Глава двенадцатая. Подпись квикега. Глава тринадцатая. Пророк Илия. Глава четырнадцатая. Приготовления. Глава пятнадцатая. На борту. Глава шестнадцатая. Паруса поставлены. Глава семнадцатая. В защиту китобоев. Глава восемнадцатая. Рыцари и оруженосцы. Гла

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 9Следующая ⇒

Глава двенадцатая

Подпись Квикега

На следующее утро, приблизившись к «Пекоду», мы с Квикегом услышали вопль капитана Фалека, изумленного тем, что мой товарищ оказался чернокожим. Не покидая своего вигвама, он кричал, что не позволит людоеду ступить на палубу «Пекода». После недолгих пре-пирательств, в которых принял участие и капитан Вилдад, для Квикега все же было сделано исключение, и со своим неизменным гарпуном в руках он поднялся на корабль.

— Послушай, ты, Квебек, или как там тебя называют, — обратился к нему капитан Фалек, — ты когда- нибудь стоял на носу вельбота? Приходилось тебе метать гарпун?

Не произнеся, по своей дикарской привычке, ни слова, Квикег вскочил на фальшборт, оттуда перепрыгнул в один из подвешенных за бортом вельботов, опустился на левое колено и, потрясая гарпуном, прокричал в нашу сторону что- то в таком роде:

— Капитан, ты видела капля дегтя на воде, там? Так пусть она глаз кита, гляди! — и, прицелившись, он метнул гарпун, который, пролетев над палубой и едва не задев широкополой шляпы Вилдада, вонзился в крохотное пятнышко дегтя, едва заметное на поверхности воды. — Вот, — спокойно сказал он, — я попал глаз кита, эта кит убита.

— Быстрей, Вилдад, — закричал Фалек своему компаньону, — заноси поскорей его в список команды! Этого Любека, или как его, Квебека, мы поставим на один из наших вельботов. Эй, Квебек, мы кладем тебе девяностую долю. В Нантакете столько не получал еще ни один гарпунщик.

И мы спустились в каюту, где, к превеликой моей радо- 

сти, Квикег был внесен в списки того самого экипажа, к ко-торому принадлежал и я.

Когда все приготовления были окончены и настало время подписывать бумаги, Фалек обернулся ко мне и сказал:

— Судя по всему, писать этот твой Квебек не обучен, так ведь? Эй, Квебек, послушай, ты распишешься или поставишь крест?

В ответ на это Квикег, который уже два или три раза принимал участие в подобных церемониях, нимало не смущаясь, взял предложенное ему перо и в положенном месте изобразил на бумаге точную копию круглого знака, вытатуированного у него на груди.

Все это время капитан Вилдад просидел чопорный и надутый, укоризненно глядя на Квикега, а под конец торжественно поднялся со стула и извлек из огромного кармана своего сюртука пачку брошюр. Он выбрал из них одну, озаглавленную «Грядет суд божий, спасайся, кто может», вложил ее в руки Квикега и, внушительно поглядев ему в глаза, произнес:

— Сын тьмы, я исполняю свой долг перед тобой. Судно это отчасти принадлежит мне, и я отвечаю за души всего экипажа. Если ты все еще держишься языческих обычаев, чего я с прискорбием опасаюсь, то умоляю тебя: не медля порви с дьяволом, отринь идола и мерзкого змия, поберегись грядущего гнева господня. Избегни огненной бездны!

— Ну, хватит тебе портить нашего гарпунщика, — вступился Фалек. — Благочестие гарпунщику ни к чему — оно мешает его искусству, а неискусный гарпунщик не стоит и дохлой мухи. Был у нас такой Нэт Свейн — самый храбрый из всех китобоев Нантакета и Вайнярда — так он стал ходить в молитвенный дом, и это не довело его до добра: он так перетрусил за свою бессмертную душу, что теперь его в вельбот не затащишь.

— Фалек, Фалек! — воскликнул Вилдад, воздев руки к небу. — Как и я, ты пережил немало опасностей и не раз был на пороге смерти, так неужели тебе не совестно нести этот богохульственный вздор? Ты ожесточил свое сердце, Фалек! Ты скажи мне: в тот день, когда вот этот самый «Пе- код» потерял все свои мачты в страшном тайфуне у берегов Японии, разве ты тогда не думал о суде божьем?

— Вы только его послушайте! — вскричал Фалек и, глубоко засунув руки в карманы, забегал из угла в угол. — Вы

только послушайте, что он говорит! Когда же мне было думать о божьем суде, если все три мачты с грохотом колотились о борт, а волны наваливались на нас и с носа и с кормы? Думать о божьем суде — вот еще чего выдумал! Нет, мы думали о том, как спасти команду. Вот о чем тогда думали мы с капитаном Ахавом, о том, как поставить временные мачты и как добраться до ближайшего порта. А вовсе не о божьем суде.

Вилдад ничего не ответил, только застегнул свой сюртук на все пуговицы и со скорбным видом прошествовал на палубу.

Глава тринадцатая

Пророк Илия

Друзья, вы нанялись на этот корабль?

Мы только что покинули борт «Пекода», когда услышали эти слова и увидели перед собой однорукого незнакомца, который, став на нашем пути, протягивал указательный палец в сторону корабля. Он был одет в поношенный, вылинявший бушлат с пустым правым рукавом и заплатанные брюки, а на шее у него красовался изодранный черный платок. Лицо его было изуродовано оспой.

— Вы нанялись на этот корабль? — повторил он, разглядывая меня.

— Вы, вероятно, имеете в виду «Пекод», — сказал я, рассматривая незнакомца.

— Да, да, «Пекод», вот этот корабль, — сказал он и снова устремил указательный палец в направлении корабля.

— Вы не ошиблись, — ответил я, — мы только что подписали бумаги.

— Бумаги?.. О ваших душах?

— О чем?

— Впрочем, у вас их может не быть, — быстро проговорил он. — Тем лучше. Я знаю многих, у кого нет душ, а они богаты и счастливы. Душа — это вроде пятого колеса в телеге.

— О чем это ты толкуешь, приятель? — спросил я. 

— Впрочем, его души хватит на всех, — проговорил не-знакомец.

— Пошли, Квикег, — сказал я, — этот парень, видно, сбежал откуда-то.

— Стойте! — крикнул незнакомец. — Неужели вы еще не видели старого Громобоя?

— Кто это старый Громобой? — спросил я, удивленный страстностью его тона.

— Капитан Ахав.

— Как! Капитан нашего «Пекода»?

— Да. Среди старых моряков он известен под этой кличкой. Так вы еще не видели его?

— Нет. Говорят, он был болен, но уже поправляется и скоро будет совсем здоров.

— Скоро будет совсем здоров? — с мрачной иронией повторил незнакомец. — Запомни: капитан Ахав будет здоров не раньше, чем будет здорова моя правая рука. Не раньше.

— Что вы о нем знаете?

— А что вам рассказали о нем?

— Немногое. Но я слышал, что он опытный китобой и хороший капитан.

— Это-то верно. Когда он приказывает, так тут уж поше-веливайся. Слово Ахава— закон. Все это так, но слышали вы о том, что случилось с ним давным-давно за мысом Горн, когда он три дня и три ночи пролежал будто мертвый? Об этом вы ничего не слышали? А об его драке с испанцем? А о серебряной фляге? А о пророчестве? Знаете что-нибудь об этом? Нет? А впрочем, кто вам мог рассказать? Кому это известно? Но уж о том, что он калека, вы слыхали? Да, я вижу, что об этом говорили, все знают, что нога у него только одна, а другую сожрал кашалот.

— Вот что, друг! Я не знаю, о чем ты болтаешь — видно, у тебя в голове что-то неладно, — но если ты имеешь в виду капитана Ахава, то позволь тебя заверить, что об увечье ка-питана мне все известно.

— Все? Ты уверен, что все?

— Совершенно уверен.

Глядя в сторону «Пекода», оборванец замер на минуту, словно погруженный в горестное раздумье, потом чуть вздрогнул, обернулся к нам и сказал:

— Ведь вы нанялись в команду, верно? Ваши имена уже

внесены в список? Да? Ну что ж, что подписано, то подписано, и чему быть, тому не миновать. А может быть, еще обойдется, кто знает. Во всяком случае, кто-то ведь должен отправиться вместе с ним? Одни ли, другие — да смилуется над ними господь. Прощайте, друзья мои, прощайте. Небеса неизреченные да благословят вас. Простите, что задержал.

— Послушай-ка, друг! Если ты хочешь сообщить нам что- нибудь важное, так давай выкладывай. А коли нет, и ты нас просто дурачишь, так считай, что ошибся адресом. Вот что я тебе хотел сказать.

— И сказал-таки довольно неплохо. Люблю, когда так говорят. Ты как раз подходящий для него человек — такие ему и нужны. Прощайте же, друзья, прощайте. Да вот еще: когда вы его увидите, передайте, что я решил на этот раз к нему не присоединяться.

— Ну нет, парень, тебе не удастся заморочить нам голову, во всяком случае, не таким грубым манером. Легче всего сделать вид, что тебе известна какая-то великая тайна.

— Прощайте, друзья, прощайте.

— Прощай и ты, — сказал я. — Пойдем, Квикег, оставим этого помешанного в покое. Однако, как твое имя?

— Илия.

Я мысленно повторил: «Илия», и мы с Квикегом зашагали прочь, каждый по-своему объясняя поведение однорукого оборванца. Мы сошлись на том, что он просто жулик, хоть и корчит из себя пророка. Но не прошли мы и сотни ярдов, как, сворачивая за угол, я случайно оглянулся назад и увидел Илию, который следовал за нами в некотором отдалении. Почему-то это так поразило меня, что я ничего не сказал Квикегу и шел молча, опасаясь про себя, что и незнакомец свернет за нами. Он свернул, и я подумал, что, вероятно, он преследует нас, хотя никак не мог себе представить, зачем ему это понадобилось. Обстоятельства нашей встречи в сочетании с его неясными иносказаниями, полунамеками и полуразоблачениями разбудили мои вчерашние опасения и мрачные предчувствия, связанные с капитаном Ахавом. Я твердо решил выяснить, действительно ли этот оборванец преследует нас, и с этой целью мы с Квикегом перешли на Другую сторону улицы и повернули обратно. Но Илия прошел мимо, по-видимому, не замечая нас. Это успокоило меня, и я снова подумал, что он просто обманщик и не следует обращать внимания на его слова.

Глава четырнадцатая

Приготовления

На следующий день, после того, как Квикега зачислили в команду, всем матросам «Пекода» сообщили, чтобы они доставили на борт свои пожитки, потому что корабль может отплыть в любое время. Мы с Квикегом тоже привезли свои вещи, а сами решили провести еще ночь на берегу, зная, что нередко предупреждение делается заранее, часто за несколько дней до отплытия. И в этом нет ничего удивительного: перед длительным плаванием всегда бывает столько забот, что очень трудно точно предсказать, когда корабль будет оснащен полностью.

Всякому известно, какое бесконечное множество вещей — кровати, сковородки, ножи и вилки, лопаты и клещи, салфетки и щипцы для орехов и еще множество самых разнообразных предметов — необходимо в домашнем хозяйстве.

Что же сказать о китобоях, которым три года нужно будет вести хозяйство в открытом океане, вдали от бакалейщиков, уличных торговцев, врачей, пекарей и банкиров? И хотя это относится и к торговым судам, но все же не в такой степени, как к китобойным, ибо, помимо необычайной длительности китобойного рейса и многообразия предметов, необходимых для промысла, нужно помнить также о том, что из всех судов китобойцы подвержены всякого рода несчастным случайностям и у них особенно часто теряются и портятся те предметы, от которых зависит успех плавания. Отсюда возникает необходимость в запасных вельботах, запасном рангоуте, запасных гарпунах и линях — решительно во всем запасном, кроме капитана и самого корабля.

Ко времени нашего прибытия в Нантакет трюмы «Пекода» уже были почти заполнены запасами говядины, сухарей, пресной воды, топлива, железных обручей и бочарной клепки. И все же предстояло еще раздобыть немало разнообразных вещей.

В этом завершающем деле главным лицом была сестра капитана Вилдада, тощая леди, женщина неутомимая и добросердечная, которая, видимо, решила, что, насколько это 

зависит от нее, на «Пекоде» не должно быть недостатка ни в чем.

То она приносила на корабль банку солений для кладовой стюарда, то приходила со связкой перьев, чтобы положить их в стол старшего помощника, где хранится судовой журнал, то с куском фланели, на случай, если у кого-нибудь заболит поясница. Не было еще женщины, которая так заслужила бы данное ей имя, ибо звали этого ангела-храни- теля Чэрити, что означает — милосердие. Все на корабле называли ее сестрицей Чэрити, и действительно, она, как сестра милосердия, суетилась в каютах и кубрике, готовая приложить руку и сердце ко всему, что обещает удобство, утешение и безопасность обитателям корабля. В последний день эта прекрасносердечная особа потрясла всех нас, явившись на корабль с длинным черпаком для китового жира в одной руке и с еще более длинной китобойной острогой — в другой.

Не отставали от нее в заботах о снаряжении «Пекода» и Вилдад с Фалеком.

Вилдад повсюду носил с собой длинный список необходимых вещей и всякий раз, как прибывал новый груз, делал в этом списке пометки, а Фалек то и дело выскакивал из своей костяной берлоги, прихрамывая подбегал к люкам и орал на тех, кто работал внизу, потом орал на тех, кто работал наверху, и, не переставая орать, снова удалялся в свой вигвам.

В эти последние дни мы с Квикегом часто бывали на судне, и я всякий раз интересовался здоровьем капитана Ахава и тем, как скоро он явится на свой корабль. На все вопросы мне отвечали, что ему все лучше и лучше и что его ожидают со дня на день.

Будь я с собой совершенно честен, я бы, конечно, отметил, что мне вовсе не улыбается перспектива отправиться в столь долгое путешествие, даже не взглянув на человека, который станет моим неограниченным владыкой, лишь только судно выйдет в открытое море. Но когда очень увлечен делом, то, и сам не замечая этого, стараешься скрыть от себя свою тревогу. Так было и со мной. Я просто старался не думать о капитане Ахаве.

Наконец было объявлено, что завтра корабль отплывает. Утром и я и Квикег проснулись ни свет ни заря и сразу же отправились на пристань.

Глава пятнадцатая

На борту

Когда мы приблизились к морю, было уже около шести часов, но серая, туманная заря только еще занималась.

— Смотри-ка, Квикег, — сказал я. — Вон уже кто-то бежит к «Пекоду». Наверное, мы отплываем на рассвете. Пошли скорей!

— Стойте! — неожиданно раздался голос, и вдруг между нами протиснулся Илия, положил руки нам на плечи и, пристально вгляды-ваясь то в одного, то в другого, спросил: — Туда?

— Эй, ты, руки прочь! — сказал я.

— Вы на корабль?

— На корабль. Но тебе-то что за дело? Известно ли вам, мистер Илия, что вы нам изрядно надоели?

— Нет, нет, этого я не знал, — ответил он, медленно переводя с меня на Квикега свой удивленный и странный взгляд.

— Илия, — сказал я, — мы были бы вам очень обязаны, если бы вы оставили нас в покое. Мы сегодня уходим в море— в Тихий и Индийский океаны, — мы спешим и вовсе не собираемся из-за вас задерживаться.

— Спешите? И думаете к завтраку вернуться?

— Квикег, он стукнутый, — сказал я. — Пошли.

— Э-хей! — заорал Илия, когда мы отошли на несколько шагов.

— Не обращай внимания, — сказал я Квикегу, — идем.

Но он снова подкрался к нам и, неожиданно хлопнув

меня ладонью по плечу, спросил:

— А ты видел, что на корабль вроде бы прошли сейчас какие-то люди?

Застигнутый врасплох этим простым вопросом, я остановился и ответил:

— Да, мне показалось, что я видел четверых или пятерых мужчин, но было еще так темно, что я мог ошибиться.

— Темно? — повторил Илия. — Ну что ж, прощайте.

И мы снова расстались с ним, но он опять подкрался сзади и, дотронувшись до моего плеча, шепнул: 

— А ты попытайся теперь отыскать их на корабле.

— Отыскать, кого?

— Прощайте, прощайте! — отозвался он, снова удаляясь от нас. — Я хотел только предупредить, но это бесполезно… Вижу: все одно к одному, что ж, дело ваше… Подмораживает сегодня, а?.. Ну, счастливого пути. Надеюсь, встретимся не скоро… Разве что перед Высшим Судом. — И с этими безумными словами он наконец исчез, оставив меня в немалом недоумении.

Ступив на палубу «Пекода», мы нашли корабль погруженным в глубочайшую тишину. Нигде ни души, капитанская каюта заперта изнутри, люки задраены и завалены бухтами канатов. Мы прошли на бак и отыскали там один незакрытый люк. Разглядев внизу свет, спустились по трапу и увидели старика-такелажника, который, закутавшись в драный бушлат и положив лицо на согнутые руки, растянулся на двух сдвинутых сундуках. Он крепко спал.

— Интересно, — спросил я Квикега, — куда могли деться те люди, которые прошли на корабль перед нами?

Оказалось, что тогда, на пристани, Квикег вовсе ничего не заметил и, если бы не странные вопросы Илии, то я был бы склонен думать, что мне лишь померещились те фигуры в предутреннем тумане. Но я постарался отогнать свою тревогу и сказал Квикегу, что, пожалуй, нам тоже, как и этому такелажнику, стоит пристроиться здесь до утра.

Квикег согласился со мной, ощупал зад спящего и, убедившись, что он достаточно мягкий, преспокойно на нем уселся.

— Что ты делаешь? — воскликнул я. — Вставай скорее!

— Почему? — удивился Квикег. — Очень удобная места. У нас дома моя всегда так сидела.

— Да ведь ему тяжело, посмотри, как он дышит; я просто не понимаю, как он еще не проснулся.

Квикег пересел на сундук поближе к голове старика и разжег свой томагавк, а я уселся на другом сундуке возле ног старика. Мы по очереди затягивались из трубки, передавая ее друг другу. Квикег рассказал, что у него на родине нет ни диванов, ни кресел, а цари и вожди племен имеют обыкновение откармливать несколько лежебок из низших сословий, чтобы использовать их в качестве кушеток. Во время прогулок не надо брать с собой складного стула, живая мебель идет за вами и укладывается под 

любым раскидистым деревом, будь там хоть камни, хоть болото.

Всякий раз, принимая от меня свой томагавк, Квикег как бы взмахивал его острым концом над головой спящего.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

— Она легко убивать! Очень хорошо!

И он погрузился в воспоминания, навеянные этой двусмысленной трубкой, которая в прошлой его жизни служила ему не только для успокоения души, но и орудием вечного успокоения врагов.

Тут наше внимание снова привлек спящий такелажник. Табачный дым доверху наполнил тесное помещение, и это, наконец, подействовало на старика. Он глубоко вздохнул, раза два перевернулся с боку на бок, открыл глаза и сел.

— У-ух, — выдохнул он. — Вы кто такие, курильщики?

— Мы матросы. Когда отплываем?

— Сегодня, — ответил он. — Ночью прибыл капитан.

— Какой капитан? Ахав?

— А какой же еще?

Я собрался расспросить его об Ахаве, но в это время на палубе над нами раздался шум.

— Вот и Старбек приехал, — сказал такелажник. — Боевой у вас старший помощник. Хороший он парень. Ну, мне пора.

Он вылез на палубу, и мы последовали за ним.

Глава шестнадцатая

Паруса поставлены

Наконец к полудню, после того, как все такелажники покинули корабль, трап был убран, а заботливая сестрица Чэрити, доставив на судно свой последний дар — ночной колпак для второго помощника капитана, — спустилась в шлюпку, после всего этого Вилдад и Фалек показались из каюты и, обращаясь к старшему помощнику капитана, Фалек сказал:

— Все в порядке, мистер Старбек, не так ли? Капитан Ахав уже готов, мы только что го- 

ворили с ним. На берегу ничего не забыли? В таком случае— свистать всех наверх, черт побери!

— Ну, ну, Фалек, зачем в такую минуту сквернословить? — заметил ему Вилдад и обратился к Старбеку: — А ты, друг Старбек, поживей исполни наше приказание.

Вот тебе и раз! Корабль уже отплывает, а Вилдад и Фалек все еще распоряжаются на нем с таким видом, словно намерены командовать и в море. Что же касается капитана Ахава, то его все еще не видно на палубе. Впрочем, для того, чтобы поднять якорь и вывести судно в открытое море, вовсе не обязательно, чтобы распоряжался капитан — это дело лоцмана. На торговых судах бывает, что капитан не появляется на палубе и после подъема якоря, а остается в кают- компании за прощальной пирушкой со своими дружками, которые затем покидают судно на лоцманском боте.

Однако мне некогда было особенно размышлять о происходящем, ибо капитан Фалек орал и командовал в необычайном возбуждении:

— Стройтесь, чертовы дети, — кричал он на матросов, замешкавшихся у грот-мачты, — стройтесь, дьявол вас возьми! Мистер Старбек, гоните их на ют.

Через минуту — следующий приказ:

— Убрать палатку, живо!

Как я уже говорил, этот вигвам, сооруженный из китового уса, стоял на палубе только во время стоянки в Нантакете, и приказ убрать его вот уже тридцать лет предшествовал подъему якоря. Не успели люди закончить одно дело, как последовало новое распоряжение:

— Людей к шпилю! Быстрей! Кровь и гром!

При подъеме якоря лоцман должен занять свой пост на носу корабля, и вот Вилдад, который, кстати сказать, помимо всего прочего был еще и лоцманом, — причем поговаривали, что он стал лоцманом только из жадности, чтобы не платить денег за проводку своего корабля, — так вот Вилдад, стоя на носу, унылыми псалмами подбадривал матросов, поднимавших якорь, а они отзывались на его псалмы каким-то легкомысленным припевом о красотках из Бубл-Эйли.

Тем временем Фалек продолжал неистово ругаться и богохульствовать, так что я даже подумал, как бы он, чего доброго, не потопил судно прежде, чем мы поднимем якорь, и с этой мыслью я невольно замешкался возле ворота, на который накручивалась якорная цепь, но в тот же момент почувствовал внезапный толчок в зад. Я обернулся и с ужасом увидел позади себя Фалека, который как раз выводил свою левую ногу из непосредственного соприкосновения с моим телом. Это был первый в моей жизни пинок в зад.

— Вот, значит, как служат на торговых судах! — орал Фалек. — Шевелись ты, баранья башка! Шевелитесь, дьяволы, чтобы кости трещали, к чертовой матери! Пошевеливайтесь вы, ублюдки! И ты, дьявольский Квебек! А ты чего дрыхнешь, рыжий! Говорят тебе: шевелись! А ты, в шапочке, — тебя это не касается? Шевелитесь, поворачивайтесь, черт вас возьми!

С такими проклятиями он метался возле борта, то и дело пуская в ход свою ногу, между тем как невозмутимый Вил- дад продолжал уныло бормотать свои псалмы.

Наконец якорь был поднят, паруса поставлены, и мы стали плавно удаляться от берега. Когда короткий северный день незаметно растворился в вечерней мгле, мы были уже в океане, и морозные брызги одели нас льдом, точно сверкающими латами. Длинные ряды китовых зубов вдоль бортов светились в лунном сиянии, а гигантские ледяные сосульки свисали с носа «Пекода», будто белые бивни огромного слона.

Долговязый Вилдад стоял на носу, и всякий раз, когда судно зарывалось в зеленые волны, вздрагивая обмерзшим своим корпусом, сквозь свист ветра и звон снастей можно было различить его спокойный голос и слова псалма:

Раскинулись под солнцем богатства Ханаана

Зеленые холмы и тучные поля.

Лежит пред иудеями за брегом Иордана

обещанная Господом земля.

Никогда еще эти слова не звучали для меня так сладостно. Они были полны надежд и обещаний. И пусть сейчас я весь промок до нитки, пусть я дрожу от холода, потому что морозная ночь и буря властвует над океаном, все равно где- то впереди меня ждут прекрасные гавани, и солнечное небо, и зеленые луга, круглый год покрытые свежей нетоптанной травой.

Наконец мы настолько удалились от берега, что лоцман был уже не нужен, и парусный бот, сопровождавший нас, подошел к борту, чтобы забрать Вилдада и Фалека.

Они были очень взволнованы, особенно Вилдад. Ему ужасно не хотелось покидать этот корабль, отправляющийся в долгое и опасное плавание, корабль, на котором его старый товарищ уходил капитаном, снова пускаясь навстречу ужасам яростного океана. Ему не хотелось расставаться с судном, в которое было вложено все его богатство, заработанное многолетним трудом. И бедный старый Вилдад все мешкал и бесконечно оттягивал свой отъезд. Он возбужденно ходил по палубе, еще раз спустился в каюту капитана, чтобы сказать последнее «прощай», снова вернулся на палубу, потом поглядел вверх, потом направо, потом налево; ухватил за руку верного Фалека и, подняв фонарь, с минуту стоял, мужественно глядя в его лицо и словно говоря: «Ничего, мой друг Фалек, я выдержу это. Да, выдержу».

Сам Фалек отнесся к расставанию более философски, но, несмотря на это, на глазах у него сверкнули слезы, и он тоже не раз проделал путь от борта до капитанской каюты.

Но вот, наконец, он решительно обернулся к своему другу:

— Капитан Вилдад, — сказал он, — пойдем, старый друг, нам пора… Эй, на палубе! Брасопить грота-рей!.. На боте! К борту, живо!.. Осторожнее, осторожнее!.. Пошли, Вилдад, старина! Прощайся… Удачи тебе, Старбек, удачи и вам, мистер Стабб. Прощайте все, желаю счастья. В этот самый день ровно через три года я вас всех жду к себе ужинать. Еще раз — прощайте и будьте счастливы!

— И да пребудет с вами господь бог! — чуть слышно пробормотал Вилдад. — Надеюсь, скоро установится хорошая погода и тогда капитан Ахав появится среди вас. Яркое солнце — вот все, в чем он нуждается. А этого у вас будет предостаточно, как только вы доберетесь до тропиков. Будьте осторожны в преследовании китов, мистер Старбек! А вы, гарпунщики, берегите вельботы, ведь хорошие доски подо-рожали в этом году на три процента. И не забывайте молиться, братья мои. Да, вспомнил: парусные иглы лежат в зеленом сундучке. И поменьше промышляйте в божьи праздники, это великий грех. Но и хорошего случая не упускайте — зачем отвергать дары господа бога? Приглядывайте за бочонком с патокой, мистер Стабб, в нем, кажется, небольшая течь. Прощайте! Прощайте! Да, мистер Старбек! Не держите слишком долго сыр, а то он испортится. Да с маслом будьте поаккуратнее — за него плачено по двадцать центов за фунт. И помните: если вы… 

— Идем, капитан Вилдад, хватит тебе болтать. Пошли, пошли! — с этими словами Фалек потянул его за собой к борту и оба спустились в бот.

Бот отошел от «Пекода». Он уходил все дальше. Сырая холодная ночь легла между нами. С тяжелым сердцем мы трижды прокричали «ура» и вслепую погрузились в пустынную Атлантику.

Глава семнадцатая

В защиту китобоев

Итак, мы с Квикегом стали китобоями, но профессия эта не считается особенно благородной, и если в светском обществе кто-нибудь отрекомендуется гарпунщиком, то вряд ли ему окажут такую же честь, как, скажем, морскому офицеру, — и потому я считаю своим долгом разоблачить эту несправедливость.

Несведущие люди полагают, что добыча китов — это та же бойня, а китолов, имеющий дело с кровью и грязью, ничем не отличается от обыкновенного мясника. Я не стану спорить, мы, конечно, мясники, но в таком случае еще более кровавыми мясниками следует считать всех прославленных полководцев, которым вы воздаете всяческие почести. Что же касается крови, китовых кишок и внутренностей, которые загрязняют палубы наших судов, то разве их можно сравнить с ужасными полями сражений, усеянными трупами людей.

Но посмотрим на дело с другой стороны, и я докажу вам, что китобои заслуживают всеобщего уважения.

Вы знаете, что одно время у голландцев китобойные флотилии возглавляли адмиралы? А король Франции Людовик Шестнадцатый на собственные деньги снаряжал экспедиции за китами и даже пригласил во Францию несколько потомственных нантакетских китобоев. А Британское правитель-ство, между 1750 и 1788 годами, чтобы поощрить своих китобоев, наградило их миллионом фунтов стерлингов. И, наконец, известно ли вам, что у нас в Америке сейчас занимаются китобойным промыслом более восемнадцати тысяч человек? Они составляют экипажи семисот парусных кораблей, и общая стоимость их добычи составляет почти семь миллионов долларов. Неужели все это не свидетельствует о том, что китобойный промысел укрепляет могущество государств?

Но это еще не все. Я утверждаю, что нет другой профессии, которая имела бы для человечества столь важное значение. Ведь именно китобои, рыская по океанам, открывают неизвестные острова и архипелаги. И если теперь корабли Америки и Европы спокойно заходят во многие порты, то пусть они славят китобоев, которые первыми побывали на этих берегах и установили связи с туземцами. Я утверждаю, что десятки нантакетских капитанов, имена которых никому не известны, заслуживают не меньшего почета, чем Кук, Ванкувер, Крузенштерн и другие известные всему миру мореплаватели, потому что им, этим отважным нантакетским капитанам, приходилось почти без оружия сражаться с дикарями, населявшими неведомые земли, и с акулами, населявшими неведомые моря.

Именно китобои первыми обогнули мыс Горн. Благодаря им Перу, Чили и Боливия были освобождены от испанской зависимости. И Австралия, в сущности, стала процветающей страной из-за китобоев. После того, как ее случайно открыл один голландский моряк, еще долгое время ни одно судно не решалось пристать к ее таинственным берегам, и только китобои отважились на это и поделились своими сухарями с первыми европейскими поселенцами, умиравшими там голодной смертью. И Полинезию первыми посетили китобойные суда, проложившие туда путь миссионерам и купцам.

Но, может быть, вы скажете, что китобойный промысел не вдохновил ни одного известного писателя? Ошибаетесь: в самой известной на свете книге — в священном писании можно найти первое изображение грандиозного кита Левиафана. А первый отчет о китобойной экспедиции написал норвежский король Альфред Великий. И в этом нет ничего удивительного, потому что китобойный промысел — это вполне царственное занятие, — не зря ведь древний английский закон объявил кита «королевской рыбой». И действительно: нет в природе другого живого существа, в котором было бы столько величия. Даже небеса свидетельствуют об этом: китом названо одно из созвездий неба в южном полушарии.

Итак, шапки долой перед китобоем! Я знал одного 

гарпунщика, который забил за свою жизнь триста пятьдесят китов. По-моему, этот великий человек больше достоин славы, чем Александр Македонский, захвативший и разрушивший сотни городов. Что же касается меня самого, то должен вам признаться, что всем лучшим, что есть во мне, я обязан тем, что был китобоем, ибо китобойное судно стало для меня и школой, и университетом.

Глава восемнадцатая

Рыцари и оруженосцы

Старшим помощником капитана шел на «Пекоде» урожденный нантакетец мистер Старбек. Он, должно быть, родился во время голода или засухи, а может быть, нантакетское солнце, тридцать лет всходившее над его головой, вытопило из него все лишнее. Худощавость его не была ни следствием забот и волнений, ни, тем более, признаком телесной немощи; вовсе нет. Его чистая кожа туго обтягивала тело, забальзамированное железным здоровьем, и Старбек, словно египетская мумия, готов был встретить грядущие десятилетия, не поддаваясь ни полярным снегам севера, ни знойному солнцу юга.

В его глазах можно было увидеть отражение бесчисленных опасностей, с которыми ему пришлось сразиться. Это был стойкий и уравновешенный человек. Но, при всей закаленности его духа, долгое одиночество в бурных морях склонило этого от природы разумного моряка к различного рода суевериям. Он верил в предзнаменования и предчувствия, перед которыми нередко отступал его суровый разум. Но еще больше могли поколебать его твердость воспоминания о далеком доме, о сыне и молодой жене. И, подобно многим по-настоящему отважным и честным людям, он иногда сдерживал в себе внезапные порывы безрассудной отваги, понимая, что самое надежное и полезное мужество— это то, которое основано на трезвой оценке опасности, и что отчаянно храбрый товарищ может иногда оказаться опаснее труса. 

«Да, — говорил о нем Стабб, второй помощник капитана, — такого осторожного китобоя, как наш Старбек, пожалуй, нигде не сыскать».

Но мы еще увидим, что означает слово «осторожный», когда его произносит Стабб или вообще китобой.

Старбек не гонялся за опасностями и к храбрости отно-сился без всяких сантиментов; для него она была просто необходимой вещью, которая всегда под рукой и может потребоваться в любую минуту. Он считал, что храбрости, так же, как мяса и масла, следует иметь на корабле побольше, но тратить ее с умом. Он никогда не пускался в погоню за китом после захода солнца и не упорствовал, преследуя врага на своем вельботе, ибо рассуждал так: «Я плаваю по бурным океанам для того, чтобы, убивая китов, добывать себе пропитание, а вовсе не для того, чтобы киты с той же целью убивали меня». О том же, что сотни людей, увлекаясь преследованием, нашли свою смерть, Старбек знал лучше многих других, потому что в бездонных глубинах океана погибли и отец его, и брат.

И если, несмотря на эти воспоминания, рассуждения и суеверия, Старбек вступил в смертельные схватки с волнами, ветрами и исполинскими чудовищами, сохраняя при этом замечательную отвагу, то это оттого, что он действительно был человеком необычайного, выдающегося мужества, к которому в глубине души стремится каждый из нас.

Второй помощник капитана, Стабб, был уроженцем мыса Код. Беспечный весельчак, он невозмутимо встречал любые опасности и в самые критические минуты оставался спокойным и беззаботным. Во время смертельных схваток с китом он командовал вельботом так, будто сидел за праздничным столом и матросы были его дорогими гостями. В своей лодке он старался устроиться наиболее удобно и комфортабельно, словно это была не лодка, а роскошный экипаж. А в схватке с разъяренным китом он спокойно и даже небрежно приподнимал свою безжалостную острогу, как слесарь, насвистывая, берется за молоток. И даже вонзая острогу в обезумевшее от ярости чудовище, он не переставал напевать свою любимую песенку. Я не знаю, что он думал о смерти, да и думал ли о ней вообще, но, если даже как-нибудь после сытного обеда ему и пришла в голову мысль о смертном часе, то скорее всего он представлял себе свой смертный час как некую команду, что-то вроде: «Всех свистать наверх!», а что там наверху придется делать, это уж там видно будет, и нечего об этом думать раньше времени.

Но что особенно помогало Стаббу так весело и бесстрашно нести бремя жизни, так это его трубка, потому что короткая черная трубочка во рту была столь же неотъемлемой частью его лица, как, скажем, его широкий приплюснутый нос, хотя, честно говоря, я скорее могу себе представить, как Стабб вылезает из-под одеяла без носа, чем без трубки. Возле своей койки он постоянно держал несколько набитых трубок и, отправившись на боковую, мог не вставая выкурить их все до последней, разжигая одну от другой и тут же набивая снова, чтобы они всегда были наготове, — ведь, одеваясь утром, Стабб первым делом совал не ноги в брюки, а трубку в зубы. Я думаю, что беспрерывное курение и было главной причиной его отлич-ного расположения духа, потому что дым его трубки как бы разгонял все горести и заботы, которые, как всем известно, по утрам витают в воздухе, и над землей, и над морем.

Третьим помощником капитана был Фласк, уроженец Тисбери, что на острове Вайньярд — низенький, крепкий, румяный мужичок, весьма задиристо настроенный по отно-шению к китам, будто они были его личными врагами, которых он должен немедленно уничтожать, где бы их ни увидел. Никакого восхищения или благоговения перед исполинскими размерами и тайными повадками китов он не испытывал, опасности в сражении с этими чудовищами не находил и вообще могучий властелин океанов был в его представлении чем-то вроде мыши, или, лучше сказать — водяной крысы, охота на которую требовала лишь самой малой хитрости и сноровки. Эта глуповатая отвага способствовала несколько легкомысленному отношению Фласка к промыслу, и он преследовал свою добычу исключительно ради удовольствия, так что трехлетние скитания по океанам он воспринимал всего лишь как веселую прогулку.

Три помощника капитана — Старбек, Стабб и Фласк — были самыми главными людьми в экипаже «Пекода». Им поручалось командование тремя вельботами. В предстоящем грандиозном сражении, когда капитан Ахав пошлет на врага всю свою армию, эти три китобоя должны стать как бы командирами трех полков. Еще их можно было бы сравнить со средневековыми рыцарями, вооруженными зазубренными острогами, словно длинными пиками; — тем более, что у каждого командира вельбота, подобно их средневековым коллегам, есть как бы оруженосец — это гарпунщик, который во время боя подает рыцарю-китобою запасную острогу вместо погнутой в схватке или выбитой из рук.

Обычно командира вельбота и гарпунщика связывает очень близкая дружба, поэтому совсем не лишнее здесь упомянуть гарпунщиков «Пекода» и сказать, кто из них плавал на чьем вельботе.

Прежде всего, я назову Квикега, которого взял на свой вельбот Старбек. Но с Квикегом мы уже знакомы.

Следующим идет Тэштиго, чистокровный индеец из Гейхеда, западной оконечности острова Вайньярда, откуда происходят самые отважные гарпунщики Нантакета. Длинные прямые черные волосы Тэштиго, его выступающие скулы и сверкающие глаза неоспоримо доказывали, что он унаследовал кровь гордых охотников, некогда бродивших по лесным дебрям с луком в руках по следам диких лосей. Тэштиго был оруженосцем Стабба.

Третьим гарпунщиком был Дэггу — черный, как смоль, негр — гигант с поступью льва. В ушах у него болтались два золотых кольца, таких огромных, что матросы называли их рымами и поговаривали, что не худо бы их приспособить для крепления фалов. Еще в юности Дэггу нанялся на китобойное судно, как-то посетившее уединенный залив на его родном побережье, и с тех пор многие годы провел в охоте за китами, почти не сходя на берег, и, быть может, поэтому он сохранил в неприкосновенности чувство собственного достоинства, свойственное воинственным дикарям, и, надменный, как жираф, расхаживал по палубе во всем великолепии своего гигантского роста. Глядя на него снизу вверх, белый человек чувствовал себя маленьким и немощным и был похож на белый флаг, молящий о перемирии могучую черную крепость. Смешно сказать, но этот черный гигант был оруженосцем крошечного легкомысленного Фласка.

Что же касается остальных членов нашего экипажа, то почти все они были рождены на различных островах, то

есть были коренными островитянами — и в прямом и в переносном смысле. Я хочу сказать, что каждый из нас жил сво-ей собственной жизнью, со своими радостями, привязанностями, надеждами, — жил как бы на маленьком островке среди мирового океана несправедливости, горя и обид. И вот все мы объединились под водительством старого Аха- ва и плывем в одном фарватере, чтобы выследить все зло этого мира и призвать его к ответу. Немногие из нас выйдут живыми из этого поединка. Не вернется маленький негритенок Пип. Он уйдет из мира раньше всех. Бедный мальчик из Алабамы! На баке нашего мрачного «Пекода» вы скоро увидите его с тамбурином в руках, и он будет бить в свой тамбурин, как бы предвидя тот час, когда ему прикажут вскарабкаться на бесконечную мачту, которая достигает самого неба, оттуда он будет бить и бить в свой тамбурин, и хотя здесь, на земле, его считали трусишкой, там, на небе, он будет прославлен как герой.

Глава девятнадцатая

Капитан Ахав

Прошло несколько дней, а капитан Ахав все еще не выходил из своей каюты. Его помощники аккуратно сменяли друг друга на вахте, и можно было подумать, что они полновластные командиры корабля, если бы временами они не спускались в капитанскую каюту, возвращаясь оттуда с приказами столь неожиданными и безапелляционными, что сразу обнаруживалась вся условность их власти.

Каждый раз, поднимаясь на палубу, я нетерпеливо глядел на шканцы, не увижу ли там капитана; теперь, посреди бескрайнего океана, смутное беспокойство, которое вызывала у меня загадочность Ахава, превратилось в глубокое смятение, и все чаще вспоминались странные бессмысленные пророчества придурковатого оборванца Илии. Но когда, охваченный тревогой, я оглядывал палубу, то ее безмятежность всякий раз убеждала меня в бесчеловечности моих опасений. Слов нет, наша команда представляла собой довольно пеструю толпу, но это я объяснял своеобразием самой профессии китобоев. А трое старших офицеров, помощников капитана — отличных командиров и опытных моряков — были будто специально подобраны так, чтобы рассеять все тревоги и сомнения.

Мы покинули гавань на рождество, и первые дни нас преследовала суровая стужа. Но мы плыли на юг, зима оставалась позади, и с каждым часом становилось все теплее. И вот, в одно туманное утро, которое никак нельзя было назвать холодным, когда подгоняемый попутным ветром «Пекод» несся вперед, упрямо разрезая океанские волны, я поднялся на палубу. Взглянув на шканцы, я увидел— там стоял капитан Ахав.

Никаких следов болезни на нем не было заметно. Он казался человеком, обгоревшим в пламени, которое опалило его тело, но не успело обглодать его. Весь он был как будто отлит из бронзы, такая в нем чувствовалась могучая сила. Через его лицо проходила странная мертвенно-синяя полоса, начинавшаяся где-то под седыми волосами и уходившая по шее за воротник. Она напоминала след, который иногда оставляет молния на коре дерева. Никто не знал, была ли у него эта полоса от рождения или же это след какой-то ужасной раны. Один пожилой индеец из Гейхеда, земляк Тэштиго, утверждал, что, только достигнув сорока лет от роду, получил Ахав это клеймо, и не в яростной схватке с врагами на земле, а во время одного ужасного шторма в океане. Однако другой матрос, которого весь экипаж считал кем-то вроде прорицателя, утверждал, что если капитан Ахав удостоится обычного погребения (что очень мало вероятно, — добавлял он шепотом), то те, кто его будут обмывать, увидят, что это у него вовсе не шрам, а родимое пятно от макушки и до самых пят.

Хмурое лицо Ахава, прорезанное мертвенно-синей полосой, так поразило меня, что я не сразу даже заметил, насколько мрачность всего его облика усиливалась оттого, что он опирался на искусственную костяную ногу. Я уже раньше слышал, что его нога была сделана из полированной челюсти кашалота. Тот же старый индеец из Гейхеда говорил: «У берегов Японии его корабль потерял все мачты, а сам он потерял ногу. Тогда он сделал себе и новые мачты и новую ногу».

Необычная поза старого капитана поразила меня. На юте «Пекода» вдоль обоих бортов под самыми вантами в досках палубы были просверлены отверстия глубиной около полудюйма. Укрепив костяную ногу в таком отверстии и поднятой кверху рукой держась за ванту, капитан Ахав стоял, выпрямившись во весь рост, и не отрываясь смотрел на море. Безграничная твердость была в этом взгляде и упрямая целеустремленность. Капитан молчал; молчали и его помощники, но выражения их лиц и почти неприметные жесты свидетельствовали о том, что они чувствуют себя в беспредельной власти угрюмого капитана, стоявшего рядом с ними с царственным достоинством и погруженного в неведомые думы, таинственные страдания и величественное горе.

Первый раз Ахав недолго пробыл на воздухе и скоро вернулся в каюту. Но с этого дня его часто можно было увидеть у борта. Он или стоял, уперев искусственную ногу в опорное углубление, или сидел на табурете, который тоже был сделан из китовой кости, или медленно прохаживался по палубе. По мере того, как небо становилось яснее и солнце светило приветливее, он все меньше времени проводил в своей каюте, как будто лишь мертвящий холод зимнего моря понуждал его к уединению. Мало-помалу он стал почти весь день проводить на залитой солнцем палубе, но ничего не делал и приказов не отдавал и от этого казался таким же ненужным, как лишняя мачта на корабле. Впрочем, промыслового района мы еще не достигли, все необходимое делали помощники капитана, так что Ахаву пока еще нечем было разогнать мрачные тучи, громоздившиеся на его высоком челе.

Но постепенно летняя веселая погода, лаская старика солнечными лучами и завораживая нежными тонами синего неба, рассеивала его тоску, и, подобно старому дубу, который радуется первым весенним росткам на своем корявом теле, Ахав тоже как бы оттаивал и возвращался к жизни.

Глава двадцатая

Стычка на шканцах

Через несколько дней все льды остались за кормой и над океаном распростерлась теплая и ясная весна. Прекрасны были величавые и надменные звездные ночи. Это великолепное торжество природы сообщало достоинство и могущество не только внешнему миру, но и проникало в души людей, и когда над водой опускался тихий и ласковый вечер, память ткала из его нежных сумерек чистые воспоминания. И душа старого Ахава откликнулась на это колдовство.

Старики не любят спать; как будто чем дольше живет человек, тем более сон напоминает ему о смерти. Седобородые капитаны весьма охотно расстаются с койкой, чтобы нанести визит на спящую палубу. Так было и с Ахавом. Почти все ночи он проводил на шканцах, только изредка заглядывал в свою каюту и, спускаясь по узкому трапу, шептал про себя такие слова: «Будто спускаешься в склеп. Нет, слишком ты стар, капитан, чтобы добровольно ложиться на койку, ведь скоро тебе придется ложиться в могилу».

И вот, каждые сутки, как только поднималась на палубу ночная вахта и моряки наверху охраняли сон моряков, оставшихся внизу, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящих товарищей, молчаливый рулевой начинал поглядывать в сторону капитанской каюты: и почти сразу же из люка появлялась голова капитана, который, крепко ухватившись за железные поручни, с трудом преодолевал последние ступеньки трапа.

В ночные часы он обычно воздерживался от хождения по палубе, чтобы шагами не разбудить своих усталых помощников, которые, услышав его костяную поступь, быть может, увидели бы во сне лязгающие акульи зубы. Но однажды он вылез на палубу и, глубоко задумавшись, забыл о стуке своей костяной пяты. Растревоженный его тяжелыми шагами, проснулся Стабб и тоже поднялся на палубу.

— Что ж, — заметил он каким-то неуверенно шутливым тоном, — если капитану Ахаву хочется ночью гулять по палубе, то тут, конечно, ничего не скажешь, но… может быть, следовало бы как-нибудь приглушить шаги… ну, допустим, навертеть комочек пакли на…

Ах, Стабб! Ты еще не знал своего капитана!

— Разве я пушечное ядро, Стабб, что ты хочешь присобачить ко мне пыж? — ответил Ахав. — Я забыл о проклятой костяшке, это верно, но ты иди к себе, иди вниз, в свою еженощную могилу, где такие, как ты, спят, завернувшись в саван, чтобы поскорее к нему привыкнуть. Вниз, пес! Быстро! В конуру!

Ошеломленный столь неожиданным оборотом дела, гневом и презрением, которые прозвучали в последних восклицаниях капитана, Стабб на мгновение лишился речи, а затем с достоинством произнес:

— Я не привык, чтобы со мной так обращались, сэр! Да, не привык!

— Прочь! — крикнул Ахав и резко шагнул в сторону, словно спасаясь от яростного соблазна.

— Нет, сэр, обождите! — проговорил Стабб. — Я не стану покорно выслушивать, когда меня называют псом, сэр.

— Тогда я назову тебя трижды ослом, ишаком и мулом. Убирайся прочь сейчас же, или я успокою тебя навеки!

И Ахав шагнул к нему с такой злобой, что Стабб невольно отшатнулся.

«Никогда еще я не сносил такого оскорбления, — думал Стабб, спускаясь по трапу. — Может быть, вернуться и дать ему пощечину? Или… Да что это со мной?.. Или… встать на колени и молиться на него?.. Н-да, это была бы первая молитва в моей жизни… Странно, очень странно, что это со мной происходит… Да и сам он какой-то странный. Ах, задери его дьявол, это самый странный капитан, с каким только приходилось мне плавать. Как он на меня накинулся! А глаза — как ружейные дула! Уже не сумасшедший ли он? Во всяком случае ясно, что он что-то задумал и это так же верно, как то, что по палубе кто-то ходит, если доски скрипят под ногами. Ведь он за сутки и трех часов не проводит на койке, да и тогда не спит. Говорил же мне стюард Пончик, что к утру вся постель старика измята, простыни сбиты, одеяло скручено чуть ли не в узел, а подушка раскалена, будто на ней лежал только что обожженный кирпич. Да, горячий человек! Может быть, его мучает это самое… эта совесть, как ее называют на берегу? Говорят, это похуже флюса… А может быть — нервы? Ладно уж, то ли это или другое, только побереги меня бог от таких вещей… Хотел бы я только знать, для чего он каждую ночь спускается в трюм, в кормовой отсек. Что ему там надо? Кому это он там назначает свидания?.. Ну, не загадочно ли это?.. А впрочем, черт с ним, пойду спать. Ради хорошего сна стоило родиться на свет. А ведь младенцы с этого и начинают: как только родятся, так сразу же и принимаются спать. Если подумать, так это тоже довольно странно: зачем было родиться, если все спать и спать?.. Вообще, черт побери, мир полон загадок, да только незачем обо всем ломать голову. «Не думай» — вот моя одиннадцатая заповедь. А двенадцатая: «Спи, когда спится». Итак, за дело: пойду спать… Неужели он действительно обозвал меня псом?.. Проклятый старик! Да вдобавок еще назвал ослом, ишаком и мулом!.. Хорошо еще, что не ударил!.. А может быть, и ударил, только я не заметил, уж больно меня поразило выражение его лица… Что это со мной? Господи, а может быть, все это только приснилось мне?.. Пожалуй, лучше всего отложить это дело в сторонку да поскорее на свою койку, а утром, при дневном свете, там разберемся…»

Глава двадцать первая

Трубка Ахава

Когда Стабб ушел, Ахав постоял еще немного, потом подозвал вахтенного и, как бывало уже не раз, послал его вниз, в свою каюту, за костяным табуретом и трубкой. Раскурив трубку, он поставил табурет у борта и уселся, покуривая.

Несколько минут густые клубы табачного дыма окутывали его лицо, но потом он вынул трубку изо рта и, держа ее в руке, обратился к ней с такими словами:

— Что же это такое? И табак уже не радует меня? О моя верная трубка! Плохи, значит, мои дела, если даже твои чары на меня не действуют! Зачем же тогда напрасно пыхтеть и выпускать изо рта дым, как подбитый кит выпускает в воздух свой последний фонтан? На что же ты теперь нужна мне, трубка?..

И он швырнул горящую трубку в море.

Глава двадцать вторая

Сон Стабба

На следующее утро Стабб говорил Фласку:

— Такой я видел страшный сон, что страшнее и не придумаешь. Мне приснилось, что наш старик пнул меня своей костяной ногой в зад. Ну я, конечно, захотел ему дать сдачи, так у меня нога чуть не отвалилась, клянусь тебе богом! Я хочу его пнуть, и ничего не получается, и самое интересное, что при этом я все время про себя рассуждаю. «Подумаешь, — говорю я себе, — разве это оскорбление, если он пнул меня костяной ногой? Вот если бы своей собственной ногой он меня пнул, тогда другое дело, тогда это было бы оскорбление, а то ведь он пнул меня не настоящей ногой и не какой-нибудь там сосновой деревяшкой, а отличной искусственной ногой, сделанной из самой лучшей китовой кости, так что этим даже

можно гордиться». Вот как я рассуждал сам с собой и при этом все же хотел его пнуть, и никак у меня это не получалось. Ну, что ты скажешь об этом сне, Фласк?

— А что сказать? Глупый сон, вот что скажу.

— Может быть, и глупый, да только я после этого сна стал умнее. Погляди, вон он там стоит, наш старый капитан, и глядит вдаль! Так вот я понял, что лучше нашему старику не перечить и делать все, как он скажет… Кстати, что он там кричит?.. Слышишь?..

— Эй, на мачтах! — кричал Ахав. — Глядите в оба! Тут должны быть киты. Если увидите Белого Кита, то зовите меня. Слышите?

— Ну как тебе это нравится, Фласк? Белый Кит — а? Нет, тут нужно быть начеку, видать, Ахав задумал что-то неладное!

Глава двадцать третья

Обед в кают-компании

В полдень стюард Пончик, высунув из люка свою физиономию, похожую на сдобную булочку, приглашает к обеду своего верховного повелителя. Капитан Ахав, сидя в одном из вельботов, только что определил положение солнца и теперь, вооружившись карандашом, безмолвно высчитывает местонахождение судна. Вместо бумаги он использует свою костяную ногу, на ней что-то пишет, стирает и снова пишет. Ахав сидит, как сидел, занятый вычислениями, будто он и не слышал приглашения стюарда. Но вот, ухватившись за ванты, он вылезает из вельбота и удаляется в свою каюту, по пути небрежно и величественно обратившись к своему первому министру: — Мистер Старбек, обедать!

Первый министр, мистер Старбек, прислушивается к ша-гам своего короля, и только когда, по его предположениям, король уже уселся за стол, он встает, не спеша идет по палубе, важно поглядывает на стрелку компаса и, любезно пригласив к столу второго министра, спускается вниз, вслед за королем. 

Второй министр, мистер Стабб, некоторое время медлит, делает вид, что осматривает снасти, затем, для чего-то легонько подергав грота-брас и убедившись в том, что эта важная снасть цела и надежна, тоже подчиняется обычному распорядку и, бросив на ходу: «Обедать, мистер Фласк!», удаляется вслед за первым министром.

Третий министр, мистер Фласк, оставшись на шканцах один, по-видимому, чувствует большое облегчение. Он подмигивает каким-то воображаемым зрителям и, быстро сбросив башмаки, прямо над головой короля и двух первых министров начинает отплясывать какой-то отчаянно веселый, но совершенно бесшумный танец. Потом он ловко забрасывает свою шапку на верхушку бизани и, продолжая резвиться, спускается вниз, пока не доходит до двери кают- компании, где на секунду останавливается, мгновенно меняет выражение лица, и в каюту входит уже не веселый и независимый коротышка Фласк, а смиренный и ничтожный раб.

Ахав восседает во главе стола безмолвный и величе-ственный, как лев, окруженный львятами, или как седовласый отец, окруженный почтительными сыновьями. Вот старик берет нож, чтобы разрезать поставленное перед ним жаркое, и сотрапезники глядят на него молча — ни за какие блага не решатся они нарушить это благоговейное молчание. Когда же он поднимает на вилке кусок мяса, делая тем самым знак первому министру подвинуть свою тарелку, Старбек принимает выделенную ему порцию смиренно, как подаяние, и жует ее молча, даже скрипом ножа по тарелке опасаясь нарушить торжественную тишину. А между тем Ахав никому не запрещал разговаривать.

Бедняге Фласку за этим столом отведена роль младшего сына. Ему достаются худшие куски жаркого, и если бы к столу была подана курица, он получил бы от нее одни лапки.

Ах, бедный коротышка Фласк! Если кто имеет против него зуб, то пусть посмотрит, каким бессловесным дурачком сидит тот за обедом. Да и что это за обед? Являться к столу он должен последним, а уходить первым. Никакая сила не может заставить третьего помощника остаться за столом, после того как первый и второй помощники закончили трапезу. И бедный Фласк всегда вставал из-за стола полуголодный. Став офицером, он обрек себя на постоянное недоедание. С каким восхищением вспоминал он о тех кусках говядины, которые ему удавалось вылавливать в котле, когда он был простым матросом и ел в общем кубрике! «С тех пор, как возвысилось мое общественное положение, — говорил Фласк, — мир и довольство навеки покинули мой желудок. Вот вам плоды удачной карьеры! Вот она, тщета славы! Вот они, противоречия жизни!»

Ахав и три его помощника составляли, так сказать, первую смену обедающих. После того как они уходили, стюард смахивал со скатерти крошки и приглашал вторую смену — гарпунщиков.

В отличие от своих командиров, жующих и глотающих с величественным безмолвием, гарпунщики — народ лихой и отчаянный — ели весело и шумно, а жевали, чавкали, хрустели костями и отрыгивали пищу так громко, что было слышно даже за дверью. Они-то уж не встанут из-за стола, пока не наедятся до отвала! А у Квикега и Тэштиго был такой аппетит, что они требовали от Пончика, чтобы тот тащил им куски солонины покрупнее, величиной, эдак, с половину бычьей туши. И если он поворачивался недостаточно быстро, то Тэштиго запускал ему в спину вилку, вроде того, как он запускал гарпун в кашалота. А однажды, резвясь и дурачась после сытного обеда, великан Дэггу, схватив стюарда в охапку, уложил его под хлеборезку, а Тэштиго в это время громовым голосом потребовал, чтобы Пончика поскорее разделали и подали к столу, потому что ему, Тэштиго, очень хочется обглодать его косточки. Словом, жизнь цивилизованного стюарда, вынужденного прислуживать диким людоедам, была вовсе не сладкой. И не салфетку ему следовало бы повесить на руку, а щит.

К счастью, эти дикари появлялись в кают-компании только во время трапез. Хотя в китобойном флоте и считается, что эта каюта принадлежит всем офицерам, но Ахав, как, впрочем, и все остальные американские капитаны-китоловы, придерживался в этом вопросе иного мнения. Он считал, что каюта принадлежит только ему, а помощники и гарпунщики сюда допускаются лишь благодаря его, капитана, любезности. Так что жили помощники и гарпунщики, по существу, не в каюте, а вне ее, и, надо сказать, проигрывали от этого не так уж много, ибо она имела весьма мало общего с тем, что мы привыкли называть кают-компанией. Обстановка в ней была отнюдь не компанейская, а

скорее наоборот, потому что Ахав был не тем человеком, чтобы проводить время в компании других. Хотя он и жил среди людей, но был похож на старого медведя, который с наступлением осени спешит забиться в свою унылую берлогу.

Глава двадцать четвертая

Дозорный на мачте

С восхода и до заката солнца на мачтах всех американских китобойцев каждые два часа сменяют друг друга дозорные. Их выставляют сразу же, как только судно выходит из гавани; если же, после трех-четырех лет плавания, возвращаясь на родину, корабль заполнил добычей не все трюмы и бочки, то, в надежде добыть еще хотя бы одного кита, дозорные остаются на своих постах до тех пор, пока корабль не войдет в гавань. Таким образом, сложив все те часы, которые китобой проводит на верхушке мачты, мы убедимся, что эти часы в своей совокупности составляют несколько месяцев.

Я не могу, к сожалению, сказать, что место, где китобою приходится проводить так много времени, имеет какие- либо удобства или что-нибудь, похожее на уют. Дозорному приходится стоять на двух тонких параллельных брусьях, которые прикреплены к верхушке грот-мачты, а если иметь в виду, что при этом волны швыряют корабль из стороны в сторону, то надо признаться, что здесь не уютнее, чем на рогах у разъяренного быка.

И все-таки стоять на мачте в хорошую погоду в тропических широтах — это такое удовольствие, которое стоит всех невзгод. Особенно, если ты человек мечтательный. Стоишь себе один, возвышаясь над качающейся палубой, словно шагаешь по океанскому простору на гигантских ходулях. Кругом — величественная стихия, наверху — безмятежное южное небо; все дышит покоем и настраивает на беззаботность. О чем заботиться там, где нет ни газет, ни новостей, ни семьи? Даже не думаешь о том, что сегодня на обед, потому что неизменное меню уже составлено на

несколько лет вперед и все припасы для него надежно упрятаны в трюмы.

Обычно, когда наступала моя очередь быть дозорным, я не спеша карабкался по вантам навстречу Квикегу или кому-нибудь другому, спускавшемуся вниз, чтобы уступить мне свое место на верхушке мачты; мы оба останавливались на марсе поболтать, потом оба продолжали свой путь — один вниз, другой — наверх; потом, присев на мар- са-рей, я оглядывал все свое громадное водное хозяйство и только после этого неторопливо добирался до верхушки.

Должен признаться, что дозорным я был неважным. Разве мог я, забравшись на такую высоту, где рождались и мысли, соответствующие этой высоте и обнимающие собой всю вселенную, разве мог я на такой высоте помнить главную заповедь дозорного? А заповедь эта гласит: «Не зевай, смотри в оба и обо всем, что заметишь, кричи вниз»!

Я должен по-дружески предупредить вас, владельцы китобойных судов: если к вам придет наниматься бледный юноша с высоким лбом и мечтательными глазами, не берите его в команду, он слишком склонен погружаться в размышления. Такой мечтатель может проторчать на мачте хоть всю жизнь, но это не принесет вам никакой прибыли. Не зря ведь один гарпунщик сказал однажды такому вот юному философу:

— Эй ты, обезьянка! Мы больше года уже плаваем, а ты еще не заметил ни одного кита. Что-то, когда ты стоишь на мачте, киты нам попадаются реже, чем зубы у курицы!

Может быть, и правда, киты не попадались на пути корабля, когда этот юноша был дозорным, а может быть, целые стада китов проплывали мимо, только зачарованный ритмичным покачиванием мачты и своими мыслями, которые в том же медлительном ритме сменяют одна другую, этот одинокий мечтатель погружался в необъятную бездну своей души, и далекий плавник, мелькнувший в океане, как и все другое, мимо чего скользит взор, представлялись ему каким-то неясным воплощением его грез, растворяющихся во времени и пространстве.

Но горе тебе, если погруженный в эти поэтические грезы, ты забудешься и передвинешь ногу или разожмешь руку, сжимающую тонкий поручень! В тот же миг ты с ужасом вернешься к действительности; и может случиться, что

в этот прекрасный солнечный день, когда так прозрачен воздух и ласковы волны, ты сорвешься с мачты и с ужасным коротким криком полетишь вниз головой в морскую пучину и навсегда скроешься в ее синеве. Помните об этом, о юные мечтатели!

Глава двадцать пятая

Золотая монета

Через несколько дней после истории с трубкой, как-то после завтрака Ахав поднялся из каюты на палубу. В это время дня он, подобно большинству других капитанов, имел обыкновение прогуливаться на шканцах точно также, как сухопутные братья моряков имеют обыкновение после завтрака прогуливаться в саду.

Костяная поступь громко раздавалась по всему судну, и однообразный маршрут капитана от грот-мачты до нактоуза и обратно был отмечен на палубе маленькими выбоинами, которые оставлял после себя каждый его шаг. И, как шаги его оставляли следы на палубе, так и одинокая, неутомимая мысль оставляла следы на его лбу, искореженном мрачными морщинами. В это утро морщины его были глубже, чем обычно, и глубже, чем всегда, вонзался в палубу его костяной каблук; неотступная тяжкая мысль, владевшая им безраздельно, казалось, шагает вместе с ним по шканцам от грот-мачты до нактоуза и обратно.

— Ты заметил, Фласк? — прошептал Стабб. — Цыпленок уже стучится в скорлупу. Скоро вылупится.

Так прошел день: Ахав ненадолго уходил в свою каюту, но почти сразу же снова появлялся на палубе, и все шагал по ней и шагал, все с той же исступленной неподвижностью во взгляде.

Когда спустились сумерки, он остановился у борта, вставил костяную ногу в опорное отверстие, ухватился за ванту и приказал Старбеку собрать всю команду.

— Сэр? — недоуменно произнес Старбек, услышав приказ, который отдается на корабле лишь в самых чрезвычайных обстоятельствах. 

— Всех на ют! — повторил Ахав и крикнул вверх: — Эй, мачтовые! Быстро — вниз!

Все собрались на шканцах, со страхом и удивлением глядя на Ахава, мрачного, как небо перед бурей, а он, взглянув на людей, шагнул вперед и возобновил свою угрюмую прогулку по палубе, словно перед ним не было ни души. Опустив голову, нахлобучив шляпу, он шагал и шагал, не слыша удивленного шепота матросов, но вдруг остановился и неистово выкрикнул:

— Люди! Что вы делаете, когда замечаете кита?

— Подаем голос! — хором откликнулись матросские глотки.

— Отлично! — восторженно воскликнул Ахав, словно радуясь дикому воодушевлению, которое вызвал у матросов его неожиданный вопрос. — А что вы делаете потом?

— Спускаем вельботы и идем в погоню!

— И под какую песню гребете?

— «Убитый кит или разбитый вельбот!»

Странное, яростное одобрение разгоралось во взгляде капитана при каждом ответе, а матросы с недоумением переглядывались, не понимая, почему от таких праздных, казалось бы, вопросов в них тоже разгорается какая-то свирепая радость. Внезапно повернувшись и крепко, почти судорожно ухватившись за ванту, Ахав сказал:

— Вы, мачтовые, уже слышали от меня приказание по поводу Белого Кита. Теперь я обращаюсь ко всем: ищите его!.. Видите эту золотую монету? — Он поднял кверху испанский дублон, сверкающий в солнечных лучах. — Цена ей шестнадцать долларов. Разглядите ее получше. Мистер Старбек, подайте мне молоток.

Пока Старбек ходил за молотком, Ахав тщательно тер золотой диск полой своего сюртука, словно желая, чтобы золото сверкало еще ярче. Взяв у Старбека молоток и держа его высоко поднятой рукой, а другой рукой подняв монету, он шагнул к грот-мачте и торжественно заявил:

— Тот из вас, кто первым увидит кита с белой головой, морщинами на лбу и свернутой челюстью, тот, кто первым увидит белоголового кита с тремя ранами у хвоста по правому борту, тот, кто первым крикнет, что видит Белого Кита, тот получит этот золотой!

— Ура!.. Ура!.. — кричали матросы, размахивая зюйдвестками, пока Ахав прибивал монету к мачте.

— Итак, помните о Белом Ките! — воскликнул Ахав и бросил на палубу молоток. — Навострите глаза, братцы! Вглядывайтесь в воду, ищите в ней белое пятно, и если заметите хоть белую точку, подавайте голос.

С особенным интересом прислушивались к словам капитана гарпунщики, а при упоминании о свернутой челюсти и морщинистом лбе, каждый из них вздрогнул, как будто вспомнил что-то страшное из своего прошлого.

— Капитан Ахав, — спросил Тэштиго, — не тот ли это белый кит, которого называют Моби Дик?

— Моби Дик? — воскликнул Ахав. — Так ты знаешь Белого Кита, Тэш?

— Он еще так странно взмахивает хвостом, когда уходит под воду, да, сэр? — медленно проговорил Тэштиго.

— И фонтан у него тоже не такой, как у других китов, так ведь, капитан? — спросил Дэггу. — Он какой-то особенно раскидистый и очень недолгий, верно?

— Ив ней гарпун! — закричал Квикег. — Одна гарпун, два, три… много-много гарпун и все вот так… крутить, крутить… — и он принялся вращать рукой, будто откупоривая бутылку.

— Как штопор! — радостно подсказал ему Ахав. — Да, Квикег, все гарпуны, застрявшие в нем, перекручены и согнуты; ты прав, Дэггу, фонтан у него похож на сноп пшеницы; верно, Тэштиго, он взмахивает хвостом, будто это кливер, сорванный шквалом. Смерть и дьявол! Это Моби Дик! Моби Дик! Моби Дик!

— Капитан Ахав, — проговорил Старбек, который все это время внимательно приглядывался к нему с возрастающим недоумением и вдруг как бы догадался, в чем дело. — Я тоже слышал о Моби Дике, не тот ли это Моби Дик, который оставил тебя без ноги?

— Кто рассказал тебе об этом? — спросил Ахав, но не стал ждать ответа и добавил: — Да, Старбек, да, друзья мои, это Моби Дик сломал мою мачту, это Моби Дик поставил меня на безжизненный обрубок, да, да, это он, Моби Дик, — и будто звериный стон вдруг вырвался из его груди: — Да, это он, этот самый дьявольский кит срезал мою палубу и навеки сделал меня жалким калекой. — Он простер руку к небу и выкрикнул неистовые проклятия: — Да, да! И я буду искать его и за мысом Доброй Надежды, и за мысом Горн, и за Норвежским Мальштремом, и в пламени погибели, и не будет мне покоя ни днем ни ночью, пока я его не настигну! Вот для чего нанялись вы на этот корабль, люди! Чтобы в обоих полушариях преследовать Белого Кита, чтобы гнаться за ним до тех пор, пока он не выпустит в воздух свой последний, черный от крови, фонтан и пока на волнах не закачается его белая туша! Что вы ответите мне, люди? Готовы ли заключить со мной договор? С виду вы не похожи на трусов.

— Готовы! Готовы! — закричали гарпунщики и матросы, обступив своего отчаянного капитана. — Уж мы его разыщем! Уж мы наточим свои остроги, он не уйдет от нас, этот Моби Дик!

— Благослови вас бог! — не то всхлипнул, не то выкрикнул капитан. — Благослови вас бог, люди! Эй, стюард! Неси бочонок рому!.. Но что с тобой, Старбек? Или ты не решаешься пуститься вслед за Моби Диком? Уж не боишься ли ты его?

— Я не боюсь ни Белого Кита, ни черной смерти, капитан, — ответил Старбек. — Но я служу на этом судне для того, чтобы бить китов, а не мстить за своего командира. Сколько бочек наполнит нам твоя месть, если-она и удастся тебе, капитан? Сколько дадут за нее на нантакетском рынке?

— На нантакетском рынке! Ох-хо! Подойди-ка поближе, Старбек; ты низко метишь, мой друг. Думаешь, деньгами можно измерить удачу? Так вот что я тебе скажу: пусть торгаши набьют «Пекод» хоть чистым золотом, все равно, все равно, говорю я тебе, мое богатство будет не в трюме, а здесь, здесь, смотри! — Так говорил Ахав, ударяя себя в грудь.

— Но как можно мстить бессловесной твари! Твари, которая ранила тебя, подчиняясь слепому инстинкту? Ведь это безумие!

— Низко метишь, Старбек, говорю я тебе, — повторил Ахав. — Все, что мы видим, это лишь маски, но сквозь каждую маску, во всех делах и событиях можно разглядеть истинную суть. Так вот, ты видишь в Белом Ките только бессловесную тварь, я же вижу в нем жестокую силу, воодушевленную неистощимой злобой. И эту злобную силу, эту непостижимую злобу я ненавижу больше всего на свете; и мне безразлично, кто он такой, этот Белый Кит, орудие ли он чьего-либо неведомого замысла или сам он источник зла, но я обрушу на него всю свою ненависть, потому что он для меня как стена, а я перед ним как заключенный, и мне не вырваться на свободу, пока я не разрушу стену своей тюрьмы. И ты не гляди на меня так, Старбек! Взгляд тупицы нестерпимее очей дьявола. Но вот ты бледнеешь и готов ринуться на меня с кулаками. Мой жар раскалил в тебе гнев, Старбек, это хорошо. И ты не сердись на меня, потому что сказанное сгоряча — не в счет. Ты лучше погляди на гарпунщиков, как в них пылает страсть, ты погляди на этих диких леопардов, жаждущих сразиться с Моби Диком! Ты лучше погляди на матросов, разве они не заодно с Ахавом? Взгляни на Стабба, на того чилийца, все, все единодушны. Нет, Старбек! Не устоять одинокому деревцу против такой бури. Да и о чем тут речь? Добыть кита — подумаешь, какое это дело для Старбека. Не отступит же первый гарпун Нантакета, когда каждый матрос уже схватился за оселок? А?.. Ну вот, я уж вижу, что тобой овладело смущение, что общий вал подхватил и тебя. Что же ты молчишь? А впрочем, твое молчание говорит за тебя. — В сторону: — Пламя исходит из моих расширенных ноздрей. И он вдохнул уже его. И теперь он не станет перечить мне.

— Господи, спаси меня, — еле слышно шепчет Старбек. — Спаси нас всех, господи!

Но торжествующий свою победу Ахав не слышал ни смиренной мольбы Старбека, ни тихого смеха, донесшегося из трюма, ни зловещего гудения ветра в снастях, он не видел, как вдруг заполоскались и захлопали по мачтам обвисшие паруса, словно у «Пекода» опустились руки в предчувствии недоброго. Прошло мгновение, и снова зажглись упорством глаза Старбека, замер тихий смех в трюме, подул ветер и надулись паруса, и вот уже корабль, как и прежде, гордо врезаясь в волны, плывет вперед. О, предостережения и знаки! Отчего вы так спешите исчезнуть?

— Вот и ром! — воскликнул капитан Ахав и, приняв из рук стюарда полный ковш, приказал гарпунщикам взять гарпуны. Гарпунщики со своим оружием встали против него, трое помощников с острогами встали рядом с ними, матросы окружили их. Ахав посмотрел в глаза каждому, и в ответ его взгляду во всех глазах зажигался дикий огонь.

— Пей и передавай дальше! — сказал Ахав, протягивая

ковш стоящему поблизости матросу. — Пусть пьют все. По кругу, по кругу! Отхлебывай, да поживей передавай другому. Отличный ром. Он жжет, как копыто дьявола! Все идет хорошо. Пей, пей! Дьявольская влага уже выглядывает змеями из ваших глаз! Великолепно! Уж видно дно! Давай сюда ковш — наполним его снова. Стюард! Наполни ковш! Слушайте теперь, мои храбрецы! Я собрал вас здесь, вокруг себя; вы, помощники со своими острогами, стойте здесь, а гарпунщики с гарпунами пусть стоят там, а матросы пусть окружат нас кольцом… Вот так! А ковш уж опять полон. Давай его сюда, стюард!.. Скрестите передо мной свои остроги, помощники! Дайте мне коснуться их, — с этими словами он вытянул руку, обхватил все три сверкающие остроги в месте их пересечения и резко рванул к себе, переводя свой огненный взгляд со Старбека на Стабба и со Стабба на Фласка, словно пытаясь усилием своей воли перелить в них часть исполинской силы, накопленной его неистовым духом. Но они не выдержали его яростного взгляда: Фласк и Стабб отвернулись, Старбек опустил глаза.

— Ну что ж, — сказал Ахав, — может быть, так лучше. Может быть, если бы я сумел передать вам свою страсть, то сам остался бы ни с чем, а вас она поразила бы насмерть… Так вот, друзья мои! Я назначаю вас виночерпиями трех моих братьев-язычников, вот этих знатнейших

и благороднейших господ, моих доблестных гарпунщиков, — и он обратился к гарпунщикам: — Отделите наконечники от древков!

Трое гарпунщиков молча исполнили приказ и теперь стояли перед капитаном, вознеся к небу острые трехфутовые лезвия своих гарпунов.

— Переверните их остриями вниз, раструбами вверх. Вот так. Отличные кубки… Теперь пусть приблизятся виночерпии и возьмут у вас кубки — я наполню их. — И медленно переходя от одного к другому, Ахав до краев наполнил огненной влагой раструбы гарпунов. — А теперь, помощники, передайте гарпунщикам эти чаши дружбы. Вот так. Пейте, гарпунщики, вы все теперь связаны нерасторжимым союзом. Пейте до дна, гарпунщики, вы, чье место на грозном носу вельбота, пейте до дна и клянитесь: смерть Моби Дику! Пусть небо покарает нас, если мы не настигнем Моби Дика и не предадим его смерти!

И с громкими проклятиями Белому Киту стальные чаши были разом опрокинуты в глотки.

Глава двадцать шестая

На закате

(Напитан Ахав сидит в каюте, смотрит в кормовой иллюминатор)

Белый след тянется за кормой. Грозные валы вздымаются, чтобы поглотить его. А там, вдали, на горизонте, золотой шар ныряет в синеву океана. Солнце с высоты опускается вниз, а моя душа устремляется все выше. Было время, когда и я любовался закатом, а теперь не то, теперь я разучился радоваться… Ну что ж, воодушевить команду было не так уж трудно. Я думал, что найдется хоть один упрямец. Но они воспламенились передо мной, как порох от спички. Да, но, воспламенив порох, спичка сгорает. И все-таки я сделал, что хотел, и доведу дело до конца. Они считают меня сумасшедшим — так сказал Старбек. Но я не сумасшедший, я безумец! Я само обезумевшее безумие. Заглянуть в свою душу — уже одно это было дерзким безумием. Мне предсказали, 

что я буду изувечен, и я действительно лишился ноги. Теперь же я предсказываю увечье тому, кто изувечил меня, и сам исполню свое предсказание.

Глава двадцать седьмая

В сумерки

(Старбен стоит, прислонившись к грот-мачте)

Моя воля сломлена, и кем? Безумцем. В единоборстве с ним отступил мой рассудок. Теперь я связан с ним навсегда, я на буксире у него, и мне нечем перерубить канат. Ужасный старик! Он повлечет меня к своей нечестивой гибели, а я, зная это, буду следовать за ним; протестуя в душе — буду подчиняться; ненавидя — буду жалеть его… А ведь еще не поздно, еще все можно изменить. Иссякла моя сила. У меня больше нет своей воли, он отнял ее. (С бана доносятся хохот, брань, песни).

Господи! Как она беснуется, эта банда мерзавцев! Какое веселье царит там, на носу, и какая тишина здесь, на корме. Наверное, и вся жизнь такова: с ликованием и весельем разрезает волны нос корабля, и там не хотят думать, что на корме царит уныние и мрак…

Глава двадцать восьмая

Поздний вечер

(Стабб на фон-мачте подтягивает брас)

Ха-ха-ха! Дело ясное. Я обдумал его вдоль и поперек — и вот мое мнение: ха-ха-ха-ха! Это самый верный ответ на всякий вопрос и са-мое верное решение обо всем, что непонятно. Ха-ха-ха-ха! И будь, что будет, а я пойду навстречу всему со смехом. Ха-ха-ха-ха!.. Это кто там зовет меня? Это вы, мистер Старбек? Сейчас, сэр, вот только подтяну брас, и все… Ха-ха-ха-ха!

Глава двадцать девятая

Полночь

(На бане пьяные матросы и гарпунщики. Одни стоят, другие сидят и лежат. И все поют хором).

Голос Старбека: Эй, на баке! Пробить восемь склянок!

Матрос из Нантакета: Слышите, вы! Восемь склянок. А ну-ка, черномазый Пип, пробей в свой колокол, а я пойду подыму подвахтенных. У меня такая глотка, что мертвый проснется.

Маленький негритенок Пип отбивает восемь склянок.

Матрос из Нантакета (кричит в люк): Первая вахта! Подымайтесь, черти!

Матрос из Голландии: Так ты их и разбудишь! Этот ром глушит наповал. Ори громче.

Матрос из Франции: Давайте, братцы, прежде чем швартоваться к койкам, спляшем-ка джигу! Согласны? Вот и новая вахта поднялась. Эй, Пип, чертенок, тащи свой тамбурин!

Пип: Да я не знаю, где он; мне бы поспать.

Матрос из Франции: Не найдешь тамбурина, так будешь играть на своем брюхе. Плясать! Плясать! А ну, веселей!

Матрос из Исландии: Мне бы под ноги лед, а не доски!

Матрос из Сицилии: А мне бы лужайку и девушек!

Матрос с Азорских островов (он принес тамбурин Пипа): Держи, чертенок! Давай веселей! Пляши, ребята!

Одни пляшут под тамбурин Пипа, другие спят среди снастей. Ветер разыгрывается. Волны все выше. Палуба раскачивается все сильнее.

Матрос с Азорских островов: Давай веселее, Пип! Бей, бей, колоти, чертенок, не жалей бубенцов!

Пип: Я и так их не жалею, вот еще один отлетел!

Матрос из Китая: Тогда стучи зубами, хлопай ушами, но чтоб было весело, Пип!

Тэштиго (покуривает трубку): И это белые называют весельем?

Старый матрос с острова Мэн: Вот как весело они пляшут, а ведь не думают, что у них под ногами. А под ногами-то — бездонная могила. Как подумаешь, сколько там скелетов и черепов среди подводных водорослей! Ну что ж, видно, вся жизнь — это бал над могилой. Пляшите, пляшите, сынки, пока молоды!

Ветер все больше усиливается, начинается шторм. Все утомлены пляской, останавливаются, отдыхают.

Матрос из Нантакета: Нелегкая работа, что и говорить. Дай-ка покурить, Тэштиго.

Матрос из Индии: Сейчас нам, братцы, прикажут убирать паруса.

Матрос с острова Мальта: Да, теперь вместо нас пляшут волны! Здорово откалывают!

Матрос из Португалии: Как бьют они о борт! Готовься, ребята! Сейчас будем брать рифы. Настоящая схватка еще впереди.

Матрос из Дании: Ничего! Наше старое корыто знай себе поскрипывает, а пока оно скрипит — все в порядке.

Матрос с острова Мэн: А мачты-то как дрожат!.. Эй, рулевой, крепче держи руль! В такую погоду не один корабль пойдет ко дну! А кругом черно, как в гробу.

Дэггу: Кто боится черноты, тот пусть меня боится. Я — сама чернота.

Матрос из Испании: Опять он хвастается своей силой. (Приближается к Дэггу). Это ты верно сказал: твоя раса — черное пятно на человеческом роде.

Дэггу: Хочешь меня обидеть?

Матрос из Сант-Яго: Испанец с ума сошел, все еще пьян, наверное…

Матрос из Нантакета: Вон молния сверкнула.

Матрос из Испании: Это не молния, это Деггу оскалил зубы.

Дэггу (свирепея). А ты сейчас подавишься своими зубами, белая образина! (бросается на испанца).

Матрос из Испании: Вот когда я всажу в тебя нож, черная громадина!

Все: Дерутся! Дерутся!

Матрос из Ирландии: Бей его, испанец!.. Ударь его, Дэггу! Так его! Ура! Вот это драка!

Матрос из Англии: Отберите у него нож!.. Отдавай нож!

Голос Старбека со шканцев: Марсовые к вантам! Убрать брамсели и бом-брамсели! Взять рифы у марселей.

Все: Держись! Шквал идет! Пошевеливайтесь, мальчики!

Пип (в страхе забился под шпиль): Мальчики! Господи, спаси от таких мальчиков! Ой, какой грохот! Кажется, лопнул кливер-леер!

Опять! Прячься, прячься, Пип, это спускают бом-брам-реи.

Ой, как мне страшно, страшнее, чем одному в лесу во время бури. Ну и шквал! А они ничего не боятся, эти люди. Они сами пострашнее, чем любой шквал! Белые люди! Белая пена! Белый Кит! Ой, меня всего трясет, как мой тамбурин.

Этот старый дьявол поклялся, что убьет Белого Кита, и все с ним заодно. О громадный белый бог, который живет где-то там, за этими грозными тучами, пожалей маленького черного мальчика! Ему страшно здесь внизу, он боится этой бури, он боится этих людей! Спаси меня, белый бог!

Глава тридцатая

Моби Дик

Я, Измаил, был в этой команде. Мои крики вливались в общий хор, моя клятва скрепила общую клятву; и я орал громче других, потому что в душе моей был страх. Таинственное, необъяснимое чувство сроднило меня с Ахавом, и его неугасимый огонь стал моим огнем. Вот рассказ о Белом Ките, о злобном чудовище, которого мы все поклялись уничтожить, чего бы это нам ни стоило.

Много лет назад в отдаленных морях, посещаемых только охотниками на кашалотов, стал появляться одинокий белый кит. Далеко не все китоловы знали о его существовании; видели его лишь немногие, а число таких, кто пускался за ним в погоню и вступал с ним в бой, было и вовсе ничтожно. Необычайная длительность китобойных рейсов, разбросанность китобойных судов по всей водной поверхности нашей планеты, безлюдные широты, по которым бродят они в поисках добычи, иногда по целому году не встречая других судов и не слыша никаких новостей, — все это затрудняло распространение среди китобоев достоверных сведений о Моби Дике. И все-таки каждый раз, когда какой-нибудь капитан сообщал, что встретился с кашалотом невероятной величины и редкостной злобы, который, нанеся судну серьезные повреждения, сам ускользнул невредимым, — всякий раз находились люди, считавшие вполне вероятным, что кашалот этот никто иной, как Моби Дик. Однако нередко, преследуя кашалота и подвергаясь коварному, жестокому и злобному нападению гигантского животного, китобои не догадывались, что встретили Моби Дика, а ужас, который пришлось им испытать, считали обычным в китобойном промысле.

Те же, кто, прослышав уже о Моби Дике, замечал в волнах его белую тушу, поначалу пускались за ним так же бесстрашно, как и за любым другим кашалотом, но преследование неизменно оканчивалось катастрофой — не только сломанными и вывихнутыми руками и ногами, но и бедствиями более значительными и страшными.

Многочисленность поражений постепенно все увеличи- 

вала ужас перед Моби Диком. К тому же всякие приключения, случившиеся на море, еще в большей степени, чем приключения, совершившиеся на суше, распускаются пышным цветом самых невероятных подробностей. И насколько море превосходит в этом отношении сушу, настолько китобои превосходят в невежестве и суевериях других моряков.

Поэтому не удивительно, что слухи о Белом Ките, пере-брасываясь с корабля на корабль и с моря на море, стано-вились все более страшными и фантастическими, обрастая туманными намеками на то, что это чудовище порождено сверхъестественными силами и, быть может, даже в образе Моби Дика появляется сам дьявол. Так что постепенно Моби Дик стал внушать китоловам такой панический страх, что большинство желало избежать встречи с ним. Однако немало китобоев были достаточно отважны, чтобы, увидев белое чудовище, не уклоняться от боя. Но были и такие, кто, несмотря на все легенды и суеверные слухи, искали встречи с Моби Диком и были готовы преследовать его, чтобы померяться с ним силой.

Одним из самых нелепых предположений, высказываемых относительно Белого Кита, было дикое утверждение, что он вездесущ и что его одновременно можно встретить под разными широтами. Конечно, наивно верить этой басне, но все же, быть может, в ней отразилась действительно существующая тайна подводных течений, в наше время еще до конца не изученных. Некоторые, например, утверждают, что на очень большой глубине существуют весьма быстрые течения, благодаря которым киту удается с фантастической скоростью переместиться в какое-нибудь крайне отдаленное место. Во всяком случае, от американских и английских китобоев можно услышать немало рассказов о том, как в северной части Тихого океана им случалось забивать китов, в чьих телах находили наконечники гарпунов, запущенных у берегов Гренландии, причем между этими событиями иногда проходило всего несколько дней.

Наслышавшись о многократных отчаянных схватках, из которых Белый Кит неизменно выходил живым, многие китобои пошли в своих суевериях еще дальше и объявили Моби Дика не только вездесущим, но и бессмертным, уверяя, что можно усеять его бока целыми рощами гарпунов и он все равно уйдет целым и невредимым, а если когда-нибудь и выпустит фонтан крови, так это будет всего лишь дьявольской уловкой, и через день среди океанских вод, за сотни миль от места схватки, китобои снова увидят над его белой тушей прозрачный столб воды.

Но даже и помимо сверхъестественных домыслов, в действительном облике этого кита, в его неповторимых при-знаках, оставалось еще достаточно мощи, чтобы поразить человеческое воображение. От других кашалотов его отли-чали не только громадные размеры, но и необыкновенный, белоснежный, изрезанный морщинами лоб и высокий белый горб, по которым его мог узнать каждый, кто хоть раз видел его прежде.

Все его тело было покрыто светлыми пятнами, полосами и прожилками, будто обернуто в обрывки савана, и когда в жаркий полдень он скользил по темно-синим волнам, оставляя в кильватере молочный пенный след, искрящийся на солнце, это было зрелище, достойное славы Белого Кита.

Не редкостные его размеры, не удивительный цвет и даже не искривленная хищная челюсть внушали особенный ужас, а беспримерная коварная злоба, которую он проявлял в схватках. Самыми страшными были его вероломные отступления.

Со всеми очевидными признаками тревоги пустившись в бегство от торжествующих преследователей, он, как рас-сказывали, мог внезапно повернуться и, бросившись на вельбот, разнести его в щепы.

Погоня за ним не раз приводила к гибели китобоев, и при этом каждый раз Белый Кит действовал с такой дьявольской хитростью, что ни одно свершенное им убийство или увечье невозможно было объяснить инстинктом самозащиты неразумного существа.

Нетрудно представить себе, в какую ярость погружались его отчаянные преследователи, когда, несмотря на всю их отвагу и все мастерство, они после каждой схватки с этим белым дьяволом, раненые, истерзанные, захлебывались в воде среди обломков своих вельботов.

Один капитан, увидев вокруг себя щепки, оставшиеся от трех его вельботов, и множество воронок, увлекающих в бездну доски, весла и раненых людей, схватил с кормы разбитой шлюпки такелажный нож и, ослепленный гневом, кинулся на кита, пытаясь простым шестидюймовым лезвием достичь злобного сердца в глубине исполинской туши. Этим капитаном был Ахав. И вот тогда-то внезапным движением серповидной челюсти Моби Дик скосил у Ахава ногу, точно косарь травинку на лугу.

Нет причин сомневаться в том, что именно с этого рокового дня стала расти в Ахаве безумная ненависть к Моби Дику. Она все больше и больше стискивала его душу, и ему уже казалось, что Моби Дик — не только виновник его физических страданий, но и причина его душевных мук. Белый Кит стал для Ахава воплощением всех сил зла, которые от сотворения мира терзают человечество, всего того, что есть в жизни дурного, коварного, отвратительного. Все это слилось в бредовых видениях Ахава с обликом Белого Кита, а приобретя обличье, стало доступно для преследования и мести; и искалеченный, полубезумный человек восстал против этого воплощения зла и несправедливости и обрушил на его белый горб всю ярость своего раскаленного сердца.

Не думаю, чтобы эта навязчивая идея впервые пришла к нему в момент получения увечья. Тогда, бросившись с ножом на чудовище, он только поддался внезапно вспыхнувшей в нем страсти, и когда кит жестоко рассек его, навряд ли чувствовал что-нибудь, кроме мучительной боли. Но потом, возвращаясь домой, он много месяцев метался на койке в своей каюте, один на один со своим страданием; и вот тогда, наверное, его растерзанное тело и израненная душа, соединившись воедино, породили безумие. Тогда-то и стал он временами впадать в буйное помешательство: при этом, даже искалеченный и немощный, он проявлял столько силы, удесятеренной исступленным бредом, что помощники были вынуждены привязывать его к койке. Так в смирительной рубашке и качался он на своей койке, послушный отчаянным взмахам океанских волн.

Когда корабль пересек тропики, бред, казалось, покинул Ахава, оставшись вместе со штормами за мысом Горн. Иногда Ахав выходил из своей темной берлоги на солнечный свет, выходил с бледным, но спокойным лицом и отдавал вполне разумные приказания; и помощники благодарили бога, что безумие покинуло капитана. Они не знали, что человеческое безумие коварно, что помешательство Ахава не прошло, оно только отступило в более сокровенные глубины его души, где не потерялась ни одна крупица его безумия, но также не потерялась и ни одна капля его ума.

Могучий разум, который прежде служил Ахаву, теперь стал служить его безумию. Можно сказать, если только уместно здесь такое сравнение, что помешательство взяло штурмом его здравый ум и направило его на свою безумную цель.

В глубине души Ахав догадывался, что хотя все его поступки разумны, но цель и побуждения безумны; но, догадываясь об этом, он не мог ничего с собой поделать. По-видимому, сознавая себя душевно больным, Ахав скрывал это от других и, ступив наконец своей костяной ногой на твердую землю, произвел в Нантакете впечатление человека, глубоко потрясенного постйгшим его несчастьем, — и только.

Тем же, то есть постигшим его несчастьем, объясняла молва и приступы дикой ярости, иногда находившие на него, и мрачную его угрюмость, и морщины, избороздившие его лоб, так что никому даже и в голову не приходило, что он просто безумец, которому нельзя доверить управление кораблем. Наоборот, многие полагали, что теперь, после увечья, нанесенного ему китом, опаленный жаждой мести, он более, чем когда-либо прежде, пригоден для такого неистового и кровавого промысла, как охота на китов. А сам Ахав за семью замками упрятал в душе свою безумную тайну и никому не открыл, что на этот раз уходит в плавание на «Пекоде» не за добычей, а с одной-единственной целью — настичь и уничтожить Белого Кита.

Таков он, этот седой безумный старик, по всему свету гоняющийся за китом во главе шайки подонков, бродяг и дикарей. И экипаж, и офицеры как будто специально были подобраны судьбой, чтобы помочь маньяку осуществить свой бредовый замысел. Но как случилось, что все они с готовностью откликнулись на призыв Ахава, какая дьявольская магия завладела их душами? — объяснить этого я не могу. 

Что касается меня лично, то какой челн устоит на месте, если его потянет за собой на буксире могучий корабль?

Я отдался на волю пространства и времени и вместе с другими страстно желал разыскать Моби Дика, чтобы уни-чтожить это злобное и коварное чудовище.

Глава тридцать первая

Слышишь?

— Прислушайся, Кабако! Слышишь?..

Ночь. Луна. Матросы стоят цепочкой от одной из бочек с пресной водой до пустого бачка у гакаборта. Из рук в руки они передают ведра, наполняя бачок. Тишина. Только изредка звякнет ведро или всплеснет парусина. И снова тишина.

Матрос Арчи стоит в цепочке возле кормового люка.

— Слышишь, Кабако? — шепчет он своему соседу. — Слышишь шум?

— Ничего не слышу. Держи ведро!

— Подожди… Опять… Неужели не слышишь?.. Там, в трюме… Как будто кашель… вот, слышишь?

— Какой к черту кашель! Давай-ка пустое ведро.

— Опять. Прислушайся! Вроде кто-то храпит и воро-чается во сне.

— Это сухари ворочаются у тебя в брюхе, те сухари, что ты слопал за ужином. Только и всего. Эй, не зевай — держи ведро!

— Говори, что хочешь, да только слух у меня отличный.

— Известное дело. Ведь ты как-то за пятьдесят миль от дома услышал, как твоя старуха гремит посудой — или это был не ты?

— Смейся, смейся! Еще увидишь, чем это обернется. Говорю тебе, Кабако, что в трюме кто-то прячется. И сдается мне, что старик об этом знает. На днях я слышал, как Стабб говорил Фласку, будто чует что-то неладное…

— Хватит болтать без толку. Держи ведро!

Глава тридцать вторая

Ахав склонился над картами

После того, как безумная клятва подобно шторму прогремела над палубой корабля, Ахав спустился в свою каюту, достал из шкафа по-желтевшие морские карты и, расстелив их на столе, склонился над ними с карандашом в руках, прокладывая курс своей неслыханной погони.

Временами он отвлекался от карт, просматривал старые судовые журналы, лежавшие на столе, и снова наносил на карту извилистую линию.

Тяжелая висячая лампа раскачивалась над его головой, поскрипывая цепями, и замысловатые тени на стенах меняли свои очертания.

И так каждую ночь. Изучая карты всех четырех океанов, — глубины, отмели и приливы, — нанося на них рейсы китобойных судов, пути передвижения планктона, который служит пищей китов, выясняя по старым записям, в какие числа какого месяца и под какими широтами в прежние годы китобоям удавалось убить или хотя бы заметить кашалотов, Ахав пришел к выводу, что кашалоты появляются каждый год в определенных районах с такой же постоянностью, как перелетные птицы или косяки сельди.

Кроме того, он установил, что, передвигаясь из одного района в другой, кашалоты плывут как бы по определенным неведомым людям дорогам, так что, зная эти незримые океанские дороги, можно предугадать встречу с китами не только в общеизвестных местах промыслов, но и во всей необъятности океанских просторов.

Но не стада кашалотов интересовали старого, одержи-мого капитана. Ему нужен был всего один-единственный кит-отшельник, чей белый горб и морщинистый лоб где-то злобно режут сейчас океанские волны.

Чаще всего китобои встречали Моби Дика в экватори-альных водах Тихого океана. Именно там произошли все известные схватки с ним, там родились все легенды о нем, там произошла та роковая схватка, та трагическая 

встреча, после которой у Ахава появилась его неотступная мания.

Уже несколько лет подряд, с неизменностью солнца, в определенное время года Моби Дик появлялся в этом знойном и пустынном месте земного шара и оставался там довольно долго, хотя и не настолько долго, чтобы «Пекод», вышедший из Нантакета на рождество, мог застать его там в том же сезоне. Но безумный старик, ежедневно и еженощно сжигаемый своим безумием, не хотел и думать о том, чтобы отложить на целый год, на целых триста шестьдесят пять дней и ночей ту встречу, которая была для него свершением всех его стремлений и помыслов. Вместо того чтобы весь год провести в томительном и праздном ожидании на берегу, он решил направиться в Тихий океан незримыми и дальними китовыми дорогами и, занимаясь попутно обычным промыслом, зорко высматривать белогорбого отшельника, который, быть может, окажется где-нибудь на пути «Пекода», возвращаясь со своих пастбищ или направляясь к ним. «Но так или иначе, — думал Ахав, — на той широте или на другой, раньше или позже, на собственных пастбищах или вдали от них, но злобному чудовищу не избежать кровавой последней встречи, когда рука, держащая сейчас карандаш, сожмет и поднимет в воздух иное острие».

Глава тридцать третья

Первая схватка

День был пасмурный и душный; матросы лени- бродили по палубе или молча стояли у борта, глядя на тяжелые волны. Мы с Кви- кегом мирно вязали швартовый мат для нашего вельбота. Кругом была разлита такая тишина и царствовал такой покой, что на палубе все примолкли и как бы растворились в самих себе.

Но вдруг странный, протяжный, какой-то неземной звук заставил меня вскочить на ноги и уставиться на облака, откуда раздался этот дикий возглас. Высоко на салингах сидел Тэштиго; он весь устремился вперед и, указывая рукой куда-то вдаль, страстно всматриваясь в горизонт, все повторял и повторял с неистовой самозабвенностью пророка, узревшего в небесах предсказания будущего, этот воинственный вопль:

— Фонтан! Вон! Вон! Еще один! Фонтан! Фонтан!

— Где? Где?..

— Справа на траверзе. В двух милях от нас! Целое стадо!

В ту же минуту все на корабле пришло в движение.

— Хвосты показывают! — вскричал Тэштиго. — Уходят под воду!

— Стюард, живо! — воскликнул Ахав. — Время?

Пончик скатился вниз, взглянул на часы и сообщил капитану точное время.

Корабль привели к ветру, и теперь он спокойно покачивался на волнах. Тэштиго сообщил, что киты нырнули против ветра, так что мы рассчитывали увидеть их прямо по носу, ибо едва ли следовало ожидать, что кашалоты прибегнут к своему удивительному искусству — нырнув в одном направлении, под водой развернуться и поплыть в противоположную сторону — едва ли можно было ожидать от китов этого предательского маневра, поскольку не было причин полагать, что животных встревожили возгласы Тэштиго. Скорее всего, они попросту не заметили нашего корабля.

Один из матросов, не входивший ни в одну шлюпочную команду, сменил на мачте Тэштиго; дозорные с фока и бизани спустились на палубу, кадки с линем были установлены на местах, шлюпбалки выведены за борт, грота-рей обрасоплен, и три вельбота повисли над водой. Матросы встали вдоль бортов, в напряженном ожидании поставив ноги на планшир. И в этот момент раздалось внезапное восклицание, заставившее всех повернуть головы. Это был голос Ахава. Он появился на палубе, окруженный пятью туманными призраками, которые, казалось, только что возникли из воздуха.

Призраки бесшумно двигались, легко и быстро готовя к спуску вельбот. Этот вельбот считался у нас запасным, хотя его и называли капитанским из-за того, что он висел на шканцах по правому борту. Человек, стоявший теперь на носу этого вельбота, был высок и темнолиц, с единственным зубом ослепительно белого цвета, который зловеще торчал между серо-стальными губами. Тело темнолицего человека было упрятано в китайскую куртку из черной хлопчатобумажной материи и точно такие же шаровары. Сей беспросветный наряд был увенчан белым витком тюрбана, из-под которого виднелась уложенная вокруг головы коса. Помощники его не были так темнолицы, их кожа имела яркий тигрово-желтый оттенок, присущий исконным жителям Филиппин, — народности, известной своей дьявольской хитростью, из-за которой многие белые моряки считают их платными шпионами и тайными агентами самого дьявола.

Изумленные матросы все еще разглядывали незнакомцев, когда Ахав прокричал их белотюрбанному предводителю:

— Все готово, Федалла?

— Готово, — прохрипел тот.

— Спустить вельботы! — приказал Ахав. — Живо!

Такая могучая сила была в громовом голосе капитана, что, несмотря на замешательство, матросы разом перемахнули через планшир; завизжали блоки, и вельботы тяжело плюхнулись на воду. Китобои с молниеносной ловкостью, неведомой другим морякам, попрыгали с борта в лодки, далеко внизу покачивающиеся на волнах.

Едва только три вельбота отгребли от борта, как из-за кормы показался четвертый вельбот с незнакомцами на веслах. На корме его стоял Ахав и что-то кричал своим помощникам, командовавшим другими вельботами. Но внимание всех было приковано к темнолицему Федалле, и на вельботах не расслышали слов Ахава.

— Простите, капитан?.. — крикнул Старбек.

— Растянитесь! — приказал Ахав. — Пошире! Пошире! Фласк, спускайся под ветер!

— Да, сэр! — весело откликнулся коротышка Фласк, наваливаясь на огромное рулевое весло. — А ну, поднажмем! Еще разик! Вон кит, прямо по носу! Поднажмем! А ну, дружно! Еще раз! Чего ты уставился на этих желторожих, Арчи?

— Да я ничего, сэр! — отозвался Арчи. — Я давно про них знал. Говорил я тебе, Кабако, что в трюме кто-то есть! А, Кабако, говорил?

А с вельбота Стабба доносился его певучий голос:

— Жмите, жмите, детки мои! Жмите, ребятки! Жмите, крошки! — ласково обращался Стабб к своим матросам,

многие из которых все еще не могли отвести глаз от вельбота Ахава. — На кого это вы уставились? На тех парней, да? Эка невидаль! Жмите, ребята, а ну, навались как следует! Что нам за дело до дьявольских отродий? Черти тоже неплохие ребята! А ну, жмите, братишки! Еще раз! Вот это рывок что надо! Еще раз! Вот так! Трижды ура вам, мои мальчики, — да поможет вам бог! Вот сейчас идем, так идем!.. Только легче, легче, без лишней спешки! Так, так! Вот теперь в самый раз! Отлично!.. Не тяните! Быстрей! Раз! Раз! Навалитесь, говорю! Не слышите? Заснули, что ли? А ну, жмите, дьявол вас забери! Ах вы, оборванцы, бездельники, — спите вы, что ли? Да будете ли вы грести как следует, вонючки, дохлятина? За каким же дьяволом вы нанялись в матросы, если не можете грести как следует? Жмите, черт вас возьми! Лопни ваши глаза! Жмите, чтобы жилы гудели. Вот так! Гребите! Вот так! Здорово! Еще раз! А ну-ка, дернем, ложечки вы мои серебряные! Еще разок, заклепочки вы мои медные. Вот так! Хорошо! Еще раз!..

Речь Стабба приводится здесь так обширно потому, что он вообще отличался весьма своеобразной манерой обращения со своим экипажем, а тем более, когда обучал матросов искусству гребли. Но не думайте, что во время своей проповеди он действительно был способен с гневом обрушиться на свою паству. Вовсе нет — в этом-то и таится основное своеобразие его манеры. Он извергал на матросов самые страшные проклятия, но при этом в его тоне так причудливо сочетались бешенство и веселье, что ярость казалась всего лишь хорошей приправой к веселой шутке, и отличное это угощение не могло оставить равнодушным ни одного гребца — они охотно налегали на весла уже ради того, чтобы не портить хорошую песню. Да к тому же Стабб с таким беззаботным видом развалясь сидел на корме, так небрежно управлялся со своим кормовым веслом и так сладко зевал, широко разевая при этом пасть, что один вид беспечно зевающего командира успокаивал и приободрял команду.

Повинуясь приказу Ахава, Стабб шел теперь почти на-перерез Старбеку, и когда ненадолго их вельботы оказались рядом, Стабб окликнул его:

— Мистер Старбек! Хочу у вас кое-что спросить, сэр, если позволите.

— Да, — отозвался Старбек, ни на дюйм не повернув к нему своего окаменевшего лица, и негромко, но повелительно обращаясь к команде: «Жмите, матросы! Дружнее!»

— Что вы думаете об этих желтых парнях, сэр? — спросил Стабб.

— Не понимаю, как они пробрались на борт, — громко, но сдержанно ответил ему Старбек и тихо — матросам: «Сильнее! Нажимайте сильнее!» И снова громко: — Но вы не тревожьтесь, мистер Стабб… «Больше жизни, матросы!»… Все к лучшему, сэр. Главное, чтобы матросы налегали на весла, а там будь, что будет… «Жмите, матросы! Сильнее!»… Вот впереди кашалот — в нем уйма спермацета, мистер Стабб, это самое главное… «А ну, дружнее! Раз! Еще раз!»… Добыча и прибыль, сэр! Только за этим мы сюда и пришли… «Нажимайте, матросы, сильнее! Раз! Еще раз!»…

— Да, я и сам так думаю, — размышлял Стабб, когда лодки стали отдаляться друг от друга. — Так я себе и сказал, когда их увидел. Вот, значит, зачем старик так часто наведывался в трюм! Мне и Пончик говорил, что кто-то там спрятан. Все это, видно, для Белого Кита! Ну что ж, тут уж ничего не изменишь, ладно! Навались на весла, детки! Пока еще мы гонимся не за Белым Китом. А ну, дружнее! Вот так…

У многих матросов внезапное появление на борту «Пекода» желтолицых незнакомцев, и именно в тот момент, когда надо было спускать на воду вельботы, вызвало вполне понятное недоумение и даже некоторый суеверный страх, хотя все уже были несколько подготовлены к этой встрече неопределенными открытиями Арчи.

Спокойные объяснения Стабба также смягчали тревогу и недоумение, но все же оставалось еще немало поводов для самых невероятных предположений относительно того, зачем эти чужаки потребовались Ахаву.

Что же до меня, то я молча припоминал таинственные тени в тумане нантакетского рассвета, пробиравшиеся на «Пекод», и загадочные намеки безумного Илии.

Между тем вельбот Ахава, занимавший крайний левый фланг развернутого фронта лодок, мчавшихся к противнику, значительно опередил другие вельботы, что обнаруживало незаурядную силу и выносливость его гребцов. Эти создания, покрытые кожей тигрово-желтого цвета, казалось, были сделаны из стали и китового уса. Будто заведенные, они ритмично поднимались и опускались, и могучие рывки весел посылали лодку вперед с надежностью паровой машины. Сбросив свою черную куртку, Федалла греб на месте гарпунщика; его мощный обнаженный торс отчетливо вы-делялся на фоне скачущего вверх и вниз горизонта. На противоположном конце вельбота Ахав уверенно орудовал кормовым веслом. Но вот он внезапно замер и тотчас все пятеро гребцов застыли с поднятыми веслами. Все как бы мгновенно окаменели, и лодка беспомощно закачалась на волнах. Заметив это, в отдалении замерли и другие вельботы.

Киты скрылись под водой, и никто не мог определить, где они снова вынырнут. Но Ахав, находившийся к ним ближе всех, пристально всматривался в водную поверхность, будто видел, что делается в глубине.

— Внимание! — крикнул на своем вельботе Старбек. — Квикег, подымайся!

Ловко вскочив на треугольную площадку, устроенную на носу вельбота, Квикег выпрямился во весь рост и замер в нетерпеливой готовности. На корме вельбота была устроена еще одна точно такая же площадка, поднятая до уровня планшира. Там стоял сам Старбек и, покачиваясь вместе с лодкой, внимательно разглядывал волнующуюся синеву океана.

Командир третьего вельбота, коротышка Фласк, не удовлетворился кормовой площадкой в качестве пьедестала и забрался на верхушку лагрета — столба, упиравшегося одним концом в киль лодки, а другим — возвышавшийся фута на два над кормовой площадкой. В поперечнике лагрет не больше ладони, и Фласк, стоя на этой ладошке, был похож на мачтового дозорного, не покинувшего свой пост, хотя корабль уже затонул по самые клотики. Но рост коротышки Фласка совсем не соответствовал его высочайшим устремлениям, а потому кругозор, открывавшийся ему с лагрета, нисколько его не удовлетворял.

— Только и вижу, что до третьей волны! — с горечью воскликнул он. — Эх, поставить бы весло торчком, я бы на него забрался!

Услышав эти слова, гигант Дэггу, хватаясь за борт, чтобы не упасть, быстро перебрался на корму и, выпрямившись во весь свой исполинский рост, предложил себя Фласку в качестве дозорной вышки.

— Забирайтесь, сэр, мне на плечи. Вот вам мачта не хуже всякой другой.

— Спасибо, дружище. Хотел бы я только, чтобы ты был футов на пятьдесят повыше.

Расставив ноги, негр слегка пригнулся, подставил Фласку вместо ступеньки свою ладонь и, крикнув, чтобы тот подпрыгнул повыше, ловким движением закинул командира к себе на плечи, где тот и остался стоять в полный рост, опираясь для удобства на вытянутую вверх черную руку гиганта.

Новичку удивительно видеть, с какой привычной и бес-сознательной ловкостью сохраняет китобой равновесие в скачущем по бешеным волнам вельботе. Еще более странное зрелище представляет собой моряк, легкомысленно устроившийся на высоком и тонком лагрете. Но вид коротышки Фласка, балансирующего на плечах огромного негра, был уж совершенно невероятен. Каждую волну Дэггу встречал легким покачиванием своего прекрасного тела, возвышавшегося над бортом с небрежным величием. На его широких черных плечах маленький светловолосый Фласк казался не больше снежинки. И хотя красующийся коротышка в своем нетерпении то и дело дергался и в сердцах топал ногой, ни один лишний вздох не вырвался из царственной груди благородного негра. Видел я не раз, как Страсть и Тщеславие нетерпеливо топали ножками по нашей великодушной земле, но земля не изменила от этого ни своего движения, ни своего полета в пространстве.

А в это время командир последнего вельбота, Стабб, вовсе не проявлял такого пыла и нетерпения, как Фласк. «Быть может, киты уже просто нагулялись на поверхности океана и теперь, как им и положено, надолго ушли в глубину, — рассуждал сам с собой Стабб, — а коли так, то почему бы не скрасить томительное ожидание, выкурив трубочку, другую?» Он выдернул трубку из-за ленты на шляпе, где она неизменно торчала наподобие пера, набил ее, умял табак большим пальцем, но едва успел чиркнуть спичкой по своей шершавой ладони, как его гарпунщик Тэштиго, чьи глаза не отрывались от воды, молнией скользнул на свою банку и закричал:

— Вон они! Вон они! За весла!

В тот момент ни один сухопутный человек не разглядел бы в воде ни кита, ни селедки; решительно ничего, кроме зеленовато-белой пены и нескольких еле заметных облачков пара, относимых ветром над вскипающими валами. Но вдруг воздух над водой задрожал и заколыхался, как над сильно нагретой железной плитой. Китобои знали, что здесь, на небольшой глубине, плывут киты. Выдыхаемые ими облачки пара — первый признак, по которому китобои определяют приближение добычи.

Все четыре вельбота полным ходом устремились вперед.

— Давай, давай! — тихо говорил Старбек, но в его голосе слышались настойчивость и напряженность, взгляд его был устремлен в цель, и лодка неслась, послушная этому взгляду, точно стрелке надежнейшего судового компаса.

Старбек был немногословен со своей командой; молчали и матросы. Лишь изредка — и всегда внезапно — нарушал молчание его странный шепот, хриплый, когда Старбек приказывал, и мягкий, когда он просил.

Ну, а коротышка Фласк не шептал, а кричал во все горло:

— Жми да греми, гроза кашалотов! Эх, высадили бы вы меня на эти черные спины! Ну, сделайте это, братцы, и я отдам вам свою ферму на Вайньярде вместе с женой и детишками! Прямо на спину, а? О боже праведный, я совсем обезумел, так мне хочется поработать острогой! Вперед! Вперед! Вот она — белая вода! — Он сорвал с головы картуз, смял его и швырнул в воду, продолжая орать и бесноваться на корме своего вельбота.

— Поглядите-ка на него, — философски промолвил Стабб, с трубкой в зубах следовавший почти вплотную за лодкой третьего помощника. — Вот-вот его хватит удар, этого Фласка. А ну-ка, ударим и мы, мальчики! Ударим им в хвост и в гриву! Веселей, веселей, детки мои! На ужин-то у нас сегодня пудинг — не забывайте! Веселей, детишки, жмите, куколки, наваливайтесь, сосуночки мои! Но куда же это вы заторопились? Мягче, мягче, а главное — ровнее, друзья мои! Нажимайте на весла и не отпускайте их — жмите, всего-то и делов! Легче! Легче, говорят вам! Легче, печенка вам в глотку!

Но слова, которые непостижимый Ахав дарил своей тиг-

рово-желтой команде, лучше всего здесь опустить, ибо они не годны для слуха людей, живущих в цивилизованном обществе; только дерзким и хищным акулам, обитающим в бурных волнах, подобало слушать Ахава, когда он с неистовством на лице и горящими глазами гнался за своей добычей.

То было зрелище жуткое и удивительное! Гигантские валы могучего океана с нарастающим, гулким ревом катились за бортами вельботов. Лишь на один краткий миг вздымалась лодка на остром гребне волны, затем устремлялась в водяное ущелье, взлетала на вершину другого утеса и опять безудержно скользила по отвесному склону. Крики гарпунщиков сливались с возгласами командиров и хриплым дыханием гребцов. Распустив паруса, сверкающий белой китовой костью «Пекод» устремился к своим вельботам, как всполошившаяся наседка к своему выводку. Ни новобранец, угодивший в самое пекло боя, ни отлетевшая душа, попавшая в потусторонний мир, не испытывают тех безумных, немыслимых ощущений, какие владеют человеком в погоне за кашалотом.

Над морем повисли сумрачные облака, и белый след китов стал виден яснее. Фонтаны уже не мелькали где- то впереди, а поднимались справа и слева от нас. Стадо разделилось. Вельботы тоже устремились в разные стороны. По приказу Старбека мы поставили парус, и крепчающий ветер все быстрее гнал нас вперед. Вельбот летел с такой бешеной скоростью, что на подветренном борту невозможно было грести — весла вырывало из уключин.

Мы неслись теперь сквозь сплошную пелену тумана — ни корабля, ни вельботов не было видно.

— Вперед, матросы! — яростно шептал Старбек, заводя еще больше назад полотнище паруса: — Мы успеем забить его раньше, чем налетит шквал. Белая вода по носу. Навались!

Вскоре громкие крики справа и слева оповестили нас о том, что Фласк и Стабб подбили китов. Не успели отзвучать их победные возгласы, как раздался пронзительный шепот Старбека: «Встать!» — и Квикег с гарпуном в руке вскочил на ноги.

Хотя ни один гребец не мог видеть смертельной опас-ности, грозившей нам с носа, по напряженному лицу Старбека мы поняли, что настал решающий миг. К тому же мы отлично слышали тяжелый плеск за бортом, как будто полсотни слонов бултыхались в воде. А вельбот все летел и летел сквозь туман, и волны вокруг него вздымались и шипели, точно разъяренные драконы.

— Вот его горб! Вот он! Вот! — хрипло шептал Старбек. — Дай-ка ему! Дай!

С коротким отчетливым звуком Квикег метнул гарпун. В ту же минуту мы почувствовали сильный удар, и нос вельбота словно наткнулся на подводную скалу. Парус дернулся и опал. Обжигающий фонтан пара взлетел за бортом. Под нами что-то ворочалось и кувыркалось, как при землетрясении. Все мы очутились в воде, в белом кипении шквала.

Кит ушел, лишь едва задетый гарпуном. Вельбот почти затопило, но все же он кое-как держался на воде. Мы подобрали весла и, привязав их к планширу, забрались на свои места. Мы сидели по колено в воде — вода покрывала шпангоуты и бимсы, и вельбот был словно коралловый островок, выросший со дна морского.

Ветер завывал во всю мочь; волны сшибались лбами; шквал ревел и неистовствовал вокруг нас, словно пламя в сухих степях. Тем временем стремительные облака и несущиеся над нами клочья тумана становились все темнее; спускалась ночь. Корабль по-прежнему не был виден. Тщетно мы окликали другие вельботы — они не отзывались.

Перерубив бечевку, оплетавшую бочонок со спичками, Старбек после многих неудач умудрился наконец зажечь фонарь и, нацепив его на никому теперь не нужный багор, вручил сей светоч Квикегу — знаменосцу потерянных надежд. И дикарь сидел на носу, крепко держа эту неяркую свечку посреди всемогущей стихии — как символ изверившегося человечества, безнадежно вздымающего надежду во мраке отчаяния.

Промокшие и продрогшие, не зная, в какую сторону несет нас ветер, мы поднимали головы навстречу занимавшейся заре. Туман все еще стлался над водой, догоревший фонарь валялся на дне лодки. Внезапно Квикег вскочил на ноги и приставил ладонь к уху. В вое ветра он услышал слабый скрип снастей. И почти в тот же самый миг из тумана проступили неясные очертания чего-то огромного и

страшного. Перепуганные, мы попрыгали в воду. И как раз вовремя. Появившийся из тумана «Пекод» подмял под себя нашу лодку. Барахтаясь в воде, мы видели, как покинутый нами вельбот вертелся и переворачивался под форштевнем, словно щепка у подножия водопада; потом корабль наступил на него, и он исчез, чтобы снова появиться за кормой в виде груды разбитых досок.

Мы подплыли к остаткам вельбота и уцепились за них, и тут нас, наконец, увидели и благополучно подняли на борт.

Три других вельбота, заметив приближение шквала, успели перерубить лини своих гарпунов и вовремя вернуться на корабль. Нас на «Пекоде» уже считали погибшими, но легли в дрейф и выжидали утра, надеясь заметить хоть какое-нибудь вещественное доказательство нашей гибели — весло или хоть рукоятку от остроги.

Глава тридцать четвертая

Четвертое завещание

В этой странной и непонятной шутке, которую мы зовем жизнью, порой бывают моменты, когда человек начинает чувствовать смутное подозрение, что осмеян тут не кто иной, как он сам. И хотя редко удается смекнуть, что же, собственно, в этой шутке смешного, особенно если вам грозит опасность потерять голову или ногу, все же бывает, что в минуту смертельной серьезности и безнадежного страха вы вдруг начинаете улыбаться тому, что только что внушало вам ужас.

Именно в таком настроении я взбирался теперь на борт «Пекода».

— Квикег, — сказал я, когда меня втащили наверх и, встав потверже, я принялся стряхивать с себя воду. — Квикег, неужели такие штуки случаются часто?

Промокший не менее моего, Квикег довольно равнодушно ответил, что такие происшествия в жизни китобоев действительно не редкость. 

Тогда я обратился к Стаббу, который, застегнув на все пуговицы бушлат, спокойно курил под дождем свою трубку.

— Мистер Стабб, я слышал, как вы однажды говорили, будто мистер Старбек — самый предусмотрительный и осторожный китобой из всех, кого вы знаете. Если это верно, то, по-видимому, прыжок на спину кита в разгар шквала следует считать верхом благоразумия?

— А что ж, — ответил Стабб, — мне случалось и не такое!

Неподалеку от нас стоял коротышка Фласк.

— Сэр, — сказал я ему, — вы опытный китобой, а я еще новичок. Скажите мне, действительно ли это совершенно необходимо, чтобы гребцы надрывались из последних сил, устремляясь смерти в зубы, да еще при этом обернувшись к ней спиной?

— Да, это совершенно необходимо, — ответил Фласк. — Хотел бы я увидеть тех матросов, которые станут грести, сидя к киту лицом. Ха-ха-ха! Уж тогда он покажет им такое лицо, что не дай бог!

Так три беспристрастных свидетеля подтвердили, что шквалы и вынужденное купанье — самые обычные происше-ствия в той жизни, которую я себе избрал. И тогда я пришел к выводу, что самое разумное, — это поскорее спуститься вниз и написать свое завещание.

— Идем, Квикег, — сказал я, — ты будешь моим поверенным и наследником.

Может показаться странным, что моряки более всех остальных смертных любят возиться со своими завещаниями. Но это так. С тех пор как я попал на море, я занимался этим делом уже в четвертый раз. И вот, когда мое четвертое завещание было составлено и подписано, я почувствовал, что камень свалился с моего сердца. Ведь теперь моя смерть и мое погребение были заперты в сундуке, а я, можно считать, как бы воскрес, так что каждый прожитый день будет теперь в некотором роде добавкой к моей жизни, и мне удастся еще на столько-то дней, месяцев или лет пережить свою собственную смерть. «Ну, а теперь, — подумал я, довольный и успокоенный, — подать сюда госпожу погибель, эту костлявую старуху! И мы еще поглядим, кто кого!»

Глава тридцать пятая

Вельбот Ахава

Люди, понимающие толк в китобойном промысле, все еще не пришли к определенному мнению насчет того, следует ли капитану, чья жизнь является необходимым условием успешного плавания, подвергать себя бесчисленным опасностям, спускаясь в вельбот для преследования кита наравне с другими офицерами.

Что же касается Ахава, то вопрос этот становится особенно спорным. В самом деле, общеизвестно, что в минуту опасности человек иногда не может удержаться даже на двух ногах; так разумно ли человеку с одной ногой самому браться за дело, в котором минуты опасности возникают буквально ежеминутно? Уверен, что владельцы «Пекода» ответили бы на этот вопрос отрицательно.

Ахав знал, что его нантакетские друзья не стали бы возражать против того, чтобы в отдельных, сравнительно без-опасных случаях, капитан лично находился в одном из вельботов, в непосредственной близости к театру военных действий. Но он отлично понимал, что в Нантакете никому даже в голову не могло прийти, что он захочет иметь свой вельбот, чтобы самому пускаться в погоню за каждым каша-лотом и искать сражения. Хозяева «Пекода» на это не согласились бы. Поэтому он обо всем позаботился сам, и пока не было оглашено открытие Арчи, ни помощники капитана, ни матросы ни о чем не догадывались, хотя некоторым из них кое-что казалось странным. Так, например, вызвало удивление то, что после оснастки всех вельботов Ахав принялся вдруг собственноручно прилаживать уключины к шлюпке, считавшейся запасной, а потом стал тщательно вырезать маленькие деревянные шпеньки, по которым скользит линь, когда его травят. Все это, и в особенности его приказание покрыть днище запасной шлюпки двойным слоем досок, как бы для того, чтобы оно лучше выдерживало давление его костяной ноги, а также беспокойство Ахава по поводу опорного бруса на этой шлюпке, того бруса, в который упираются коленом при метании гарпуна и при работе острогой, все это, повторяю, казалось странным и вызывало всеобщее недоумение. 

Только теперь, после появления на палубе и в вельботе матросов-призраков, все стало понятным, а странный вид этого тайного экипажа капитанского вельбота ни у кого особого удивления не вызвал, ибо на китобойные суда нередко набирают подонков, явившихся из самых неведомых закоулков и сточных канав планеты, а иногда даже вылавливают в море таких нечесаных бродяг, болтающихся по океану на обломанной доске, на каноэ или перевернутой джонке, что если бы даже сам дьявол взобрался на борт и зашел в каюту поболтать с капитаном, то и это никого особенно не удивило бы.

И тем не менее, в то время как матросы-призраки нашли с командой общий язык, их тюрбаноголовый командир до конца остался загадкой. Откуда пришел он в наш благовоспитанный мир? Какими необъяснимыми узами был связан с необычной судьбой Ахава? Почему оказывал на него влияние, а может быть, даже имел власть над стариком? Никто не знал этого, и никто не мог глядеть на него без содрогания. Такие, как он, могут только присниться ночью, да и то цивилизованный человек тут же проснется от ужаса, как будто он заглянул в изначальные времена и различил там непонятное и страшное порождение тьмы и хаоса.

Глава тридцать шестая

Фонтан на горизонте

Сверкающий белой костью «Пекод» под зарифленными парусами не спеша пересек четыре промысловых района: у Азорских островов, у островов Зеленого Мыса, так называемое Плато возле устья Рио-де-ла-Плата и район Кэррол к югу от острова Святой Елены.

И вот, в водах района Кэррол однажды тихой лунной ночью, когда волны, похожие на украшенные серебром старинные свитки, наполняли серебристую тишину негромким стелющимся бормотанием, — такой молчаливой ночью впереди по носу окруженного белой пеной «Пекода» появился вдали серебристый фонтан. Освещенный луной, он, казалось, спускался с небес. Или, может быть, это свер- 

кающее оперением божество поднималось из морских глубин?

Первым заметил фонтан Федалла. Он взял себе за правило в эти лунные ночи взбираться на грот-мачту и стоять там до утра, хотя ни один капитан не рискнул бы ночью спустить вельботы, будь перед ним даже целое стадо китов. Нетрудно себе представить, с каким беспокойством глядели матросы на непостижимого азиата, в столь неурочный час торчащего в небе, где луна соперничала с блеском его тюрбана.

Много безмолвных ночей провел Федалла на своем посту, не издав ни единого звука, и когда над палубой вдруг раздался его голос, спавшие матросы разом вскочили на ноги, словно крылатый дух, опустившись на снасти, призвал к себе смертную команду. «Фонтан на горизонте!» Пушечный выстрел не поверг бы китобоев в такой трепет; но не страх владел ими, нет, скорее — радость. Ибо неурочный этот крик был насыщен таким безумным счастьем, что любой матрос готов был тут же начать погоню за одиноким странником, плывшим под лунным сиянием.

Припадая на одну ногу, Ахав быстро прошел по палубе, приказывая поставить брамсели и бом-брамсели и раздернуть лисели. Свежий бриз наполнил все это множество парусов. С дозорным на каждой мачте корабль будто летел по воздуху. Но хотя взоры всех словно стрелы пронзали пространство, серебристый фонтан в эту ночь больше не показался. Каждый мог поклясться, что видел его однажды, но во второй раз его не увидел никто.

Прошло несколько ночей, и полночный фонтан был уже почти забыт, когда вдруг, в тот же безмолвный ночной час над палубой снова раздался тот же возглас; и опять каждый видел фонтан, и опять, лишь только паруса были поставлены, он исчез, словно и не появлялся на горизонте. Ночь за ночью он возникал перед нами, теперь уж никого не побуждая к действию, а вызывая лишь всеобщее изумление. Загадочно вспыхивая при свете луны или звезд, он сразу же исчезал, чтобы затем через двое, трое суток появиться вновь, словно маня и маня нас куда-то.

Суеверные матросы стали говорить, что этот серебристый фонтан может принадлежать только одному киту во всем океане, и кит этот — Моби Дик. И постепенно появление на горизонте загадочного лунного призрака стало внушать всей команде смертельный ужас, потому что казалось, что призрак этот вероломно заманивает в какие-то дальние моря, где коварное чудовище в конце концов набросится на нас и растерзает среди обломков корабля. Подозрения эти, смутные, но зловещие, были особенно остры по контрасту с ясной погодой, и в голубой безмятежности неба, в ласковом покачивании на кротких волнах тихих морей нам виделись дьявольские чары, как бы усыпляющие нашу бдительность.

Но вскоре мы повернули на восток, к мысу Доброй Надежды. Здесь выли буйные ветры и мощные волны швыряли и раскачивали наше судно. Оно кренилось под яростными шквалами, злобно таранило пенистые валы, и дожди серебряных брызг окатывали палубу. Какие-то странные рыбы и неведомые морские чудовища сновали в воде возле самого борта. Черные загадочные птицы кружились за кормой. Каждое утро они унизывали снасти, и как ни старались мы криками согнать их, они не двигались с места, будто считали наше судно брошенным людьми и покинутым на волю ветра, а потому самым подходящим насестом для таких бездомных существ, как они. А темный океан все вздымался и опускался без отдыха, без перерыва, словно это душа всей земли

страдала и мучилась, терзаемая нечистой совестью и без-жалостным раскаянием.

Мы приближались к мысу Доброй Надежды. Доброй Надежды?.. А не больше подходит этому мысу его прежнее название: мыс Бурь?.. Увлеченные в эти воды коварной тишиной, так долго нас окружавшей, мы очутились теперь как бы в гигантском котле, где грешные души в образах птиц и рыб осуждены вечно биться среди кипения и клокотания волн.

Но и здесь, в этом адском мраке без единого проблеска на горизонте, по временам появлялся все тот же призрачный белоснежный фонтан, который все так же властно заманивал нас.

Среди этого черного смятения стихий Ахав, почти непрерывно находившийся на палубе, был еще более мрачен и молчалив, чем обычно. Во время шторма, когда паруса убраны, а на палубе и в трюмах все, что может передвигаться, надежно закреплено, матросам остается лишь в бездействии ожидать конца бури. Крепко ухватившись рукой за ванту, Ахав долгие часы простаивал лицом к ветру; от порывов ледяного ветра и снега ресницы его едва не смерзались. Тяжелые валы с грохотом перекатывались через палубу. Каждый матрос, чтобы ему легче было бороться с волнами, обернул себя вокруг пояса линем, прикрепленным к фальшборту, и раскачивался в этой^свободной петле. Так наш молчаливый корабль день за днем мчался и мчался куда-то сквозь разгул и неистовство осатаневшего моря. И дни были похожи на ночи, а ночи были похожи на дни, потому что ночами люди так же раскачивались в своих петлях, безмолвно вглядываясь в пляшущий океан. И так же твердо сжав губы стоял под натиском бури Ахав. Даже когда тело его нуждалось в отдыхе, он не искал этого отдыха на койке. Старбек не мог забыть, как однажды, спустившись в каюту, он увидел капитана, который сидел за столом очень прямо, с откинутой назад головой, не сняв вымокших плаща и шляпы. Перед ним лежала карта морских течений; в руке был зажат фонарь; глаза закрыты. Но даже сквозь опущенные веки они, казалось, смотрели на стрелку капитанского компаса, укрепленного между бимсами на потолке каюты. «Страшный старик! — подумал Старбек. — Даже во сне его взор неизменно устремлен к цели».

Глава тридцать седьмая

Встреча с «Альбатросом»

У островов Крозе, к юго-востоку от мыса Доброй Надежды, мы повстречали парусник, который звался «Альбатросом». Он медленно приближался к нам, и, стоя на верхушке фок-мачты я мог хорошо разглядеть это замечательное для новичка зрелище; китобоец, уже нескол» ко лет находившийся в плавании.

Корпус его был выбелен волнами, точно скелет моржа, выброшенный на песок. Потоки красноватой ржавчины прочерчивали светящиеся мертвенной белизной борта, а рангоут и снасти напоминали покрытые инеем ветви старого дуба. На судне были поставлены только нижние паруса. Обросшие бородами дозорные, стоявшие на трех его мачтах, казались одетыми в звериные шкуры, так за четыре года была изодрана и заплатана их одежда. Стоя в прибитых к мачтам железных кольцах, они раскачивались над бездонной пучиной и хотя, проходя у нас за кормой, «Альбатрос» настолько приблизился к «Пекоду», что мы, шестеро моряков, повисших в воздухе, могли бы перепрыгнуть с мачт одного корабля на мачты другого, эти несчастные не сказали ни слова нашим дозорным, уныло разглядывая нас в молчании-

— Эхой, на корабле! Не видали Белого Кита? — услышал я снизу голос Ахава.

Но лишь только этот вопрос долетел до слуха капитана «Альбатроса», который стоял, перегнувшись через фальшборт, с рупором в руках, как рупор выскользнул и полетел за борт. Напрасно капитан что-то кричал в ответ Ахаву» сильный ветер относил его слова в сторону. Между тем расстояние между кораблями все увеличивалось. Матросы «Пекода» в молчании отметили про себя зловещую неудачу, постигшую нас при первой же попытке справиться о Моби Дике. Ахав мгновение колебался, потом, по-видимому» определив, что «Альбатрос» приписан к порту Нантакета и на‘ правляется домой, снова поднес рупор к губам и прокРичал:

— Эхой, на корабле! Я — «Пекод», иду вокруг света! Передавайте, пусть пишут в Тихий океан! А если через три года в это время я не вернусь, то пусть… 

В это время стайка маленьких безобидных рыбок, давно уже сопровождавших «Пекод», следуя своим непостижимым законам, беспокойно трепеща плавниками, кинулась прочь от нас и быстро пристроилась к «Альбатросу». Увидев это, Ахав не закончил своей речи. В прошлом он, конечно, не раз наблюдал подобные маневры маленьких спутников, но теперь каждая мелочь казалась ему исполненной глубокого смысла.

— Бежите от меня? — пробормотал он, глядя в воду. В голосе его была такая мрачная, такая безнадежная скорбь, какой он еще никогда не выказывал. И, обернувшись к руле-вому, который держал судно в ветре, чтобы замедлить его ход, он вдруг вскричал с отчаянной яростью:

— Руль к ветру! Курс вокруг света! Так держать!

Вокруг света! Этих слов достаточно, чтобы вызвать волнение и гордость. Но куда ведет кругосветное плавание? Сквозь бесчисленные опасности оно ведет нас, по существу, назад, туда, откуда мы идем, и что оставили мы за кормой, то ожидает нас и впереди.

Когда бы наш мир был бесконечной плоской равниной и, отправляясь на восток, мы открывали бы все новые и новые земли и находили бы зрелища все сладостнее и заманчивее, вот тогда в нашем плавании был бы толк. Но, преследуя безумную мечту или пускаясь в гибельную погоню за демоническим призраком, мы путешествуем по кругу и в лучшем случае лишь возвращаемся к прежней гавани, а в худшем — получаем пробоину в днище и идем ко дну.

Глава тридцать восьмая

Повесть о Стилкилте и Рэдни

Район мыса Доброй Надежды напоминает в некотором роде перекресток больших дорог, где можно встретить больше кораблей, чем в каком-либо другом месте.

Только что скрылся на горизонте «Альбатрос», как мы увидели другое судно, китобоец «Таун-хо». В этом названии воскрешен старинный клич, которым в прежние времена дозорные оповещали команду о появлении кита. 

Поскольку шторм в это время утих, «Пекод» и «Таун-хо», как это принято китобоями всего мира, обменялись приветствиями, легли в дрейф, и часть команды «Таун-хо», во главе с капитаном, поднялась на борт «Пекода», а часть команды «Пекода», во главе со старшим помощником, под-нялась на борт «Таун-хо».

Во время этих дружеских встреч мы услышали немало нового о Моби Дике, но больше всего поразила меня одна история, в которой Белый Кит словно служил оружием высшего суда, исполнителем божьего приговора.

Когда «Таун-хо» промышлял в экваториальных водах, как-то, откачивая, как положено, из трюма воду, матросы заметили, что воды в трюме набралось гораздо больше, чем обычно. Было высказано предположение, что меч-рыба по-вредила обшивку. Капитан приказал поставить все паруса и взять курс к ближайшему порту, чтобы там встать на ремонт.

Путь предстоял не близкий, и все же капитан был спокоен, уверенный, что судно благополучно достигнет гавани, ибо прекрасные помпы работали исправно, а тридцать шесть матросов могли без особых усилий, сменяя друг друга, выкачивать воду из трюма, будь даже течь в два раза больше. Так что «Таун-хо» несомненно добрался бы до порта без всяких неприятностей, если бы властная грубость Рэдни, старшего помощника капитана, не вызвала жестокой мстительности матроса Стилкилта, отчаянного парня из Буффало.

Однажды Стилкилт вместе с другими матросами работал у помпы. Это был высокий белокурый красавец с благородным профилем и золотистой бородой. Рэдни же был уродлив, как мул, и так же упрям и злопамятен. Он терпеть не мог Стилкилта, и тот знал это.

И вот Рэдни подошел к насосам. Стилкилт не подал виду, что заметил его и, как ни в чем не бывало, продолжал зубоскалить.

— Ну и хлещет, ребята! — болтал он. — Этак, пожалуй, через день-два все мы пойдем ко дну. Ну да ничего, не про-падем. Уж Рэдни позаботится о нас. В такого красавчика сразу влюбятся все рыбы, от кильки до акулы. Говорят, что у него дома стены увешаны зеркалами, и он глядится в них с утра до вечера.

— Эй вы, бродяги! — заорал Рэдни. — Поменьше болтайте, а не то отведаете моего кулака.

Он остался невдалеке, и матросы трудились на совесть.

Вскоре послышалось их тяжелое хриплое дыхание, свидетельствующее о высшем напряжении сил.

Наконец, вместе с остальными задыхаясь от усталости, Стилкилт отошел от насоса и присел на шпиль, отирая со лба пот. В этот самый момент Рэдни направился к нему неторопливым шагом человека, исполненного чувства собственного значения, и надменно приказал взять метлу и вымести палубу, а заодно уж и убрать лопатой следы, оставленные свиньей, которую кто-то выпустил из клетки.

Палуба на китобойце подметается регулярно каждый вечер, и только свирепый шторм может воспрепятствовать выполнению этой работы. Известны случаи, когда приборка производилась на кораблях, буквально идущих ко дну. Но с давних пор орудовать метлой на всех судах предоставляется юнгам. Таковы незыблемые морские традиции. К тому же следует сказать, что на помпах «Таун-хо» работали самые здоровые и сильные матросы, и атлетически сложенный Стилкилт неизменно назначался старшим среди них, что освобождало его от выполнения всяких мелких поручений, которые может выполнить менее сильный и опытный моряк.

Я говорю об этом так подробно для того, чтобы читатель ясно представил себе, что приказ Стилкилту был отдан с несомненной целью оскорбить его; с таким же успехом Рэдни мог плюнуть ему в лицо. Это поймет всякий, кто хоть раз ходил в плавание на китобойце. Понимал это и Стилкилт. Но, поглядев в горящие злобой глаза помощника и заметив, что там одна на другую громоздятся бочки пороха и к ним уже пробирается пламя зажженного фитиля, Стилкилт не захотел распалять и так уже разгневанного человека и спокойно ответил, что мести палубу не будет. Не проронив ни слова по поводу лопаты, он лишь молча указал на трех матросов, которые не работали у помп и целый день слонялись без дела. В ответ на это Рэдни, изрыгая проклятия, высокомерно потребовал немедленного исполнения приказа и, подойдя вплотную к сидевшему Стилкилту, взмахнул над его головой тяжелым купорным молотом, который он выхватил из стоявшей неподалеку бочки.

— Я отказываюсь подчиниться вам, мистер Рэдни, — сказал Стилкилт вставая. — И советую бросить молот, а не то будет плохо.

Но Рэдни не внял голосу разума и с невыносимыми про-

клятиями подступил вплотную к матросу, потрясая молотом в каком-нибудь дюйме от его лица. Но через минуту его нижняя челюсть была свернута могучим ударом, и Рэдни упал, плюя кровью, как издыхающий кит.

Не успел еще вопль пострадавшего донестись до шканцев, как другие помощники капитана окружили Стилкилта и, навалившись на него, скрутили ему руки, заткнули кляпом рот, проволокли по всему кораблю и, точно освежеванную тушу, подвесили на рею, где он и провисел до утра.

На рассвете капитан созвал всю команду и объявил, что в назидание другим он решил подвергнуть Стилкилта публичной порке. Хорошо обдумав все случившееся, он понял, что обязан поступить так во имя дисциплины. Обернувшись к Стилкилту, все еще висевшему на рее, он спросил у него:

— Может быть, ты что-нибудь хочешь сказать в свое оправдание?

— Вот что я вам скажу, а вы об этом хорошенько поду-майте, — хрипло ответил Стилкилт, — если вы ко мне хоть прикоснетесь, то я вас убью.

— Да ну? Смотри, как ты меня напугал! — засмеялся ка-питан и занес веревку для удара.

— Лучше не троньте, — процедил сквозь зубы Стилкилт.

— Я только выполню свой долг! — капитан замахнулся, но в этот момент Стилкилт прошептал ему что-то такое, чего никто, кроме капитана, не расслышал, и, к всеобщему изумлению, капитан вдруг отпрянул в сторону, быстро прошелся несколько раз по палубе и, отбросив веревку, сказал:

— Я не стану тебя бить. Отпустите его. Развяжите. Слышите?

Ни я и никто во всем мире не знает, что шепнул Стилкилт капитану, и, может быть, этим дело и кончилось бы, если бы на палубе не появился Рэдни.

Он вышел с забинтованной головой — челюсть его была в таком состоянии, что он едва мог приоткрыть рот, но, не-смотря на это, он внятно пробормотал, что охотно исполнит то, что должен был исполнить капитан. И с этими словами взял веревку и приблизился к своему врагу.

Стилкилт все еще висел связанный.

— Трус! — прохрипел он в лицо Рэдни.

— Допустим, — ответил Рэдни, — и все же ты свое получишь! — Он взмахнул веревкой, но снова неразличимый для окружающих шепот остановил занесенную руку. Рэдни застыл на секунду, но затем, не колеблясь, исполнил свое намерение и отстегал Стилкилта.

После этого матроса развязали, все разошлись по своим местам, и вскоре скрежет насосов вновь огласил палубу.

Но Стилкилт поклялся жестоко отомстить человеку, оскорбившему его до глубины души. Он был в вахте Рэдни, а этот обреченный имел не подобающую моряку привычку ночью присаживаться спиной к шлюпке, висевшей за бортом, и дремать в такой позе. Между шлюпкой и бортом был просвет, вполне достаточный для того, чтобы человек провалился в кипящие волны. Вот на этом-то обстоятельстве главным образом и построил Стилкилт зловещий план своей мести.

Все свободное время он, сидя в кубрике на своей койке, старательно плел из бечевки какую-то сетку.

— Что это такое ты делаешь? — как-то спросил его один из матросов.

— А как по-твоему? На что это похоже?

— Похоже на сетку для мяча.

— Да, пожалуй! — согласился Стилкилт, — только мячик у меня будет не резиновый… Но вот бечевка вся вышла, не найдется ли у тебя?

Но у того бечевки не было.

Тогда Стилкилт встал и направился к трапу:

— Придется попросить у старика Рэда.

— Просить у него? — воскликнул матрос.

— А почему бы и нет? Думаешь, он мне откажет? Ведь я же для него и стараюсь.

Стилкилт подошел к Рэдни и глядя ему прямо в глаза, по-просил бечевку, чтобы починить свою койку. Просьба его была исполнена. А на следующий вечер, укладывая на койку свой бушлат вместо подушки, Стилкилт подобрал с пола выпавшее из кармана небольшое железное ядро в веревочной сетке. Ровно через двадцать четыре часа Стилкилту предстояло встать у румпеля, недалеко от человека, имевшего привычку дремать над открытой могилой. Роковой момент приближался, и алчущий мести Стилкилт уже представлял себе, как скованный судорогой труп полетит за борт.

Но не Стилкилту судьба уготовила стать мстителем. И все же, хотя он и не стал мстителем, но был отомщен, как будто само небо взяло на себя исполнение его кровавой мести.

На другой день, в разгар уборки палубы, какой-то матрос подошел к борту, чтобы набрать ведро воды, и вдруг заорал во всю глотку:

— Кит! Кит!

Боже, что это был за кит! Это был Моби Дик!

Все пришли в чрезвычайное волнение. Не устрашенные ужасными легендами о Моби Дике, китобои загорелись же-ланием догнать и одолеть это прославленное чудовище и с вожделением глядели на белоснежную тушу устрашающей красоты, сиявшую в лучах восходящего солнца, словно живой опал в прекрасной оправе утренней морской голубизны.

Да, странная судьба была назначена героям этой драмы. Стилкилт был загребным в вельботе старшего помощника. Он должен был следить за линем и по команде Рэдни травить линь или выбирать слабину. Стилкилт неистово греб и кричал от азарта, заглушая своим голосом восторженные крики других, и вскоре в Моби Дика вонзился гарпун, а Рэдни с острогой в руках вскочил на ноги.

Стилкилт торопливо выбирал линь, втягивал вельбот прямо в слепящую белую пену, сливавшуюся с белыми боками Моби Дика. Внезапно шлюпка остановилась, словно наскочила на подводную скалу, резко накренилась, и Рэдни вылетел на скользящую спину кашалота. Шлюпка сразу же выровнялась и была отброшена волной, а Рэдни упал в воду по другую сторону кита. Он барахтался в кипящей пене, и некоторое время сквозь завесу брызг было видно, как он пытается скрыться от глаз чудовища. Но Белый Кит яростно рванулся к нему, схватил его своими смертоносными челюстями, на мгновение поднял голову из воды, затем нырнул и скрылся в пучине.

Некоторое время Моби Дика не было видно, потом он всплыл в отдалении, и в его пасти можно было различить клочья красной шерстяной фуфайки Рэдни. Вельботы с «Таун-хо» снова помчались в погоню, но догнать Белого Кита не могли и вскоре совсем потеряли его из виду.

Глава тридцать девятая

Гарпунный линь

Гарпунщик, потерявший свой гарпун, так же беспомощен, как стрелок из лука, растерявший все свои стрелы. Для того чтобы не рисковать своим оружием, гарпунщик прикрепил его к вельботу прочным тросом. Трос этот называется гарпунным линем и, в случае удачного броска, связывает охотников с их жертвой.

Раненый кит бешено мчится, увлекая за собой вельбот с китобоями. Когда изнемогающее от боли и утомления животное начинает терять силы, охотники, выбирая линь, приближаются к своей жертве и наносят ей решающий удар острогой.

В длину линь, предназначенный для охоты на кашалотов, имеет около двухсот морских саженей. Толщина его — всего лишь две трети дюйма, однако он может выдержать нагрузку, примерно равную трем тоннам.

Помещается линь на корме вельбота, в специальной деревянной кадке, куда его укладывают тугой и плотной спи-ралью. Любой самый крошечный узелок или случайная петелька на раскручивающемся лине может привести к тому, что кто-нибудь из членов экипажа лишится ноги или руки. Поэтому укладка линя выполняется с величайшей тщательностью. Иной гарпунщик не жалеет для этого дела всего утра, подвешивая линь высоко над палубой и спуская его в кадку через блок, дабы предотвратить всякую возможность порчи или скручивания троса. И когда, наконец, снаряженную кадку устанавливают на вельботе и покрывают сверху куском крашеного брезента, то вид у нее такой свежий и праздничный, будто это свадебный пирог, приготовленный моряками в подарок кашалоту.

Оба конца линя выпускают из кадки наружу. Нижний конец поднимается со дна вдоль стенки и свободно свешивается через край кадки. А верхний конец, к которому привязан гарпун, заводят за лагрет на корме и между двумя рядами гребцов протягивают на нос; здесь небольшим фестоном он свисает над водой, затем несколькими петлями его укладывают на носу, а остаток протягивают вдоль борта к корме, опять-таки между гребцами, причем гребцы даже задевают его руками и рукоятками весел. Короче говоря, гарпунный линь оплетает лодку во всех направлениях, и ни один гребец не может избежать его рискованных объятий.

Казалось бы, кто усидит спокойно среди путаницы этих смертельных извивов, готовых в любой, никому неведомый миг — в тот миг, когда будет заброшен гарпун — мгновенно ожить, словно полчища свившихся молний? Но привычка — удивительная вещь! Чего только не сделает привычка! И за своим обеденным столом вы не услышите таких находчивых ответов, таких великолепных острот, такого искреннего смеха, как в вельботе, преследующем кита, где шесть человек, как бы связанные одной веревкой, как бы стянутые одной петлей, несутся прямо смерти в глотку.

А впрочем, кто из нас не рожден с петлей на шее? Но если ты философ, то и в мчащемся по волнам вельботе, опутанном смертоносным тросом, ты испытаешь не больше страха, чем сидя вечерком у домашнего камелька, где возле тебя не убийственный гарпун, а всего лишь мирная кочерга.

Глава сороковая

Спрут

От островов Крозе мы повернули на северо-восток и вскоре очутились среди обширных лугов планктона — мелких плавучих водорослей, составляющих основную пищу гренландского кита.

Гренландские, или, как их еще называют, обыкновенные киты не представляли соблазна для «Пекода»: мы охотились только на кашалотов, ибо только в теле кашалота имеется ценнейшее вещество — спермацет. Поэтому мы спокойно рассматривали черные туши, не-торопливо проплывавшие за бортом. Они паслись здесь, как коровы на пастбище, всасывая вместе с водой желтоватый планктон.

Громадные поля планктона колыхались на волнах, словно поля золотистой пшеницы. Несколько дней мы медленно пробирались через эти океанские пастбища, держа курс к острову Ява. Легкий бриз гнал нас вперед, и три высокие мачты «Пекода» мирно покачивались над лугами планктона, словно три стройные пальмы посреди желтой пустыни.

И по-прежнему, время от времени, в лунные ночи, на серебристом горизонте появлялся и звал за собой одинокий фонтан.

Но однажды ясным синим утром, когда почти сверхъестественная тишина разлилась над водой, когда длинный сверкающий на волне солнечный луч казался золотым пальцем, сомкнувшим уста океана, дабы хранить его тайну, а скользящие волны тихо шептались о чем-то, в этом мертвенном покое чернокожий Дэггу, стоявший дозорным на мачте, заметил в море странное зрелище.

Громадная белая масса поднялась на поверхности океана и, всплывая все выше и выше, раздуваясь на лазурных волнах, сверкала, как спустившийся с гор ледник. Так продолжалось минуту, не больше, затем белый призрак стал также медленно погружаться в воду и вскоре исчез, чтобы через минуту или две снова начать свое медлительное сверкающее появление.

Дэггу пристально всматривался в видение. Вот оно исчезло, вот снова стало вспухать над водой. И тогда пронзи-тельный крик черного гарпунщика мгновенно поднял на ноги всю команду:

— Вон! Вот он! Всплывает! Смотрите! Белый Кит! Белый Кит!

Матросы ринулись к реям и повисли на них, всматриваясь в синюю даль. Освещенный лучами яркого солнца, Ахав с непокрытой головой стоял у бушприта, и его неистовый взгляд тоже был устремлен туда, куда указывала рука застывшего на месте Дэггу.

То ли серебристый фонтан, манивший за собой в лунные ночи, так повлиял на Ахава, что теперь он во всякое мгновение был готов к встрече с Моби Диком, то ли собственное нетерпение обмануло его, но едва лишь белоснежная масса снова стала вспухать над водой, как Ахав приказал спускать вельботы.

Четыре шлюпки устремились к добыче. На передней шел сам Ахав. Между тем призрак снова опустился под воду. Мы осушили весла и стали ждать его появления. И он не обманул нас, он появился на том же самом месте, и, забыв о Моби Дике, мы замерли в своих неподвижных лодках, пораженные удивительнейшим зрелищем, которое когда-либо открывал океан людям. Перед нами появилась огромная бесформенная масса, мерцавшая розоватыми переливами; бесчисленные длинные щупальца отходили от нее во все стороны, непрестанно извиваясь и скручиваясь, точно змеи; они слепо шарили по воде, готовые схватить каждую злополучную рыбешку, которая окажется поблизости. Ни начала у нее не было, ни конца, ни верха, ни низа, ни переда, ни зада, никаких признаков чувств или инстинктов, словно это сама жизнь, бесформенная, бессмысленная, бесчувственная покачивалась на поверхности океана.

Когда с негромким, хлюпающим звуком чудовище снова погрузилось в пучину, Старбек, не отводя глаз от кипящего водоворота, воскликнул:

— Уж лучше бы мне встретиться с Моби Диком, чем увидеть тебя, проклятый призрак!

— Что это было, сэр? — спросил Фласк.

— Спрут. Гигантский спрут. Не многим, видевшим его, довелось вернуться домой и рассказать об этой встрече.

Ахав не вымолвил ни слова. Он повел свой вельбот обратно к кораблю; остальные молча последовали за ним.

Суеверные китоловы всегда окрашивают встречу с этим морским чудовищем в самые зловещие тона. Моряки считают спрута величайшим из обитателей океана, но он так редко всплывает из глубин на поверхность, что об его природе и внешнем облике существуют самые смутные представле

ния. И все же его считают единственной пищей кашалота. Ведь в то время как все другие породы китов кормятся на поверхности моря, предоставляя человеку возможность на-блюдать за тем, как они едят, только кашалот, или, как его иной раз называют, спермацетовый кит, добывает себе про-питание где-то в неизведанных глубинах океана, так что китоловам приходится лишь догадываться, из чего это питание состоит. Между тем настигаемый охотниками кашалот не-редко изрыгает из пасти нечто, похожее по виду на куски щупальцев спрута, иные из которых достигают двадцати — тридцати футов в длину. Предполагается, что чудище, кото-рому эти щупальца принадлежали, цеплялось ими за дно, а кашалот, в отличие от всех своих собратьев, для того и снабжен зубами, чтобы отдирать добычу от дна.

Глава сорок первая

Стабб убивает кашалота

Если для Старбека появление спрута было зловещим предзнаменованием, то Квикег придавал этой встрече совсем иное значение.

— Когда твоя увидела спрут, — сказал он, проводя оселком по лезвию своего гарпуна, — тогда скоро жди кашалота.

Следующий день был особенно тихим и душным, и матросы лениво валялись на палубе, борясь с дремотой, навеваемой знойной морской пустыней. Ту часть Индийского океана, которую мы теперь проходили, китоловы справедливо считают наиболее унылой и скучной, потому что здесь куда реже, чем в других местах, можно встретить кувыркающихся дельфинов, летающих рыб и других жизнерадостных обитателей моря.

Я стоял на верхушке фок-мачты, прислонившись спиной к провисшим вантам; стоял, полусонный и беспомощный, перед властной дремотой, праздно раскачиваясь вместе с мачтой над океаном. Сон все больше и больше овладевал мной. Я еще успел заметить, что двое других дозорных — на гроте и бизани — уже мирно спят, и в следующую минуту мы все трое безжизненно раскачивались иад палубой, а внизу, под нами, сладко похрапывал, клюя носом над румпелем, рулевой. И не только на палубе все спали, но и за бортом; сами волны, казалось, сонливо кивали праздными гребешками, и сонный восток, склонившись над застывшим океаном, опустил голову на плечо запада, и сладко дремало повисшее над ними солнце.

Но вдруг словно пузырьки всплыли перед моими опу-щенными веками; руки судорожно стиснули поручни, и ка-кая-то неведомая милосердная сила спасла меня от падения вниз. Я вздрогнул и вернулся к жизни. И сразу же увидел: меньше чем в сорока саженях от подветренного борта, свер-кая широкой, точно днище перевернутого фрегата, лосня-щейся черной спиной, плыл громадный кашалот. Он лениво развалился на воде, неторопливо пуская фонтаны, и больше всего походил на дородного лежебоку, покуривающего трубочку после обеда. Но увы, мой бедный лежебока! Эта трубочка будет последней, которую тебе суждено выкурить! Словно по взмаху волшебного жезла, уснувший корабль пробудился.

— Готовь вельботы! — приказал Ахав.

Неожиданный шум на корабле, очевидно, встревожил кита, и раньше, чем вельботы были спущены на воду, он величе-ственно развернулся и неторопливо поплыл прочь, держась с достоинством, будто он вовсе нас не заметил. И все же капитан Ахав приказал разговаривать шепотом и грести с осторожностью. Тихо, но энергично работали мы короткими гребками — легкий ветерок был слишком слаб, чтобы напол-нить паруса — и наши вельботы скользили по воде бесшумно, как привидения. Но вдруг чудовище взмахнуло гигантским хвостом, и, словно утес, проглоченный землетрясением, кашалот исчез в пучине океана.

Стабб не спеша достал трубку и, чиркнув спичкой о шер-шавую ладонь, принялся раскуривать свою носогрейку, ожидая новой встречи с противником. И тот не заставил себя долго ждать. Всплыв на поверхность, он оказался прямо перед дымящейся трубкой, предоставив курильщику счастливую возможность стать героем сражения.

— Гони его, гони, ребятушки! — закричал Стабб, и слова из его глотки вырывались вместе с табачным дымом. — Только не спешите, мальчики, времени у нас вагон, но и не отста-вайте, крошечки мои, не отставайте… Вот так, вот так… Спокойнее, спокойнее, петочки… Но все-таки подстегните его как следует. А ну, Тэштиго, гребни-ка разок посильнее. Гони его, Тэш, сыночек мой, гони его в хвост и гриву! Под-нажмите все вместе, детки мои! Гоните его, гоните! Не дайте ему передохнуть, преследуйте его, как тысяча чертей! Вот так, так, мальчики, чтобы все мертвецы перевернулись в своих могилах. А ну, дружнее, еще дружнее, дьявол вас побери!..

— У-ух! Уа-уух! — заорал в ответ краснокожий Тэштиго, издавая древний боевой клич индейцев, и в неистовстве так рванул веслом, что все гребцы полетели со своих мест.

Его свирепые вопли сопровождались не менее дикими возгласами с других вельботов.

— Ки-ии! Ки-ии! — тянул Дэггу, раскачиваясь взад и вперед на своей банке, точно запертый в клетке тигр.

— Каа-ла! Каа-ла! — завывал Квикег, причмокивая губами, точно он высасывал кровь из куска свежего мяса.

Так, гонимые воплями и веслами, вельботы резали водную гладь, Стабб по-прежнему возглавлял погоню, подбадривая гребцов и не переставая дымить своей трубкой. Надрываясь, из последних сил жали матросы на весла, пока, наконец, не раздался желанный приказ:

— Вставай, Тэштиго! Дай ему!

Тэштиго метнул гарпун.

Весла вспенили воду; в тот же миг что-то горячее со сви-стом заскользило по рукам и запястьям. Это был линь. Секундой раньше Стабб успел еще раз обвести его вокруг лаг- рета, и теперь над бешено крутящимися петлями поднимался голубой дымок, сливавшийся с табачным дымом Стаббовой трубки. Но прежде чем свиться кольцами вокруг лагрета, жгучий линь пробегал меж ладонями Стабба, ко^рый случайно обронил брезентовые рукавицы, и потому ладони его были обнажены, и горячий линь скользил меж ними точно остро отточенный клинок.

— Смочи линь, смочи его! — заорал Стабб гребцу, сидев-шему возле кадки, и тот, сорвав с головы шапку, зачерпнул ею воды из-за борта. Линь еще раз обернули вокруг лагрета и закрепили. Теперь вельбот мчался на буксире среди клокочущей пены, а Тэштиго и Стабб поменялись местами — Тэштиго прошел на корму, а Стабб на нос.

Туго натянутый над лодкой линь вибрировал словно струна. Теперь у шлюпки как бы два киля — один резал воду, другой — воздух. Каскады брызг взлетали из-под носа, нескончаемый водоворот ревел за кормой, и стоило кому- нибудь из матросов пошевелить хотя бы мизинцем, как дрожащее, стонущее суденышко ложилось бортом на воду. Так мчались китоловы, вцепившись в банки, чтобы не оказаться за бортом. Казалось, что они пересекли уже всю Атлантику и весь Тихий океан, когда выбившийся из сил кит стал понемногу сбавлять скорость.

— Выбирай! Выбирай! — заорал Стабб, и все гребцы, повернувшись лицом к носу лодки и ухватившись за линь, стали подтягивать к киту все еще стремительно мчащийся вельбот. Скоро они поравнялись с чудовищем, и Стабб, покрепче упершись коленом в брус, прикрепленный на носу лодки, принялся наносить кашалоту удары острогой.

Стремительные, как горные речки, потоки крови стекали с боков гигантской туши. Раненый кашалот плыл теперь не среди морских волн, а среди собственной крови, которая бурлила и пенилась вокруг него. Уходящее солнце играло на поверхности багровых волн, бросая кровавый отсвет на лица матросов. А возбужденный охотой Стабб, неистово дымя своей трубкой, снова и снова вытаскивал на борт острогу, выпрямлял ее, постукивая лезвием о борт, и заново пускал в ход.

— Подгребай! Подгребай! — кричал он, когда ярость умирающего кашалота стала ослабевать. — Подгребай ближе! — и вельбот подошел вплотную к своей измученной жертве. Тогда, перегнувшись за борт, Стабб медленно погрузил длинное лезвие остроги в тело кита и принялся постепенно загонять его все глубже и осторожно поворачивать в разные стороны, будто нащупывая проглоченные чудовищем золотые часы, которые он опасался разбить прежде, чем они будут извлечены на поверхность. Но этими золотыми часами была сама жизнь морского исполина. И Стабб добрался до нее! Выйдя из предсмертного оцепенения, кашалот вдруг стал неистово биться, взбивая кровавую пену и окружив себя непроницаемой стеной кипящих брызг. Едва избежав гибели, лодка вслепую выбралась из этих клокочущих кровавых сумерек на свет божий.

Но вот буря, поднятая умирающим, улеглась. Бока его медленно вздымались и опадали, дыхало прерывисто сужалось и расширялось, и вдруг фонтан густой багровой крови взметнулся высоко в настороженно-притаившийся воздух, и, падая вниз, кровь заструилась по неподвижному телу. 

— Он умер, мистер Стабб, — сказал Дэггу.

— Да, обе трубки догорели до дна, — согласился Стабб и, вынув изо рта свою трубку, выбил из нее пепел и минуту стоял неподвижно, устремив взгляд на свою добычу, которая безжизненно колыхалась на воде.

Глава сорок вторая

По поводу метания гарпуна

Несколько слов об эпизоде, упомянутом в предыдущей главе.

Согласно установившемуся обычаю, на корме отвалившего от судна вельбота в качестве временного рулевого сидит его командир, впо-следствии поражающий кита острогой, а гарпунщик, берущий кита на линь, размещается на противоположном конце шлюпки, то есть на носу, и работает передним веслом, которое и называется гарпунерским.

Для того чтобы вонзить гарпун в тело кита, нужна рука сильная и твердая. Между тем гарпунщику, какой бы долгой и изнурительной ни была погоня, приходится вовсю налегать на свое весло, чтобы подать остальным матросам пример сверхчеловеческой энергии, к тому же издавая при этом неустрашимые громогласные возгласы, — а каково орать во все горло в то время, когда тело напряжено, а мышцы чуть ли не лопаются от натуги, — может представить себе лишь тот, кто сам хоть раз проделывал это. Я, например, не в состоянии усердно вопить и отважно трудиться в одно и то же время.

И вот, среди хрипа и воплей, изнуренный гарпунщик, сидящий спиной к движению, вдруг слышит взволнованный крик: «Встань и дай ему!» Теперь он должен поднять из воды свое весло, закрепить его, затем обернуться, достать из развилки гарпун, и, собрав остаток сил, стоя метнуть его в кита. Не удивительно, что из пятидесяти заброшенных гарпунов едва ли пять успешно достигают цели; не удивительно, что на головы незадачливых гарпунщиков так часто обрушиваются проклятия и ругань; не удивительно, что порой у гарпунщика в лодке лопаются кровеносные сосуды; не удиви-тельно, что иной китобоец, проплавав четыре года, возвращается в порт, не добыв и четырех бочек жира; не удивительно, что многие судовладельцы считают китобойный промысел убыточным делом — ведь успех всего плавания зависит от гарпунщика, а измотав его за время погони до полного изнеможения, разумно ли ждать, что в решающий миг у него хватит сил?

Так вот я утверждаю, что не после тяжких трудов должен гарпунщик браться за оружие, а после полного отдыха — тогда и работа его будет успешной.

Глава сорок третья

Своего кита Стабб убил довольно далеко от корабля. Был штиль; впрягшись цугом, три вельбота медленно потащили добычу к «Пекоду». И вот несколько часов мы, восемнадцать мужчин, своими тридцатью шестью руками и ста восемьюдесятью пальцами, медленно, с тяжким усилием волочили тяжелую тушу по морю, а она, казалось, вовсе не двигалась, так была огромна и тяжела. На великом канале Хэнь-Хо, или как там его называют, четверо или пятеро китайцев тянут бечевой тяжело груженную джонку со скоростью мили в час, а мы свою гигантскую баржу тащили втрое медленнее, словно она была доверху загружена свинцовыми чушками.

Стемнело, но фонари на грот-мачте «Пекода» указывали нам путь. Подойдя ближе, мы увидели Ахава с фонарем в руке. Равнодушно поглядев на китовую тушу, он отдал несколько обычных распоряжений, затем передал фонарь одному из матросов и спустился в свою каюту, откуда больше не появлялся до утра.

Хотя во время охоты капитан Ахав выказал свойственную ему энергию, но теперь, увидев добычу, он почувствовал ка-кое-то смутное недовольство, будто эта безжизненная туша напомнила ему о том, что Моби Дик еще жив и разгуливает на свободе и что даже тысячи убитых китов ни на йоту не приблизят ту минуту, когда свершится его великая, безумная цель.

Скоро по звукам, раздавшимся на палубе «Пекода», можно было подумать, что команда готовится бросить якорь прямо посреди океана: тяжелые цепи с лязгом и грохотом тащили по палубе и спускали за борт. Но бряцающие эти узы готовились не для корабля, а для гигантской туши. Пришвартованная головой к корме, а хвостом к носу корабля, она покачивалась рядом с «Пекодом», и в ночной мгле и судно и мертвый кит походила на двух громадных волов под общим ярмом, один из которых лег, а другой еще стоит.

В то время как мрачный Ахав сохранял (по крайней мере, пока был на палубе) абсолютное спокойствие, воодушевленный победой Стабб проявлял признаки несвойственного ему возбуждения, впрочем вполне веселого и добро-душного. Он так непривычно суетился, что уравновешенный Старбек, его непосредственный начальник, молча уступил ему на время свои права, предоставив в одиночку заправлять всеми делами. Вскоре обнаружилось еще одно дополнительное обстоятельство, приведшее Стабба в столь редкостное состояние: он был большим любителем поесть, и оказалось, что для него нет вкуснее блюда, чем бифштекс из китового мяса.

— Я не лягу спать, пока не съем бифштекса, — сказал он. — Эй, Дэггу, лезь за борт и вырежь мне славный кусок из филейной части!

Здесь уместно заметить, что среди жителей Нантакета можно встретить немало почитателей упомянутой Стаббом части китовой туши — то есть сужающейся ее оконечности, переходящей в хвост.

К полуночи бифштекс был вырезан и зажарен, и при свете двух спермацетовых фонарей Стабб решительно приступил к своему ужину, стоя у шпиля, точно у буфетной стойки. Но нельзя сказать, что он ужинал в одиночестве. Тысячи акул, кружась вокруг мертвого исполина, пировали в этот час вместе со Стаббом, жадно вгрызаясь в жирную тушу. Спящие в кубрике матросы вздрагивали от каждого удара акульего хвоста, нанесенного по корпусу всего в нескольких дюймах от сердца спящего.

Хотя среди ужасов морского сражения акулы всегда тут как тут, и точно голодные псы вокруг стола, на котором режут сырое мясо, со страстной жадностью взирают на палубы, готовые разорвать любого человека, упавшего или брошенного за борт, все же нет случая, когда акулы собрались бы в столь бесчисленном количестве и в столь славном рас-положении духа, как вокруг мертвого кашалота, пришвартованного к китобойцу посреди ночного океана.

Но Стабб пока что не обращал внимания на чавканье пирующих вместе с ним акул, как они не обращали внимания на причмокивание его лоснившихся от жира губ.

— Эй, кок! Кок! Где ты там, Баранья Плешь? — вдруг за-кричал он, пошире расставляя ноги как бы для того, чтобы создать своему ужину более прочную основу, и одновременно вонзая вилку в бифштекс, словно острогу в кита. — Кок! Эй, кок! Плыви сюда.

Старый негр, не слишком ликуя по поводу того, что его подняли с теплой постели в столь неурочное время суток, тяжело ковыляя, тащился с камбуза. У него было что-то неладно с коленными чашечками, которые ему не удавалось содержать в таком же блестящем состоянии, как всю остальную посуду на корабле. Баранья Плешь, как все его называли, шаркал и волочил ноги, опираясь на кочергу, и, дохромав до шпиля, остановился по другую сторону Стаббовой стойки, опершись о свою печную трость, согнув старческую поясницу и выставив вперед то ухо, которым он слышал лучше.

— Кок! — сказал Стабб, поддев на вилку и проглотив кусок красноватого мяса, — тебе не кажется, Баранья Плешь, что этот бифштекс пережарен, а? И ты слишком долго бил его, он стал чересчур мягким. Разве я не говорил тебе, что китовый бифштекс должен быть жестким и сыроватым? Вон там за бортом акулы, разве они едят мягкое и пережаренное мясо? Ну, и скандалят же они там! Пойди-ка, поговори с ни- ни, Баранья Плешь, скажи, что никто не помешает им пировать, если только они будут вести себя потише, а то, черт меня побери, даже собственного голоса не услышать. Поди, Баранья Плешь, передай им мои слова. Возьми фонарь и отправляйся. Прочти-ка им проповедь.

Мрачно взяв фонарь, старый негр заковылял к борту. Там он опустил фонарь к воде, как бы для того, чтобы хорошенько разглядеть свою паству, и, перегнувшись через борт, зашамкал, обращаясь к акулам, меж тем как Стабб незаметно подкрался к нему сзади.

— Шлюшайте, братцы, миштер Штабб прикажал, чтоб вы прекратили этот шертов шум. Шлышите? Вы што, с ума шошли? Перештаньте чавкать, шертовы дети! Можете набить швое брюхо хоть по шамые иллюминаторы, но только, шерт ваш вожми, прекратите эту швалку.

— Ну, какой ты проповедник? — Стабб хлопнул кока по плечу. — Какого дьявола ты все чертыхаешься и чертыхаешься, черт тебя побери? Разве так произносят проповеди!

— Ну так проповедуйте шами, шэр, — ответил кок и хотел отойти от борта.

— Нет, нет, Баранья Плешь, давай дальше.

— Итак, вожлюбленные братья…

— Вот, вот, — одобрил Стабб, — проповедовать надо ласково, убедительно, — может, тогда подействует.

Кок продолжал:

— Хоть вы ошень прошорливы, но я шкажу вам, братья мои, што это обшорство, эта шадношть… А ну, коншайте хлопать хвоштами! Кому говорю? Да разве што-нибудь ушлышишь в таком шертовом шуме?

— Кок! — вскричал Стабб, хватая его за шиворот. — Кон-чай чертыхаться! Говори с ними как джентльмен.

Проповедь продолжалась:

— Жа ваше обжорштво я, братья мои, ваш не ошень виню— это вина природы и тут уж нишего не поделаешь. Но природу надо шебе подшинять — вот в шем шоль! Конешно, вы акулы; но ешли вы вожмете шебя в руки, то иж акул вы жделаетесь ангелами, ибо вше ангелы ни што иное, как акулы, вжавшие шебя в руки. Так поштарайтесь же, братья мои, вешти шебя прилично и не шпеша угощайтесь этим китом, не вырывайте кушки ижо рта швоего ближнего…

— Славно сказано, Баранья Плешь! — вскричал Стабб. — Вот это по-христиански! Давай дальше.

— Нет шмышла говорить дальше, миштер Штабб, — ответил ему кок. — Эти проклятые жлодеи вше равно рвут кушки друг у друга. Они не ушлышат ни шлова, пока не набьют шебе брюхо, а брюхо у них беждонное, миштер Штабб, а когда они набьют брюхо, то вше равно не штанут шлушать, потому что тогда они опуштятся на дно и там жашнут.

— Ей-богу, Баранья Плешь, я того же мнения. Так что переходи к благословению и вернемся к моему ужину.

Тогда кок простер руки над сборищем рыб и пронзительным голосом закричал:

— Проклятые братья! Шкандальте, как можете, вовеки веков! Набивайте швои вонючие желудки, пока не лопнете ко вшем шертям!

— А теперь, кок, — сказал Стабб, возобновляя свою трапезу у шпиля, — стань там, где ты стоял раньше, вон там, против меня, и слушай меня внимательно.

— Шлюшаю, — согласился Баранья Плешь и встал против Стабба, опираясь на кочергу.

— Так вот, — произнес Стабб, небрежно орудуя вил-кой, — теперь я намерен вернуться к вопросу о бифштексе. Прежде всего, сколько тебе лет?

— Какое кашательство это имеет к бифштексу? — раздраженно отозвался старик.

— Молчать! Сколько, спрашиваю, тебе лет?

— Говорят, что под девяношто, — мрачно прошамкал тот.

— И столько прожив на свете, ты не научился жарить ки-товый бифштекс? — воскликнул Стабб, пережевывая мясо.

— Шерт меня вожьми, ешли я буду еще вам штряпать, — сердито проворчал кок, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Вернись, Баранья Плешь, вернись назад. Попробуй сам этот бифштекс и скажи мне, можно ли его есть? — и он с удовольствием проглотил мясо.

Негр взял кусок бифштекса и, едва слышно прочмокав морщинистыми губами, пробурчал:

— Шамый хороший бифштекс, какой мне шлушалось попробовать. Шочный, вкушный.

— Кок! — произнес Стабб, — ты в церковь ходишь?

— Проходил мимо однашды.

— Как? Ты проходил вблизи святой церкви и после этого осмеливаешься так жутко врать! Куда ты думаешь попасть, кок?

— В поштель, и пошкорее! — ответил тот.

— Нет, ты попадешь в ад, Баранья Плешь, — сказал Стабб, проглатывая остатки бифштекса. — Твой бифштекс был так плох, что я постарался уничтожить его как можно скорее. Ты меня слушаешь? Так вот, на будущее запомни, как надо готовить: ты берешь мясо в одну руку, а другой рукой издали показываешь ему раскаленный уголек; после этого кладешь бифштекс на тарелку и несешь его мне. Понял? А завтра, братец, когда мы станем разделывать тушу, не сочти трудом отрезать кончики грудных плавников — они очень вкусны в соленом виде. Что же касается хвостовых плавников, то их концы следует замариновать. Все, можешь идти.

Но едва кок отошел на несколько шагов, как Стабб снова его окликнул:

— Постой! Вот еще что! На завтрак приготовь мне кито-вые биточки. Не забудешь? Ну, тогда плыви прочь! Хелло! Стоп! Надо кланяться, когда уходишь.

— Ох, лучше бы, шерт побери, кит приготовил иш тебя биточки, шертова акула! — бормотал себе под нос старик, ковыляя к своей койке.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров