Старый плотник делает новую ногу

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 7 из 9Следующая ⇒

Глава пятьдесят первая

Покинутый

Через несколько дней после встречи с «Благоухающей розой» произошло весьма значительное событие в жизни самого незначительного из членов нашего экипажа; событие это, в высшей степени прискорбное, было как бы еще одним предзнаменованием несчастий, ожидающих наш бесшабашный корабль.

Мы уже упоминали о негритенке, по имени Пиппин, которого все звали сокращенно — Пип. Бедняга Пип! Вы, несомненно, помните, как в одну мрачную драматическую ночь он бил на баке в свой тамбурин и взывал к большому белому богу.

С виду Пип и Пончик составляли прекрасную пару — ну, точно два одинаковых пони — черный и белый — запряженные в одну упряжку великой чудачкой, которую зовут Жизнь. Но незадачливый Пончик был вял и глуповат, тогда как мягкосердечный Пип был славным, подвижным и веселым мальчуганом, истинным сыном своего добродушного, сообразительного и веселого черного народа, способного предаваться радости и наслаждениям, как ни одна другая раса на земле. По справедливости календарь негров должен был бы состоять из трехсот шестидесяти пяти праздничных дней.

Пип любил жизнь со всеми ее неприхотливыми радостями. Он наслаждался зрелищем сверкающего под солнцем океана и блеском звезд в ночном небе. И в нем самом был какой-то ослепительный блеск. Только в жуткой обстановке на корабле, в этой разбойничьей трясине, в которой непонятно почему оказался Пип, его блеск временно померк. Но под конец жизни он вспыхнул с особенной яркостью, разгорелся безумным огнем, и в этом зловещем освещении душа маленького негритенка стала еще прекраснее, чем в те звездные вечера, когда в своем родном Коннектикуте он весело плясал на зеленой полянке с тамбурином в руке.

Случилось так, что, буксируя кита, хранившего в своих вспученных недрах серую амбру, один из гребцов растянул себе руку и на время вышел из строя. Его место в вельботе занял маленький Пип, хотя до этого он никогда не принимал непосредственного участия в охоте.

Вскоре вельбот Стабба с Пипом на борту уже гнался за кашалотом. Пип очень нервничал и волновался, но, на его счастье, в тот первый раз дело не дошло до слишком близкого знакомства с китом, и Пип, в общем-то, прошел это испытание, не проявив особой трусости, хотя и особой смелости он тоже не проявил.

В следующий раз вельбот Стабба настиг кашалота, и тот, почувствовав в своем теле смертоносный гарпун, ударил хвостом по днищу лодки, и удар этот пришелся как раз под той банкой, на которой сидел бедняга Пип. От неожиданного толчка объятый ужасом мальчик с веслом в руках выпрыгнул из лодки. Падая, он зацепился за ослабленный линь, который опутал его грудь и шею. В следующее мгновение кит рванулся вперед и натянувшийся линь прижал Пипа к борту вельбота.

Объятый охотничьим азартом, Тэштиго, схватив тяжелый нож, занес его над натянутым линем и, полуобернувшись к Стаббу, прорычал: «Рубить?» А посиневшее лицо задыхающегося Пипа красноречиво молило: «Руби скорее! Руби!»

— Руби, черт бы его побрал! — рявкнул Стабб.

Так был спасен Пип и потерян кит.

Когда негритенок забрался в лодку, Стабб стал его отчитывать. Суть его поучений заключалась примерно в следующем: «Никогда, Пип, не прыгай из лодки, кроме тех случаев, когда…» Дальше пошло такое обширное перечисление случаев, когда следует прыгать из лодки, что Стабб, спохватившись, сказал: «Одним словом, никогда не прыгай из лодки, кроме тех случаев, когда лучше всего из нее выпрыгнуть!» Но, догадавшись, что такое наставление может побудить Пипа еще много раз в будущем повторить свой рискованный прыжок, он вдруг прекратил свои поучения, заключив речь такими словами: «Короче говоря, Пип, в другой раз, что бы ни случилось, сиди в лодке, а не то, вот тебе мое святое слово, я не стану тебя подбирать, мы не можем из-за твоих капризов терять добычу. Кашалот, дружок, стоит в тридцать раз дороже, чем ты. Помни об этом и никогда больше не прыгай из вельбота».

Но наши поступки не всегда зависят от наших желаний. И Пип снова выпрыгнул из лодки, причем произошло это при точно таких же обстоятельствах, как и в первый раз. Только теперь Пип не запутался в лине, и когда вельбот помчался за китом, Пип остался в океане. Увы! Стабб сдержал свое слово. А погода в этот день была такая солнечная, тихая, ясная! Лазурное море, усыпанное золотыми бликами, ласково нежилось род безоблачным небом. Только черная курчавая голова Пипа то показывалась, то исчезала на этой гладкой лазури, расцвеченной солнцем.

Не шелохнулась спина непреклонного Стабба, когда Пип оказался за бортом. Никто из матросов не бросил весла, не повернул головы. А кит летел, как на крыльях, и вельбот мчался за ним. Пип остался далеко позади, один в безбрежном океане. Он повернул свое черное лицо к солнцу, но солнце на небе было так же одиноко, как и он.

Держаться на воде во время штиля не трудно, но нестерпимо безнадежное ужасное одиночество! Глубокая сосредоточенность в самом себе посреди необъятной мертвой и равнодушной стихии — боже мой! Как описать это чувство? Вы замечали, что моряки, купаясь в открытом море, всегда жмутся поближе к своему кораблю и не решаются отплывать от него подальше?

Но неужели Стабб действительно решил бросить бедного негритенка на произвол судьбы? Нет, во всяком случае, он не хотел этого делать. Два вельбота шли вслед за ним, и он знал, что Пипа увидят и подберут, хотя, по правде говоря, отчаянные китобои не очень-то склонны заботиться о трусах и ротозеях, попавших в беду.

Но случилось так, что вельботы Старбека и Фласка неожиданно увидели другое стадо китов. Не заметив Пипа, они переменили курс и пустились в погоню. А Стабб в это время был уже далеко; увлеченный охотой, он забыл и думать о Пипе. Горизонт вокруг несчастного негритенка стал все расширяться и расширяться, и вскоре уже во всех направлениях ему видна была только гладкая поверхность океана, на которой ничто не напоминало о том, что здесь еще недавно были люди.

Совершенно случайно Пипа спас в конце концов сам «Пекод». Но с этих пор бедняга Пип стал дурачком; по крайней мере, так считали все. Высокомерный океан отказался принять его маленькое черное тело, но зато поглотил его огромную светлую душу. Океан поглотил ее, но она продолжала жить. Она, может быть, опустилась в самые

заповедные океанские глубины, где тени первозданного мира скользят в туманной мгле, а бесчисленный суетливый народец, прозванный кораллами, неустанно возводит искусные постройки своей гигантской подводной державы. Маленький Пип рассказывал матросам о том, что видела его душа на дне океана, под синими морскими сводами, где еще никто не бывал. Потому-то матросы и решили, что он свихнулся. Но кто знает, что чувствовал мальчик, когда остался в океане совсем один, брошенный на произвол судьбы? И, может быть, то, что произошло с негритенком, открыло ему мир более мудрый и истинный, чем тот, который видим мы.

Во всяком случае, не станем осуждать Стабба слишком строго. Такие происшествия, как с маленьким Пипом, в ки-тобойном деле случаются нередко. Прочитав эту книгу, вы узнаете, что и со мной приключилось нечто подобное.

Глава пятьдесят вторая

Рассказ однорукого капитана

— Эхой! На корабле! Не встречался тебе Белый Кит? — крикнул Ахав, когда за кормой у нас проходил английский китобоец. Прижав к губам рупор, старик стоял в своем вельботе, подвешенном на шканцах, так что его костяная нога была отлично видна капитану английского судна, который небрежно развалился на носу своего вельбота. Это был добродушного вида загорелый и крепкий моряк лет шестидесяти или около того, одетый в просторную куртку. Один рукав его куртки был пуст и развевался за спиной, точно вымпел на корме корабля. — Не видал ты Моби Дика? — спрашивал у него Ахав.

— А это видишь? — ответил англичанин и поднял над головой искусственную руку, сработанную из белой кашалотовой кости. Рука оканчивалась деревянной головкой, похожей на молоток.

— Вельбот! — взревел Ахав. — Вельбот на воду!

Не прошло и минуты, как вельбот Ахава подошел к борту английского корабля. Но тут возникло непредвиденное затруднение. Взволнованный Ахав совершенно забыл, что с тех пор, как он остался без ноги, ему еще ни разу не приходилось подниматься на борт чужого судна. На «Пекоде» для этой цели было сделано весьма хитроумное устройство— без него одноногий Ахав не мог бы взобраться из шлюпки даже на борт собственного корабля. И теперь, когда волны то поднимали его шлюпку к самому фальшборту английского корабля, то опускали чуть ли не до самого киля, Ахав почувствовал себя беспомощным и жалким.

Я уже говорил, что всякое неудобство, хотя бы косвенно связанное с постигшим Ахава несчастьем, неизменно вызывало у него вспышки неистовой ярости. А в этом случае его раздражение еще усиливалось из-за любезности двух английских офицеров, которые, склонившись за борт, спускали ему сверху весьма красиво разукрашенный веревочный трап — им, видимо, и в голову не приходило, что одноногому калеке он ни к чему. Но английский капитан понял все с первого взгляда и приказал спустить за борт большие разделочные тали. Матросы выполнили его приказание, Ахав уселся верхом на крюк, и таким образом был благополучно поднят на борт и опущен на шпиль.

Английский капитан приблизился к нему, дружески протягивая свою костяную руку, а навстречу ей Ахав протянул свою костяную ногу и сказал:

— Так, так, дружище! Тряхнем костями — вот рука, которая никогда не дрогнет, и нога, которая никогда не побежит! Скрестим костяные клинки! Давно ли ты видел Белого Кита? Где это было?

— На экваторе, — ответил англичанин, — в прошлом году.

— Его работа? — спросил Ахав, указав на костяную руку англичанина.

— Его, — ответил тот. — А твоя нога?

— Тоже, — сказал Ахав. — Давай рассказывай скорей, как это случилось.

— Я тогда впервые попал на экватор, — начал англичанин, — а о Белом Ките ничего не слышал. Однажды нам повстречалось стадо кашалотов — голов пять или шесть. Мы спустили вельботы и погнались за ними. Мне удалось одного загарпунить. Это был не кит, а прямо циркач, так и скакал вокруг нас. Так что я приказал своим ребятам сидеть смирно, а не то мигом пошли бы ко дну. И как раз в это время вдруг всплывает здоровенный кашалот — башка и горб белые, как молоко, а сам весь в морщинах и трещинах.

— Это он! — вскричал Ахав. — Клянусь дьяволом, это он!

— А возле плавника у него торчат гарпуны.

— Так, так, это мои гарпуны!

— Ну вот, всплывает этот седой прадедушка, кидается в самую середину стада и начинает бешено грызть линь.

— Понятно, — опять перебил Ахав, — хотел перекусить твой линь и освободить дружка, попавшего в беду. Старый трюк!

— Уж не знаю, как это получилось, — продолжал однорукий капитан, — только линь запутался у него в зубах, зацепился там за что-то; а мы этого не знали, и стали выбирать линь, чтобы поскорей прикончить загарпуненного кита, пока его не освободил этот зубатый защитник. Но вдруг — трах! И вместо нашего кита, который был на лине, мы натыкаемся прямо на белый горб, а наш преспокойно уплывает. Ну, раз такое дело, я решаю прикончить белобрысого— тем более, что такого огромного, такого прекрасного кашалота я еще в жизни не видел. А он весь так и кипит от ярости. Ну, думаю, этот чертов линь того и гляди оборвется или вырвет зуб, за который он зацепился, ведь ребята у меня в лодке сущие дьяволы! Одного линя, думаю, для такого деда мало, надо бы подцепить его и на второй. Я перескакиваю в лодку моего старшего помощника, которая шла борт о борт с моей, и, схватив гарпун, бросаю его в этого белого дьявола. Но, боже ты мой! В тот же самый миг я совершенно ослеп, ну совершенно ничего не вижу, потому что кругом только черная пена, а высоко над нами навис громадный хвост. В темноте я нащупываю второй гарпун, чтобы метнуть его в элодея, но в этот момент хвост рушится на нас и разрубает вельбот пополам, да так разрубает, что обе половины — в щепки. Все мы, конечно, в воде. Чтобы не попасть под новый удар исполинского хвоста, я хватаюсь за рукоятку своего гарпуна, торчащего # боку кашалота, но тут волна относит меня в сторону, а кит камнем уходит под воду. И вот тогда-то второй гарпун, привязанный к линю, вонзился мне в руку, вот сюда, пониже плеча. Как я тогда не пошел ко дну? — сам не понимаю. Ну, а остальное вам доскажет вот этот джентльмен. Познакомьтесь, капитан, — доктор Кляп, наш судовой врач… — и однорукий капитан обратился к доктору: — Ну, Кляп, валяй дальше, как все было.

Джентльмен, столь фамильярно приглашенный принять участие в беседе, все это время стоял неподалеку; ничто в его внешности не говорило о его благородной профессии. У него было добродушное круглое лицо. Одет он был в выцветшую синюю блузу и заплатанные штаны. Он вежливо поклонился Ахаву и поспешил исполнить просьбу своего капитана.

— Рана была ужасная, — начал он, — я посоветовал ка-питану Бумеру прежде всего направить нашего Сэмми…

— «Самуэль Эндерби» — так зовут мой корабль, — пояснил Ахаву однорукий капитан и обратился к доктору: — Ну, валяй дальше.

— Итак, значит, он направил нашего Сэмми на север, чтобы поскорее убраться подальше от этого чертова эква-тора, где нечем дышать от жары. Ну, а я делал все, что мог: все ночи напролет сидел возле него, меняя повязки.

— Уж это, что и говорить, — перебил доктора капитан, — сидел и пил вместе со мной ром. И каждую ночь напивался так, что вместо руки бинтовал мне ногу. Ах ты, старый мошенник! Это ты-то сидел со мной ночи напролет? Да ты валялся пьяный под столом, пока я сам, одной рукой не взваливал тебя на койку. Ну, плети дальше и знай, что я охотнее сдохну от твоего вранья, чем позову другого врача.

— Должен вам заметить, уважаемый сэр, — обратился доктор Кляп к Ахаву, — что мой друг, капитан Бумер, любит иногда пошутить, но шутки эти совершенно безосновательны, так как, да будет вам известно, я в недавнем прошлом был священником и являюсь сторонником абсолютной трезвенности. Должен вас уверить, что я никогда не пью…

— Воды! — закончил за него однорукий капитан. — Это верно, воду он никогда не пьет, боится, что от воды его хватит удар. Я подозреваю, что он просто болен водобоязнью. Но, продолжай, продолжай, великий трезвенник. Ты про руку рассказывай.

— Я и рассказываю, — спокойно ответил доктор. — Когда вы, мистер Бумер, перебили меня своим остроумным замечанием, я как раз говорил о том, что, несмотря на все мои старания, рана делалась с каждым днем все хуже и хуже. По правде говоря, сэр, — обратился он к Ахаву, — это была самая ужасная из всех открытых ран, когда-либо встречавшихся в медицинской практике: в длину она превышала два фута, я сам измерил ее лотлинем. Рука стала чернеть — я знал, чем это грозит, и ампутировал ее. Но к этой костяшке я не имею никакого отношения: я тут ни при чем. Это он сам себе смастерил, а плотнику приказал насадить на эту дубинку молоток, чтобы удобнее было вышибать мозги из подчиненных. Надо вам сказать, сэр, что на мистера Бумера иногда такое находит. Однажды он попробовал своей костяной дубинкой крепость и моего черепа. Видите эту впадину, сэр? — сняв шляпу, доктор Кляп обнажил у себя на черепе углубление размером с бильярдный шар, нисколько, впрочем, не похожее на шрам или зажившую рану. — Так вот, мистер Бумер может вам рассказать, откуда у меня эта дырка.

— Понятия не имею, откуда она у тебя, — сказал капитан, — об этом надо расспросить твою матушку, она, наверное, так и родила тебя с дыркой в башке. Ну и мошенник ты, Кляп! Ну и болтун! Интересно, найдется ли на свете такой кляп, чтобы заткнуть глотку этому Кляпу?.. Когда ты помрешь, негодяй, я суну тебя в бочку с рассолом — такой экземпляр стоит сберечь для потомков.

— А что стало с Белым Китом? — нетерпеливо спросил Ахав.

— Он скрылся, — ответил однорукий капитан, — но тогда я еще даже не догадывался, что это знаменитый Белый Кит; только потом, много позже я услышал о Моби Дике и понял, что это он сыграл со мной такую шутку.

— И больше ты его не встречал?

— Встречал дважды.

— Но загарпунить не удавалось?

— И не пытался. Разве мало того, что он отнял у меня одну руку? Не думаю, чтобы он мне отдал ее обратно, а что я стану делать, если он отнимет у меня и вторую?

— Кстати, известно ли джентльменам, — вмешался доктор, — что пищеварительные органы кита устроены таким образом, что он не может переварить даже куриной котлетки. Так что я не думаю, что он сожрал вашу руку, мистер Бумер, и вашу ногу, мистер Ахав. Скорее всего, ему надо было только припугнуть вас. Но с ним вполне могла случиться такая же история, как с одним моим пациентом, факиром с острова Цейлон. Этот факир глотал ножи и шпаги, и неплохо себе этим зарабатывал, но в один прекрасный день он случайно проглотил свой перочинный ножик и на целый год испортил себе желудок. Только когда я дал ему лошадиную дозу рвотного, ножик стал выходить из него по кусочкам, сначала одно лезвие, потом штопор, потом шило, а потом уж и второе лезвие. Так что, мистер Бумер, не исключено, что ваша правая рука еще цела в желудке Моби Дика, и если вы отдадите этому обжоре свою левую руку, то, может быть, сумеете пристойно похоронить правую. Для этого только надо поймать Моби Дика и сговориться с ним.

— Ну нет, благодарю покорно, — сказал капитан Бумер. — Пусть он подавится той рукой, а другую я, пожалуй, оставлю при себе. И вообще, хватит с меня Белых Китов, видеть их больше не желаю. Убить Моби Дика, конечно, большая честь, да и спермацета в нем, наверно, столько, что можно набить целый трюм, но я предпочитаю держаться от него подальше. А вы, капитан? — и он поглядел на костяную ногу Ахава.

— Возможно, возможно, — пробормотал Ахав. — Дер-жаться подальше?.. Это легко сказать, а вот как заставить себя держаться подальше? Он притягивает, словно магнит, этот дьявол в образе кита, это исчадие ада, это белое чудовище! Когда ты видел его в последний раз? Когда, скажи скорее! Каким курсом он шел? Ну, говори же! — Ахав спрашивал с таким видом, что доктор Кляп, взглянув на него, закричал:

— Скорее термометр! У джентльмена жар! Его кровь на точке кипения, а от пульса дрожит палуба, — и, выхватив из кармана ланцет, он потянулся к руке Ахава, чтобы пустить ему кровь.

— Прочь! — крикнул Ахав, отшвырнув его в сторону. — Гребцы, по местам! Каким курсом он шел?

— О, господи! — воскликнул Бумер, к которому был об-ращен последний вопрос. — Что с вами, сэр? Он шел, по- моему, на восток… — и прошептал Федалле: — Ваш капитан помешан, да?

Но Федалла ничего ему не ответил, скользнул за борт и, усевшись в вельбот, взялся за рулевое колесо. Ахав подтянул к себе тали и приказал английским матросам опу

скать их. В следующую минуту он уже стоял на корме вельбота, который мчался к «Пекоду».

Тщетно окликал его англичанин. Ахав стоял к нему спиной, оборотив окаменевшее лицо к своему кораблю, как будто и не слышал его голоса.

Глава пятьдесят третья

Стремительность, с которой Ахав покинул палубу английского китобойца, нанесла некоторый урон его собственной персоне. Он с такой силой опустился на свое место в вельботе, что его костяная нога дала трещину. А вернувшись на свой корабль и засунув пятку в опорное отверстие, он слишком резко рванулся к рулевому, который, как ему показалось, недостаточно твердо держал румпель, и ослабленная трещиной нога перекосилась. Хотя со стороны она казалась невредимой. Ахав все же считал, что теперь положиться на нее с полной уверенностью уже нельзя.

Нет ничего удивительного, что, при всей своей фанатической безрассудности, Ахав столь тщательно следил за состоянием костяной ноги. Однажды ночью, незадолго до отплытия «Пекода», его нашли на одной из нантакетских улиц лежащим на земле без чувств: каким-то странным и необъяснимым образом его искусственная нога так подвернулась, что, подобно колу, вонзилась в тело и чуть не пронзила его насквозь. И вот когда он лежал в бреду, в его полубезумное сознание прокралась мысль, что неудачи, которые преследуют его теперь, — это прямое следствие того громадного несчастья, которое он перенес прежде. Он был уверен, что как болотный гад и сладчайший певец благоуханных садов с одинаковой неизбежностью производят на свет себе подобных, так и несчастье, пользуясь каждой возможностью, продолжает свой род, производя на свет все новые и новые неприятности и неудачи.

Так что перекос костяной ноги он рассматривал тоже как одно из последствий зловещей встречи с Моби Диком, и, не желая, чтобы Белый Кит лишний раз восторжествовал над ним, Ахав вызвал к себе плотника и приказал ему безотлагательно приступить к изготовлению новой ноги; а Старбеку было велено предоставить в распоряжение плотника все запасы китовой кости, а если потребуется, то и любые костяные изделия, имеющиеся на корабле, дабы плотник мог выбрать самый надежный и прочный материал.

Новую ногу приказано было сделать к утру, вместе со всей необходимой оснасткой. Поэтому из трюма был извлечен долго бездействовавший горн, и корабельный кузнец сразу же принялся ковать необходимые железные детали.

Но о плотнике мне хочется сказать особо.

Если с Сатурна или с другой планеты вы вздумаете разглядывать в подзорную трубу одного отдельно взятого человека, живущего на земле, то этот человек предстанет перед вами, как чудо природы, отличное от всех других живых существ Земли. Но если вы станете разглядывать все человечество в целом, то оно окажется лишь сборищем не отличимых друг от друга оловянных солдатиков. И хотя наш корабельный плотник нисколько не похож на того от-влеченного человека, которого можно было бы считать величественным чудом природы, он не был также и не отличимым от других оловянным солдатиком; и потому он появляется теперь на нашей сцене своей собственной персоной, не похожей ни на вас, ни на меня.

Подобно всем корабельным плотникам, и особенно тем из них, кто плавает на китобойных судах, он знал многие ремесла и был совершенно незаменим, когда на корабле возникала надобность в каком-нибудь особом приспособлении, требующем смекалки и изобретательности. Не говоря уже о том, что никто лучше его не мог починить поврежденный вельбот или погнутую рею, выправить лопасть весла, врезать новый иллюминатор или установить под планширом парочку дополнительных нагелей, он был к тому же отличным мастером и во всяких других делах, не имеющих непосредственного отношения к плотницкому делу, и был готов помочь любому члену экипажа, которому взбредет в голову какая-либо практическая идея или просто прихоть.

Единственной сценой, на которой наш плотник разыгрывал все свои разнообразные роли, был простой верстак с деревянными и металлическими тисками разных размеров. Во все дни, кроме тех, когда к борту «Пекода» был пришвартован подбитый кит, этот верстак, крепко принайтовленный к задней стенке салотопки, перегораживал палубу.

Дел у плотника было всегда по горло. Положим, заедает блок — плотник живо зажмет в тиски ось и обточит ее. Или поймают матросы красивую птицу, залетевшую с берега — плотник сделает для нее из китового уса роскошную клетку. Гребец растянул себе руку — кто поможет? Плотник поможет: мигом состряпает какую-то целительную примочку. Захотелось как-то Стаббу, чтобы лопасти его весел были разрисованы звездами — плотник тут как тут: зажал весла в тиски и намалевал на них целые созвездия. Взбрело на ум кому-то из матросов пощеголять серьгой, сделанной из акульего зуба, — плотник продырявил ему ухо. Другого мучает зуб — плотник и тут не растеряется: достанет клещи и, похлопав ладонью по верстаку, велит больному садиться, а, чтобы бедняга не дергался, еще зажмет его челюсть в большие деревянные тиски, и через минуту — зуба как не бывало. Словом, наш плотник умел все.

Казалось бы, такая сноровка и разносторонние таланты плотника должны свидетельствовать о необычайной живости его ума. Но это было не так, ибо ничто так не бросалось в глаза, как его безжизненная тупость; безжизненная потому, что она как бы смыкалась со всеобъемлющей тупостью мертвой природы, которая хотя и движется беспрестанно в космосе, но все же извечно замкнута и погружена в покой и с одинаковым терпением сносит постройку мерзкого кабака или священного храма. Но временами, однако, сквозь эту нечеловеческую тупость плотника прорывались вспышки какого-то нелепого доисторического веселья, не лишенного первозданного юмора, который, наверно, помогал коротать вечерние часы в пещерах у костров людям каменного века, одетым в лохматые шкуры. А веселье и юмор, как бы ни были они грубы и допотопны, свидетельствовали о том, что если даже наш плотник и не имел обычной человеческой души, то все же было в нем нечто, что ее заменяло. Что это было такое — капелька столярного клея или горсточка опилок — я вам сказать не могу, но что-то все же в нем пребывало уже больше шести-десяти лет, и именно это нехитрое жизненное вещество побуждало его постоянно бормотать себе под нос нечто невнятное и маловразумительное.

…И вот — ночь, палуба. Плотник стоит у верстака и при свете двух фонарей сосредоточенно опиливает костяшку, придавая ей форму ноги. Кость крепко зажата в большие тиски. На верстаке лежат кожаные ремни, войлок, заклепки и всевозможные инструменты. Невдалеке от верстака работает у горна кузнец, зловеще освещенный в ночном мраке красными отсветами раскаленных углей.

Плотник бормочет про себя:

— Проклятая кость и проклятый напильник! Кости не

мешало бы быть помягче, а напильнику — потверже. Но в жизни всегда бывает наоборот. Идиотская это затея: делать из старой челюсти новую ногу. — Он обращается к кузнецу: — Эй ты, старая кочерга, пошевеливайся, да подавай сюда наконечник и скобу с винтом, у меня для них уже все готово Хорошо еще, что не надо делать ко

ленную чашечку, а то пришлось бы мне стать и гончаром. А берцовую кость сделать — пара пустяков, я ему такую берцовую кость сделаю, что сам господь бог не сделал бы лучше. Эх, будь у меня побольше времени, так я бы такую ножку смастерил, что самая модная леди отдала бы за нее свою собственную. Только боюсь, не коротковата ли будет. Надо бы примерить. Да вот, кстати, он и сам вылез из каюты.

Ахав подходит к плотнику.

— Ну как, трудно было господу богу мастерить человека?

— Ерунда, — отвечает плотник, — я бы смастерил не хуже его. Разрешите, сэр, примерить вашу ножку.

— Что ж, примеряй, не в первый раз. Вот так! Внуши-тельные у тебя тиски, плотник. Ну-ка, испробуем их силу. Так, так — крепко держат!

— Осторожнее, сэр! Они ломают кости.

— Ничего, это мне нравится. В этом хлипком и ненадежном мире приятно почувствовать чью-то крепкую хватку. А как дела у кузнеца, чем он там занимается?

— Он кует скобу для вашей ноги, сэр!

— Скобу, говоришь? Это значит, мускулы. Так, так. А как ты думаешь, мог бы он отковать пару стальных ключиц и лопаток, да еще ребра? Я бы тогда заказал вам обоим изготовить мне помощника, по моим чертежам. Роста он должен быть футов пятьдесят, не меньше. Грудь чтоб была, как наковальня. Руки толщиной в три фута у запястья, и крепкие, как цепи. А сердца не надо. Да, еще, чуть не забыл: череп чтоб медный, а в нем с килограмм отличнейших мозгов. Чтобы он мог перехитрить любое самое коварное чудовище. А сердце ему ни к чему, сердце ему будет только мешать… Послушай, плотник, ты ведь считаешься мастером своего дела, хорошим мастером, верно? Ну так скажи, хорошо ли это будет, если, нацепив ту костяную ногу, которую ты мне делаешь, я стану ощущать эту ногу, как свою собственную, будто она из мяса, мышц и сухожилий?

— А что ж, сэр! Я слышал от людей, что, потеряв ногу, человек все же чувствует ее, и его нет-нет да и кольнет, будто все у него на месте. Могу я спросить вас, сэр, так ли это на самом деле?

— Так, плотник, так. В своей костяной ноге я ощущаю то же биение жизни, которое ты чувствуешь в своей настоящей ноге. Удивительно, а?

— Очень удивительно, сэр. Наверное, в ней что-нибудь не так сделано.

— Молчи, плотник, запомни: размышлять — занятие не для болванов. Если я до сих пор чувствую боль в ноге, которой давно уже нет, то, значит, и душа моя будет испытывать адские мучения, когда тело уже рассыплется прахом. Ты скоро кончишь?

— Думаю, через час, сэр.

— Давай допиливай и принесешь ее ко мне в каюту.

Ахав уходит. Плотник бормочет невнятно:

— Ну и ну! Правильно говорит Стабб, что он какой-то чудной. Чудной, и все! Лучше о нем не скажешь. А что это он говорил про свою душу? И что его костяшка болит, врет, не может этого быть. А впрочем?.. Обычно человеку на весь век хватает одной пары ног, конечно, если их беречь, как хороший хозяин бережет своих лошадей. Но наш Ахав не таков! Он своих ног не жалеет. Одну уже насмерть загнал, другую покорежил, боюсь, что и третья скопытится. Эй, кочерга! Готовы у тебя болты? Пора кончать. Ай да нога получилась! Ну, прямо как живая, даже еще лучше.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США