quot;Трудно жить в порядке исключения"

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 4

День третий — суббота.

Беседа в местном ГАИ — со старшим автоинспектором.

Разговор с главврачом местной больницы, посвященным в подробности конфликта.

Еще один разговор — в доме тестя и тещи автора письма…

Аграновский не собирает факты, а исследует конфликт. Поэтому каждый день его командировки не нормируем и так насыщен черновой журналистской работой — в присутственных местах, в домах, где живут «действующие лица», в гостиничном номере, просто на улице.

Вернувшись из командировки, размышляя об увиденном и услышанном, он выписал высказывания мудрых людей, как бы «комментирующих» случившуюся в Бахмаче историю.

Перечислю, откуда взяты высказывания: «Капитанская дочка», Монтескье, французская пословица, письмо Пушкина, «Повесть о Горе-Злосчастье», Герцен, Г.Успенский, Горький, Чехов, Лесков, Фонвизин, Тацит, Б. Шоу, Аввакум, Достоевский, Светлов, Дидро, Гоголь, Толстой, Гейне, «Путешествие в Японию» Головина, Монтень.

Но ради чего все усилия?

Ради вывода в конце очерка:

«…И нельзя, ратуя за развитие личных подсобных хозяйств, смотреть с подозрением на всякого, кто… трояки и пятерки с базара понесет.

Если… вы полагаете, что «лишние» деньги, даже добытые трудом, порочат человека, если для вас тот работник лучше, чей заработок хуже, то, стало быть, ваш идеал — лодырь, пьяница, дармоед, доход которого вовсе не велик.

…Основной заработок для них (героев очерка — А.Д.) давно не основной, побочное стало главным, главное отошло на второй план — эти люди живут в перевернутом мире».

Это написано в условиях тотальной пропаганды преимуществ развитого социализма и задолго до второго пришествия в Россию капитализма.

А вы говорите: зачем командировки?

(Журналистика и медиарынок, №6, 2006)

Аграновский отстал от времени. Стоит на месте, тогда как время покачнулось и покатило вспять с нарастающей скоростью, рискуя проскочить не только брежневский застой... Как-то, проходя мимо знакомого памятника Есенину, он заметил перемену. По нетривиальному замыслу бронзовый поэт стоял по пояс в живой колосящейся ржи. И вот рожь скосили, вокруг памятника разбили обычную клумбу. Видимо, кто-то наверху решил, что и эти колосья должны быть убраны вовремя и без потерь.

Анатолий Аграновский (1924--1984), в "Известиях" - с 1960 по 1984 год, очеркист, специальный корреспондент

Аграновский отстал от времени. Стоит на месте, тогда как время покачнулось и покатило вспять с нарастающей скоростью, рискуя проскочить не только брежневский застой...

Как-то, проходя мимо знакомого памятника Есенину, он заметил перемену. По нетривиальному замыслу бронзовый поэт стоял по пояс в живой колосящейся ржи. И вот рожь скосили, вокруг памятника разбили обычную клумбу. Видимо, кто-то наверху решил, что и эти колосья должны быть убраны вовремя и без потерь. "Очень трудно жить в порядке исключения, — огорчился Анатолий Абрамович. — Чуть зазеваешься — скосят".

...У Аграновского был гостеприимный дом, редкое взаимопонимание в семье, привязанность друзей и умение от всего этого получать удовольствие. Что касается Дела, которым он занимался, то — да, он всегда и по доброй воле жил "в порядке исключения". Талантливый прозаик, начинавший как автор двух повестей о становлении нашей реактивной авиации, он до странности был предан массовой ежедневной газете. К своему времени он относился как испытатель, первопроходец, предпочитая, по собственному признанию, вопросительный знак восклицательному, сладости специального чтения (его армейская профессия — авиационный штурман) — хлопотное взаимодействие с самыми разными людьми, любой обученности, предвзятости — "послевзятость", итог трудной, опережающей работы мысли, составляющей суть любого его очерка.

А кстати, задумываемся ли мы, куда с печатных страниц исчез газетный очерк? Даже просто как жанр, возведенный Аграновским в ранг настоящей литературы, хотя цели он себе ставил далекие от сочинительства. Очерк для него как инструмент или как пространство, даль свободного романа публициста с окружающей его действительностью. То, что сегодня зовется "журналистским расследованием", чаще всего представляет собой нечто, успешно добытое в осведомленных инстанциях у какого-нибудь чиновника. Кто спорит, новость и комментарий нужны, но это не имеет ничего общего с глубинной шахтерской работой Аграновского, не позволявшего себе ни упрощений, ни нарочитой категоричности, ни напускной отстраненности, ни на кого не перелагавшего всей ответственности за сказанное. Он органически не терпел банальности, повторения пройденного, суесловия, привыкания к пошлости, не говоря уж о распространенном в нашей среде цинизме.

Он ничего никому не навязывал, он только доказывал. Осторожность, даже щепетильность в средствах достижения истины, непревзойденный "запас прочности" при постановке самых смелых и приоритетных проблем позволяли ему, завоевав доверие читателя, обезоруживать опасных оппонентов, выходя из сложных коллизий "с весельем и отвагой победителя".

Он мало касался политики, но его очерки неизменно становились событием общественной жизни — "Суд да дело", "Снос", "Порядок", "Техника без опасности", "Повесть о бедном мотеле", "Берегись автомобиля"...

Каждая строка Аграновского взывала к здравому смыслу и такой организации общества, при которой талантливому и работящему человеку дышалось бы просторно, а бездарь, бездельник, конъюнктурщик выкашивался самой жизнью. Не случилось. Пока не случилось. Но Аграновский и сегодня на своем месте. Это вокруг него выкосили живую колосящуюся жизнь. Однако у его старых читателей подрастают умные внуки.

Ирина Дементьева, спец. корреспондент "Известий" с 1968 по 1996 год

20 ЛЕТ НАЗАД МЫ ПОПРОЩАЛИСЬ

С ЛЕГЕНДАРНЫМ ЖУРНАЛИСТОМ АНАТОЛИЕМ АГРАНОВСКИМ

15.04.2004 (Новая газета)

Анатолий Абрамович не каждый день появлялся в редакции; кажется, в новом здании «Известий» на Тверской даже не обзавелся рабочим местом. Спецкоры при секретариате — это была их привилегия — не дежурили по номеру, не участвовали в выпуске, если не планировалась их собственная статья. Приходил, когда хотел поискать в редакционной почте интересное письмо для будущей командировки, обговорить с коллегами текст готового очерка или заголовок — этим он никогда не пренебрегал, просто пообщаться. Приходил, как из другого, несуетливого мира, неспешный, приветливый, чуточку экстравагантный. Среди коллег находились завистники: «Нам бы такой режим, и мы бы смогли…». Нет. Не смогли бы.

Причина не только в том, что в человеке от Бога — в природной одаренности, — в преимуществах таланта над способностями, поскольку весь наш долгий двадцатый век родил только двоих сравнимых, хотя и очень разных журналистов: первая половина — Кольцов, вторая — Аграновский. Причина еще и в том, что уже не от Бога, а от самого себя: в воспитании характера, в выдержке и самодисциплине, позволяющей переносить перегрузки профессиональной ответственности перед людьми и обществом.

Опубликованные уже после его смерти отрывки из записных книжек лишь слегка приоткрывают нам, из какого небеззаботного мира приходил в редакцию Аграновский, как прожил эти отпущенные на подготовку газетного материала-однодневки недели и месяцы (а то и годы — между замыслом и осуществлением) этот легкий в общении человек, поставивший сам себе сверхзадачу — убедить читателя в том, в чем убедился сам, протащив его через все свои мучительные сомнения и открытия, позволивший себе быть не соглядатаем, а судьей жизни. Такое бремя выдержит не каждый. По себе знаю.

Дело в том, что мне довелось побывать у него в ученицах не в переносном, в каком он для многих известинцев был ориентиром, а в самом буквальном смысле. Наша общественная приемная попросила меня выслушать группу гражданских летчиков из одного из самых северных авиаотрядов Тюменской области, обслуживающего новые нефтяные районы страны.

Летчики хотели бы встретиться с Анатолием Аграновским, читали его статьи на экономические темы, но он, кажется, нездоров. Итогом разговора с северянами было мое решение лететь в Тюменскую область. А через некоторое время Аграновский пришел в редакцию и попросил меня отдать ему оставленное летчиками письмо и, при возможности, устроить встречу с авторами, что я беспрекословно и сделала. Но на мыс Каменный Аграновский так и не полетит, грустно скажет, что выбрал другое письмо. Он никогда не говорил о болезнях. Да никогда и не выглядел больным. Возможно, причиной отказа его от поездки на Крайний Север были нездоровье, сердце, запрет врачей. Ведь не пройдет и полугода — и Аграновского не станет.

Прочитав первый вариант корреспонденции, Анатолий Абрамович сказал: «Нет, недодержала. Торопитесь, надо поработать». Интересно, что, вбирая в себя подсказки Аграновского, мучительно продвигаясь к окончательному варианту, я уже без всяких подсказок ощущала, что в статье что-то не дожато, что ей по-прежнему чего-то не хватает. И пока не нашла коротенький первый абзац, как бы и не обязательный, пейзажный, неожиданно для себя вспомнив желтый пляжный, как на юге, песок мыса Каменного, а под ним — жесткий слой слежавшегося льда вечной мерзлоты (как второй твердый слой конфликта), не поставила точку. На этот раз вердикт Аграновского был мягче — можно сдавать.

Был ли он в самом деле удовлетворен моей работой? Вряд ли. Он бы еще подержал. Это он должен был писать о мысе Каменном. И написал бы лучше, крепче, убедительнее.

В сегодняшней журналистике я, честно говоря, его не вижу. Разве что на телевидении. А что? Обаятелен, сочинитель и исполнитель авторской песни, прекрасный рассказчик, даже не чужд экстриму — катапультировался, спускался в водолазном скафандре на дно Нила. Но все это, что составило бы привлекательный «имидж» современного телеведущего или репортера, было для него чаще просто разрядкой, отдыхом, забавой в сравнении с изнуряющим «шахтерским» трудом проблемного очеркиста.

Двадцать лет нет с нами Аграновского. Поторопился, недодержал… Вряд ли облегчу его близким душу, если поделюсь странной догадкой. Мне кажется, люди крупные, с прочным стержнем и стойкими убеждениями, по тайному сговору с судьбой уходят не в срок, а когда кончается их время, которому они отдали все силы ума и таланта. Так было с Твардовским, когда у него отняли его детище — «Новый мир». Приспособиться к новому зигзагу жизни было бы для них равно отказу от самих себя. Тому и другому было по 62 года.

До сих пор спорят, кем был Аграновский: журналист? писатель? Спор не бессмыслен. Может ли журналист быть безъязыким свидетелем, должен ли писатель быть поводырем у слепой жизни? У Аграновского нет ни вымышленных сюжетов, ни придуманных героев. Не всякое письмо его «звало в дорогу». Отбор бывал долгим, иногда мучительным. Скажу злее — не всякий крик о помощи, даже очень страшный, становился предметом газетного материала. Иногда можно было обойтись звонком или письмом «в инстанции». Он, бывало, подолгу не писал — не выковыривалась тема из жизненного потока. Иногда проходили мимо ах какие сюжеты! Но тема затоптана, а новый поворот не находится. И герой очерка не во всем совпадает со своим прототипом. Что поделаешь, человек и шире, и у?же своего образа.

Значит, журналист. Типические родовые признаки газетчика: никакой отсебятины, тема общественно важная, а потому острая; позиция прочная, обеспеченная доказательствами. Газетные материалы умирают быстро. Читать их через год никто не будет, даже если собрать в книжку и приделать предисловие. Но проблемные очерки Аграновского и сегодня доставляют наслаждение, даже и те, где проблемы больше нет. Впрочем, проблемы в них остаются, пусть и с устаревшим сюжетом. «Кто изобрел паровоз — знают все. А кто изобрел ездить по расписанию?» — это из очерка «Порядок», где сюжет вчерашний, а тема вечная: о важности труда управленца, по-нынешнему — чиновника.

Аграновский обычные слова умел наполнять необычным смыслом: «Если рыба молчит, то можете себе представить, как молчит рыбная мука». Это сказано о списанном налево корме для телят. Очерк «Снос» начинается и завершается так: «Конечно, строить города было бы легче, если бы не было людей. Но они есть». Над заглавием он бился неделями, иногда и более того — все время, пока писал. Но были они всегда точны и афористичны. Очерк о латышском колхозе был назван цитатой из Тита Ливия: «С весельем и отвагой победителей». Так напутствовал Публий Корнелий свои войска перед битвой с карфагенянами. Аграновский знает силу слов и умеет ею пользоваться. Значит, писатель? Автор — это личность, и личность определяет профессию, а не наоборот.

Он не был диссидентом, а оппозиция его, как теперь говорят, была конструктивной. Но кажется, он один своими очерками мог подготовить всю предстоявшую перестройку. В том мире, из которого он ушел, не услышав грохота обвалившейся системы, его сохраняло имя, нажитое мастерством. Анатолий Абрамович жил с отвагой и весельем победителя, но не заблуждался, знал. Рассказав о памятнике Есенину в Москве, стоявшем по пояс во ржи, он с огорчением продолжил: «Рожь скосили, и разбита вокруг Есенина обычная цветочная клумба. …Колосья в большом городе были нарушением привычного. Так и тянуло убрать их вовремя и без потерь. Очень трудно жить «в порядке исключения». Чуть зазеваешься — скосят».

Можно, конечно, продолжать гадать: как вписался бы он в нынешнее время, принял ли бы мир с иными нравственными нормами, где «чем больше добра у людей, тем меньше доброты», или чувствовал бы себя, по собственному выражению, «как лиса в меховом магазине»?

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте