с бесконечными дискуссиями, которые страшно мешают работе, то и дело призывать артистов к тишине и вниманию. Во время репетиций возникают митинги, собрания (в результате чего несчастный постановщик теряет уйму времени). Не могу передать, как нам не хватает настоящей, дисциплинированной работы.

Правда, в данном случае хор театра «Сан-Карло» оказался на высоте, на спектакле хористы все делали как положено – входили на сцену и уходили с нее, когда это было необходимо. Конечно, в некоторых сценах я бы предпочел использовать половину хора или даже совсем небольшую его часть. Но, увы, хористы настаивали на своем праве быть занятыми в спектакле все время, в результате чего на сцене постоянно толпилось множество людей.

К счастью, мне помогал в работе очень квалифицированный и дотошный венецианский художник Миша Сканделла. Работать с ним было легко и приятно. Декорации получились невероятно красивыми, костюмы – просто великолепными. Работа художника помогла мне создать величественные композиции, вызывающие в памяти картины испанских художников.

В «Эрнани» уже ощущаются все стороны музыкального гения Верди: здесь и его молодое, спонтанное, страстное чувство, и неистощимая музыкальная изобретательность. Бесчисленные темы появляются и исчезают как бы случайно, ненавязчиво, мелькают и больше не возвращаются. (Позднее они обнаруживаются в других операх Верди – в более ярком обличье, более развитом виде.) Все произведение словно проникнуто духом Рисорджименто, которому так глубоко был привержен Верди. Большие хоры, а они составляют основу оперы, пели по всей Италии, поскольку итальянцы отождествляли свою борьбу за свободу с событиями, происходящими в опере. Когда я по-настоящему узнал это прекрасное произведение, то пожалел, что никогда не пел в нем, пока позволял возраст.

Сюжет оперы довольно запутан, главные персонажи действуют мало, и их действия, мягко говоря, непредсказуемы. Основан сюжет на драме Виктора Гюго «Эрнани», чье либретто, написанное Франческо-Марией Пьяве, почти не сохранило тонкой иронии Гюго.

Партия Эрнани – страстная, темпераментная – написана для драматического тенора. Герой романтически влюблен в Эльвиру.

Дон Карлос (баритон) – это Карл I, король Испании. Он горд, властолюбив и тоже влюблен в несчастную Эльвиру. По ходу действия в возрасте девятнадцати лет он становится императором Священной Римской империи Карлом V. Он родился в Генте, во Фландрии, в 1500 году, а умер в монастыре Святого Юста в Эстремадуре, в Испании, в 1558 году; Карл приходился сыном Филиппу Красивому, эрцгерцогу Австрии, и Иоанне Безумной, королеве Кастилии. Если вспомнить историю, он был одним из великих императоров неправдоподобно огромной империи, которая образовалась не только из земель, завоеванных в войнах, но и из территорий, унаследованных или полученных в виде выкупа. Многие из этих земель приобрел его дед по отцовской линии Максимилиан Австрийский. Между прочим, того же самого императора – Карла V – мы встречаем в другой опере Верди – «Дон Карлос». К тому времени он уже отрекся от престола (в 1556 году) в пользу своего сына Филиппа II Испанского и появляется (как некая таинственная фигура) в монастыре Святого Юста, чтобы спасти своего внука, инфанта, от инквизиции.

По ходу действия в «Эрнани» упоминаются и Дон Карлос, и Карл I Испанский, и император Карл V. Не отчаивайтесь! Все это один и тот же человек.

Дон Руй Гомес де Сильва (бас) – дядя Эльвиры, человек жесткий, непреклонный до абсурда. Он тоже утверждает, что любит Эльвиру, и густыми, наполненными звуками рассказывает о своей страсти королю. Ни-кго, кажется, не ставит под сомнение такие запутанные взаимоотношения, и в результате мы видим, как все три главных героя оперы преследуют бедную девушку.

Эльвира, разумеется, сопрано (кто же, как не сопрано, может воплотить на сцене несчастную девушку с такой ужасной судьбой?). Она воркует, как нежная голубка в золоченой клетке, а около клетки рвутся и лают три красивых сторожевых пса. Разумеется, то и дело упоминаются гостеприимство, честь, ненависть, гордость и месть, а Эльвира мечется между враждующими друг с другом преследователями. Время от времени она умоляет их прекратить вражду, но, естественно, безуспешно. Конечно, все три героя призывают смерть – очень экзальтированно и на самых высоких нотах своих диапазонов, – часто хватаются за кинжалы и то и дело грозят покончить с собой.

Действие первое. Лагерь.

Когда занавес открывается, мы видим отправленного в изгнание Эрнани в военном лагере. Местность залита лунным светом, вдали – замок Сильвы. Узнав, что Сильва собирается жениться на его возлюбленной, Эрнани приходит в отчаяние и решает похитить Эльвиру. Он призывает на помощь своих сторонников, и все они отправляются к замку.

Во второй картине перед нами Эльвира, оплакивающая свою тяжкую долю. Она поет знаменитую арию «Эрнани, Эрнани, избавь меня от ненавистных лобзаний», как бы чувствуя приближение возлюбленного. Сильвы нет в замке, но Эльвире вручают богатые подарки, которые должны склонить ее выйти за него замуж. Девушка печальна и подавлена, однако решительно возвращает подарки владельцу.

В этот момент появляется юный король и пытается внушить Эльвире, как страстно он ее любит. Карлос поет очень красивую арию «Помню день, как ты предстала предо мною». Девушка решительно отвергает домогательства короля и, выхватив у него кинжал, пытается поразить себя, но тут входит Эрнани и останавливает ее. Король узнает в Эрнани отправленного в изгнание Хуана Арагонского и – что совершенно необъяснимо – позволяет ему бежать и спасти жизнь, поскольку оставаться в замке своего врага, Сильвы, для Эрнани крайне опасно.

Но неужели Сильва пропустит такую сцену? Нет, этого не может быть. Разумеется, он неожиданно появляется, к удивлению двух обольстителей, в комнате своей невесты. Неудачливый жених негодует по поводу ее утраченной добродетели, всем угрожает и вызывает на поединок обоих незваных гостей. Никто не утруждает себя особыми объяснениями, однако эта сцена очень эффектна. Внезапно появляется Дон Риккардо, королевский оруженосец, он опускается на колени перед королем, тем самым открывая его истинное положение в обществе. Все, разумеется, глубоко потрясены, Сильва в полуобморочном состоянии. Это, конечно, забавляет Карла; он просит хозяина приютить его на одну ночь, вплетая свой голос в великолепный ансамбль.

Чтобы продемонстрировать Сильве, как он ему доверяет, Карл сообщает, что его прославленный дед умер и трон Священной Римской империи свободен. Он просит у Сильвы поддержки и совета. Оповещая всех о своем намерении переночевать в замке (он вовсе не ждет, чтобы его пригласили), король приказывает Эрнани немедленно удалиться. Он обращается к Эрнани тихо, чтобы его никто не услышал, со словами: «Хочу спасти тебя»!

Никаких разъяснений в партитуре нет, и причина такого неожиданного поступка остается неясной. Закон гостеприимства для Сильвы священен, и таким образом Эрнани оказывается в полной безопасности. Можно только высказать предположение, что Карл спас Эрнани, чтобы потом отомстить ему собственноручно. Во всяком случае, репликой короля не следует пренебрегать, и мне кажется, эта фраза должна быть произнесена очень отчетливо, хотя при этом сквозь зубы и со зловещим оттенком. Кстати, полный иронии ответ Эрнани лишний раз доказывает, что реплика Карла звучит достаточно злобно.

В финале первого акта противоборствующие чувства выражаются словами любви, ненависти, мести, призывами к свободе и славе. В этом огромном ансамбле Сильва, казалось бы, разделяет честолюбивые замыслы короля.

Действие второе. Гость.

Пьяве и Верди довольно подробно объяснили, как должна быть оформлена сцена (хотя, насколько я знаю, их пожелания никогда не учитываются). Великолепный зал во дворце Дона Руя Гомеса де Сильвы. По стенам развешаны фамильные портреты в богатых рамах с герцогскими коронами и позолоченными гербами. В простенках между портретами – набор оружия соответствующей эпохи. На сцене – богато накрытый стол и герцогское дубовое кресло. Праздничная атмосфера; гости едят, пьют и поют здравицы в честь Эльвиры и Сильвы, чья свадьба должна состояться через несколько часов.

Появляется Сильва в роскошном одеянии. Ему сообщают, что у ворот замка стоит пилигрим и просит впустить его. Для Сильвы гостеприимство – священный долг, поэтому он приказывает впустить пилигрима. Разумеется, под видом паломника появляется Эрнани. Но, едва увидев Эльвиру, одетую в подвенечный наряд, он сбрасывает плащ и является в своем истинном виде. Эрнани разъярен, он объявляет присутствующим, что выступает против короля, против хозяина замка и, прямо скажем, против всего мира: любому, кто пожелает, он готов вручить свою жизнь. Однако Эрнани не единственный, кто носится с навязчивой идеей. Сильва, сев на своего любимого конька – гостеприимство, – не желает воспользоваться предложением Эрнани и, наоборот, спешит защитить замок от притязаний короля.

На несколько драгоценных минут Эльвира и Эрнани остаются одни. Молодые люди признаются друг другу в любви, и, разумеется, Сильва возвращается как раз в тот момент, когда Эрнани обнимает Эльвиру. Разъяренный Сильва клянется разлучить их. В это время у ворот замка появляется король и требует, чтобы его немедленно впустили. У Сильвы нет выбора, он вынужден открыть ворота, но, верный долгу гостеприимства, прячет Эрнани в тайник.

Появляется разгневанный король, он приказывает выдать Эрнани, грозя пытками и смертью всем окружающим, если его приказание не будет исполнено. Карл заставляет своих приближенных обыскать замок, но Эрнани не находят, и гнев короля растет с каждой минутой. Эльвира падает к его ногам, прося о пощаде; Сильва, в слезах, говорит о своей любви к Эльвире и умоляет короля оставить девушку в замке. Но Карл тверд, как алмаз, и предлагает жестокий выбор: либо ему выдадут Эрнани, либо он покинет замок вместе с Эльвирой.

Однако ничто не может заставить Сильву нарушить долг и выдать гостя, и король уходит со свитой, забирая плачущую Эльвиру; разумеется, прежде чем уйти, он поет очень красивую арию, где обещает Эльвире счастье и благополучие: «Пойдем, твой путь лишь розами я усею...»

Старая ненависть, подогретая новым оскорблением, разгорается в сердце Сильвы. Он клянется отомстить королю. Потом, вспоминая еще одну тяжелую рану, он выпускает из тайника Эрнани и вызывает его на поединок. Сильва требует, чтобы Эрнани вышел с ним за ворота замка, там они должны сразиться (по-видимому, за пределами замка законы гостеприимства уже не действуют). Тут Эрнани открывает Сильве, что король тоже влюблен в Эльвиру и является их соперником. Тогда они решают на время забыть вражду и объединить силы против общего врага. Чтобы доказать Сильве свою искренность, Эрнани отдает ему охотничий рог, обещая явиться по первому зову Сильвы и отдать ему жизнь, если потребуется.

Действие третье. Милосердие императора.

Третье действие переносит нас в Аквисграну (Экс-ла-Шапель), которая ныне представляет собой не что иное, как город Ахен. Мы видим гробницу императора Карла Великого. Внутри гробницы выборщики из разных провинций собрались, чтоб избрать нового императора Священной Римской империи. Появляется Карл со своим оруженосцем, он поет пронизанную ностальгией арию «О, юных дней мечтанья...» и исчезает за дверью гробницы, чтобы предаться размышлениям. Ну что же, ему ведь всего девятнадцать лет!

А рядом, в пещерах, группа заговорщиков, возглавляемая Сильвой и Эрнани, замышляет убить Карла. Они сообщают друг другу пароль, дают священные клятвы, тянут жребий, кому предстоит убить короля, восхваляют свободу. Все это выражается в одном из важнейших хоров оперы – «Пусть Кастилии лев вновь проснется». В эпоху Рисорджименто эти хоры пелись по всей Италии и воспламеняли каждого настоящего итальянца на борьбу против угнетателей.

Раздаются три пушечных выстрела. Это означает, что император избран. Двери гробницы широко раскрываются, выходят выборщики и провозглашают Карла V императором Священной Римской империи. В первый момент, когда все в волнении, сцена залита ярким светом и поистине великолепна, при появлении императора зрителям кажется, что это дух самого Карла Великого. Однако суровый, резкий голос нового императора – а он грозит казнью всем предателям – возвращает нас к реальности: «Карл Пятый... знает, кто изменял!»

Внезапно – и, как всегда, готовый сложить свою голову – вперед выходит Эрнани. Он просит казнить его и полностью раскрывает свое имя, перечисляя все титулы: граф и герцог Сегорбии, Кар доны, отправленный в изгнание Дон Хуан Арагонский. Побежденный, не способный отомстить за поруганное имя отца, лишенный любви Эльвиры, он считает, что единственный выход для него – умереть.

Новый император быстро принимает решение, но Эльвира, добрая девушка, действует еще быстрее. Вырвавшись вперед из толпы женщин, которые сопровождают Карла, кажется, повсюду, она бросается в самое пекло и призывает нового императора начать свое правление с милосердного поступка. Юный император не успевает обдумать это предложение, но тем не менее сразу хватается за благородную идею, понимая, что милосердный поступок может стать блестящим началом его царствования. Он прощает всех и дает свободу Эрнани и Эльвире – они могут пожениться с его благословения.

Толпа, оценившая поступок Карла, кричит: «Слава и честь Карлу Пятому». Действие кончается еще одним великолепным хором, который обычно поднимает с места каждого итальянца, сидящего в зале, а во времена Верди раздувал пламя освободительного движения, в конце концов объединившего Италию и освободившего ее от иноземных поработителей. «Да здравствует Верди» означало: «Да здравствует Виктор Эммануил – король Италии! (По буквам в фамилии Verdi – Vittorre Emmanuele Re d'Italia). Единственный человек, который не удовлетворен решением Карла, – это непреклонный Сильва. Он трубит в охотничий рог Эрнани – и ждет.

Действие четвертое. Маска.

Свадьбу Эльвиры и Эрнани (который выступает теперь под именем Дона Хуана Арагонского) празднуют в замке последнего в Сарагосе. Радость и веселье царят на пестром маскараде. Свадебный пир, с танцами и ликующей музыкой, подходит к концу, гости уже собираются расходиться, но еще поют песни, славя новобрачных. Среди гостей мелькает фигура в маске и черном домино; незнакомец, скрывающий лицо, появляется то там, то здесь; гости замечают таинственную фигуру, но она выскальзывает в сад, сопровождая свой уход угрожающими жестами.

Наконец Эрнани и Эльвира остаются одни. Однако у них так мало времени, чтобы порадоваться своему счастью, – раздаются звуки охотничьего рога; это трубит Сильва, напоминая Эрнани об их роковом договоре.

Сильва входит как сама судьба. Эрнани молит его о милосердии, но все напрасно. Сильва предлагает ему выбрать яд или кинжал. Эльвира умоляет Сильву о пощаде, но тот непреклонен. В конце концов, верный клятве, Эрнани выхватывает кинжал и поражает себя, безжалостный Сильва не произносит ни слова, а Эльвира замертво падает на труп любимого.

Все персонажи оперы слегка безумны, и действия их непредсказуемы. Не так-то просто воплотить подобные характеры на сцене. Главные герои все время находятся в окружении хора, и голоса их вырастают из звучаний хора – так и кажется, что распускается дивный цветок.

Достаточно трудно убедить тенора, что его герой, хотя он всегда при оружии, произносит героические фразы и носит высокие титулы, особа несколько неуравновешенная. Эрнани страшно импульсивен, не способен контролировать разумом свои порывы, он просто одержим какими-то приступами мазохизма, которые заставляют его взрываться и устраивать дикие сцены; в общем и целом Эрнани нередко ведет себя просто как умалишенный.

Король в «Эрнани» примерно ровесник Эльвиры и Эрнани. Все трое должны подчеркивать вокально и драматически внезапные, резкие перемены своего настроения, импульсивность решений и поступков. Сильва, напротив, неподвижен, как скала, абсурдно непреклонен в своей слепой гордыне и глух к любому аргументу, который не совпадает с его собственными принципами.

Как бы мы ни учитывали громкие слова героев о чести, гостеприимстве и т. п. (не забудем и о таких понятиях, как месть и гордость), как бы ни понимали, что жаркая испанская кровь бурлит от этих слов еще больше, все же любовь сама по себе не кажется нам достаточным основанием для такой непримиримой вражды между тремя героями.

Эльвира, борясь по очереди с тремя поклонниками, беспрестанно выхватывая кинжал то у короля, то у Сильвы, то у Эрнани, будучи средоточием необычайно сильных эмоций, произносит единственные трогательные слова во всей опере, когда поет в слезах: «Забыть я не умела, за что же так меня корить». Эти капли чистого золота, глубоко проникающие в сердца слушателей, не могут успокоить грозовое море страстей, бушующих вокруг Эльвиры.

В партии Эльвиры есть еще одно очень красивое место – в последней сцене, когда она безуспешно молит старика о милосердии. «Я тоже ведь из рода Сильва»! – говорит девушка. Эльвира – фигура трагическая. Когда я ставил «Эрнани», мне казалось, что Эльвира должна заколоться кинжалом Эрнани, поскольку для нее уже ничего в жизни не осталось.

Опера населена огромным количеством различных дам и кавалеров, пажей, солдат и сановников, принадлежащих к одной из трех враждующих сторон. Они повсюду снуют и наблюдают за бурей страстей, в которую вовлечены главные герои. Конечно, события оперы особой радости никому не доставляют. Ненависть, которую лелеет Сильва в своей монументальной гордыне, затемняет даже самые светлые моменты оперы, накидывает на все действие покрывало грусти.

В моей постановке после самоубийства двух молодых людей хор возвращался на сцену – это было медленное шествие страждущих душ и безутешных теней. Хористы воздевали глаза и руки к небу, как бы моля о мире и милосердии, затем с отчаянием указывали на безжизненные тела несчастных влюбленных.

Музыка оперы очень красива, и все ведущие партии требуют большого вокального мастерства, истинной виртуозности бельканто, настоящей драматической силы и умения петь кабалетты. Знаменитая ария Эльвиры «Эрнани, Эрнани, избавь меня от ненавистных лобзаний» полна юной импульсивности, а следующая за ней кабалетта требует блестящей колоратурной техники.

У Эрнани великолепная белькантовая ария в самой первой сцене. После этого он в основном кричит и сражается с очень трудной тесситурой. У Сильвы великолепная партия; ее надо спеть, проплакать, наполнить проклятиями; все это требует огромной энергии и виртуозности.

Но, я думаю, самая прекрасная музыка – у Карла. В этой партии певец может использовать все вокальные краски, имеющиеся в его распоряжении: мягкое mezza voce в арии «Пойдем, твой путь лишь розами я усею...», едва сдерживаемое презрение в арии «Мы увидим, старик упорный», тона созерцания, размышления в молитве «О, боже», которая поется среди надробий, а затем триумфально звучащее заключение большой арии «И имя славное мое...». Это действительно великолепная партия!

В Неаполе я столкнулся с различными трудностями. Например, тенор обладал хорошим голосом, но был абсолютно лишен актерского дара. Даже когда он пытался следовать моим указаниям, то делал это так неуклюже, что я буквально содрогался. Бас был великолепный, с баритоном тоже не возникло никаких проблем – оба имели не только прекрасные голоса, но и настоящий сценический талант.

Что касается Эльвиры, она была стройна, высока, Я красива и великолепно смотрелась в роскошном костюме, который придумал для нее Сканделла. К сожалению, за неделю до премьеры она исчезла, не потрудившись объясниться. Лишившись Эльвиры перед самым спектаклем и сознавая, что эта партия не принадлежит к ходовому репертуару, мы тем не менее начали отчаянные поиски, и удача улыбнулась нам – мы нашли другую Эльвиру.

Голос у нее был прекрасный, но фигура так себе – дама оказалась довольно дородной. Но что было гораздо хуже: обладательница великолепного голоса явилась и обладательницей отвратительного характера; конечно, как вы понимаете, это не облегчило нашу ситуацию. Бедный Сканделла не представлял себе, как он сможет на скорую руку переделать все костюмы, но деваться было некуда. А дама каждый раз оставалась недовольна теми нарядами, которые ей предлагали.

Разумеется, на премьере все выложились полностью, и нас ждал настоящий триумф. Во второй вечер мы облегченно вздохнули и расслабились. В тот день спектакль снимали для телевидения. Но, увы, очень скоро нам пришлось снова максимально собраться. Эльвира была занята ссорой с мужем и не услышала звонок, по которому ей следовало выйти на сцену. В результате император пел свои страстные признания, обращаясь к пустому пространству.

В конце концов он потерял терпение и завопил: «Это же нелепо!» Спектакль пришлось остановить. В этот момент Эльвира все же вернулась к жизни на сцене, но лицо ее было таким же красным, как платье, поскольку она впопыхах появилась на подмостках не в театральном костюме, а в обычном домашнем одеянии. Тут у всех сделалась настоящая истерика. Дальше спектакль шел нормально, и в конце концов нам все же удалось в эту ночь добраться до своих постелей – правда, почти на заре, после всех обсуждений, ссор, утешений, выпив по бокалу вина, что было так необходимо.

Постановка «Эрнани» от начала до конца представляла собой сплошной эксперимент. Мне кажется, лучше всего подвести итог, припомнив выразительное изречение: «Скучать было некогда».

ГЛАВА 8. «РИГОЛЕТТО»

Партия Риголетто – одна из самых трудных в вокальном репертуаре. Она требует колоссального драматического напряжения и вместе с тем мягких красок, рисующих священную любовь отца. Музыка то неистова, то блестяща, то трогательна, она тонко передает контрастирующие чувства человеческой души. Певцу надо использовать все резервы физической и вокальной силы. Никогда не забуду, как, полностью выложившись в очень важной сцене «Куртизаны, исчадье порока», буквально задыхаясь от душевной муки, я должен был переходить к небесным, чистым тонам дуэта «Плачь же, плачь, дорогая», а затем снова «разогревать» себя и доводить почти до безумия в конце дуэта «Да, настал час ужасного мщенья!».

Певцу необходимо досконально знать текст оперы, смысл, значение каждого слова, причины всех поступков любого из персонажей. Рассуждая о единстве слова и действия – а, на мой взгляд, это один из самых важных вопросов, – я хотел бы подчеркнуть следующее: певцу надо постоянно помнить ( и не только в «Риголетто»), что legato в пении выразится лучше, если его сопровождает legato в действии. Конечно, иногда трудно добиться синхронности этих двух legato; тогда необходимо растянуть одно, чтобы подладиться к другому.

Если, например, короткая музыкальная фраза требует улыбки и такого жеста, который добавил бы значительности ее внутреннему смыслу, можно посоветовать следующее: пусть улыбка угаснет, а рука начнет постепенно подниматься до вступления звука. Соответственно, если музыкальная фраза длинна, лучше начать сопровождающий жест позднее, чтобы придать фразе законченность и подчеркнуть ее значение в самом конце. Правда, научиться всему этому так, чтобы жесты певца стали чисто инстинктивными, достаточно трудно, но, если вы в конце концов справитесь с задачей, роль очень выиграет, вы добьетесь мягкого, плавного рисунка.

Должен, однако, предостеречь тех, кто захочет воспользоваться моими советами и попытается максимально сосредоточиться на своем сценическом поведении: если вы в какой-то момент о чем-то забыли или сделали что-то неверно, никогда мысленно не возвращайтесь к своим ошибкам, пока спектакль не кончится. Этот момент остался в прошлом, его нельзя вернуть. Если вы будете все время думать о своем «проколе», это может усилить ваше замешательство и в конце концов привести к плачевным результатам. Позволить даже какой-то части своего сознания вспоминать о том, что произошло, – значит бросить камень, способный вызвать лавину.

Когда я впервые столкнулся с ролью Риголетто, я имел о ней весьма смутное представление. Правда, мой молодой голос звучал в некоторых эпизодах фильма «Риголетто», где в главной роли выступил Мишель Симон. Но меня обуревало страстное желание выучить партию шута. В это время, в 1936 году, я был скромным стипендиатом «Ла Скала», что давало мне право присутствовать на всех сценических репетициях, и вот я пришел на репетицию «Риголетто». Однако – со стыдом признаюсь в этом – меня вдруг что-то так рассмешило, что я был тут же выдворен из театра.

После этого мне довелось присутствовать на чудовищной дискуссии между так называемыми специалистами, которые препарируют характеры действующих лиц таким образом, что мне делается просто плохо. Когда я почти отчаялся приблизиться к шедевру Верди, маэстро Луиджи Риччи (а он был вдохновенным педагогом) взял меня за руку и провел по нескольким ступеням вверх, показав, как приблизиться к монументальной задаче.

Сначала он попросил меня тщательно изучить либретто и характеры всех действующих лиц, потом велел так же внимательно ознакомиться с местом и временем действия. Затем я собрал все критические статьи, которые удалось разыскать, – тут мне очень помогла моя жена Тильда. Она перерыла всю богатейшую библиотеку отца, Раффаэло Де Ренсиса, известного музыковеда и критика. И только потом мы с Риччи приступили к пению.Но к этому моменту мой интерес к опере дошел до какого-то лихорадочного исступления, и, не обращая внимания на предупреждения Риччи, я погрузился в работу с таким энтузиазмом, что после четырех уроков мне пришлось замолчать на две недели. Голосовые связки воспалились, горло распухло, уши болели. Мне велели делать ингаляции, орошения горла и т. п. Наконец блюдо горячих спагетти с красным перцем завершило лечение, и я снова ринулся на поле боя. Но теперь я работал очень осторожно, хотя по-прежнему со страстным увлечением.

Я начал отрабатывать выходы шута, его походку – левое колено согнуто, чтобы подчеркнуть, что правое плечо выше левого из-за горба. (Этот проклятый горб! О нем нельзя забывать ни на одно мгновение!) Я научился ходить с постоянно вытянутой шеей, пристально глядя на всех как бы слегка сбоку, с насмешливой, ехидной улыбкой. Руки у Риголетто цепкие, они будто состоят из одних суставов.

В конце концов я понял, что пора посмотреть спектакль, чтобы проверить собственные ощущения. И я отправился в «Театро Адриано», где шла постановка, которую все очень хвалили. Там мою юную душу ожидал шок. В конце каждого действия публика устраивала овацию, но никакого сходства с моим пониманием оперы в спектакле не было.

Несомненно, моя реакция отчасти явилась следствием юношеского убеждения, что я знаю абсолютно все о шедевре Верди. Но, вспоминая свои впечатления теперь, я, чтобы как-то оправдать себя, должен сказать, что все действие самым прискорбным образом выглядело старомодным, костюмы были безвкусны, грим – очень груб, а движения актеров – неестественны. Однако самое тяжелое впечатление производило неряшливое пение, вульгарность плавающего звука и его крайне неартистичное форсирование.

Чем же объяснить успех спектакля у публики? Может быть, именно мое представление о «Риголетто» оказалось неверным? По возвращении домой я обнаружил, что моя убежденность заметно поколеблена, я находился в состоянии крайнего замешательства. Но, как следует выспавшись и поговорив с Тильдой – а она всегда вселяла в меня уверенность, – я сделал серьезное и обнадеживающее открытие. Я понял, что аплодисменты относились к Верди, его дивному произведению, которое нельзя испортить даже плохим исполнением.

Все это, как я уже говорил, случилось в сезон 1936-37 года. Первая же возможность исполнить партию Риголетто появилась спустя десять лет – в Турине. Но, разумеется, эти десять лет не прошли для меня впустую: все мои достижения – и музыкальные, и драматические – пригодились, чтобы приблизиться к грандиозной роли Риголетто. Первому представлению я отдал все, что знал (или по крайней мере считал, что знаю), и поступил правильно. Но я прекрасно понимал, как много мне еще предстоит трудиться, чтобы стать тем Риголетто, который не оскорблял бы памяти Джузеппе Верди.

Вскоре я получил соблазнительное предложение принять участие в экранизации оперы. Съемки проходили на сцене театра, который назывался «Театро Реале дель Опера», и – о счастливый случай! – за дирижерским пультом стоял маэстро Туллио Серафин.

Он осмотрел меня с головы до ног и сказал: «С ногами у вас все в порядке, с гримом тоже, нос и рот скошены направо, что показывает врожденное уродство или частичный паралич. Но почему вы так активно жестикулируете правой рукой? Она должна быть почти неподвижной. Действуйте больше левой рукой, жесты должны быть слабыми, но вместе с тем надо передать отчаянную попытку шута не выглядеть жалким. Так вы добьетесь более сильного драматического эффекта».

Я рассказал вам, что мне хотелось поведать о первых шагах моего пути к «Риголетто». А теперь давайте поговорим о действующих лицах оперы, потому что в этом великом произведении нет несущественных, неважных ролей. Именно благодаря так называемым второстепенным персонажам – их мыслям, суждениям, взаимоотношениям и реакциям – главные герои занимают доминирующее место в драме. Так что начнем с персонажа, у которого всего три короткие фразы, но именно эти фразы приближают действие к моменту высочайшего кризиса.

Речь идет о Паже Герцогини. Сама Герцогиня ни разу не появляется на сцене, но ее незримое присутствие, бесспорно, ощущается. Во втором действии, в тот момент, когда отчаявшийся Риголетто пытается выяснить, что же случилось с его дочерью, Паж входит в зал со словами: «Герцогиня супруга хочет видеть».

Он (или, скорее, она, потому что партию Пажа исполняет сопрано) смело расхаживает среди придворных. Придворные отпускают иронические замечания, шуточки, смеются, затем Пажа выталкивают со сцены, но за это время Риголетто успевает понять то, что окружающие пытаются скрыть: у Герцога в покоях находится какая-то женщина, и эта женщина – отнюдь не его жена.

Из шуточек и намеков Риголетто постигает трагическую правду о похищении Джильды и, обезумев, раскрывает тайну своей жизни. Как бы равнодушны и бесчувственны ни были придворные, даже их охватывает ужас, когда они узнают, что Джильда – дочь Риголетто. Это один из значительнейших моментов оперы, а подготавливается он второстепенным персонажем.

Теперь поговорим о герое, у которого нет почти ни одной фразы, но чье молчаливое участие может повернуть важную сцену в верном – или, наоборот, ложном – направлении. Это дворцовый Церемониймейстер. Во втором акте он извещает о появлении графа Монтероне, которого ведут в тюрьму. Церемониймейстер взывает к страже с просьбой открыть ворота; он должен вовремя попасть на определенное место сцены, дабы спеть свои пять тактов полным, ясным звуком. Пока Монтероне поет свой текст. Церемонимейстер ожидает в полном спокойствии (пожалуйста, никаких признаков нетерпения!), затем наблюдает, как Монтероне уводят, и скромно удаляется в ближайшую кулису. Ему не следует идти обратно по сцене, ведь Риголетто понадобится весь простор для следующих событий («Старик, ты ошибся: здесь мстить буду я!»). Если Церемонимейстер проявит определенное сочувствие к своему пленнику, это не нарушит логику его характера. Ведь не все при дворе одобряют поведение Герцога.

Придворные Герцога Мантуанского ни в коем случае не должны быть одноликими. Они разные, и для тех, кто играет эти маленькие роли, очень важно представлять характер своего персонажа и ситуацию, которая выделяет его из толпы.

Графиня Чепрано – очаровательная молодая женщина, обладательница ревнивого, малосимпатичного мужа. Сразу после поднятия занавеса она пересекает большой зал дворца, окруженная элегантными дамами и молодыми придворными. Дамы, улыбаясь, внимают комплиментам своих воздыхателей и останавливаются, чтобы послушать вторую половину арии Герцога «Постоянства, друзья, избегайте». Когда ария заканчивается, Герцог подходит к графине Чепрано и приглашает ее на первый танец. Они движутся к просцениуму, танцуя и пропевая первые фразы, а за ними следуют остальные пары. Этот очаровательный «танцевальный» дуэт требует большой живости, в нем нет серьезного значения или тайной страсти. В конце диалога Герцог галантно подает Графине руку, они уходят, а за ними следует рассерженный граф Чепрано, который, однако, не отваживается открыто устроить сцену ревности.

Собственно, на этом и заканчивается роль графини Чепрано. Но даже такое короткое пребывание на сцене требует очень точного ритма и безупречной координации, слаженности в действиях всех персонажей. Вспоминаю одну очень зрелищную постановку, в которой балет и хор были весьма изящно расположены, а хореография так точно спланирована, что Герцог и Графиня каждый раз, как пели свои фразы, оказывались на авансцене, другие же пары гармонично располагались вокруг. Но однажды, когда в последний момент пришлось заменить тенора. Герцогу удалось встретиться с Графиней только в глубине сцены. В результате Герцог пел свои фразы, обращаясь к очаровательной балерине, которая довольно сердито пыталась показать ему, что он адресуется не к той даме. Сценический рисунок был безнадежно нарушен, и Герцогу не оставалось ничего другого, как петь, обращаясь к гримасничающей балерине, бедная же Графиня отвечала ему из противоположного угла.

При постановке этой сцены режиссера подстерегает и другая опасность – соблазн перегрузить действие различными сценическими эффектами. Когда я был еще деревенским парнем, взирающим на мир широко открытыми глазами, и брал уроки пения в Риме, мне посчастливилось попасть на спектакль под управлением маэстро Туллио Серафина, причем состав исполнителей включал Базиолу, Джильи, Тоти Даль Монте и Аутори. Поднялся занавес, и я был потрясен роскошью декораций: огромный зал, грандиозные кресла, статуи, колонны, балюстрады, окна. Особенно меня заинтриговал золоченый херувимчик на потолке, и я рассматривал его, пока не закрылся занавес, – оказывается, картина уже закончилась. Конечно, я был весьма неискушен и не умел сосредоточиться, поэтому позволил своим глазам путешествовать по сцене. Но что можно сказать о постановке, где роскошное оформление затмило музыку и драматическое действие?

Граф Чепрано – дворянчик с дурным характером, скрытный, кичащийся своим положением и абсолютно лишенный чувства юмора. Безусловно, насмешки Риголетто приводят его в ярость, но собственное высокомерие позволяет ему относиться к шуту с презрением – впрочем, до поры до времени, пока Риголетто довольно нагло не заявляет, что ведь и голова графа Чепрано во власти Герцога. Граф теряет самообладание и с проклятиями хватается за шпагу. Придворных удивляет столь яростная вспышка гнева – это так неожиданно для Графа.

Чепрано – довольно забавный персонаж, он мало похож на прочих придворных, легкомысленных и легковесных. Но, пылая жаждой мщения, он присоединяется к их заговору, и мы встречаем его возле дома Риголетто в компании тех, кто собрался похитить Джильду. Во втором действии он вместе с прочими придворными приносит Герцогу весть о похищении девушки и с удовольствием описывает детали похищения. Когда обезумевший Риголетто бродит по дворцу в поисках дочери, Чепрано опять среди тех, кто смеется над его скорбными жалобами и мольбой о помощи. В последний раз Граф выходит на сцену с толпой придворных, которых он в душе презирает. Да, это не очень-то привлекательный персонаж.

Маттео Борса – фаворит Герцога, его сподручный во всех выходках. Элегантный, похожий на денди, даже чересчур утонченно-изнеженный, он зачинщик всех безобразий, учиняемых придворными. Если мои оценки кажутся вам слишком суровыми, вспомните, сколько я настрадался от преступных выходок придворных, исполняя партию Риголетто. Я не могу избавиться от чувства неприязни по отношению к этим раболепствующим куклам, которые ни перед чем не останавливаются, чтобы угодить своему господину, и совершают поступки гораздо более презренные, чем Риголетто.

Марулло – это придворный, в чем-то похожий на Борсу, элегантный, фривольный, но он добрее, иногда даже способен пожалеть несчастного шута, поэтому Риголетто считает Марулло своим другом. На самом деле, именно его Риголетто узнает в ночь похищения Джиль-ды и именно Марулло сообщает шуту, что они собираются похитить графиню Чепрано. Поэтому в сцене, когда Риголетто умоляет придворных помочь ему найти дочь, он припадает к руке Марулло со словами: «Марулло... синьор мой, ты добрей их и чище душою», и Марулло нелегко отвернуться от отчаявшегося отца, отвергнуть его жалобную просьбу. У Марулло недостает отваги посмотреть прямо в глаза Риголетто, и он покидает круг льстецов-придворных, на которых нападает шут.

Граф Монтероне – благородный дворянин, дочь которого оказалась последней жертвой сластолюбия Герцога. Во многих постановках графа Монтероне в первой же сцене выводят в оковах и под стражей. Это неверно. Он еще свободный человек и пришел поговорить со своим господином, никто не знает, каковы его намерения. Внушительный, мощный, он прокладывает себе путь через толпу и подходит к безмятежному Герцогу. Монтероне негодует, когда Риголетто перебивает его, пытаясь рассмешить скучающего господина. Риголетто в этот миг забывает, что он тоже любящий отец, что его позиция весьма уязвима, и опускается до грубых насмешек над страдающим Монтероне.

Реакция Монтероне поистине ужасна. Проклятия отца, над чувствами которого надругались, падают на головы Герцога и шута. Эти проклятия, которые являются центральной темой драмы, уже в полную силу прозвучали во вступлении к опере. Все застывают в ужасе, за исключением Герцога, который просто хочет избавиться от надоевшей ему сцены. Монтероне отталкивает стражников, которые пришли арестовать его, и стоит на сцене как главная, доминирующая фигура. Медленно закрывается занавес, и Риголетто, охваченный суеверным ужасом, падает к ногам Монтероне.

Во втором действии граф Монтероне появляется ненадолго, но его присутствие на сцене весьма красноречиво. В сопровождении стражи, предшествуемый Церемониймейстером (о котором я уже упоминал), он останавливается перед портретом Герцога и поет фразы, полные горечи и разочарования, поскольку считает, что его проклятия не подействовали. Затем Монте-. роне отправляется в тюрьму с гордо поднятой головой, не подозревая, что именно он наполнил душу Риголетто страшной жаждой мести.

Если не считать трагической героини, в опере два женских персонажа. Ни одна из этих женщин, скажем прямо, не обладает особой привлекательностью.

Первая – Джиованна, на ее попечение Риголетто оставляет любимую дочь. Улыбаясь, она обещает не спускать глаз с девушки, которую, скорее всего, искренне любит. Но верить ей нельзя. За деньги она готова отдать Джильду в руки первому попавшемуся человеку. Роль малосимпатичная, но для актрисы довольно интересная. Она требует скромных жестов, но довольно богатой мимики, особенно в той сцене, где Джиованна прячет юношу. Она должна уговорить себя, что действует в интересах девушки. Возможно, она даже верит, что суровость отца мешает Джильде познать романтическую сторону жизни.

Вторая – Маддалена, цыганка, сестра профессионального убийцы Спарафучиле. Наделенная яркой, броской красотой, она танцует на улицах, завлекая молодых людей в свою ветхую таверну, расположенную за городской стеной, где живет вдвоем с братом. Что происходит в таверне – это уже дело Спарафучиле. Мне нравится указание в партитуре: «Спарафучиле возвращается с бутылкой и двумя стаканами, которые он ставит на стол. Потом он два раза стучит в потолок своей длинной шпагой». Вот сцена уже фактически и поставлена – вряд ли кто-то из режиссеров придумает лучше! Из верхней комнаты вниз спрыгивает улыбающаяся Маддалена, и Спарафучиле выходит из таверны, чтобы поговорить с Риголетто, оставляя сестру развлекаться с молодым человеком. Это переодетый Герцог, который появляется из другой двери.

Герцог нетерпелив, но Маддалена не хочет спешить, чтобы юноша не подумал, что она дешевая проститутка. Хотя она именно такова, афишировать данное обстоятельство Маддалена, конечно, не собирается. Слова и музыка этой сцены описывают милую «перестрелку», которая, однако, не приносит никаких результатов. Герцог смело обнимает Маддалену, осыпает ее преувеличенными комплиментами, называя ее грубоватую Руку «прекрасной белой ручкой». Маддалена хохочет, говорит, что он глупец, но тем не менее с удовольствием взирает на свою не слишком белую руку. В голосе Герцога, когда он заигрывает с Маддаленой, должна ощущаться своеобразная аристократическая ирония. Он поет с насмешкой: «Прекрасная дочь любви», это должно звучать как чуть-чуть растянутый вопрос, что придает всему дуэту шутливый, слегка насмешливый оттенок.

Маддалена не особенно протестует против вольностей Герцога, но дает понять, что она мечтает о чем-то серьезном. Разумеется, в душе Маддалена надеется, что вино и объятия подогреют страсть Герцога, пока Спарафучиле совершает за дверью сделку с Риголетто. Затем она притворяется испуганной, делает вид, что боится суровости брата, и прерывает флирт. Приключение не получает развязки, и Герцог, заскучав, на этот раз посылает Спарафучиле к дьяволу и уходит наверх отдохнуть, предпочитая остаться в таверне, поскольку надвигается гроза. Зная о намерении брата убить юношу, Маддалена пытается, но безуспешно уговорить молодого человека покинуть дом.

Когда Герцог поднимается наверх, она умоляет брата пощадить юношу, но Спарафучиле неумолим. Он обещал отдать тело горбуну, когда тот вернется, чтобы расплатиться, а он человек слова. Маддалена предлагает убить Риголетто, когда тот принесет деньги, но ее слова вызывают гнев Спарафучиле. Убийство – это, конечно, его профессия, но он никогда не обманывает клиента! В конце концов они уговариваются, что, если до возвращения Риголетто, хотя это маловероятно, кто-нибудь забредет к ним, несчастный будет убит и мешок с его трупом Спарафучиле отдаст шуту.

Бедная Джильда, которая притаилась за дверью полуразвалившейся лачуги, подслушала этот столь важный разговор. Опасаясь за жизнь отца и Герцога, которого она до сих пор любит, девушка решает пожертвовать собой и стучится в дверь. Преступная парочка обменивается многозначительными взглядами и зловещими репликами. Затем они открывают дверь, Джильда, переодетая в мужской костюм, быстро входит и ей наносят удар ножом.

Ужас этой сцены, ее бешеный темп неописуемы, напряжение безмерно усиливается звуками бури, которая достигает в этот момент апогея. В постановке Серафина за сценические эффекты отвечал блестящий мастер – маэстро Риччи. На сцене бушевала настоящая буря – гром, молнии, страшный ливень. Но все было выполнено настолько точно и своевременно, что ни разу звуки урагана не мешали оркестру, действующим лицам или мужскому хору, который за сценой воспроизводил завывания ветра. К восхищению исполнителей и публики, Риччи устроил такую бурю, которую, я уверен, оценил бы и сам Верди.

Именно Риччи руководил организацией сценических эффектов и при съемках фильма «Риголетто», имевшего большой успех, – я уже упоминал о нем. В фильме я пел Риголетто, Нери – Спарафучиле, Филиппески, со звенящим голосом и сардонической улыбкой, был великолепным Герцогом, Джильду же пела Пальюги, а играла Марчелла Говони. Весь фильм отсняли на сцене «Театро дель Опера», причем съемки заняли 14 дней! Не намерен проводить никаких аналогий, не желаю никого критиковать, просто хочу подчеркнуть великолепную организацию и тот дух энтузиазма, который царил на съемках. Достоинство, гордость, любовь – все ради работы! Я очень рад, что снимался в этом фильме.

Спарафучиле – убийца, человек без сердца, но он претендует на своего рода профессиональное достоинство, именуя себя «человеком шпаги», когда с вызывающей самоуверенностью предлагает свои услуги – убрать с дороги соперника или врага. В первый раз мы встречаемся с ним во второй картине, он появляется из тьмы и во тьме же исчезает. Его движения медленны, скупы и очень осторожны. Он подобострастен с предполагаемым клиентом, резок с Маддаленой и оживлен, когда обсуждает предстоящее убийство с Риголетто в последнем акте. Это интересный характер для актера, достаточно ясный для воплощения; важно только хорошо знать музыку, текст и партитуру и представлять себе все действие в целом. Большое значение имеют внешность, манеры, костюм Спарафучиле, они должны характеризовать его с самого начала.

Образцом Спарафучиле стал для меня Джулио Нери. Я счастлив, что во многих незабываемых спектаклях этот честный, простодушный гигант играл рядом со мной. У него был уникальный голос, благородный и мощный, от природы удивительно точный, – впрочем, голос Нери трудно описать словами. Он непревзойденный Спарафучиле; то же самое можно сказать и о его Великом Инквизиторе в «Дон Карлосе», Базилио в «Севильском цирюльнике», Мефистофеле, Фиеско в «Симоне Бокканегре» и т. д., вплоть до Вальтера в «Вильгельме Телле». В этой опере он, уже измученный смертельным недугом, отдавал героическому порыву все силы, а затем наклонялся ко мне, чтобы спросить, удачно ли он провел сцену, хорошо ли звучал его голос.

Джильда – воплощение нежности и любви. Отец, постоянно тревожащийся за нее, держит девушку в заточении. Она переносит свою неволю безропотно, но в ней растет желание узнать хоть что-то о судьбе отца, ведь она живет в полном неведении. Джильда видит отца мало, только по вечерам, он подавлен и печален, но девушка даже не догадывается, что отец – шут при дворе распутного Герцога Мантуанского. Когда Риголетто бывает дома, у него ни в коем случае не должно быть большого горба. Во времена, к которым относятся события, описываемые в опере, было принято подчеркивать уродство шута искусственным горбом. Но шут носил этот горб только при дворе, поэтому Джильде не могло прийти в голову, чем занимается ее отец, чтобы заработать на жизнь.

Нет ничего удивительного в том, что очаровательная, беззащитная девушка глубоко взволнована восхищенными взглядами красивого юноши, которого она встречает в церкви и принимает за студента. Когда вероломная Джиованна тайком приводит его в сад, Джильде кажется, что произошло чудо. Она внимает смелым, сладким речам юноши и грезит о любви, ей кажется, что Гвальтьер Мальде (как он именует себя) олицетворяет собой любовь. «Огнем своих речей томит, чаруя, ответ мечте моей в них нахожу я», – поет она.

В это мгновение Джиованна возвращается и прерывает свидание. Джильда чувствует себя виноватой, когда вспоминает об отце, но романтическая дерзость юноши возвращает ей уверенность, а быстрый темп музыки передает возбуждение, которое охватывает молодых людей, – они прощаются, полные надежд.

Оставшись в одиночестве, Джильда берет свечу – кстати, совершенно ненужную, так как сцену заливает яркий лунный свет (этот свет делает бессмысленным дальнейшее замечание Риголетто по поводу темноты ночи), – и, погруженная в прекрасные воспоминания, поет знаменитую чарующую арию «Сердце радости полно...». Затем она медленно поднимается наверх, в свою комнату, а за оградой сада собираются придворные, которые задумали похитить девушку.

В сцене похищения вместо Джильды иногда используют куклу. Но если при этом крик Джильды о помощи раздается явно из-за кулис, вместо трагического эффекта мы получаем комический. Жертву надо нести осторожно. Однажды я присутствовал на представлении, ошеломившем меня в буквальном смысле слова: несчастная девушка выскользнула из рук похитителей и упала на сцену, издав крик, который обладал душераздирающей реальностью.

Во втором акте, во дворце, когда Джильда выбегает на сцену, я всегда прошу дирижера не спешить, не начинать на полной скорости то место, которое у Верди помечено allegro assai vivo ed agitato: у героини должно быть время для осмысления того, что этот рыдающий ком тряпья, распростертый на полу у ног похитителей, – ее отец.

Крик «Отец мой!» – это не просто обращение к папочке, просьба о защите. Это чудовищное узнавание, чудовищное соприкосновение со страшной правдой, от которой отец оберегал Джильду всю жизнь. В лавине эмоций, которые захлестывают Джильду, она даже забывает о собственном позоре. Она выбегает из комнаты Герцога и застывает на месте – полуживая, парализованная ужасом своего открытия.

А он, в страшном, безысходном отчаянии, пытается успокоить ее, хочет сделать вид, что все это только шутка. «Все шутка!» – бормочет Риголетто. «Ведь не правда ль?» – обращается он к окружающим. «Слезы напрасны – смеюсь я!..» Если правильно понять этот эпизод и сыграть его с нужным настроением, кровь застывает в жилах.

Джильда в отчаянии прижимается к нему и лепечет: «Позор не смыть слезами...» И тогда, вдохновленный одной мыслью – защитить свое бедное дитя, Риголетто словно вырастает; обретя достоинство отца, он властно (чего никак нельзя было ожидать от рыдающего шута) прогоняет прочь придворных.

Джильда стоит неподвижно, не реагируя ни на что. Голосом, полным безнадежной тоски, recitativo соl сапtо, Риголетто произносит: «Правду скажи мне». Три слова, но они рисуют целый мир, разрушенный навсегда, жизнь и мечты, разбитые вдребезги.

Когда Верди пишет «recitativo соl сапtо», он тем самым хочет предоставить певцу определенную свободу самовыражения, которая зависит от личности певца, его индивидуальности. Девяносто процентов певцов хорошо исполняют арии, но, мне кажется, только процентов десять умеют петь речитативы с истинным драматическим чувством и пластической выразительностью, подчеркивая суть происходящих событий и правильно используя паузы. А ведь именно это необходимо в театре, который мы называем «музыкальным театром». (Зачастую певцы и не виноваты – они находятся во власти недостаточно гибких дирижеров, которые стремятся соблюдать абсолютно точные темпы, поскольку видят именно в этом современность интерпретации.)

Во время интродукции к andantino Риголетто опускается в большое кресло и на восьмом такте (allargando) протягивает руки дочери. Джильда укрывается в его объятиях. Когда она рассказывает о нежных взглядах юноши в церкви, о тайном вечернем свидании, а затем произносит dolcissimo (очень нежно): «Исчез... а я...», бедный отец плачет и нежно гладит волосы дочери. Волнение, ужас Джильды, когда она вспоминает похитителей, пробуждают его гнев, а затем они нежно обнимают друг друга, черпая в этих объятиях утешение, и в этот момент в зал входит Монтероне (еще один отец обманутой дочери), которого стражники ведут в темницу.

Проклятия Монтероне, адресованные портрету Герцога, вызывают новый, устрашающий по силе взрыв ярости у Риголетто. Джильда все это время почти неподвижна, она лишь умоляет простить Герцога, которого по-прежнему любит. В конце блистательного эпизода «Да, настал час ужасного мщенья» она падает на колени и прижимается к отцу. Ритм этого эпизода столь неистов, что трудно себе представить, как человеческий голос способен справиться с ним.

В начале третьего действия Джильда уже окончательно сломлена, все иллюзии утрачены. За короткое время она узнала, что ее романтический студент – это гуляка Герцог, а отец – шут при его развратном дворе. Ошеломленная двумя горькими открытиями, она движется как автомат, односложно отвечая на тревожные вопросы отца. Она уже не невинная девушка, перед нами женщина, которая испытала ужас порока и вкус горькой тоски. Она заглядывает через щель в стене в лачугу Спарафучиле и видит своего беспутного возлюбленного с Маддаленой. Новое открытие добивает ее, и с этого момента до конца оперы она как бы теряет ясность рассудка.

Риголетто отсылает ее домой, просит переодеться в мужской костюм и отправиться в Верону, не дожидаясь его. Завтра он последует за ней. Уже слышатся раскаты грома и усиливающийся ветер предсказывает близкую бурю, когда Джильда наконец уходит, подчиняясь воле отца. Но ее словно притягивает эта мрачная картина – хижина, где Герцог спит в верхней комнате, в то время как Спарафучиле и Маддалена ведут тайный сговор.

Джильда, переодетая юношей, в высоких сапогах, в плаще и шляпе, нерешительно подходит к лачуге и, приникнув к щели, подслушивает разговор брата с сестрой. В это время обсуждается план: Риголетто, когда он вернется с деньгами, надо убить, а красивого молодого человека отпустить на все четыре стороны. Девушка даже благодарна бессовестной Маддалене за то, что та хочет спасти юношу. «О доброе сердце!» – говорит Джильда. Но поскольку жизнь возлюбленного будет куплена смертью ее отца, она решает принести себя в жертву и отдаться в руки неумолимых брата и сестры.

В большом трио, которое исполняется в сопровождении одного лишь ритмического аккомпанемента бури, Джильда изливает свою раздираемую страстями душу. Драматическое crescendo наступает в тот момент, когда она отдает себя в руки убийц. В миг убийства раздается крик Джильды, и, когда злодейство свершилось, буря стихает.

Под крышей таверны Джильду засовывают в заранее приготовленный мешок, и Спарафучиле выносит его на плечах, чтобы отдать нетерпеливо ожидающему Риголетто. В этом месте, когда героиню снова несут по сцене, надо опять-таки соблюдать осторожность. На одном из представлений очаровательная, но весьма упитанная Пальюги оказалась слишком тяжелой для несчастного Спарафучиле, и он не мог оторвать мешок от пола. Слава богу, певец оказался сообразительным. Он взял нож и пропорол дно мешка. Таким образом, Джильда благополучно добралась до меня, ковыляя на собственных ногах.

История противоположного свойства произошла с чересчур хрупкой Джильдой. Мощный бас легко вскинул мешок на плечо, и с такой же легкостью Джильда выскользнула из него, ударившись головой о пол.

В последней сцене Джильда лежит, опираясь на камень, и полный отчаяния голос отца возвращает ей сознание. Девушка уже не чувствует ни усталости, ни боли, она испила всю чашу человеческих страданий, и, веря, что на небесах ее ждут ангелы, Джильда сама поет ангельским голосом, возносясь на крыльях божественной, небесной музыки Верди.

Теперь перейдем к Герцогу Мантуанскому. Вам может показаться странным, если я попытаюсь хоть немного его защитить. Конечно, Герцог распутный гуляка, но он – продукт своей эпохи и своего положения. Молодой, красивый, веселый, обладающий безграничной властью, он, естественно, страшно избалован. Женщины от него без ума, придворные наперебой льстят, одобряя каждую его новую выходку или дебош. Он как молодой жеребец, выпущенный на волю. Дворянки, уличные женщины, наивные девушки – ему все равно, за кем волочиться в поисках новых приключений.

Как я представляю его себе внешне? Мягкая бородка обрамляет красивое, постоянно улыбающееся лицо с приятным выражением и блестящими глазами. Когда он у себя во дворце, то роскошно одет – лучше всего для его костюма выбрать белое с золотом. Он в совершенстве познал науку нравиться женщинам; когда он появляется – гордая осанка, обаятельная улыбка, – вокруг него прямо-таки разливается очарование. Конечно, Герцог безжалостен. На него не производит никакого впечатления факт, что последняя его жертва оказалась дочерью его шута. Но, желая хоть как-то защитить Герцога, я вспоминаю прекрасную арию из второго действия, в которой он страстно предается странному, сладкому, доселе неизведанному чувству. Его внутренний мир здесь овеян дыханием невинности – может быть, так повлияла на него встреча с ангельски чистой Джильдой.

Когда вместе с хором входят Борса, Марулло и Чепрано, он вначале слушает их рассказ с удивлением и любопытством, но затем, при известии о похищении Джильды, его охватывает радость. Кабалетту с хором, которая идет вслед за этой сценой, иногда купируют. Очень жаль, поскольку она проливает хоть какой-то свет на образ мыслей нашего героя. Но боюсь, этот свет не настолько ярок, чтобы можно было найти достаточно убедительные аргументы в защиту Герцога.

В знаменитой балладе «Та иль эта – я не разбираю» он выставляет напоказ свои чувства, объясняет всем свои теории о любви и хвастается любовными приключениями. Как человек, хорошо владеющий шпагой, Герцог абсолютно равнодушен к опасности. И хотя в его натуре, безусловно, есть что-то низменное, одна черта, которая доминирует над другими, делает роль весьма соблазнительной для актера. Эта черта – неуемная веселость, живость, которую невозможно подавить ничем. Герцог должен быть очень подвижным, активным, не слишком жеманным, поскольку он не особо изнежен и не излишне напыщен. Он движется по своему дворцу, саду Риголетто, таверне Спарафучиле с неизменной свободой и изяществом. Он всегда готов посмеяться – вместе с кем-то, над кем-то или над целым миром, – не задумываясь о чувствах других людей.

Я сочувствую коллегам-тенорам, потому что, как ни пытаюсь, не могу придумать оправданий поступкам Герцога. Роль тем не менее очень интересна драматически, сложна музыкально и весьма выигрышна. Главное для актера – передать естественность и непринужденную живость своего героя. В партии Герцога великолепные арии и богатые россыпи высоких нот. Роль в целом приятно контрастирует с доминирующим в опере трагическим началом.

Настало время поговорить о Риголетто – трагическом шуте с сердцем, полным истинных чувств. Конечно, можно перечислять его грехи, но способность любить в Риголетто столь же велика, сколь тяжки страдания, которые преследуют шута всю его злосчастную жизнь.

Его появление в первом акте должно быть подобно взрыву. Музыке надо дать определенную свободу, не следует придерживаться очень строгого ритма; актер тогда сможет сыграть сцену появления шута по-настоящему захватывающе. Риголетто стремительно выбегает на сцену, с громким хохотом пробирается сквозь толпу придворных, его смех как бы катится вниз – от верхних, полных иронии нот к нижним, «жирным» звукам, – короткий и резкий, как удар хлыста. И тут же он задает оскорбительный вопрос: «Над лбом что у вас, милый граф мой Чепрано?»

Риголетто – человек отчаявшийся, и потому он не выбирает средств, защищая свое место при дворе; он вынужден совершать неблаговидные поступки и наносить оскорбления. Риголетто рассчитывает на покровительство господина; только благодаря службе у него он может заботиться о дочери, добывать для нее средства к существованию. Дочь единственное существо, для которого он живет, и ради нее он готов на все.

Задача Риголетто при дворе – развлекать Герцога, рассеивать скуку. Шут уже истощил свою фантазию и вместо острот рассыпает оскорбления; он устраивает представление – что-то вроде издевательского судебного процесса. Затем он оскорбляет Монтероне – страдающего отца, жертву Герцога, опускается до непростительных низостей, чтобы развлечь придворных. А эти придворные потом сыграют с ним ту же злую шутку, чтобы отомстить ему за насмешки. Когда в конце концов Риголетто вызывает на свою голову отцовское проклятие Монтероне, его охватывает ужас. С этого момента шут исчезает, остается обезумевший, охваченный страхом отец.

Поскольку Риголетто ведет двойную жизнь, его внешний вид, его костюмы имеют большое значение. «Домашний» костюм Риголетто должен быть темным и скромным. Дома у него небольшой горб, который почти незаметен под воротником. На нем темное трико и туфли с тупыми носами, длинный темный плащ с прорезями для рукавов куртки, которые он пропускает через эти прорези, на поясе – кошелек. Плотная, облегающая голову шапочка, заостренная на лбу и закрывающая сзади всю шею. Этот костюм мы видим на Риголетто в последнем действии.

Второй костюм – одеяние шута. Богатый, пестрый, длинные рукава с бахромой, плотно облегающий камзол, который свисает намного ниже талии. Горб гораздо больше, чем его собственный, из-за этого и живот кажется огромным, шут похож на обезьяну-бабуина. Голова опущена на правое плечо, что заставляет его все время как бы подаваться вперед, выставляя подбородок, который к тому же украшен козлиной бородкой. Орлиный нос – искривленный, как будто когда-то его перешибли. Челка седых волос – в полной симметрии с козлиной бородкой; остальная часть парика – длинная, плотная – ниспадает на шею. Я так подробно останавливаюсь на внешних приметах, потому что они сильно влияют на общее сценическое впечатление.

Я, как правило, прикладывал толщинку к левой лодыжке и подтягивал ее к колену под пестрым трико – таким образом я добивался того, что левая нога у меня была согнута, а стопа вывернута внутрь. Представляете, как это неудобно! Но неприятные ощущения прибавляли достоверности игре, к тому же я становился ниже (а рост у меня изрядный) и был действительно похож на искривленного уродца, на шута, каким его обычно изображают на картинках.

Кукла, которую Риголетто держит в руках, сделана из папье-маше, – она воспроизводит черты Риголетто. Одетая в костюм, украшенная пестрыми лентами, она надета на палочку. Когда Риголетто выступает в роли шута, кукла всегда при нем; изрекая наиболее жестокие, оскорбительные шутки, он иногда обращается к ней.

Я сам сделал себе куклу, она очень нравилась мне, но оказалась слишком тяжелой. Обошлось это мне недешево. В Каире, разыгрывая драматическую сцену с придворными, я так увлекся, что со всей силой швырнул куклу в кого-то из них и поранил одного из хористов. Он попал в больницу с сильным ушибом. И хотя жизни его ничто не угрожало, он разыграл настоящую трагедию. Разумеется, я выплатил ему полную компенсацию, но мне пришлось расстаться с куклой и выступать с резиновым паяцем. Теперь старая кукла хранится вместе с моими театральными костюмами в шикарном помещении Музея Бассано-дель-Граппы (в моем родном городе).

Но вернемся к драме. После ужасной сцены при дворе Риголетто, дрожа от страха, спешит к дочери и неподалеку от дома встречает Спарафучиле. Именно здесь убийца предлагает шуту свои услуги: он человек полезный, может убрать врага за достаточно скромное вознаграждение. Сначала Риголетто отталкивает его, но затем поддается искушению и выслушивает Спарафучиле – кто знает, если возникнет реальная опасность, может быть, ему придется воспользоваться услугами убийцы. Он спрашивает, где можно будет найти Спарафучиле в случае... «Но где же тебя найти могу?» Потом он отстраняет убийцу и несколько раз повторяет: «Ступай, ступай».

Я помню, как в 1947 году, в Стокгольме, великий дирижер Антонио Гварньери перевернул мои представления об этом дуэте. Мы с Чезаре Сьепи, который был великолепным Спарафучиле, проводили первую репетицию. Нам казалось, что все идет гладко, как вдруг, в конце дуэта, дирижер устроил настоящую бурю – обвинения и проклятия посыпались на наши бедные головы. «О чем вы думаете? Вы что, заснули на сцене? Этот дуэт надо петь с ощущением тайны, а в голосе Риголетто должен чувствоваться ужас». В этой сцене удвоенные басы играют прелестную мелодию, а наши голоса, как сообщил нам Гварньери, должны быть еле слышны, чтобы передать атмосферу таинственности происходящего.

Мы с Чезаре были просто ошеломлены, но почувствовали, что нам открылось новое окно в мир вердиевской музыки. Мы попытались спеть так, как учил маэстро, и дуэт зазвучал совсем по-другому – так прекрасно, что оркестранты начали аплодировать дирижеру.

После ухода Спарафучиле Риголетто в большом монологе «С ним мы равны» здраво и жестко оценивает сам себя. Шут считает, что он мало чем отличается от убийцы, поскольку его язык обладает столь же губительной силой, как нож разбойника.

Но когда Риголетто входит в калитку своего сада, заходит в дом, вся горечь истаивает, и он снова становится любящим отцом. Он попадает в маленький рай, где живет единственное существо, которому шут отдает всю свою привязанность. Риголетто говорит Джильде: «Вера, семья и отчизна слились воедино в тебе лишь одной».

Как обычно, он отмалчивается на вопросы дочери о его происхождении и жизни вне дома; с глубоким чувством он рассказывает о покойной жене и ее нежной любви. «Не говори о ней со мной». Это место очень трудно петь, тут надо использовать mezza voce и предельно точно контролировать дыхание.

Риголетто озабочен, иногда отвечает на вопросы Джильды достаточно резко. Наконец, приказав Джильде никуда не отлучаться, он зовет коварную Джиованну и поручает ее заботам свой «нежный цветок». «О, береги цветок мой нежный» – эта фраза требует чрезвычайно точного пения, она звучит в высокой части регистра; сопрано присоединяется к баритону – мы слышим нежный дуэт allegro moderato assai – эта помета композитора очень важна (но чересчур замедлять темп нельзя ни в коем случае).

Почти успокоившись, бедный Риголетто собирается уходить, не догадываясь о том, что Герцог вот-вот объявится в его доме, а придворные уже готовят ему свой сюрприз. Убежденные, что Риголетто посещает любовницу, придворные собираются похитить ее, чтобы развлечь своего господина.

Риголетто уходит; однако, словно предчувствуя что-то недоброе, возвращается и неподалеку от дома сталкивается с придворными. В ответ на его подозрительные расспросы они рассказывают, что хотят похитить жену графа Чепрано. Риголетто не колеблясь присоединяется к ним, благодаря судьбу за то, что его дочери не грозит опасность. Он уводит придворных подальше от своего дома; следуя общему примеру, разрешает надеть на себя маску, позволяет завязать глаза. Придворные морочат ему голову, сбивают с толку, и в конце концов он теряет ориентацию. Затем придворные просят его подержать лестницу, приставленную к стене дома. Лишь после того, как Джильду уже похитили Риголетто понимает, что он сам, своими руками помог выкрасть любимую дочь.

Объятый ужасом, он вбегает в дом, мчится наверх громко призывает Джильду, и голос его похож на вой раненого животного. Затем он выбегает из дома и падает, потрясенный воспоминанием о проклятии Монтероне.

В дни юности я стремился как можно эффектнее упасть в этом месте; в доме была небольшая мраморная лестница, и я падал с нее. После таких падений я ходил весь в кровоподтеках, и моя семья взбунтовалась. Но к моменту генеральной репетиции я отработал метод падения и, никого не предупредив о своих блестящих достижениях, издав полный отчаяния крик: «Ах, старца сбылось проклятье!», покатился по лестнице – от ее начала до конца, – сопровождаемый воплями ужаса коллег. Однако маэстро Серафин остался совершенно равнодушен к моим «подвигам» и сказал: «Ваш трюк был бы неплох в цирке Барнума, но для Верди это, пожалуй, чересчур». Он разрешил мне падать только с высоты последних ступенек. Предполагается, что Риголетто в эту ночь блуждает по улицам в бесплодных поисках дочери. А ранним утром приходит во дворец, в комнате карликов переодевается в костюм шута и, собрав все оставшиеся силы, идет в покои придворных в надежде узнать хоть что-то о пропавшей дочери.

«Ла-ра, ла-ра», которое оповещает о его приходе, поется устало, разлаженно (allegro assai moderato). В этих звуках уже ничего не осталось от шутовства, в них только жалоба. Со стиснутыми зубами он отвечает на иронические приветствия придворных и горько укоряет Марулло. Затем входит Паж, и происходит быстрый обмен репликами между ним и придворными. Тут Риголетто начинает догадываться, что реально произошло, и полностью теряет самообладание.

«Он любовницу ищет в герцогском покое», – сообщают придворные, на что Риголетто в диком отчаянии отвечает: «Дочь мне отдайте!», бросается на придворных и вступает с ними в жестокую, неравную схватку. Его швыряют на пол, он припадает к Марулло, умоляя того сжалиться, – Риголетто верит, что Марулло добрее, чем остальные, – но никто не отвечает. Перед этим всеобщим молчанием Риголетто беспомощен, его душат рыдания. И вот, когда Риголетто плачет у ног придворных, на сцену выбегает Джильда, узнает отца и, окаменев, останавливается – она прозревает, догадывается, кто он на самом деле. Здесь вершина трагедии.

Я так часто играл эту страшную сцену, что пользуюсь правом предупредить исполнителя: выражая страшную боль, полное смятение чувств, актер все же не должен терять самоконтроль, ведь ему еще потребуются силы на мощную властную вспышку, когда он будет прогонять придворных со сцены. А после этого страшного возбуждения и напряжения ему надо слабым, полным слез голосом спеть проникающие в душу слова: «Правду скажи мне».

Очень трудно сдерживать чувства в сценах, подобных этой, но самоконтроль необходим, к тому же здесь постоянно идет crescendo, которое достигает кульминации в дуэте «Да, настал час ужасного мщенья» – чуть позднее. Здесь также требуется настоящая мощь, чтобы передать взрывы ярости и тоски, все перемены чувств, столь внезапные и столь мастерски описанные Верди. Секрет исполнения – в ясной артикуляции и в вокальной выразительности, богатой нюансами и оттенками чувств. Если делать упор на качество, а не на количество звука, это сделает партию вокально менее утомительной и даст выигрыш в психологическом и драматическом эффектах.

Не знаю, как сейчас, но в мое время зрители часто требовали повторения сцены мести. В Парме, где считают (не знаю, по праву или нет), что их слушатели самые сведущие и суперпрофессиональные, эпизод мести оказывался самым трудным в опере. Помню, публика принимала нас весьма умеренно, можно даже сказать, прохладно, и мои нервы начали сдавать. Но в конце эпизода мести мне показалось, будто в зале произошло землетрясение. После спектакля многие зрители последовали за мной в ресторан, и мы провели часть ночи в высокопрофессиональной беседе. Они объяснили мне, что не хотели вначале аплодировать, так как желали посмотреть, как я проведу роль в целом, хватит ли у меня сил добраться до конца!

Судьба неумолимо преследует наших героев. Первые девять тактов, которые начинают последнее действие, звучат скорбно и безутешно в своей простоте и драматической экспрессии. Диалог между Риголетто и Джильдой протекает очень медленно, невыразительно, без света и надежды. Они идут как бы придавленные к земле страшной тяжестью, их шаги полны усталости. Пейзаж вокруг пустынный, какие-то мантуанские болота, над головой свинцовое небо; этот вид разрывает душу и отнимает у человека последние силы.

Риголетто по-прежнему хочет отомстить, но жажда мести уже не приносит ему удовлетворения. Его фразы теперь приобретают тон покорности, смирения, все чувства охватила страшная усталость. Короткие реплики Риголетто, обращенные к Спарафучиле, звучат более решительно. Но в душе его все мертво. Отец и дочь медленно погружаются в волны неизбежной судьбы. Верди видел перед глазами, изображал и пел все, о чем он писал. Певцу важно лишь осветить предложенную ему интерпретацию, те сокровища, которые даются ему в руки. Некоторые короткие эпизоды, музыкальные и сценические, будучи разбросанными по всей опере, имеют особую важность для движения драмы и развития характеров. Все аспекты образа Риголетто очень реальны и достоверны. Актеру надо лишь думать о психологических причинах поступков героя, внимательно следовать за развитием и изменением его мыслей, жить и страдать вместе с ним в этой грандиозной трагедии, и тогда он заставит публику сопереживать и сострадать.

В последней сцене мне всегда хотелось замедлить темп, когда я пел: «Что за тайна... скажи... что здесь случилось?», а фразу «Но кто убийца?» я как будто заколачивал, подчеркивая, что Риголетто восстал в душе против Бога и всего человечества. Потом Риголетто поет, держа на руках умирающую дочь. Это дивная мелодия, вместе с которой душа Джильды устремляется к небу. А во время восходящей хроматической гаммы я обычно поднимался, и мой уродливый силуэт четко вырисовывался в свете пробуждающегося дня; собрав последние силы, со всей мощью дыхания я пел: «Ах, вот где старца проклятье!» – и замертво падал на труп Джильды. В либретто не указано, что Риголетто умирает, но мне такой конец всегда казался естественным. По-моему, для бедного шута гораздо лучше умереть, чем бесплодно доживать оставшиеся дни и рвать на себе в отчаянии волосы. Лучше смерть – и наше сочувствие.

ГЛАВА 9. «ТРАВИАТА»

Около двадцати пяти лет назад я спел за один сезон в сорока двух представлениях "Травиаты" - на разных сценах и с самыми разнообразными Виолеттами. Исходя из собственного опыта, могу подтвердить, что опера невероятно популярна и все новые поколения слушателей жаждут услышать "Травиату".

В те годы, разумеется, было много певиц, которые создали яркий, запоминающийся образ Виолетты. Каждая из них обладала своей индивидуальностью: одна героиня тончайшими штрихами отличалась от другой; и все эти певицы имели право на партию Виолетты. Мне хотелось бы особо отметить Клаудию Муцио, Марию Канилья, Маргериту Карозио, Мерседес Капсир, блистательную Ренату Тебальди, Магду Оливеро, но прежде всего - несравненную Марию Каллас. По ту сторону Атлантики эту партию пели обворожительная Биду Сайяо, Беверли Силлз, затем появились юная Анна Моффо и многие другие. Список бесконечен, потому что образ Виолетты - один из самых чарующих; среди женских партий эта - одна из самых интересных. Каждая исполнительница может проявить здесь свою неповторимость, обнаружить природную эмоциональность, оставаясь при этом абсолютно верной партитуре.

Мысленно возвращаясь в прошлое, не могу представить себе, чтобы за всю историю исполнения "Травиаты" кто-нибудь из певиц пел первый акт так, как звучал он у Марии Каллас в самом начале 50-х годов. Позднее, может быть, она еще успешнее пела эту партию, может быть, еще более тонко исполняла саму роль, но тот вдохновенный блеск колоратуры, ту красоту, то волшебство, какие царили в ее пении тогда, в начале 50-х годов, просто невозможно описать. Прибавьте к этому совершенную дикцию, удивительную окраску звука, тончайшую нюансировку, а главное - силу чувства. Такое можно услышать только раз в жизни. Тот, кто слышал ее тогда, стал обладателем счастливого билета!

Я считаю Марию своим другом, а не только коллегой, и, смею надеяться, она тоже относилась ко мне как к другу. Мне кажется, на сцене я всегда понимал ее - насколько это возможно. К тому же мне удалось, по-моему, понять что-то и в ее натуре. Прежде всего и во-первых это была настоящая "дива", она существовала вне обычных условностей. Марии принадлежало уникальное место в музыкальном мире, она стояла выше всех - даже если рассматривать самый верхний ряд. От Марии требовали невозможного, она ежеминутно обязана была доказывать свое превосходство, в противном же случае считалось (и не только слушателями, но и ею самой), что она "провалилась". Естественно, такое положение приводит к полному одиночеству и рождает чувство ответственности настолько сильное, что его практически невозможно вынести.

Для певца постоянное стремление к совершенству особенно жестоко, потому что в отличие от других исполнителей-музыкантов певец сам является своим собственным инструментом. Если певец болен, болен и его голос. Если певец неспокоен, напряжен, такое же напряжение испытывает его голос. Если певец дрожит от страха, только самая надежная техника может спасти его голос от того же "дрожания".

Самоуверенные критики любят утверждать: "Если у вокалиста хороший, правильно поставленный голос, он всегда в состоянии петь хорошо". Однако все не так просто. Ведь ситуацию определяет много добавочных факторов. Вспомним хотя бы то обстоятельство, что оперному певцу приходится не только петь, но и играть как актеру. И его игра не состоит в одном лишь прямом действии. Весь смысл происходящего должен содержаться внутри музыкальной формы. Вы не можете сделать паузу на каком-то слове, чтобы увеличить драматический эффект. Музыка не позволяет вам прибегать к декламации. Нельзя, к примеру, произнести "быть", затем сделать паузу, в задумчивости прижать руку ко лбу, чтобы усилить эффект, и только потом продолжить "или не быть". Необходимо полное соединение действия и вокала. У Каллас это соединение было подобно чуду. Ее отличали безошибочные музыкальный и драматический инстинкты, а ее самоотдача просто не поддается описанию. Именно поэтому она не выносила на сцене дураков, особенно в начале творческого пути - в беспокойное для нее время. Да, собственно говоря, почему она должна была относиться к ним иначе? Ведь Каллас никогда не требовала от других покорения вершин, к которым не стремилась сама.

Абсурдно утверждать, будто Мария никогда не вела себя безобразно. Она действительно отличалась взрывным темпераментом, как говорили многие. Кое-когда она бывала не права; многие истории, которые о ней рассказывают, чистый вымысел. Но в большинстве случаев ее реакции можно понять и оправдать. Вот вам, например, один эпизод, о котором много писали, в прессу проникли даже фотографии. Это произошло в Чикаго. Какой-то парень, настолько невоспитанный, что даже не догадался снять шляпу, разговаривая с женщиной, пытался вручить ей повестку в суд как раз в тот момент, когда она уходила со сцены. Мария встретила его попытку словами, полными бешенства, и была абсолютно права. Как мог позволить себе этот олух задержать человека, который только что выдал девяносто девять процентов всего, чем обладал в жизни, который полностью отдал себя искусству и публике? Предположим, она не сполна заплатила налоги, но ведь можно было пару часов и подождать. Подходить в такой момент с подобным делом к артисту - в высшей степени недостойно.

Моя единственная серьезная размолвка с Марией произошла тоже в Чикаго, в 1954 году. Наверное, стоит подробно рассказать о ней, поскольку я могу поручиться за правдивость изложения. Кроме того, мне хочется показать, какие страсти иногда бушевали в предельно наэлектризованной атмосфере, создававшейся вокруг такой противоречивой личности, как Мария. Шла Травиата". Мы спели второй акт, великолепные дуэты Виолетты и Жермона-старшего. Все прошло великолепно. Мария ушла за кулисы. Последовала короткая сцена между Альфредом и отцом, я спел "Ты забыл край милый свой...". На этом действие кончается. Начал опускаться занавес, и вдруг что-то заклинило в механизме: одна половина занавеса пошла вниз, а вторая осталась наверху, потом, к большому удовольствию публики, произошло обратное. Рабочие сражались с техникой, а мне кто-то прошептал из-за кулис: "Мистер Гобби, пожалуйста, уйдите со сцены, а потом выходите на поклоны. Мы пока будем чинить эту проклятую машину".

Я пару раз огляделся в поисках Марии и тенора и, не обнаружив их, вынужден был выйти один. Публика наградила меня бурными аплодисментами. Уголком глаза я увидел мужа Марии, Баттисту Менегини, кинувшегося к ее гримерной. Вскоре Мария присоединилась ко мне, и мы вышли на поклоны. Этот выход оказался последним, так как занавес наконец подчинился. Мы разошлись по своим гримерным.

Антракт затянулся; кто-то зашел ко мне и сказал, что мадам Каллас страшно злится на меня и просит зайти к ней. Я пошел к Марии, а Менегини как раз в это время вышел из ее гримерной.

- Говорят, Мария, что ты на меня сердишься, - сказал я, - в чем дело?

- Ну-ка закрой дверь, - приказала Мария, как будто я состоял в штате ее прислуги, и добавила: - Ты должен понимать, что я никому не позволю соперничать с успехом моей "Травиаты". Если ты еще раз позволишь себе нечто подобное, я испорчу тебе карьеру.

Можете себе представить, какой глубокий вдох мне пришлось сделать после ее тирады. Затем я весьма миролюбиво ответил:

- Ты, пожалуй, поступила правильно, попросив меня прикрыть дверь. А теперь послушай. Во-первых, я всегда считал, что "Травиата" принадлежит Верди. А что касается истории с занавесом, я поступил так, как мне казалось правильным, никакой задней мысли у меня не было. Я и не думал "ущемлять права" моих коллег. Ты обещаешь испортить мою карьеру, но это просто чепуха. Разумеется, ты обладаешь огромной властью в оперном мире, но я тоже чего-то стою, и не забывай: я появился на сцене на десять лет раньше, чем ты. У тебя осталось минуты три, чтобы прийти в себя, потом надо будет идти на сцену и продолжать спектакль. В противном случае мне придется объяснить публике причину твоего отсутствия, и - ты прекрасно знаешь - я расскажу все.

После этого я оставил ее в одиночестве. Через две минуты она прошествовала мимо моей гримерной на сцену.

Третий акт прошел великолепно. Перед началом последнего действия я, как обычно, направился на сцену, чтобы еще раз посмотреть на расположение декораций. Был включен только рабочий свет. Неожиданно из угла, где в тени стояла кровать Виолетты, раздался сдавленный голос Марии. Она спросила на венецианском диалекте:

- Тито, ты сердишься на меня?

- О, Мария, - вопросом на вопрос ответил я, - ты уже здесь?

- Да. А ты все еще сердишься?

- Нет, Мария, не сержусь, - признался я более или менее искренне.

В этой маленькой оливковой ветви мира, которую она протянула мне, было нечто столь наивное, детское и трогательное, что только очень жестокий человек мог не принять ее.

- Знаешь, - сказал я, - у всех иногда бывают нервные срывы. Забудем об этом.

Больше у нас не случалось никаких размолвок. А впоследствии, бывало, Мария не принимала некоторых приглашений, не заручившись моей поддержкой.

История, о которой я вам поведал, конечно, не особенно типична. Это крайнее проявление сверхтемпераментного характера. Но когда я сказал Марии, что у всех у нас бывают нервные срывы, я не кривил душой. Вспоминаю несколько случаев, когда я расшвыривал вещи в своей гримерной. Надеюсь, никто никогда не напишет об этом, но, если такое случится, не надо проявлять ко мне никакого снисхождения. Я уже говорил о полной самоотдаче Марии, ее безграничной преданности искусству. В этой связи вспоминаю некоторые интересные подробности ее жизни, драматические изменения, которые она претерпела, создавая свой "имидж" в обществе. Помню, в 1953 году, во время записи "Лючии" во Флоренции, когда мы все вместе обедали, маэстро Серафин отважился сказать Марии, что она слишком много ест и рискует растолстеть. Мария возразила, что когда она как следует поест, то потом хорошо поет, да и вес у нее вовсе не такой уж катастрофический.

Весьма нетактично (удивляюсь до сих пор, как я мог это сказать) я заметил, что около ресторана есть весы, и предложил Марии доказать нам свою правоту. Мы пошли вместе. Мария взвесилась, после чего некоторое время пребывала в шоке. Потом она отдала мне сумку, пальто, сбросила туфли и снова встала на весы. Все это мы уже проделывали - каждый в свое время! Результат был устрашающим, и Мария погрузилась в мрачное безмолвие. Когда тебе двадцать пять лет - а ей тогда было примерно столько, - не очень-то приятно весить гораздо больше, чем положено.

В тот год я видел Марию, и то очень бегло, еще один раз, на записи "Тоски". На следующий год мы должны были снова вместе записываться. И вот в одно прекрасное утро иду я из театра, и вдруг меня кто-то окликает: "Тито!". Оборачиваюсь и вижу очаровательную высокую молодую женщину в длинном пальто. Она распахивает пальто и спрашивает: "Ну что ты теперь скажешь?" Только тогда я понял, что это Мария. Изменилась она просто неузнаваемо.

- Мария, - с чувством сказал я, - да ты просто красавица.

Она с улыбкой, искоса посмотрела на меня, и я был сражен взглядом этих удивительно красивых удлиненных глаз. С очаровательным кокетством красавица спросила:

- Тито, ты не хочешь за мной поухаживать?

- Конечно! - воскликнул я. - Можно мне занять очередь среди твоих поклонников?

А про себя я подумал: "Вот когда она по-настоящему проснулась; она знает теперь, что она женщина и что она прекрасна".

Я уверен, Мария должна была стать звездой, в этом и состояло ее предназначение; ради звездной карьеры она пожертвовала многим. И почти внезапно - хорошо это или плохо - засияла на оперном небосклоне как звезда мировой величины. Теперь Мария добавила к своей редкой музыкальной и драматической одаренности облик красавицы. И то, что в Марии проснулась уверенность в своем обаянии, наделило каждую ее роль какой-то особенной, неожиданной, лучезарной магией. Что же на самом деле давало Марии такую сверхъестественную вокальную и нервную силу? На этот вопрос у меня нет ответа. Могу только сказать, что она стала артисткой уникальной и для своего времени, и для всей истории вокального искусства.

Рискуя повториться, все же еще раз напомню, что самым интересным аспектом нашей работы является проникновение в психологические глубины образа. К тому же, если ты основательно изучил характер своего героя, гораздо легче воссоздать его вокальный облик, правильно исполнить арии и речитативы.

Что касается Жермона-отца, мне нравилось на каждом спектакле добавлять какие-то новые черточки к его образу, вносить новые акценты, придавать различные оттенки знаменитой арии "Ты забыл край милый свой...".

Многие молодые певцы напоминают мне скаковых лошадей. Они не могут дождаться своего часа и, как только их выпускают на арену, вылетают на полном галопе, а затем неистово несутся, чтобы скорее добраться до самых знаменитых фраз, до любимых всеми арий. Естественно, с партитурой они знакомятся поверхностно, не утруждая себя изучением всего текста, не обращая внимания на пометы композитора, не задумываясь над сценическим поведением своего героя. Они часто делают ошибки или пропевают мелодии, не вдумываясь в смысл. Если вы чувствуете, что мои слова относятся к вам, остановитесь и начните всю работу сначала.

Насколько помню, особой "удалью" в "Травиате" я лично не отличался. Но хочу рассказать, как на заре моей деятельности в "Ла Скала" режиссер старался доказать мне необходимость основательного знакомства со сценой, с расположением декораций во втором акте. С самоуверенностью, присущей юности, которая считает, что знает абсолютно все, я гордо отказался. Моя аргументация сводилась к тому, что Жермон-отец никогда раньше не был в доме Виолетты и я не хочу утратить спонтанность поведения во время первого посещения моим героем этого дома. Разумеется, в теории это выглядело довольно убедительно, но я не учел очень важного фактора. Хотя в театре все как бы вымышлено, надо тем не менее точно знать заранее, что и где расположено, в каком месте стоит тот или иной предмет. В другой раз, также в "Ла Скала", я преподнес всем сюрприз. Разумеется, непреднамеренно. Когда я вошел в комнату Виолетты, то положил шляпу и трость на кресло. Но трость вдруг покатилась к суфлерской будке. Я пошел за ней, поднял и невозмутимо положил на то же место. О ужас, трость снова упала и покатилась. Я получил суровый нагоняй, хотя мне казалось (и кажется до сих пор), что спонтанные действия выглядят наиболее естественными. В конце концов такое ведь может случиться с кем угодно, в том числе и с Жермоном-старшим. Если вы уронили во время действия платок или какой-нибудь другой предмет, логичнее поднять его, чем оставлять на сцене, ведь кто-нибудь из хористов может поскользнуться и упасть. Я рассказываю об этих случаях так подробно, потому что они сопровождали мои первые шаги на сцене, на них я учился, постигая важность здравого смысла.

Играя "Травиату", нельзя забывать, что все события происходят на протяжении семи месяцев. Этот факт помогает понять лихорадочное беспокойство, безумную жажду жизни, которые владеют Виолеттой с того самого момента, когда она впервые появляется в своей гостиной. Комнату эту, разумеется, не следует обставлять с роскошью и помпезностью, более подходящими для Версаля. Гостиная Виолетты - одна из многих парижских гостиных того времени, куда приходили развлечься потерявшие душевное равновесие аристократы. Здесь они находили радости, которых не могли обрести дома.

В некоторых постановках, будто специально для того, чтобы сделать эту сцену как можно менее естественной, по огромной гостиной Виолетты взад-вперед снуют ливрейные лакеи, которые разносят шампанское и роскошные блюда, а вокруг карточных столов толпится множество гостей, одетых в маскарадные костюмы, как на карнавале в Рио-де-Жанейро. Все это весьма нелепо и нелогично. Подумайте, откуда такая роскошь, если уже через три месяца Виолетта вынуждена продавать лошадей, экипажи и все, чем она владеет? Об этом, на мой взгляд, весьма серьезном и здравом соображении не следует забывать, оформляя спектакль.

Каким должен быть дом Флоры? В тексте сказано: "Богато обставленный дворец". Но и здесь сценографу следует ограничить свои амбиции, проявляя определенную умеренность. На моем письменном столе лежит рождественская открытка, которую прислал Франко Дзеффирелли. На открытке - кадр из его фильма "Травиата", свидетельствующий о тонком чувстве стиля. Гости сняты сверху, кто-то стоит, кто-то сидит за круглым столом. Все очень красочно и удивительно гармонично расположено в композиционном отношении. В памяти всплывает музыка "Застольной" ("Высоко поднимем мы кубки веселья..."). Чувствуется, что зрительный и звуковой ряды сочетаются здесь идеально.

В начале оперы Виолетта только-только выздоравливает после одного из достаточно частых приступов болезни. Она принимает друзей и гостей с несколько томным изяществом. Кажется, что к ней понемногу возвращаются силы, когда она учтиво отвечает на тост Альфреда.

Беседа течет свободно, с естественными приливами и отливами, какое-то беззаботное веселье одушевляет эту сцену. Гости Виолетты ни к чему не относятся по-настоящему серьезно, они развлекаются и дарят друг другу любовь легко, не испытывая сильных эмоций. Родовитые дворяне и богатые выскочки в этом обществе перемешаны, они обмениваются ничего не значащими фразами в атмосфере, подогретой шампанским и любезными дамами. Все же группа "прожигателей жизни" не должна слишком много двигаться. Они развлекаются в своем кругу, образуя фон для жизни Виолетты, жизни, полной мнимого счастья; но ведь Виолетта считает его настоящим, полагает, что именно такова ее судьба.

Виолетта - натура особенная, она непохожа на окружающих. Благодаря тонкому вкусу и какой-то прозрачной красоте она находится как бы в стороне от событий и ступает по жизни, кажется совершенно не запятнав себя. Изящная и романтичная, она желает нравиться, ценит красивые вещи и богатых людей, которые могут обеспечить ее этими вещами, но и не хочет расстаться со своими мечтами. Ее мечты просты и обычны, однако им не суждено сбыться.

Виолетта прекрасно понимает, что ее здоровье подорвано неизлечимой болезнью. Она ведет борьбу против своей болезни с почти безумной решимостью, переходя от развлечения к развлечению, в вихре бесшабашного веселья.

Во время первого действия ее живость кажется слегка принужденной. Она боится будущего и пытается спастись от своего страха, бежать от него в веселую жизнь. Но одно-единственное искреннее признание в любви, одна фраза, напоминающая ей о девических мечтах, наполняют ее сердце сомнениями, неуверенностью. Наедине с собой она робко думает о возможности настоящей, серьезной любви - и в это время чувство уже зарождается в ее сердце. "Ах, той любви, что весь мир наполняет... Светлое счастье, счастье любви". Вместе с этой тонкой, чрезвычайно популярной мелодией Альфред входит в сердце Виолетты, глубоко взволновав ее.

Вначале Виолетта не желает слушать признаний, отвергает его любовь. Ей хочется жить на свободе, переходить от одной прихоти к другой. Знаменитая ария, которая завершает первое действие, мастерски передает все разнообразие чувств Виолетты. Сколько вокальных оттенков звучит в задумчивом речитативе, когда Виолетта спрашивает сама себя: "Ужели это сердце любовь узнало?" Пылкая откровенность юноши глубоко тронула и взволновала ее. Разве можно отвергнуть такое чувство? Не правильнее ли пожертвовать блестящей, но пустой жизнью, одиночеством среди равнодушной толпы?

"Не ты ли мне в тиши ночной..." - мечтает она, и мелодия легко порхает, словно крылья бабочки. Это медитация, которая постепенно переходит в гимн: "Ах, той любви, что весь мир наполняет силой могучею". Она полна сомнений, но серенада Альфреда вновь пробуждает в ней мятежные чувства. "Быть свободной, быть беспечной", - поет Виолетта, мелодия наполнена магическими трелями, "смеющимися" каскадами нот. Этот неописуемый лирический взрыв приводит первое действие к завершению. Второе действие начинается в деревенском домике под Парижем. На дворе январь. Впрочем, это указание композитора часто не принимают в расчет, и мы попадаем в прекрасный, освещенный солнцем парк, видим большую веранду деревенского дома, куда Виолетта, как правило, входит с охапкой свежих цветов. Не стану отрицать, что весну люблю больше, чем зиму. Однако в данном случае я предпочел бы увидеть запотевшие стекла, камин с пылающими дровами, обнаженные деревья в парке, хотел бы ощутить холод, который подавляет чувства и замедляет движения.

Альфред счастлив - он вырвал Виолетту из ее окружения и, победив ее сердце, чувствует себя настоящим мужчиной. Он охотится в лесах, парит в облаках золотых грез. Не зная, каких средств требует их загородная жизнь (или не задумываясь об этом), он возвращается к реальности только тогда, когда Аннина, преданная горничная Виолетты, приезжает из Парижа и рассказывает, что ездила туда продавать лошадей и экипаж, чтобы выручить тысячу луидоров.

Пристыженный Альфред обещает добыть необходимую сумму. Как жаль, что кабалетта, которая придает Альфреду некоторую долю респектабельности, обычно купируется. "Какой позор! Как слеп я был!" - поет он, обещая достать деньги.

Я сочувствую Альфреду и Виолетте, понимаю их преданность своему деревенскому раю. Когда я был молодым и удачливым баритоном, я построил очаровательный домик с большим садом у моря. Мой домик располагался недалеко от Чивитавеккьи, мы проводили там все свободное время и называли свое пристанище виллой "Отдохновение". Но вскоре это слово приобрело иронический оттенок, поскольку дом всегда был переполнен родственниками, друзьями и коллегами, которых, конечно, мы принимали с искренней радостью. Гости приезжали к нам со всех концов мира, поэтому для "отдохновения", естественно, времени не оставалось.

Разумеется, нам было нелегко принимать такое количество гостей и чувствовать себя свободно, как и положено ощущать себя дома. Мы пели, рисовали, читали, играли в разные игры. Мы ходили к морю, плавали, удили рыбу, катались на лодках. По ночам устраивали в саду пикники. Мы строили фантастические планы, разбирали по частям и вновь собирали наши машины, играли в карты, стреляли из лука. Когда количество кроватей в доме перевалило за цифру 18, в ход пошли разнообразные кушетки и диваны, на них прекрасно себя чувствовали те, кому не хватило кроватей. Это было замечательное время, хотя немного сумасшедшее. Вспоминаю свой домик, потому что понимаю - Виолетта тоже мечтала о счастливой жизни с Альфредом в сельском уединении. Но на ее вилле, так же как и в моем "Отдохновении", тихая жизнь внезапно кончилась и настали дни отнюдь не спокойные.

Мечта Виолетты оказывается грубо разбитой. На протяжении второго акта мы становимся свидетелями тяжелого дня - приходят и уходят разные люди, ставящие перед Виолеттой неразрешимые проблемы.

Прежде всего, она вынуждена заботиться о своем финансовом положении, раньше о подобных вещах задумываться не приходилось. Виолетта не рассказывает о своих заботах Альфреду. Она ждет визита какого-то "делового человека", вероятно, ростовщика, которому хочет заложить или продать часть драгоценностей. Приходит садовник, затем посыльный с почты приносит письмо от Флоры. Подруге удалось найти адрес Виолетты, как та ни скрывала его, и Флора приглашает ее в этот же вечер на бал. Виолетта смеется - ей забавно даже подумать, что Париж может вновь привлечь ее. Затем, совершенно неожиданно, появляется отец Альфреда, которого она так боится. С его приходом трагически рушится прекрасный, но хрупкий мир счастья Виолетты.

Играя Виолетту в первом действии, надо точно передать ее образ мыслей, ясно обрисовать способ ее существования. И голос и движения молодой женщины легки, она грациозно элегантна и даже чуть-чуть фривольна. Виолетта с любезностью хозяйки, но не вникая в суть, следит за беседой гостей, которая в общем-то ее не интересует. Но она умеет подчеркнуть то, что действительно привлекает ее внимание. Внутренний мир Виолетты предельно отличается от внутреннего мира остальных женщин, резвящихся в гостиной. Она прекрасно понимает это и, находясь в хорошем расположении духа, забавляется.

С улыбкой, но вместе с тем серьезно и вполне искренне она благодарит Виконта за драгоценный подарок - нового преданного друга, Альфреда Жермона. Однако, когда молодой человек клянется ей в любви, она не без издевки смеется над ним. "Я о такой большой любви забыла..." - говорит она и разрушает серьезность момента блистательным финальным вальсом.

Но во втором действии перед нами уже совершенно другой человек. Грациозная элегантность манер и поведения, конечно, остаются, но беззаботная радость исчезла, серьезность Виолетты усугубляется тем, что она знакомится с изнанкой жизни и вынуждена как-то справляться с ее трудностями. При появлении Жермона-отца Виолетта сдерживает удивление, но на его оскорбления реагирует мгновенно и с достоинством. "Женщина я, синьор мой, и здесь я дома". Реакция Виолетты производит впечатление на Жермона и изменяет его тактику, может быть, неосознанно для него самого.

Эта трудная встреча совсем не похожа на ту, о которой Виолетта могла мечтать. Пытаясь доказать Жермону, что она вовсе не собирается использовать его сына в своих корыстных интересах, Виолетта показывает ему документы, свидетельствующие о продаже ее собственности. С пылкой неустрашимостью Виолетта хочет отбросить свое прошлое, оно больше не существует для нее. Она искренне раскаялась, и господь простит ее, утверждает Виолетта.

Однако старик непреклонен. Он пришел сюда, чтобы спасти честь семьи: он хорошо подготовился к встрече и твердо отстаивает ханжеские моральные устои своего времени. Устои эти особенно важны для буржуазии, а Жермон столь безоговорочно придерживается их еще и потому, что жених его дочери, сестры Альфреда, отказался идти с ней под венец до тех пор, пока Альфред не порвет постыдную связь с Виолеттой.

Просьба отца изливается в столь трогательной мелодии, что Виолетта постепенно приучает себя к мысли о недолгой разлуке с любимым. Но, как оказывается, и этого недостаточно. Жермон-отец недвусмысленно дает понять, что она должна покинуть его сына навсегда. Жестокими и горькими словами он рисует картину ее неизбежного будущего, хотя в глубине души сам глубоко потрясен природным чувством собственного достоинства, присущим Виолетте, поскольку ожидал встретить здесь вульгарную женщину.

Напрасно Виолетта умоляет его сжалиться, рассказывает о своей болезни и одиночестве. Диалог становится более человечным, Жермон обнаруживает некоторую долю сострадания, но он не может и не хочет отказаться от своей цели - Виолетта должна навсегда расстаться с Альфредом. Его сердце не осталось равнодушным к отчаянию Виолетты, он глубоко тронут ее искренностью, но не дает эмоциям поколебать свою решимость.

Они оба борются с собственными чувствами. В трогательной и драматичной кульминации, когда Виолетта открывает, что она неизлечимо больна, Жермон не может подавить неподдельной жалости. Но Виолетта теперь понимает: продолжать борьбу против устоев общества и против собственной судьбы безнадежно. Она падшая женщина и навсегда останется таковой в глазах света и в глазах мужчин.

"Дочери вашей, юной и чистой..." - поет она в конце сцены с выражением непередаваемого волнения и пафоса. Она также просит Жермона, чтобы он рассказал потом Альфреду о ее жертве. Эта жертва превращает Виолетту в благородную женщину, которая вызывает восхищение и любовь у всех, даже у Жоржа Жермона.

Плача, Виолетта должна заставить плакать всех вокруг. Но мы плачем не только оттого, что видим ее мокрые от слез глаза, - главное, мы слышим голос, который передает всю тоску ее души. Виолетта понимает, что все ее мечты разбиты вдребезги и жизнь постепенно, день за днем, уходит от нее.

Жермон-отец, деревенский дворянин, никак не ожидал встретить такую чувствительную и чистую сердцем женщину. Человек, почитающий авторитеты и незыблемую привычную мораль, он шел на встречу с Виолеттой неохотно, с каким-то внутренним сопротивлением. Добившись своей цели, он уходит - униженный и глубоко потрясенный внутренним благородством Виолетты. Они с неподдельным чувством обнимают друг друга, и, прощаясь, Жермон с искренним уважением целует Виолетте руку.

Оставшись одна, Виолетта с нежностью прижимает к щеке руку, которую он поцеловал. Потом она быстро набрасывает несколько строк, зовет Аннину и просит удивленную служанку проследить, чтобы записку отправили в Париж. Когда горничная уходит, Виолетте остается исполнить еще одно страшное дело - написать письмо Альфреду.

"Надо написать Альфреду... Но что сказать? Откуда взять мне силы?" Звуки скрипок в этот момент буквально разрывают сердце. Ничего не остается от той Виолетты, которую мы знали. Страшная трагедия обрушилась на голову бедной женщины, сломила ее. Виолетта торопливо пишет несколько слов Альфреду, затем, смущенная его внезапным появлением, быстро прячет записку.

Альфред, видя волнение Виолетты, приходит в смятение. Может показаться, что он еще более взволнован, чем Виолетта. Ведь только женщина всегда находит в себе силы, чтобы скрыть боль и страдание. Виолетта дала слово, она уже сделала выбор - решилась оставить Альфреда и вернуться к прежней жизни, но думать об этом ей невыносимо больно. Она предпочитает улыбаться, а затем вдруг сотрясается от мучительных рыданий. В пароксизме рыданий и диких слов, на фоне сгезсепд.о голоса и чувств, она умоляет Альфреда любить ее всегда - и так, как она любит его. Ее страдальческий возглас: "Альфред мой! Я так люблю тебя! Люби, люби меня!" - вызывал отклик любой зрительской аудитории в любую историческую эпоху с того дня, как опера была написана.

Альфред в смущении и замешательстве, но он не задерживает Виолетту, поскольку уверен - теперь Аннина не позволит ей продавать ценности. Как только Виолетта уходит, Альфреду приносят письмо. Объятый дурными предчувствиями, он раскрывает его и читает - это прощальные слова Виолетты. Она покинула его навсегда. Вероятно, она вернется к барону Дюфолю.

Альфред охвачен ужасом и гневом. Его бешеные восклицания прерывает появление отца, который возвращается из сада, чтобы утешить сына и убедить его вернуться домой. Жермон-старший выражает свою просьбу в прекрасной арии "Ты забыл край милый свой...". Но все напрасно. Молодой человек поначалу овладевает собой и слушает отца с почтением. Но затем возбуждение и ярость вновь побеждают, и, не принимая предложенного отцом утешения, в каком-то почти детском порыве злости, охваченный жаждой мести, Альфред выбегает из дома и спешит вслед за Виолеттой.

Вторая сцена открывается шикарным приемом в доме Флоры. Толпа пестрит костюмами цыган и пикадоров, кто-то танцует, кто-то предсказывает судьбу. Огромный зал полон гостей, которые с любопытством отмечают, что Альфред появился в полном одиночестве. Герой, соблюдая внешнее спокойствие, садится за стол для игры в карты. Затем появляется Виолетта под руку с бароном Дюфолем. При виде Альфреда она смущается, но быстро овладевает собой и никак не выказывает своей тревоги. Барон же в резком тоне приказывает ей не вступать с Альфредом в какие бы то ни было разговоры.

Из разбитого сердца Виолетты вылетает мучительное восклицание - как устремленная к небу молитва. Оно повторяется три раза. Виолетта жалеет, что пришла сюда, и просит у бога помощи: "Ах, зачем я здесь, о боже, сжалься, пощади меня!"

Флора - любезная и предупредительная хозяйка, однако атмосфера в ее доме постепенно становится все более и более напряженной. Альфред в крупном выигрыше и позволяет себе оскорбительные замечания в адрес Виолетты. Молодой человек явно жаждет скандала, и в конце концов спор за карточным столом кончается вызовом на дуэль.

Прибегнув к помощи Флоры, Виолетта ищет возможности сказать несколько слов Альфреду. Атмосфера становится почти безумной; Виолетта просит Альфреда уйти, но он обещает покинуть дом Флоры только в том случае, если она последует за ним. Связанная священной клятвой, данной его отцу, Виолетта не может уйти с ним, но и объяснить причину отказа ей тоже нельзя. Утратив последнюю надежду, молодой человек теряет самообладание. Он зовет гостей из соседней комнаты и публично оскорбляет Виолетту. Бросая ей пачку денег, Альфред просит окружающих быть свидетелями: он заплатил ей за услуги. Входит Жермон-отец, суровый, осуждающий. Он произносит: "Кто мог решиться..."

Гости в ужасе, а Альфред, уже раскаиваясь в совершенном, восклицает: "О, что я сделал? Подумать страшно! Любовь и ревность, ее измена терзают сердце..." В этом большом музыкальном ансамбле трагический голос Виолетты царит над всеми голосами, по-прежнему утверждая ее неумирающую любовь к Альфреду.

В третьем акте перед нами Париж в разгар карнавала. С улицы раздаются веселые крики толпы, они просачиваются сквозь полурастворенные окна в затемненную комнату, где лежит умирающая Виолетта. Когда она что-то говорит, вы слышите, какой у нее слабый и усталый голос. В ней не осталось ни малейшего следа суетности или ветрености. Виолетта читает письмо Жоржа Жермона, в котором тот описывает, как прошла дуэль, как был ранен Барон - теперь он выздоравливает; Жермон сообщает также, что Альфред вернулся из-за границы.

Он, конечно, поспешит к Виолетте, чтобы вымолить ее прощение, ведь отец рассказал ему всю правду. "Лечитесь... вы достойны лучшей участи..." Слезы душат Виолетту, и она в отчаянии восклицает: "Поздно! Ждала их я долго, но ждала напрасно!" Смерть уже поджидает ее, чтобы заключить в свои объятия, - и Виолетта знает об этом.

Виолетта одна, она послала Аннину с каким-то поручением. В страшной тоске героиня прощается с прошлым и своими прекрасными мечтами... Все кончено. "Простите вы навеки, о счастье мечтанья..." Какая прекрасная музыка! Обнаженно простая, она рассказывает о страсти и боли бедной одинокой души. Жестокость пустого и одновременно сурового света с нечеловеческим равнодушием вынесла смертный приговор этому нежному созданию.

Но вот вбегает возбужденная Аннина: Альфред вернулся! Он идет сюда! Виолетта встает с кресла, делает несколько неуверенных шагов навстречу Альфреду и падает в его объятия. Они обнимают друг друга, и музыка взмывает, переполняясь безумной радостью и счастьем Виолетты. Ее лицо, ее голос, все вокруг освещается, открывается источник новой силы, новой надежды. Молодые люди с лихорадочной поспешностью начинают строить планы на будущее, словно надеются на счастье. Но пламя вспыхивает ненадолго. Оно мерцает, постепенно догорая, и Виолетта молит бога сохранить ей жизнь теперь, когда радость вернулась в ее сердце.

Появляется Жермон-старший. Его мучают угрызения совести, поскольку в совершающейся трагедии большая доля его вины. На помощь Виолетте спешит посвященный во все доктор, который старался вылечить ее, помочь ей. Она оглядывается вокруг и произносит с глубоким пафосом: "Я умру в объятьях того, кто мне так дорог..."

Ангельским, постепенно слабеющим голосом Виолетта обращается к Альфреду. Она передает ему свой портрет и просит подарить его девушке, на которой он когда-нибудь женится. Неожиданно ей становится легче, она чувствует, что все страдания остались позади, новая жизнь вливается в нее. Улыбаясь, излучая сияние, она поднимается - и падает замертво в объятия Альфреда.

В этом месте Виолетта второй раз улыбается по-настоящему счастливой улыбкой, впервые она так улыбалась в конце первого действия.

Трудно давать советы певице, которая берется за эту сложную, бесконечно человечную, прекрасную женскую роль. Отдайте образу все свое сострадательное участие, все свое сердце; полностью отождествите себя с трагической героиней - так, чтобы вы и она стали одним существом.

Когда заканчивается первое действие, исчезает вся легкомысленная веселость Виолетты; оставшиеся три акта героиня живет в тоске и боли. Театральная иллюзия должна создаваться из реальности столь глубоко прочувствованной, что она становится - на самом деле становится - истиной.

После того как вы справитесь с серьезными вокальными трудностями, полностью посвятите себя проникновению в глубины образа. Пусть ваше сердце будет свободным и наслаждается, создавая этот великолепный образ. Роль Виолетты - драгоценный дар, который преподнесли певицам Верди и господь бог.

Конечно, все персонажи оперы написаны блестяще и достойны самого внимательного подхода, но Виолетта - абсолютный лидер. Это ее вечер, и если актрисе не удастся полностью завладеть вниманием публики, все остальное никому не нужно.

Действие оперы Джузеппе Верди "Симон Бокканегра" происходит в XIV веке в Генуе и развивается на фоне борьбы между аристократией и народом. Первоначальный вариант либретто написал Пьяве - по мотивам драмы Антонио Гарсиа Гутьерреса, однако позднее текст переделал и отшлифовал Арриго Бойто. Мы можем совершенно точно указать дату, когда происходят события, описываемые в первой картине, - 23 сентября 1339 года. В этот день реально существовавший Симон Бокканегра стал первым дожем Генуи, избранным всенародно.

Согласно либретто, Симон прежде был корсаром, вел полную приключений жизнь, охранял Геную от набегов африканских пиратов, и подвиги Симона снискали ему заслуженную славу. В Прологе Симон возвращается в родную Геную, его призвал Паоло Альбиани, который от имени Симона поднял на борьбу простых людей. Есть еще одна, не менее важная причина возвращения Симона: он ищет Марию Фиеско, которая ныне томится в неволе в замке своего отца, аристократа Джакопо Фиеско.

У Симона и Марии была внебрачная дочь; девочка оставалась на попечении Симона, но в один прекрасный день исчезла при загадочных обстоятельствах. Паоло считает, что, коль скоро Симон будет дожем Генуи, даже такой человек, как Фиеско, не осмелится отказать ему в просьбе и нежно любимая Мария станет наконец женой Симона.

Противники встречаются недалеко от дворца, и Симон смиренно просит прощения у Фиеско за то, что нанес оскорбление семейной чести. Старик жаждет отомстить Симону, но отвечает, что у того есть один-единственный шанс заслужить прощение: Симон должен вернуть ребенка. Когда Симон объясняет, что малютка исчезла, Фиеско презрительно отталкивает его и уходит. Оставшись в одиночестве перед застывшим в безмолвии замком, Симон решает силой завоевать Марию. Он входит в замок, но видит там свою возлюбленную мертвой.

В тот момент, когда он, шатаясь, объятый ужасом, подавленный горем, выходит на площадь, народ, поднятый и воодушевленный Паоло и мелким заговорщиком Пьетро, врывается на сцену. В одну из самых скорбных минут его жизни Симона провозглашают дожем. Музыка удивительно "передает контраст между его личной трагедией и публичным триумфом.

Между Прологом и основной частью драмы проходит двадцать пять лет. После некоторых поистине "акробатических" вычислений получается, по-моему, вот что: в год избрания дожем (1339) Симону 23 года, умершей Марии Фиеско 20 лет, а потерянному ребенку, тоже Марии, 3 года.

Итак, Симон стал дожем, и партия плебеев пришла к власти. Фиеско, под именем Андреа, тихо живет в доме, принадлежащем огромному семейству Гримальди, его наперсницей стала юная Амелия Гримальди, которая ребенком попала в семью Гримальди и заменила им умершую дочь. На самом деле Амелия, конечно, не кто иная, как давным-давно потерянная Мария, дочь Симона и Марии Фиеско, хотя никто об этом не догадывается, даже она сама. Амелия любит молодого дворянина Габриеле Адорно и страстно любима им.

Однажды дож, приехавший в замок Гримальди, чтобы сосватать Амелию за своего приверженца Паоло, с огромной радостью узнает в ней потерянную дочь. Симон запрещает Паоло жениться на Амелии-Марии, и тогда Паоло пытается похитить девушку.

На протяжении действия оперы Мария дважды защищает дожа, буквально прикрывая его своим телом, когда на него нападает бесстрашный Адорно. Но в конце концов, убедившись, что Мария - дочь Симона, Адорно клянется ему в верности. Дело кончается свадьбой, и Симон, которому Паоло подсыпал медленно действующий яд, в беседе с Фиеско открывает тому всю правду, что кончается торжественным примирением противников.

Симон благословляет молодых и умирает с именем своей Марии на устах.

Теперь давайте вернемся назад и поговорим сначала о второстепенных персонажах, населяющих пространство драмы. Начну с того, кто совсем не поет, но играет важную роль в действии. Это Капитан лучников - я считаю этот образ своим личным открытием! Открыл я его, как ни странно, находясь в Калифорнии и листая старую книгу по истории, датированную 1579 годом, которую я нашел в знаменитой коллекции Франка де Беллиса. Автор этого фолианта, Петро Сентинати, детально описывает обязанности Капитана в те времена.

Капитан являлся хранителем ключей от города и атрибутов государственной власти. В Прологе, вместе с представителями города, он встречает Симона, который только что избран дожем Генуи. Он должен постоянно сопровождать дожа, носить герцогский меч, представляя военную силу города. В Зале Совета он всегда стоит возле трона. В моменты опасности Капитан вбегает со стражей в кабинет Симона. А когда дож умирает, Капитан обязан покрыть тело покойного знаменем города.

Поговорим о Пьетро - одном из представителей партии плебеев, прямо скажем, не особенно значительном. Пьетро не выбрал бы вождем Симона, но под влиянием умного и честолюбивого Паоло присоединяется к мятежникам. От него много пользы - Пьетро поднимает на борьбу ремесленников, рыбаков, матросов и т. д. В Прологе он деловито снует в толпе, призывая народ к мятежу и склоняя отдать голоса в поддержку Симона.

Позднее Пьетро даже делает определенную карьеру - его избирают в Совет, он купается в почестях, предвкушает наслаждения от богатств, обещанных ему Паоло, и все же остается в подчинении у более сильной личности. Пьетро не отдает приказов, он их исполняет.

По указанию Паоло он пытается похитить Амелию, и в сцене, которая происходит в Зале Совета, именно он, охваченный страхом, говорит Паоло: "Беги, или тебя схватят!"

Когда Пьетро появляется в последний раз (сцена в кабинете дожа), он по-прежнему исполняет приказание - Паоло посылает его за Адорно и Фиеско, взятыми под стражу. Доставив их на место, Пьетро исчезает и больше на сцене не появляется. Я сомневаюсь, чтобы в дальнейшем, когда происходит сражение, он принимал в нем участие. Гораздо более вероятно, если иметь в виду тот человеческий тип, к которому он принадлежит, что Пьетро, накопив достаточные средства, удалился в сельскую местность и, возможно, даже выращивает цветочки.

Служанка Амелии - очаровательная маленькая женская роль. Поскольку в то время в среде дворян считалось модным иметь рабов-черкесов, я, когда впервые ставил оперу, дал Амелии в услужение горничную-черкешенку. Эта фигура внесла прелестный экзотический оттенок в мрачный колорит суровой архитектуры и строгих костюмов того периода.

Служанка должна двигаться грациозно, с тонким чувством ритма. Когда она. появляется на сцене впервые (сцена в саду), ей стоит принести легкую шаль и накинуть ее на плечи госпожи до того, как Амелия начнет петь свою первую, очень важную арию "Как в этот темный час". Когда служанка ненадолго появляется во второй раз - чтобы возвестить о появлении посланника дожа, ей надо произносить текст ясно и медленно. Нужно точно рассчитать ее выход: служанка ждет появления Амелии и только тогда поет свою фразу. Она не кланяется посланнику (посланником является Пьетро), но жестом приглашает его войти. Только после слов Амелии: "Пусть войдет", относящихся к дожу, служанка удаляется, сопровождая посланника.

Паоло, отрицательный персонаж оперы, существенно отличается от Пьетро и играет гораздо более значительную роль. Когда мне впервые представилась возможность поставить "Симона Бокканегру", помню, как я поспешил к маэстро Серафину, чтобы заручиться его поддержкой и посоветоваться. Поздравив меня, он тут же спросил: "А кто будет у вас петь Паоло? Выбирая певца на эту партию, вы должны быть абсолютно уверены, что у него прекрасный голос и, главное, что он умный, тонкий актер. Эта роль очень важна".

Паоло Альбиани - золотых дел мастер, ему принадлежит лидирующая роль в партии плебеев. Сам Верди в письме к Бойто подчеркивал значимость этого персонажа. "Жаль, - писал композитор, - если такие мощные стихи будут вложены в уста заурядного мошенника... Поэтому я принял решение: Паоло не будет мелким злодеем".

Паоло честолюбив, беспощаден и по-настоящему зол. Любя золото, с которым он имеет дело благодаря своей профессии, он постоянно, поскольку позволяет положение, богато одевается, игнорируя суровые вкусы того времени. В качестве канцлера он может позволить себе не обращать внимания на строгие правила, которые вводит дож. Разве не он посадил Симона на трон? Чем более великолепен его наряд, тем более театрально эффектным будет его крах в конце драмы.

Уже в Прологе Паоло демонстрирует умение манипулировать общественным мнением, без очевидных усилий привлекая народ на свою сторону. Но он способен на измену ради собственной выгоды. Кстати, вот что писал Бойто в письме к Верди по поводу Паоло:

"Хорошо, если Паоло примет активное участие в последующем восстании гвельфов, которые пожелают свергнуть дожа. Его должны схватить, посадить в тюрьму и приговорить к смертной казни. Тогда мы в конце концов увидели бы, как дож хоть кого-то приговаривает к смерти!"

Удача начинает изменять Паоло после сцены в саду у замка Гримальди. Симон, выяснив, что Амелия Гримальди - его потерянная дочь, жестко и резко отказывает Паоло в его притязаниях на руку Амелии; в порыве разочарования и ненависти Паоло решает похитить девушку.

Позднее, в сцене в Зале Совета, когда Паоло видит Амелию, входящую вместе с толпой, он понимает, что его план рухнул, и пытается ускользнуть. Но дож останавливает его и подробно расспрашивает - у всех на глазах, прилюдно. В конце концов дож приказывает Паоло наказать того, кто пытался похитить девушку, кем бы ни оказался этот человек.

Трудно описать драматизм сцены, которая дает певцу великолепную возможность продемонстрировать свое актерское мастерство. Парализованный ужасом, Паоло не может прибегать здесь к чисто внешним, поверхностным приемам. Его движения должны быть напряженными, жесты скупыми; актеру следует строго следить за выражением лица. Надо передать горечь, которой переполнена душа Паоло, ведь он понял, что сам ведет себя к гибели, что рухнули все его честолюбивые замыслы. Он не знает, как уйти от проклятия, - вся толпа требует, чтобы он его произнес. Дож, в котором взыграла кровь старого корсара, презрительно хватает его и швыряет на землю с криком: "И ты произнесешь проклятье!" Паоло громко, с отчаянием восклицает: "Пусть он будет проклят!", после чего мы слышим полный ужаса шепот толпы: "Будь проклят", который леденит кровь.

Это очень сильная сцена, требующая, как верно отметил Серафин, двух прекрасных, тонких актеров.

В следующей сцене (в кабинете дожа) к Паоло частично возвращается самонадеянность. Вначале он бросает яд в бокал с водой, который стоит на столе у дожа, затем подстрекает двух заключенных, Фиеско и Адорно, убить Симона. Фиеско с негодованием отказывается: он неспособен пасть так низко, и его отправляют обратно в тюрьму. Но Паоло удается разбудить ревность в сердце Адорно: он убеждает юношу, что Амелия - возлюбленная дожа. Затем Паоло уходит, оставляя Адорно в одиночестве, и запирает комнату.

В третьем акте его интриги раскрыты. В цепях, потерпев полный крах, он противится заключению в тюрьму, изрыгает полные ядовитой злобы слова и в финальной вспышке ярости открывает, что отравил дожа.

"Теперь он, наверное, умрет раньше, чем я!" - кричит Паоло. Мне кажется, эти слова не следует произносить с торжествующей усмешкой, скорее они должны передавать ужас Паоло перед неминуемой развязкой. Заговоры и яд - вот средства того, кто является негодяем по своей сути, и, мне кажется, Паоло пронизывает настоящий ужас, когда собственная его смерть стоит рядом.

Габриеле Адорно - по существу тонкий и благородный человек, но обладающий неистовыми страстями. Его любовь к Амелии не чужда ревности, и он легко верит любым наветам, когда речь идет о доже. Кроме того, мы должны помнить, что он находится под влиянием Андреа (Фиеско), чья ненависть к Симону с годами не утихла.

В сцене, которая происходит в саду Гримальди, Габриеле оповещает о своем появлении, еще за сценой исполняя две великолепные строфы. Эти строфы - с ритмом баркаролы, звучащие под аккомпанемент арфы - напоминают песню трубадура. Лучше всего, если певец в точности исполнит указания Верди: первую часть споет издалека - ben lontano, как сказано у композитора, а вторую - приблизившись, piu vicino.

Хочу отметить, что здесь, как и во многих других частях оперы, остро и пленительно ощущается близость моря, его необъятных просторов. Действительно, море в определенном смысле является одним из главных героев оперы - жизнь Бокканегры и его последние мысли перед смертью связаны с морем. Когда я ставил оперу, даже действие Пролога развивалось возле моря.

Любовный дуэт Адорно и Амелии следует исполнять с настоящим благородством; не надо объятий, здесь нужна спокойная элегантность движений, благородная сдержанность отношений. Адорно вместе с Амелией внимает словам посланника дожа - тот сообщает, что сейчас здесь появится сам дож. Юноша с радостью принимает смелое предложение девушки - им надо поспешить обвенчаться, чтобы избежать сватовства Паоло, ведь Симон просит руки Амелии для своего приближенного.

Амелия уходит, чтобы подготовиться к приему дожа. Появляется Фиеско (Андреа), Адорно просит его благословить их брак с Амелией. Побуждаемый законами чести, Фиеско открывает юноше, что Амелия - не родная дочь Гримальди и что происхождение девушки неизвестно. Для Адорно это безразлично, он хочет жениться на Амелии, и в мелодии, полной почти религиозной красоты и благородства, Фиеско дает свое благословение.

Сцена в Зале Совета. Симон смотрит на площадь через огромное окно и узнает Адорно (но не Фиеско), который сражается на стороне гвельфов. Когда толпа врывается на сцену, они оказываются рядом, и неистовый, задыхающийся молодой человек бросается на дожа с обнаженным мечом. Его останавливает только внезапное появление Амелии: девушка бросается между ними и защищает отца своим телом.

Амелия рассказывает о попытке похитить ее. Патриции обвиняют в этом плебеев, а плебеи - патрициев. Враждующие партии бросаются друг на друга с обнаженными мечами. Их останавливает полная страсти речь Симона, он призывает всех к миру, и в конце огромного ансамбля Адорно с чувством собственного достоинства отдает ему свой меч. Симон, оценив мужество юноши, отказывается принять меч. Оставшись с глазу на глаз, Симон и Габриеле демонстрируют взаимное уважение. Здесь следует достаточно длинная пауза, которая крайне необходима - она позволяет Адорно удалиться в сопровождении стражи, а Симону спокойно, не спеша, вернуться к трону.

Эти сцены очень сложны, они должны быть предельно точно рассчитаны по времени. Зачастую нас подстерегают здесь самые неожиданные "сюрпризы". Помню, однажды, когда я пел Симона в театре "Сан Карлуш" в Лисабоне, тенор, подняв меч со словами: "О небо! Вы человек, облеченный властью!", продолжал взирать на меня с таким ужасом, что я решил, будто все вокруг загорелось. Затем, наклонившись ко мне, он хрипло прошептал: "Я потерял голос".

Желая спасти положение, я бросил на него страшный взгляд и властным жестом показал стражникам, что они должны увести его. Ария Амелии, мой призыв к миру - вся дальнейшая сцена продолжалась без тенора. Однако когда начался большой финальный эпизод, я с большим удивлением увидел Адорно - правда, он был совсем не похож на прежнего - и услышал очень красивую фразу: "Амелия спасена, и она любит меня", которая торжествующе взмыла вверх, под своды зала.

Знаменитый тенор Карло Коссутта случайно оказался в театре и, мгновенно поняв, что произошло, предложил заменить потерявшего голос коллегу. Тот в это время рыдал в своей гримерной. Коссутта не был знаком с расположением декораций, более того, он никогда не пел партию Адорно на сцене. Но благодаря "корректирующим" взглядам и кивкам, которые мы с постановщиком бросали Карло, его удалось провести в полной безопасности через все подводные рифы.

Роль Адорно не таит в себе психологических проблем и очень проста для театрального воплощения. Страстный, преданный, полный энтузиазма, того, что французы называют elan (порыв), он действует всегда элегантно, пользуется выразительными жестами. Когда Адорно узнает правду о родственных связях между Амелией и дожем, он тут же клянется Симону в верности и оказывает ему уважение и поддержку. В конце, когда Адорно провозглашают новым дожем Генуи, актеру не следует важничать и надуваться, надо встать на колени перед мертвым дожем и помолиться за него.

Джакопо Фиеско - гордый аристократ, неумолимый враг Симона; он не идет на примирение до самого конца. Лишь узнав всю правду от умирающего Симона, Фиеско прощает его.

В моей практике только один раз эти два человека действовали в полном согласии с самого начала оперы, правда, их действия не носили характера заговора. Начался Пролог, и во время первого диалога Симона и Фиеско (которого в тот вечер пел Андреа Монджелли) я увидел этакую рощицу из бамбуковых палочек, высаженную на авансцене, причем из каждой палочки торчал пиратский микрофон. Продолжая диалог с Фиеско, я показал ему эти микрофоны, и мы сразу поняли, что надо делать.

Удивленные слушатели явились свидетелями небывалого зрелища: мощная фигура Монджелли следовала за возбужденным Симоном, мы склонялись и выдергивали один микрофон за другим, при этом Симон не забывал рассказывать неумолимому Фиеско о своей печальной судьбе.

Конечно, потом нам пришлось выдержать настоящую битву - и, увы, эта битва была не последней, - так как невозможно добиться справедливости от бесчестных людей, которые наживаются на наших творческих достижениях.

Однако вернемся к Джакопо Фиеско. Несмотря на интенсивные поиски, мне не удалось найти исторический прототип этого человека, но с уверенностью могу сказать, что он происходит из древнего и славного генуэзского рода. Один из представителей этого рода, герцог Ливорно, занимал важные политические посты и оказывал большое влияние на жизнь города. Из рода Фиеско также вышло по меньшей мере два папы и семьдесят два кардинала Римской католической церкви. Род Фиеско, как бы соревнуясь с такими крупными родами, как Дориа и Спинола, дал стране ряд прелатов, генералов, адмиралов и послов.

В Прологе Джакопо выходит из дворца, где его блудная дочь лежит мертвая. Нам не рассказывают, при каких обстоятельствах она вернулась домой. Мы знаем только, что ее держали в заточении в фамильном замке, чтобы предотвратить скандал, который мог возникнуть из-за ее связи с Бокканегрой. Бедное существо умирает в мрачных покоях, не спев ни единой ноты!

Верди очень точно знает, каким бы он хотел видеть Фиеско. В письме к Рикорди он говорит:

"Для партии Фиеско нужен глубокий голос с несколько жестким, безжалостным, пророческим и мрачным оттенком. Пожалуйста, найдите мне исполнителя с нижним фа и "стальным" голосом".

Думаю, когда Верди писал эти строки, он прежде всего имел в виду первую яростную схватку Фиеско с Симоном, где "стальной" голос и каменное сердце соединяются, чтобы выразить фанатичную гордость Фиеско и его страстное желание отомстить. На мой взгляд, играя Фиеско, надо подчеркивать его аристократизм; даже проявления ненависти и злобы должны быть исполнены достоинства и почти королевского величия. Разница между Фиеско, человеком высокого ранга, и теми, кого он считает плебеями, выражается и в манере его речи: он обращается к противнику, называя его по имени: "Симон", в то время, как тот называет его почтительно: "Фиеско".

Даже когда Симон на многие годы становится дожем, патриций по-прежнему не испытывает к нему никакого уважения. В сцене, которая происходит в Зале Совета, Фиеско оплакивает Геную в очень красивых и звучных фразах: "О моя страна, какой позор для тебя! Этот гордый город в руках корсара!"

В Фиеско нет ничего недостойного, и в опере есть моменты, когда он испытывает и выражает истинные человеческие чувства. Впервые это происходит в Прологе и воплощается в прекрасных звуках, когда Фиеско поет: "Сокрушенный дух", а хор, расположенный за сценой, с разрывающей сердце тоской возглашает: "Она мертва". Затем Фиеско проявляет живые чувства в саду Гримальди, когда он (в качестве Андреа) благословляет союз Амелии и Адорно. Этот короткий дуэт с тенором имеет почти мистическую окраску и звучит как непроизвольная молитва.

В конце оперы Фиеско все еще с ненавистью ведет внутреннюю борьбу с Бокканегрой, все еще жаждет отомстить за обиду, нанесенную чести его семьи. И только когда Симон открывает ему всю правду, Фиеско прозревает. Осознав ошибку, сопровождавшую его всю жизнь, он бросается в объятия врага - следует один из наиболее трогательных дуэтов из всех, когда-либо написанных Верди. Затем, почти выкрикивая слова, чтобы скрыть свою боль и печаль, он извещает народ о смерти дожа. Эти последние пятнадцать тактов, с очень свободным темпом, эмоциональными паузами и предельно ясным произношением на фоне pianissimo оркестра, должны казаться как бы летящими к небу: туда устремились надежды, упования дожа, его благородная душа.

Амелия Гримальди (или Мария Бокканегра) во многом является типичной женщиной своего времени.

Женственная и вместе с тем смелая, целомудренная и несколько меланхоличная, она живет в изоляции как дочь Гримальди; тем не менее она хорошо разбирается в политических битвах, кипящих вокруг нее, знает о планах изгнанных заговорщиков и боится за своего любимого Адорно, который вовлечен в заговор. Иногда она грезит о детстве, вспоминая маленький домик у моря неподалеку от Пизы, прошлое так непохоже на ее нынешнюю жизнь в гордом замке, принадлежащем гордому роду. Музыка ее первой арии, когда она ждет возлюбленного, напоминает мягкое, плавное движение волн. В этой прекрасной опере присутствие моря всегда ощущается в музыкальной ткани, является одним из средств художественной выразительности.

Когда появляется дож, Амелия холодно приветствует его: как человек из стана Гримальди, она считает Симона тираном и врагом. Амелия даже не кланяется дожу сразу, на andante mosso, а ждет постукивания небольшого crescendo на тактах 4 или 5. Я интерпретирую это место так: дож должен бросить на нее властный взгляд, требуя уважения к себе как к представителю власти. Когда он видит, что девушка приветствует его глубоким, хотя и несколько запоздалым поклоном, он расслабляется и обращается к ней с вопросом: "Дож говорит с Амелией Гримальди?" Это следует петь в свободном темпе.

"Так все называют меня", - отвечает Амелия неопределенным, скорее враждебным тоном. Музыка в оркестре подчеркивает строгость реплики дожа: "Разве не хотят твои изгнанные братья вернуться на родину?" Затем он протягивает ей документ и ждет, пока она его с интересом читает; там написано, что братья Гримальди прощены.

Что-то неуловимое притягивает Амелию к этому величественному человеку, которого она видит впервые. Неожиданно для себя она начинает рассказывать ему о своей жизни. Конечно, Амелия уже не дитя, но есть что-то детское в ее рассказе о прошлом. Она вспоминает о том, как умерла ее няня, как она сама ушла из дома, заблудилась и потерялась. Амелия вспоминает прошлое с драматическим напряжением, пылом, она не может стоять на месте и все время ходит по сцене. В ее трогательных воспоминаниях снова ощущается присутствие моря. И еще мы чувствуем, как в душе Бокканегры растут возбуждение и надежда. Незаметно они приближаются друг к другу, их чувства как-то странно сливаются, и обо всем этом нам рассказывает музыка.

Allegro moderato Амелия и Бокканегра начинают петь нерешительно, почти шепотом, без дыхания. Затем, когда они сравнивают портреты, темп постепенно ускоряется и идет crescendo, они нежно обнимают друг друга, подхваченные мощной волной чувства. Здесь очень важно правильно исполнить каждую музыкальную деталь. На allegro con espressione нужно очень тщательно и точно исполнять восьмые и шестнадцатые; следует слегка замедлить темп, чтобы полностью сохранить mezza voce; dolcissimo должно быть действительно очень нежным, после чего следует незначительное crescendo. Здесь можно позволить себе немного сценической свободы, помня, что в самом Верди поет душа отца, который всегда с глубокой печалью думает о собственных потерянных детях.

Этот тончайший дуэт невероятно труден, особенно для баритона, который должен петь мягчайшим mezza voce, причем на очень высоких нотах, как бы переносясь в высшие сферы! Там, на небе, настоящий рай, и не уста, а сердце отца произносит: "Дочь моя, я трепещу при этом слове". Они прощаются с огромной нежностью, дож самозабвенно восклицает: "Дочь моя!" - на верхнем фа. Звучит эта фраза удивительно трогательно, глубоко проникая в наше сердце.

Мне повезло, что я пел в "Симоне Бокканегре" в те времена, когда дирижерам, которые, безусловно, обладали на репетициях всей полнотой власти, все же хватало ума, чтобы прислушиваться к суждениям певцов. "Выскажите свои соображения, - говорил маэстро Серафин. - Если они покажутся мне интересными, мы решим, что делать". В соответствии с этим мне всегда позволяли завершать великолепную сцену в саду на верхнем фа; я стоял на сцене потрясенный, совершенно неподвижно, и в это время закрывался занавес. Эффект получался захватывающий - и с точки зрения вокальной, и с точки зрения сценической, слушатели никогда не оставались равнодушными.

Я знаю, что сегодня не многим хватает смелости или вкуса, чтобы взять на себя ответственность и согласиться на купюры, предложенные актером. (На самом деле, чтобы сохранить "верность оригиналу", многие предпочитают видеть в партитуре лишь то, что лежит на поверхности.) Купюра в конце сцены в саду вызывала разноречивые оценки, но я лично целиком и полностью за нее. В конце концов в следующей сцене Амелия сама подробно и ясно рассказывает о том, как ее пытались похитить. А это все, что требуется. Текст же, который Паоло и Пьетро бормочут в конце сцены в саду, сопровождающийся не самой блестящей музыкой, ничего не добавляет к пониманию происходящего, а только мешает действенно закончить сцену.

Сцену в Зале Совета, появление там Амелии необходимо очень тщательно отрепетировать. Сценически здесь все должно быть предельно четко спланировано, чтобы создать атмосферу героизма вокруг дочери дожа: она входит и бросается к отцу, дабы защитить его от возлюбленного. Следуют речитативы, которые надо исполнять свободно, в соответствии с ситуацией, очень патетично, возвышенно, каждое слово должно произносить отчетливо. С нежностью и выражением какой-то почти детской мольбы Амелия впервые обращается к отцу с просьбой простить человека, которого она тайно любит. А он в свою очередь, весь во власти отцовских чувств, поет legato, rallentando, dolcissimo, пока не наступает долгая пауза. "... Когда она грустит, моя душа переполняется любовью".

Амелия поет арию "В сладкий час". По-моему, для столь женственного выражения чувств прежде всего необходима предельная ясность артикуляции, потому что именно от нее зависит поведение людей, пришедших на сцену вместе с девушкой. И требуется абсолютная чистота тона для божественного "Мира! Мира!", которое взмывает над заключительными словами страстного призыва дожа к миру: "Молю смиренно мира, молю в скорбях любви!" В следующей сцене, когда в кабинете дожа Амелия обнаруживает Адорно, она снова проявляет смелость и любовь. Подавленная тайной, которую не может открыть, она умоляет возлюбленного удержаться от ревности и гнева и спрятаться, так как слышны шаги дожа.

Симон входит, погруженный в размышления. Амелия спрашивает: "Почему ты так печален, отец?" Эти слова не надо произносить грустным тоном, шестнадцатые достаточно точно передают здесь ее беспокойство.

Когда отец задает ей вопросы, она отвечает уверенно, защищая свою любовь к Адорно. Ее горячность потрясает и трогает дожа; он устало просит ее уйти. Затем он пьет воду, в которую Паоло подсыпал яд.

Амелия, уходя, восклицает: "Великий боже! Как я могу спасти его?" Тревогу Амелии можно подчеркнуть - она идет к двери, затем неожиданно меняет направление и прячется в кабинете, чтобы в случае необходимости защитить отца от Адорно. Мы иногда не придаем значения таким тонкостям, а на самом деле они очень помогают зрителям понять суть происходящего на сцене.

Дож засыпает. Короткий дуэт Адорно и Амелии исполняется возбужденно, sotto voce. Но когда Симон просыпается и поднимает меч на Адорно, Амелия, ни секунды не колеблясь, падает на колени и простирает к отцу руки, защищая возлюбленного. Только после того, как Симон раскрывает тайну, воскликнув: "Дочь моя!", Амелия встает, отец заключает ее в объятия, и так, обнявшись, они остаются до конца трио. Затем, под аккомпанемент хора за сценой, Адорно клянется дожу в верности, добивается его прощения, получает обратно свой меч и покидает кабинет вместе с Капитаном.

В последней сцене Амелия, сияющая невеста, осознает, что отец умирает, лишь услышав его слова: "Все кончено, дочь!" Молодая чета должна выйти из церкви до слов "Кого я вижу?", которые шепчет Амелия, замечая Фиеско рядом с отцом. Музыка здесь подчеркивает счастье героев; и всеобщая радость, пронизывающая начало сцены, весьма эффектно сменяется внезапной печалью и ужасом, когда приближающиеся к дожу для благословения Амелия и Адорно вдруг осознают ситуацию. Как всегда - слушайте музыку; она - наш лучший проводник и помощник.

Итак, начав с безымянного Капитана лучников, мы в какой-то степени проследили за действиями Симона, реакциями его врагов, последователей и тех, кому принадлежит его сердце. Теперь давайте посмотрим, как описывает Бокканегру его творец, Верди, который знал своего героя лучше всех.

В письме к Джулио Рикорди, написанном в 1880 году, композитор утверждает: "Либо опера существует для певцов, либо певцы существуют для оперы. Это старая аксиома, которую не понимает ни один импресарио, но без нее невозможен театральный успех. Ваш состав хорош для "Скала", но не для "Симона Бокканегры". Ваш баритон (Морель), скорее всего, молод. Конечно, у него есть и голос, и талант, и чувство - все в избытке, но он не сможет обрести спокойную уверенность, внешне ощущаемую властность, очень важные для роли Симона. Эта партия столь же изнурительна, как партия Риголетто, но в тысячу раз труднее. Роль Риголетто существует уже в тексте, и, обладая хорошим голосом и актерской чувствительностью, певец великолепно справится с ней. А исполняя Бокканегру, мало иметь только голос и чувства. Роли недостает театральности, ее надо вылепить самому. Итак, прежде всего здесь нужен большой актер. Страстный, мятущийся, с душой, полной огня, а внешне гордый и спокойный (чего так трудно достичь) - вот что необходимо для Бокканегры".

Другую точку зрения на эту уникальную личность высказывает Эмилио Радиус: "Симон Бокканегра - это роль льва, но льва старого, усталого, измученного врагами. Любя сельский покой, он ввергнут в атмосферу, окрашенную кровью. Фигура Симона Бокканегры - это также проявление глубокой любви Верди к Генуе, Лигурии, к морю. Стариком Верди любил проводить зиму в Генуе, и, если внимательно слушать, можно ощутить в музыке отголосок морских волн - с начала до конца оперы. Море у Верди очень сильное и наивное - с берега на него взирают с восхищением, страхом и почти детским восторгом".Симон - не только первый народный дож Генуи, но, по замыслу Верди, представитель Италии времен Рисорджименто, с которым так тесно связаны все чувства композитора. Речь Симона напоминает письмо, написанное Франческо Петраркой итальянским коммунам и синьориям, где он призывал их прекратить борьбу друг против друга. Письмо это призывало прежде всего к объединению страны: "У Адрии и Лигурии общая родина".

Бокканегра - идеальный правитель, который действует справедливо, руководствуясь честью и любовью. Его гуманность огромна, всеобъемлюща, как отцовская любовь; беспредельны его любовь к стране и неизменная любовь к морю. Симон великодушен, прощая оскорбления; он горячо верит во всемогущество бога. К богу он обращается в последние минуты жизни, забывая о собственном убийце. В финале, просветленный, Симон поручает заботам Фиеско дитя своей возлюбленной, Марии, чье имя он произносит вместе с последним вздохом.

По любым меркам Симон - гигантская фигура, как внешне, так и внутренне. Его не может играть человек небольшого роста. Статуя на гробнице демонстрирует его физическую мощь, а Верди наделяет его моральным величием.

Не могу описать чувства - радость, уважение, истинную любовь, - с которыми я всегда стремился служить этому великому произведению и как исполнитель главной роли, и как режиссер. Самомнение, тщеславие исполнителя, стремление к эффектным трюкам режиссера кажутся мне непростительными грехами. Ведь, ставя оперу, мы являемся лишь интерпретаторами, а не творцами, и наш долг - наилучшим образом воплотить идеи композитора, а не создавать собственные экстравагантные концепции. Конечно, мы должны полностью выложиться, отдать образу все свои чувства, индивидуализировать хорошо знакомую всем роль.

Так называемый "скрытый смысл", который придумали некоторые режиссеры, чтобы показать, как "глубоко" они проникли в реальный замысел композитора, обычно нелеп и заслуживает только презрения. Нет никакой надобности вторгаться в ткань произведения, искажать ход либретто и психологию развития характеров. Нам нужно просто идти тем путем, которым шел композитор, причем до того как он написал первые ноты. Этот путь и легче, и ближе к истине.

Если бы Леонардо да Винчи услышал хоть половину тех "пояснений", которые впоследствии были высказаны по поводу его Джоконды, он, думаю, никогда не приступил бы к картине!

Боюсь, что и в музыке, и в живописи обитает слишком много пигмеев, которые "интерпретируют" творения великих, исходя из собственной амбициозной заурядности.

Однако, чтобы успокоиться, давайте вернемся к величественной фигуре Симона Бокканегры - к его фигуре в буквальном смысле этого слова, которая стоит на гробнице в музее Лигурийской скульптуры и архитектуры в церкви Святого Августина в Генуе.

Как я уже отмечал, статуя изображает высокого, импозантного человека. Это навело меня на мысль о сугубой важности внешней, физической стороны образа. Вообще-то все сказанное можно отнести к любой роли! Очень советую актерам, размышляя над оперным репертуаром, помнить, что их внешний вид на сцене должен соответствовать избранному образу, быть правдоподобным. Дело не в том, какие партии вам больше всего нравится петь, и даже не в том, какой репертуар больше подходит для вашего голоса, хотя, естественно, все это тоже очень важно. Если в партии Симона Бокканегры на сцену выйдет коротышка, ему попросту никто не поверит, так же как вряд ли кого-нибудь пленит тщедушный, кривоногий Отелло. Красивый актер или некрасивый - это не так важно; надо, чтобы ему верили. В данной ситуации небольшая жертва своему самолюбию, принесенная вами, будет свидетельствовать о вашем уважении и к себе, и к искусству, которому вы служите.

Помню, в молодости я встретил в доме своего учителя, маэстро Джулио Крими, баритона Кармело Мауджери. Он обладал большим голосом, звучным и звонким, и смехом, похожим на раскаты грома. Но телосложением Кармело отличался плотным, да и ростом был невысок. Однако он с большим умом выбрал репертуар, который подходил его внешним данным, и в этом репертуаре имел громадный успех. В частности, он был непревзойденным исполнителем партии Джанчотто в опере Дзандонаи "Франческа да Римини". Вот вам классический пример, когда актер сумел подчинить собственное самолюбие требованиям сценической достоверности.

В Прологе Симон еще молод, это живой, импульсивный корсар. А потом, через много лет, когда, собственно, и начинается действие оперы, перед нами уже появляется благородный правитель. Надо показать, что он постарел, волосы и борода его поседели, но фигура осталась по-прежнему сильной, прямой, манеры спокойны и безупречны, жесты строги и скупы. Горький жизненный опыт прочертил около глаз глубокие морщины, которые еще больше подчеркивают благородство его облика. Походка дожа отличается размеренностью, твердостью.

В нем нет ничего показного. Сила и благородство Симона, которые так мощно действуют на нас, - это качества человека, живущего внутренним миром, миром души; он должен находиться в гармоническом единстве с окружающей действительностью. Когда я ставил "Симона Бокканегру" в Лондоне, декорации изображали здания очень простой архитектуры из белого и серого камня, что подчеркивало генуэзскую суровость. Генуя того времени не признавала также драгоценности, меха - все то, что свидетельствовало о богатстве. Лондонские критики в целом отнеслись к моему замыслу неодобрительно. Однако на следующий год (возможно, разобравшись в истории или что-то прочитав) они уже взахлеб хвалили "эти прекрасные голые каменные стены".

Сцена в саду Гримальди, в конце которой Симон понимает, что Амелия - его дочь, требует от певца большой глубины чувств, но также и самого тщательного самоконтроля. Слезы тут пагубны, потому что надо петь! И нельзя слишком уж отождествлять себя с персонажем. Помню, как-то я пел за границей и вдруг почувствовал себя таким одиноким, так заскучал по семье, по своей любимой дочери Чечилии, что мне еле-еле удалось сдержать слезы. Но все же я не смог скрыть волнения, и очаровательная, очень добросердечная Мария Канилья заметила блеск в моих глазах. Вместо того чтобы покинуть сцену, она вернулась, расплакалась и обняла меня. И так, не разнимая рук, она оставалась до конца сцены, пока я не спел на mezza voce свое верхнее фа. Это было не совсем то, чего добивался постановщик, но зато эффект получился потрясающий!

Никто из режиссеров не может отказать себе в удовольствии поставить сцену в Зале Совета максимально зрелищно и динамично - я не был здесь исключением. Поддавшись искушению использовать несколько тактов до открытия занавеса, я распорядился поднять его, когда дож сидел уже на троне, а у его подножия стояли все советники Бокканегры.

Мой старый друг, Капитан лучников, приводит посланников от короля Тартарии, которые приносят богатые дары. Среди подарков - золотой меч; блестящий посол передает его прямо мне в руки как символ мира. Впечатляющее зрелище! Хочу добавить, что, сыграв роль Симона несколько сот раз, я по-прежнему каждый раз думал, как бы получше провести сцену в Совете. Подробные рекомендации по поводу развития этой огромной сцены излишни - пожалуй, они даже выглядели бы самоуверенными, так как и Верди и Бойто очень ясно и детально все изложили. "Улучшать" их значило бы оскорблять и композитора, и исполнителя роли Симона.

После разговора в кабинете с Амелией и ее ухода Симон со все возрастающей слабостью склоняется в кресле и думает (а мысли его выражены в очень красивых речитативах) с печальной грустью о бремени власти. Кульминация наступает в потрясающей фразе: "Даже свежая вода имеет горький вкус на устах человека, обреченного властвовать". Однажды, после представления в Лиссабоне, покойный король Умберто пришел ко мне в гримерную и поведал, как глубоко он был тронут этими словами, положенными на великолепную музыку. Динамика у Верди всегда дает быстрое разрешение драматическим ситуациям и неожиданным поворотам. Так, мы мгновенно переходим от почти ангельских фраз, которые поет Симон в полусне, к сцене, когда он поднимает меч на Адорно и грозит пыткой. И тут же Адорно, узнав о родстве Амелии и Симона, клянется служить дожу, а Симон посылает его остановить сражение - все эти события происходят на фоне великолепного, ритмически четкого хора за сценой.

Форма, сила и колорит финальной сцены абсолютно уникальны. Симон входит, еле волоча ноги, его боль и слабость подчеркиваются жалобными аккордами в оркестре. Держась за стены и колонны, чтобы не упасть, он добирается до окна и простирает руки к своему любимому морю: "О успокоение! Морская зыбь!.. О море!.. О море!.." Успокоенный морской зыбью, Симон не замечает появления Фиеско, которого давно считает мертвым, но странно знакомый резкий голос возвращает его к реальности.

Пытаясь побороть все возрастающую слабость, Симон вспоминает, кому же может принадлежать этот столь знакомый голос. Затем, охваченный радостью и вместе с тем печалью, он громко восклицает: "Фиеско!", узнав старого врага, и благодарит бога за то, что он подарил им возможность примириться перед смертью. Под удивительно красивую и трогательную музыку два старых человека, потратившие всю жизнь на бесполезную вражду, встречаются перед лицом смерти, чтобы вместе порадоваться счастью юной четы, которую оба так любят. Здесь снова сердце Верди скорбит, вспоминая о собственном неизбывном горе.

Когда Симон и Фиеско наконец обнимают друг друга, темп надо замедлить - от слов "Она идет!" до конца, - давая полностью развиться каденции, которая заключает волшебный дуэт: "Пойдем благословить ее..."

Пламя жизни Симона уже едва мерцает, он шатается, поддерживаемый своим бывшим врагом, благословляет ставшую перед ним на колени чету и поет с почти неземным piano короткую, но невероятно трудную молитву: "Боже великий, я их благословляю..." Затем он медленно угасает на своем троне, где остается в течение всего финала.

В pausa lunga (долгой паузе) Симон собирает последние силы и властно, четко произнося слова, провозглашает Адорно новым дожем, поручая Фиеско выполнить его распоряжения. Затем он воздевает руки к небу, к Марии, которую отняли у него, но чей образ он всегда хранил в сердце, и с ее именем на устах замертво падает на землю, а Амелия и Адорно повторяют одно слово: "Отец, отец!"

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров