Ведьма. -- вскрикнул он не своим голосом, отвел глаза в сторону, побледнел весь и стал читать свои молитвы.

↑

Стр 1 из 15Следующая ⇒

ЮРИЙ АРАБОВ

МЕХАНИКА СУДЕБ

Каждому из нас известно выражение: "Весь мир - театр", но, по-моему, еще никто не осмеливался перенести законы драматургии, законы построения драматического произведения на реальную человеческую жизнь и посмотреть, например, в каком "жанре" живет тот или иной человек, соответствуют ли "развязки" и "кульминации" его бытия "завязкам", происшедшим в далеком прошлом, и т.д.

Замысел книги, собственно говоря, родился только из одного-единственного вопроса: работает ли Господь Бог как драматург, соответствует ли понятие "судьбы" тем законам, которые мы знаем из теории драматургии? Когда этот вопрос был задан, к автору будущей книги пришел законный ужас - как человек начитанный он сразу понял, что речь идет об и с п о в е д и м о с т и путей Господних, о том, в сущности, каковы механизмы Воздаяния, или Кармы...

Автор очень испугался. Но искушение было слишком велико. Для того чтобы проверить смутную теорию выстраивания Богом человеческой судьбы по в н я т н ы м и п о з н а в а е м ы м законам, следовало взять жизнь какого-нибудь известного исторического лица, чье бытие документировано если не по минутам, то, во всяком случае, по месяцам, где нет "белых пятен", где "вес известно" и не подлежит сомнению.

Оказалось, что жизнь Пушкина, как и жизни Гоголя и Наполеона, почти целиком укладываются в те механизмы, которые нам известны из анализа драматических произведений. По "завязкам", происшедшим в молодости у этих людей, можно вполне просчитать события, которые произошли в "развязочной части композиции" их жизни, то есть перед смертью.

В общем, с обнаружением "завязки", "кульминации" и "развязки" все пошло как по маслу/

Скорее, исходный импульс сугубо утилитарен - нащупать некие закономерности в судьбах трех великих людей XIX века и посмотреть, как эти закономерности укладываются в традиционную систему христианских ценностей.

…ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ ГОГОЛЬ

<... Он лежал в сюртуке - верно, по собственной воле - с лавровым венком на голове, который при закрытии гроба был снят и принес весьма много денег от продажи листьев сего венка>.

Разбирать эту жизнь с точки зрения драматургических связей значительно более трудно, чем жизнь Пушкина. Во-первых, перед нами почти святой человек по сравнению с тем же Александром Сергеевичем. Во-вторых, человек тайный и <закрытый> до сих пор от глаз читателя. Пушкин как бы весь на виду. В Гоголе же поражает таинственность. Он - романтика и тайна.

...Не лучше ли нам поискать <странных сближений> в этой короткой жизни, <зарифмованных> событий, отделенных друг от друга десятилетиями? Конечно, главное событие в последней части композиции жизни Гоголя - это так называемое <умственное расстройство>, пришедшееся как раз на начало весны, любимое время депрессантов. Доктор Тарасенков, наблюдавший Гоголя в эти дни, был уверен именно в психических причинах отказа от еды, слабости и <замерзаний> Николая Васильевича.

Здесь мы наблюдаем и выдающиеся суггестивные способности Николая Васильевича. Дело не только в мнительности Риттера, по и в определенном гипнотическом эффекте, который имеют бурлески Гоголя на окружающих. Во второй половине своей жизни он уже уверит всю Россию, что неизлечимо болен, и все будут спрашивать друг друга: <А что Гоголь? Еще не умер?> И сам, словно Риттер, поверит в собственные хвори, настоящие и мнимые. Причинно-следственная связь будет работать, как часы, и разорвать паутину кармы сможет лишь сверхчеловеческое усилие покаяния. Гоголь это поймет, но сил останется слишком мало. Тем более что с юности завяжутся еще одни <рифмы>, еще одни узлы, более тяжелые, разрубать которые придется ценою жизни.

Гоголь, несмотря на свою гениальность, (а, может быть, благодаря ей), первый гигантоман в русской литературе. За ним тянется как бы целый выводок талантов и дарований, всерьез верящих, что литературой (читай <великим поприщем>) можно перевернуть мир и даровать ему <новые законы>. Я не хочу сейчас оспаривать правомерность таких наполеоновских претензий, хотя ответ лично для меня очевиден. Нас в этой работе интересует лишь <драматургия жизни>, или с л е д с т в и я из определенных поступков и представлений.

...Как относился Николай Васильевич к собственному творчеству? Безусловно, как к делу великому. Вернее, как к великому поприщу, которого с детство алкала его душа.

Отсюда и замыслы один другого грандиозней То Гоголь заявит, что пишет историю Малороссии, то случайно троговорится, что замыслил всемирную историю во множестве томов... Великое, грандиозное и просто большое терзает его ум, влезает химерой в художественные замыслы, прежде всего <Мертвых душ>. Когда произошло это пугающее слияние <грандиозного> и относительно скромного труда литератора? Кто этому причиной?

По-видимому, это происходило случайно, постепенно I исподволь. Причина здесь - и веселость Пушкина при [тении <Вечеров на хуторе близ Диканьки>, и смех набор-циков при печатании этой книги, и благожелательные ревизии в печати. Пушкин же заставил Николая Васильевича <взглянуть по-другому> на его труды, обнаружив в них глубину и грусть. И, конечно, особая роль здесь принадлежит императору Николаю I, который обожал <Ревизора>, сам ходил на премьеру и хохотал (признак высокой натуры), присылал семью и министров на спектакли. Он же станет и основным кредитором Гоголя, предоставляя ему безвозмездные деньги на жизнь в Италии (5000 золотых рублей, на которые в те времена можно было существовать безбедно несколько лет).

К 36-му году, когда Гоголь покинул Россию и поехал в Европу, уже сложилось в его душе убеждение в тождественности литературы и <великого дела>, психологический комплскс, под знаком которого развивалась вся русская словесность до недавних дней. Николай Васильевич здесь -Колумб и <первооткрыватель>. Это убеждение - сродни религиозной вере и даже норовит заменить ее, поставив во главу угла не Бога, а собственное <я>.

Важно и другое. ...критерием истинности <великого дела> становился успех у публики, любовь в общественном мнении, коммерческий потенциал той или другой книги...

А это уже была трагическая ошибка. С оглядкой на общественное мнение, на <публику-дуру> и творил Николай Васильевич все 40-е годы, пугаясь сплетен и собирая слухи со всех сторон. Свои <Выбранные места из переписки с друзьями> он называл великими еще до публикации. Но как только они <провалились> в общественном мнении, как только отец Матвей назвал книгу вредной, Гоголь тут же от нее фактически отрекся и сказал начинающему молодому писателю И.С. Тургеневу: <Я бы ее сжег>.
Страх неугодности людям и Богу того, что он делает, усиливался в Гоголе на протяжении последних 10 лет жизни, приобретая фантастические маниакальные черты. Дошло до того, что и природные явления он начинал истолковывать как знаки, обращенные непосредственно к нему, к Гоголю.

Собирание же всевозможных толков о себе, сплетен и слухов, этакий зондаж общественного мнения, становится для писателя привычным делом. Опять же эти <пробы> имеют коммерческий оттенок: наиболее страшно для Гоголя то, если его забудут, если о себе он не услышит ничего - ни хорошего, ни плохого.

У Гоголя подобной точкой покоя, делящей жизнь на две неравные части, явились, по моему мнению, З6-й и 37-й годы, когда Николай Васильевич покинул Россию, засел за <Мертвые души>, оказавшись за границей как бы в новом, совершенно незнакомом для себя пространстве.

Но, в отличие от Пушкина, перевязывания <узлов> в этой точке относительного покоя не произошло. Наоборот, двойственность завязок, их кажущаяся <правота> накрепко засели в душе писателя. Раздвоения как бы стали его нормой. И первое из них - слияние потребности государственного <великого дела> с литературным трудом.

А это ведь две отдельные линии, каждая из которых, в принципе, должна дать разные плоды, разные развязки. Наполеоновский комплекс <великого>, переворачивающего миропорядок, дает одни следствия. Относительно скромный путь известного литератора приводит к другому.

Пушкин, конечно же, имел некоторые претензии на власть, во всяком случае, над умами (<Я памятник себе воздвиг нерукотворный...>), грозил он рукою Евгения из <Медного всадника> и власти государственной (<Ужо тебе!>), но все-таки из своего быта, из своей повседневности подобные претензии Александр Сергеевич постарался вытравить.

Не то произошло с Гоголем. Постоянно мятущийся между <великим поприщем> и литературой, постоянно наталкиваясь на двоящиеся следствия из двоящихся завязок, он в страшную ночь 1852 года попытался уничтожить одну из линий - линию литературную, бросив в камин свои тетради. Она и <уничтожилась>. Но беда была в том, что другого рельного поприща вне ее не оказалось.

Сильно двоится, если можно так выразиться, и линия болезни. Завязки ее - в юношеских играх Николая Васильевича в безумие. Однако игра в зрелые годы вдруг воплотится в реальность, в невидимую болезнь, подозрительность к собственному здоровью, в мнительность, в которой намертво перепутаются игры воображения с реальным положением дел. Врачи ничего не поймут. Один лишь Гоголь поставит, кажется, достоверный диагноз, сказав, что болен <страхом смерти>, доставшимся ему в наследство от собственного отца, который <умер от того же>, как бы без причины.

Есть и третья двоящаяся линия в его жизни, менее явная. Она касается светских отношений Гоголя. Его имя, с легкой руки Белинского, отождествлялось (во всяком случае, до выхода в свет <Выбранных мест>) с <демократическими кругами> читателей. Чиновники, художники, мелкие помещики, парубки и дивчины - все эти герои были как бы ориентированы не на элитарные слои дворянства, от которых открещивался еще Пушкин, называя себя <русским мещанином>, а на максимально широкие круги читающей публики. И <сливки общества> это чувствовали.

<Фарса, недостойная искусства>, - бессмертная фраза военного министра на премьере <Ревизора> говорит как раз об этом Гоголь для великосветской черни был явно <не свой>. Казалось бы, логично предположить, что <своим> Гоголь станет для <семинаристов от литературы>. Белинский это принимал как аксиому и жестоко прокололся. Николай Васильевич в жизни искал знакомства исключительно среди людей влиятельных, сановитых, богатых и властных. Может быть, в этом сказывался комплекс провинциала-южанина, приехавшего <завоевывать> неприступно-холодную северную столицу.

...Я думаю, наш вывод, при кратком анализе жизненных линий Гоголя, можно сформулировать как постоянное раздвоение. Двойственность помыслов, совмещение <высоких> и <коммерческих> интересов при общей ориентации на духовно-религиозную жизнь, игра в болезнь и сама болезнь, как бы явившаяся из этой игры, - все это приводит к чудовищному раздвоению следствий, к фантастической, <кривой>, как в чудовищном зеркале, карме. И уже не удивляешься тому, что финал этой раздвоенной жизни самый гротескный, события - самые странные, до сих пор ставящие исследователя в некий тупик.

Но прежде чем рассмотреть их, зададимся вопросом: а чувствовал ли сам Гоголь грозящую ему катастрофу? Старался ли он в какой-либо момент жизни <перевязать> завязанные им же самим узлы, чтобы изменить следствия? Думаю, что да. Он знал. Он предчувствовал и даже предпринял кое-какие действия на этот счет.

Знаменитое Завещание с просьбой о том, чтобы его не хоронили, пока не появятся явные признаки разложения, - из этого рода предчувствий. Гротеск с заживо похороненным в землю телом мучил его не только из-за мнительности. Двойственность его жизни, например, метания между монастырской аскезой и чревоугодием (а Гоголь любил поесть, вспомните описания блюд в <Старосветских помещиках>), между практическим умом и странными фантазиями должны были привести к чему-то ужасному.

По догадке литературоведа Л.А. Звонниковой, герой <Записок сумасшедшего> - сам Гоголь. Помните, как этого несчастного лечили в больнице? Били, капали на голову холодной водой?.. Почти то же самое случится с самим Николаем Васильевичем при его последней болезни. В мемуарах о нем сохранился один разговор - врач, специализировавшийся на психических расстройствах, удивился, откуда Гоголь так знает клиническую картину болезни, откуда он брал материал? <Из себя>. - ответил Николай Васильевич.

Обладая таким интуитивным знанием своего будущего, Гоголь, конечно, не мог не позаботиться о том, чтобы каким-то образом это будущее <исправить>. Пушкин начал делать такие шаги в <срединной точке> композиции своей жизни. Гоголь же и здесь остался верен себе: он решился на это <перезавязывание> в точке кульминации и развязки, то есть, в последние месяцы жизни, когда уже было поздно, когда следствия из прежних <раздвоений> набрали силу и мощь. И перешибить их могло только чудо.

Под кульминацией мы подразумеваем третье <окончательное> сжигание <Мертвых душ>, под развязкой - болезнь и смерть. Если мы опишем даже кратко,историю последних дней Гоголя, то нас поразят целые скопища двойников, двойственных мотиваций, на фоне которых разворачивалась трагедия, неподвластная уму. Предоставим же слово участникам и очевидцам. И одновременно хоть как-то структурируем эти бесконечные раздвоения.

Итак, первое структурное образование - д и а г н о з . Надо все-таки признать, что медицина середины XIX века была довольно сильной. Основные успехи делались в хирургии, но и психиатрия не стояла на месте, во всяком случае медицину гоголевского времени нельзя было сравнить с медициной века XVIII. Так отчего же умер Николай Васильевич? Версия первая - <страх смерти>.

Диагноз вынесен: человек умирает оттого, что боится умереть... Из какого это гротеска, нынешнего или давнишнего, гоголевского? Но это, так сказать, ди-агноз светский. Он похож на диагноз смерти Хомы Брута. Помните, финал <Вия>? Отчего умер Хома? Оттого что испугался. А нужно было плюнуть ведьме на самый хвост. Потому что у нас в Киеве все бабы на базаре ведьмы...

Не плюнул. И как герой своей давнишней повести скончался <от страха>. А что думали по поводу этой странной болезни сами медики? Здесь мы встретим то же - раздвоение диагноза. Тяжело касаться этой темы, но, увы, факты болезни Николая Васильевича стали уже давно общедоступны, и нам остается лишь цитировать, испытывая внутреннее неудобство.

Кажется, все гоголевские фантазии, все <ночи> и <страшные мести> блекнут перед этой черной мессой, которую я сокращал, как мог, выкидывая из приведенного куска наболее душераздирающие подробности. Самый верный диагноз сделал, по-видимому, психиатр Баженов, правда, через много лет после смерти Николая Васильевича.

<Печально сознаться в этом, но одною из причин кончины Гоголя приходится считать неумелые и нерациональные медицинские мероприятия... Гоголь был субъектом с прирожденною невропатическою конституцией. Его жалобы на здоровье в первую половину жизни сводятся к жалобам неврастеника. В течение последних 15-20 лет жизни он страдал тою формою душевной болезни, которая в нашей науке носит название периодического психоза, в форме так называемой периодической меланхолии.

По всей вероятности, его общее питание и силы были надорваны перенесенной им в Италии (едва ли не осенью 1845 г.) малярией. Он скончался в течение приступа периодической меланхолии от истощения и острого малокровия мозга, обусловленного как самою формою болезни - сопровождавшим ее голоданием и связанным с нею быстрым упадком питания и сил, - так и неправильным ослабляющим лечением, в особенности кровопусканием. Следовало делать как раз обратное тому, что с ним делали, - то есть прибегнуть к усиленному, даже насильственному, кормлению и вместо кровопускания, может быть, наоборот, к вливанию в подкожную клетчатку соляного раствора>.
Н.И. Баженов

Но я все же хочу сослаться на того же доктора Тарасенкова - незадолго до смерти Гоголя он имел с ним обстоятельную интимную беседу о различных наклонностях Николая Васильевича, пытаясь выяснить причины его <психического заболевания>. И оказалось, что все с больным <в порядке>. Более того, эта беседа опровергает устоявшееся мнение о том, что Гоголь якобы вообще не имел плотских желаний по отношению к женщинам.

По моим предположениям, <было и еще...> о. Матвея распространяется прежде всего на <гордыню> Гоголя, выразившуюся в гигантомании, в желании переделать мир, даровать ему <новые законы>, вообще потрясти, сделавшись пророком... Этот грех в глазах аскета и церковного максималиста, каким был о. Матвей, достаточно серьезен.

И в кульминации всей его жизни - сжигании 2-го тома <Мертвых душ> - мы видим то же - Гоголь и хочет, и не хочет этого делать, приписав в конце концов уничтожение -<темному духу>. Что это? В твердой ли он памяти, в ясном уме?.. Конечно, сжигание любимого детища, с которым и связывались, в основном, мечты о <великом поприще>, -венец двоящихся линий гоголевских поступков и помыслов, их разрешение, перерубание гордиева узла следствий тяжелым топором самоуничтожения... да простит мне читатель эту риторику, может быть, не совсем подходящую к трагическому моменту.

<Ночью во вторник (с 11 на 12 февраля) он долго молился один в своей комнате. В три часа призвал своего мальчика и спросил, тепло ли в другой половине его покоев. <Свежо>, - ответил тот. <Дай мне плащ, пойдем мне нужно распорядиться>. И он пошел со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Пришед, велел открыть трубу, как можно шире, чтоб никого не разбудить, и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был принесен, он вынул оттуда связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил ее в печь и зажег свечой из своих рук. Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени и сказал: <Барин! что это вы? Перестаньте!> - <Не твое дело, - ответил он. -Молись!> Мальчик начал плакать и просить его. Между тем огонь погасал после того, как обгорели утлы у тетрадей. Он заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле, перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет. Тогда он, перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег на диван и заплакал>.

<Когда почти все сгорело, он долго сидел задумавшись, потом заплакал, велел позвать графа, показал ему догорающие углы бумаг и с горестью сказал: <Вот что я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все! Как лукавый силен - вот он к чему меня подвинул! А я было там много дельного уяснил и изложил. Это был венец моей работы; из него могли бы все понять и то, что неясно у меня было в прежних сочинениях...

А я думал разослать друзьям на память по тетрадке; пусть бы делали, что хотели. Теперь все пропало>. Граф, желая отстранить от него мрачную мысль о смерти, с равнодушным видом сказал: <Это хороший признак, - прежде вы сжигали все, а потом выходило еще лучше; значит, и теперь это не перед смертью>. Гоголь при этих словах стал как бы оживляться; граф продолжал: <Ведь вы можете все припомнить?> - <Да, - отвечал Гоголь, положив руку на лоб, - могу, могу; у меня все это в голове>. После этого он, по-видимому, сделался покойнее, перестал плакать>.
А.Т. Тарасенков

Все три приведенных куска начинаются с одного и того же - непреклонного желания Николая Васильевича уничтожить рукописи, и кончаются одним и тем же - глубоким раскаянием в содеянном... О причинах этого сожжения написано много. Так или иначе, но все сходятся на двух версиях - боязни Гоголя того, что 2-й том <Мертвых душ> будет иметь меньший успех у публики, чем 1-й, и, конечно же, болезненное состояние Николая Васильевича.

Не смея опровергать эти версии, мы все же взглянем на точку кульминации его жизни со своей колокольни -трагическое уничтожение многолетнего труда является итогом постоянных раздвоений Николая Васильевича, под знаком которых протекало его существование и как художника, и как человека. Перечислять эти раздвоения еще раз не представляется целесообразным. Именно поэтому кульминация сама двоится - Гоголь и хочет, и не хочет уничтожения <Мертвых душ>, не слушает мальчика, сам помогает огню завладеть каждой страницей рукописи, а когда становится поздно, начинает скорбеть, мучиться, более того, объявляет все уничтожение происком лукавого... И это уже серьезно, потому что лукавого упоминают религиозные уста.

С другой стороны, сожжение рукописей - это и попытка перевязать по новой основную линию своей жизни, избавив ее <от раздвоений>. Но беда в том, что перевязывание у Гоголя происходит в то время, когда уже грянула <лавина следствий> подобная горному обвалу, все сметая со своего пути. А в печке сжигал он вместе с рукописями прежде всего свою гордыню, маску пророка, которую примерял большую часть жизни. В огне, библейском и очищающем, уничтожалась еще одна <связка> -литературы и великого поприща. Но было поздно, слишком поздно... С человеческой точки зрения это напоминало самоубийство при том обстоятельстве, что Гоголь не был уверен в его желательности, как и во всем другом. Перед смертью он скажет: <Если Богу будет угодно, то выживу>.

Через полвека почти то же самое сделает Лев Толстой в своем Уходе, явившимся яростной и запоздалой попыткой перевязывания узлов и изменения воздаяния. Попытки эти были, вроде бы, неудачны. Но вместе с тем ни у кого из нас нет весов, чтобы <взвесить> полное их значение и для душ людей, на них решившихся, и для судеб русской культуры в целом. Мы лишь судим с точки зрения причинно-следственных связей, укладывающихся в земной <хронометраж> конкретной человеческой жизни....

Удивительно, но после смерти Николая Васильевича связи <не замолчали>, а продолжали работать, нагнетая двойственности, порождая слухи и темное лю-бопытство. После него, как после перелетной птицы, не осталось ничего - ни на-сиженного гнезда, ни имущества, ни денег, ни побимого детища, над которым он работал последние десять лет. Однако его похороны не сделались похожими на похороны святого, они превратились в Бедлам, как будто хоронили рок-звезду наших дней. Может быть, подспудную роль здесь сыграл момент самоумерщвления, совершенно ясный современникам.

Романтическая <ненормальная> смерть включила у толпы механизмы поклонения и обожания, которые теперешнему потустороннему -Николаю Васильевичу были, конечно, совершенно не нужны. <Стечение народа в продолжение двух дней было невероятное. Рихтер (художник), который живет возле университета, писал мне, что два дня не было проезда по Никитской улице. Он лежал в сюртуке - верно, по собственной воле - с лавровым венком на голове, который при закрытии гроба был снят и принес весьма много денег от продажи листьев сего венка. Каждый желал обогатить себя сим памятником>. (Ф.И. Иордан - А.Л. Иванову)

Потом <цветы с головы Гоголя> будут находиться в альбомах многих известных людей XIX века, в частости в альбоме дочери Федора Ивановича Тютчева. Сколько же их было, этих <цветов> и не было ли среди них подделки?..

... А в XX веке возникнет очередная фантасмагория: при вскрытии могилы обнаружится, что Гоголь лежит на боку, что похоронили его живого. Говорят, что есть какой-то документ, подтверждающий эту фантазию... Не знаю, не видел.

Но я видел другой. Он настолько чудовищен, что комментировать его я не берусь. Отмечу лишь, что байка о перевернувшемся в гробу писателе бледна и напоминает пионерскую <страшилку> по сравнению с тем, что, кажется, действительно обнаружилось в далеком 1931 году.

Я имею в виду воспоминания В.Г. Лидина, профессора Литературного института, озаглавленные <Перенесение праха Гоголя>. Кусок из них я обнаружил в исследовании С.Рязанцева <Танатология - наука о смерти>. Привожу этот кусок полностью:

(мы опускаем это описание, оно не для слабонервных - авторы выставки)
... И то, что слухи после его мученической кончины продолжают жить, не вызывает особого удивления.

Те раздвоения, который заложил Николай Васильевич при своей жизни, еще не скоро отпустят его прах.

Полет Гоголя

· №11, ноябрь

· Юрий Арабов

·

·

Когда думаешь о наследии Гоголя, то ловишь себя на мысли, что повесть "Вий" стоит особняком в творчестве классика, вернее, этой повести крайне не повезло с критическим анализом. У Белинского она попала в разряд "фантастических", и ей, следовательно, было отказано в каком-либо полезном содержании. Особой "веселости" хутора близ Диканьки в "Вие" не наблюдалось, значит, и по линии юмора повесть сильно не дотягивала до первых литературных опытов Гоголя. Так что великий критик лишь пожурил начальную редакцию текста, справедливо отметив, что чем подробнее Гоголь описывает сказочные ужасы, тем читателю становится менее страшно... Мнительный Николай Васильевич внял этому совету и в новой редакции убрал некоторые подробности в описании инфернальных чудищ, искушающих философа Хому Брута в заброшенной церкви... Однако факт дотошной отделки повести (а последняя, основная редакция примыкает по хронологии к написанию первого тома "Мертвых душ") доказывает, что сам Гоголь придавал своему "пустяку" определенное значение хотя бы на уровне интуиции. В письмах он, кажется, ничего не пишет о "Вие", однако возвращается к рукописи снова и снова...

Интересно, что у подростков, впервые знакомящихся с русской литературой (вскоре, правда, таких чудаков не будет совсем), "Вий" чрезвычайно популярен именно из-за своей бескорыстной фантастичности, "ужасности". Пока в кино не было Фредди Крюгера и распотрошенных им нимфеток, его с успехом заменял гоголевский монстр хотя бы в советском кинематографическом эквиваленте. Леонид Куравлев, игравший непутевого батюшку, гонял по экрану кавказскую пленницу Наталью Варлей, и все были довольны, удовлетворены хотя бы тем, что вот гайдаевский Шурик, несмотря на свою расторопность, не мог укротить эту девушку, а Куравлев одолел, сдюжил, не подвел... Уже более тридцати лет прошло с тех пор, как фильм "Вий" вышел на экраны, время изменилось и спятило окончательно, а телевидение нет-нет да и порадует нас этим нестареющим кинополотном, и мы в очередной раз, глядя на маленьких скелетиков и прочую нежить, зададимся вопросом: а был ли вообще Гоголь писателем, даже не гением, а сколько-нибудь литературно одаренным человеком? Потому что придумать и написать такое мог лишь законченный, отпетый графоман...

И только обратившись к каноническому тексту, мы вдруг поймем, что сама повесть, как это ни покажется странным, не имеет прямого отношения не только к фильму "Вий", но и к распространенным нашим представлениям о сказочном сюжете, где семинарист, очертив себя магическим кругом, отпевает три ночи кряду пугающего его мертвеца.

1

Прежде всего зададимся вопросом, кто и кого отпевает? И тут же поймаем себя на чувстве, что автор статьи с первых же страниц начинает дурить нам голову... Неужели непонятно? Священник-семинарист (молодой специалист, по-нашему) отпевает гнусную ведьму. Та не хочет, чтобы ее отпевали, встает из гроба, наконец напускает на Хому Брута команду инфернальных братков, того же поганого Вия, Брут помирает от страха, и тут же кричат утренние петухи. Все ясно, словно в кроссворде иллюстрированного журнала.

Однако вопрос этот не столь прост, как может показаться с первого взгляда. Дело в том, что отпевающий священник является... убийцей. Причем убийцей не кого-нибудь, а девы (панночки, ведьмы), которую он отпевает. Об этом у Гоголя сказано вполне определенно:

Вдруг что-то страшно знакомое показалось в лице ее.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте