Когда я видел тебя в последний раз

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 48 из 48

Очень удобная вещь

28 сентября

יהוה

Уже десятый день подряд идет дождь. Доктор Вишнубакат сказал, что это очень удобная вещь – записывать в дневнике все свои мысли и чувства. Он сказал, что если я хочу рассказать ему о своих ощущениях, но не могу об этом говорить, то достаточно просто дать ему свой дневник. Я не стал спрашивать, слышал ли он когда‑нибудь о слове «личное» . Вот одна моя мысль: билет на самолет до Израиля стоит очень дорого. Я знаю это, потому что как‑то пытался купить билет в аэропорту, и мне сказали, что он стоит 1200 долларов. Когда я сказал женщине в кассе, что мама как‑то покупала билет за 700 долларов, она ответила, что таких билетов уже нет. Я подумал, может, она так сказала, потому что решила, что у меня нет денег, я открыл коробку из‑под обуви и показал ей 741 доллар и пятьдесят центов. Она спросила, откуда у меня столько денег, и я объяснил, что это деньги от продажи 1500 стаканов лимонада, хотя это было не совсем правдой. Тогда она спросила, почему я так сильно хочу попасть в Израиль, а я спросил ее, умеет ли она хранить секреты. Когда она кивнула, я сказал ей, что я ламедвовник, а может, и Мессия. Когда она это услышала, то отвела меня в специальную комнату для персонала авиакомпании «Эль‑Аль» и дала мне их значок. Потом пришли полицейские и отвели меня домой. Ощущение у меня было такое: я был очень зол.

29 сентября

יהוה

Дождь идет уже 11 дней. Каким образом можно стать ламедвовником, если раньше билет до Израиля стоил 700 долларов, а теперь 1200? Цены должны оставаться одинаковыми, чтобы люди знали, сколько лимонада им надо продать, чтобы попасть в Иерусалим.

Сегодня доктор Вишнубакат попросил меня объяснить записку, которую я оставил маме и Альме, когда думал, что полечу в Израиль. Он даже положил ее передо мной, чтобы я освежил память. Но мне не надо было напоминать, что там было написано, я все прекрасно помнил: я напечатал девять черновиков, потому что хотел, чтобы моя записка выглядела официально и была без ошибок. Записка была такой: «Дорогие мама, Альма и все остальные! Мне нужно уехать, и, возможно, меня не будет очень долго. Пожалуйста, не пытайтесь меня найти. Дело в том, что я ламедвовник и мне нужно многое сделать. Скоро будет потоп, но вы не беспокойтесь, потому что я построил вам ковчег. Альма, ты знаешь, где он. Я люблю вас. Птица».

Доктор Вишнубакат спросил меня, почему меня зовут Птицей. Я сказал, что просто зовут, и все. Если вам интересно, почему доктора зовут доктор Вишнубакат, так это потому, что он из Индии. Если вы хотите запомнить его фамилию, просто скажите про себя «доктор Вишнябукет».

30 сентября

יהוה

Сегодня дождь прекратился, и пожарные разобрали мой ковчег, потому что он был, по их словам, огнеопасен. Мне стало грустно. Я старался не плакать, потому что мистер Гольдштейн говорит: что ни делается Б‑гом, все к лучшему, и еще потому, что Альма просила меня попытаться подавить свои чувства, чтобы у меня появились друзья. Еще мистер Гольдштейн говорит: «Сердце не чувствует того, чего не видят глаза». Но мне все же пришлось пойти посмотреть, что случилось с ковчегом, потому что я неожиданно вспомнил, что написал на задней стене יהוה, а это никому нельзя выбрасывать. Я заставил маму позвонить пожарным и спросить, куда они дели все части моего ковчега. Они сказали, что оставили их для мусорщика на тротуаре. Тогда я заставил маму привести меня туда, но к тому моменту мусорщик уже все убрал. Я заплакал и пнул камень, а мама попыталась меня обнять, но я не дал ей этого сделать, потому что она не должна была позволять пожарным разбирать ковчег, а еще она должна была спросить меня, прежде чем выбрасывать вещи, принадлежавшие папе.

1 октября

יהוה

Сегодня я пошел к мистеру Гольдштейну впервые с тех пор, как пытался улететь в Израиль. Мама привезла меня в еврейскую школу и осталась ждать на улице. Его не было ни в подвале, ни в молельне, в конце концов я нашел его на заднем дворе. Он копал яму для молитвенников с порванными корешками. Я поздоровался, но мистер Гольдштейн ничего не сказал и даже не посмотрел на меня. Тогда я сказал, что завтра, возможно, снова пойдет дождь, а он ответил, что сорняки и дураки растут и без дождя, и продолжал копать. Голос у него был грустный, и я попытался понять, что он хотел мне сказать. Я стоял рядом с ним, наблюдая, как яма становится все глубже. На его ботинки налипла грязь, и я вспомнил, как однажды кто‑то из даледов прилепил ему на спину бумажку с надписью «Пни меня». Никто не сказал ему об этом, даже я, потому что я не хотел, чтобы он вообще узнал о том, что она там была. Я смотрел, как он завернул три молитвенника в старую тряпку и поцеловал их. Круги у него под глазами стали темнее. Я подумал, что его фраза могла означать, что он разочарован, и я попытался понять почему. И когда он положил сверток с порванными молитвенниками в яму, я произнес: «Да возвысится и освятится имя Его». Я увидел, что из глаз мистера Гольдштейна текут слезы. Он стал засыпать яму землей. Его губы шевелились, но я не слышал, что он говорит, тогда я приблизил ухо к его губам, и он сказал: «Хаим (так он меня называет), ламедвовник должен быть скромным и совершать деяния в тайне». После этого он отвернулся, и я понял, что плакал он из‑за меня.

2 октября

יהוה

Сегодня снова пошел дождь, но мне все равно, потому что ковчега больше нет и потому что я разочаровал мистера Гольдштейна. Быть ламедвовником – значит не говорить никому, что ты один из 36 праведников, от которых зависит мир, совершать добрые дела и помогать людям так, чтобы они тебя не замечали. Вместо этого я рассказал Альме, что я ламедвовник, и маме тоже, и той женщине из авиакомпании «Эль‑Аль», и Луису, и мистеру Хинтцу, учителю физкультуры, потому что он пытался заставить меня снять кипу и надеть шорты, и еще некоторым людям. К тому же за мной приезжала полиция, а пожарные разобрали мой ковчег. Из‑за этого всего мне хочется плакать. Я разочаровал мистера Гольдштейна и Б‑га. Не знаю, значит ли это, что я больше не ламедвовник.

3 октября

יהוה

Сегодня доктор Вишнубакат спросил, не кажется ли мне, что у меня депрессия. Я спросил, что такое депрессия, и он ответил, что это значит быть грустным. Я не стал говорить ему, что он невежда, ведь ламедвовник не стал бы так говорить. Вместо этого я сказал, что если бы лошадь знала, как мелок человек по сравнению с ней, она бы его растоптала. Так иногда говорит мистер Гольдштейн. Доктор сказал, что это интересно, и попросил развить мысль, но я отказался. Потом мы несколько минут посидели молча (мы так делаем иногда), но мне стало скучно, и я заявил, что зерно прорастает на компосте – это тоже слова мистера Гольдштейна. Это еще больше заинтересовало доктора Вишнубаката, он даже записал фразу в свой блокнот, а я добавил, что гордость лежит на навозной куче. Потом доктор Вишнубакат попросил разрешения задать вопрос. Я сказал, что все зависит от вопроса. Тогда он спросил, скучаю ли я по отцу, а я ответил, что почти его не помню. Он сказал, что, должно быть, тяжело потерять отца, но я ничего не ответил. Если хотите знать, почему я ничего не ответил, так это потому, что я не люблю, когда о папе говорят те, кто его не знал.

Я решил, что с этого момента, прежде чем сделать что‑то, я буду всегда себя спрашивать: «Сделал бы это ламедвовник?» Например, сегодня Альме звонил Миша, и я не стал спрашивать его, хочет ли он поцеловать ее взасос, потому что когда я спросил себя, сделал бы это ламедвовник, то получил ответ «нет». Миша спросил, как Альма, и я сказал, что хорошо. Он попросил передать ей, что он звонил, чтобы узнать, нашла ли она того, кого искала. Я переспросил, потому что не понял, о чем он, и тогда Миша сказал: «Вообще‑то лучше не говори ей, что я звонил». Я ответил: «Хорошо» – и ничего не сказал Альме, потому что ламедвовники умеют хранить секреты. Я не знал, что Альма кого‑то ищет, и попытался сообразить кого, но у меня так и не получилось.

4 октября

יהוה

Сегодня случилось что‑то ужасное. Мистеру Гольдштейну стало очень плохо, он потерял сознание, и его нашли только через три часа, а сейчас он в больнице. Когда мама сказала мне об этом, я закрылся в ванной и попросил Б‑га о том, чтобы с мистером Гольдштейном все было в порядке. Когда я был почти на сто процентов уверен, что я ламедвовник, я думал, что Б‑г меня слышит. Но теперь я уже не так в этом уверен. Затем мне пришла в голову ужасная мысль, что мистер Гольдштейн мог заболеть из‑за того, что я его разочаровал. Внезапно мне стало очень, очень грустно. Я зажмурил глаза, чтобы слезы не смогли просочиться, и попытался придумать, что же делать. И у меня возникла идея. Если бы я смог совершить добрый поступок и помочь кому‑нибудь, никому об этом не сказав, может, мистеру Гольдштейну станет лучше, а я окажусь настоящим ламедвовником!

Иногда, если я хочу что‑то узнать, я обращаюсь к Б‑гу. Например, я говорю: «Если ты хочешь, чтобы я украл еще 50 долларов из маминого кошелька, чтобы купить билет до Израиля, хотя воровство – это грех, пусть завтра мне попадутся три синих „фольксвагена‑жука“ подряд». Если я вижу три синих «фольксвагена‑жука» подряд, значит, ответ «да». Но сейчас я знал, что не могу просить Б‑га дать мне ответ, потому что на этот раз я должен найти его сам. Тогда я стал думать о том, кому может быть нужна моя помощь, и внезапно я понял, что надо делать.

Я лежал в постели, и мне снился сон, как будто это происходило то ли в бывшей Югославии, то ли в Братиславе, а может, это была Белоруссия. Чем больше я об этом думаю, тем сложнее сказать. «Проснись!» – крикнул Бруно. Вернее, я думаю, что он кричал, пока не выплеснул мне в лицо кружку ледяной воды. Наверное, он мстил мне за тот раз, когда я спас ему жизнь. Бруно стянул с меня простыни. Мне очень жаль, что ему пришлось наблюдать то, что он там увидел. И что? Хорошенькое дело. Каждое утро эта штука вытягивается по стойке «смирно», словно адвокат со стороны защиты.

– Смотри! – крикнул Бруно. – Про тебя написали в журнале!

У меня не было настроения реагировать на его розыгрыши. Когда меня никто не трогает, мне вполне достаточно пукнуть, чтобы проснуться. Поэтому я сбросил влажную подушку на пол и зарылся с головой в простыни. Бруно шлепнул меня журналом по затылку. «Встань и посмотри», – сказал он. Я продолжал играть роль глухонемого, которую за годы успел отлично освоить. Я услышал, как шаги Бруно удаляются. Из кладовки в коридоре донесся грохот. Я приготовился. За грохотом последовал громкий шум и треск микрофона. «О тебе написали в журнале!» – объявил Бруно через мегафон, который умудрился откопать среди моих вещей. Я, конечно, спрятал голову под простыни, но он все равно сумел точно определить то место, где было мое ухо. «Повторяю, – визжал мегафон. – Ты! В журнале!» Я скинул простыни и вырвал у него мегафон.

– Когда ты успел стать таким придурком? – спросил я.

– А ты когда? – ответил Бруно.

– Слушай, тупица, – сказал я. – Я сейчас закрою глаза и сосчитаю до десяти. Когда я открою их, чтоб тебя здесь не было.

– Ты ведь это несерьезно? – спросил Бруно обиженно.

– Нет, серьезно, – сказал я и закрыл глаза. – Один, два…

– Скажи, что несерьезно.

Лежа с закрытыми глазами, я вспомнил, как впервые увидел Бруно. Он гонял в пыли мяч, костлявый рыжеволосый мальчишка, семья которого недавно переехала в Слоним. Я подошел к нему. Он поднял на меня глаза и принял в игру. Не сказав ни слова, он просто пнул мяч в мою сторону. А я пнул его обратно.

– Три. Четыре. Пять, – продолжал я. Я почувствовал, как журнал упал мне на колени, и услышал удаляющиеся шаги Бруно. На мгновение они замерли. Я попытался представить свою жизнь без него. Это казалось невозможным. И что? – Семь. Восемь! – уже кричал я. На девятый счет входная дверь захлопнулась. – Десять, – сказал я уже в пустоту. Потом открыл глаза и посмотрел вниз.

Там, на страницах единственного журнала, который я выписываю, было мое имя.

Я подумал: «Какое совпадение, еще один Лео Гурски!» Естественно, я ощутил приятное волнение, хотя это наверняка был кто‑то другой. Не такое уж редкое имя. Но. Оно и не такое уж распространенное.

Я прочитал одно предложение. И этого хватило, чтобы понять, что речь могла идти только обо мне. Я знал это потому, что сам написал это предложение. В своей книге, в романе всей моей жизни, который я начал писать после сердечного приступа, а после урока в классе рисования отправил Исааку. Его имя (теперь я это заметил) было написано вверху страницы заглавными буквами. «Слова для всего на свете» , – говорилось там, в названии, которое я в итоге выбрал, а чуть ниже: Исаак Мориц.

Я посмотрел в потолок.

Потом я снова посмотрел вниз. Как я и говорил, в этом романе есть места, которые я помню наизусть. И фраза, которую я помнил, по‑прежнему была на месте. Как и сотни других фраз, оставшихся в моей памяти, которые были лишь слегка отредактированы то тут, то там, что меня немного раздражало. Когда я перевернул страницу, чтобы прочитать примечания редактора журнала, там было сказано, что Исаак умер в этом месяце, а отрывок, который они напечатали, является фрагментом его последней рукописи.

Я встал с кровати и достал телефонный справочник, лежавший под «Известными изречениями» и «Историей науки», которые Бруно обычно подкладывает под себя, когда садится за мой кухонный стол. Я нашел номер телефона редакции журнала.

– Здравствуйте, – сказал я, когда там ответили. – Пожалуйста, соедините меня с отделом художественной литературы.

Трубка прогудела три раза.

– Отдел художественной литературы. – Судя по голосу, ответивший был молод.

– Где вы взяли эту историю? – спросил я.

– Простите?

– Где вы взяли эту историю?

– Какую историю, сэр?

– «Слова для всего на свете».

– Это из романа покойного Исаака Морица.

– Ха‑ха‑ха, – сказал я.

– Простите?

– Это не так, – уточнил я.

– Я уверяю вас, что так.

– А я уверяю вас, что нет.

– Нет, сэр, это действительно так.

– Хорошо, – сказал я. – Пусть будет так.

– Могу я узнать, с кем говорю? – спросил он.

– Леопольд Гурски.

Повисла неловкая пауза. Когда он заговорил снова, его голос звучал уже не так уверенно.

– Это какая‑то шутка?

– Нет.

– Но так зовут героя романа.

– Вот и я об этом.

– Я должен уточнить в отделе проверки, – сказал он. – Обычно они сообщают нам, если человек с таким именем существует на самом деле.

– Вот вам и сюрприз! – воскликнул я.

– Подождите, пожалуйста, – попросил он.

Я повесил трубку.

Большинству людей за всю жизнь в голову приходят всего две или три хорошие идеи. И на страницах этого журнала была напечатана одна из моих идей. Я перечитал отрывок еще раз. Время от времени я усмехался и восхищался собственным остроумием. Но. Морщился я намного чаще.

Я снова набрал номер журнала и попросил соединить с отделом художественной литературы.

– Угадайте, кто? – сказал я.

– Леопольд Гурски? – произнес молодой человек с опаской.

– Точно, – объявил я и добавил: – Эта так называемая книга…

– Да?

– Когда она выходит?

– Подождите, пожалуйста, – попросил он.

Я подождал.

– В январе, – ответил он, вернувшись.

– В январе! – воскликнул я. – Так скоро!

На моем календаре было 17 октября. Я не смог удержаться и спросил:

– А что, книга хорошая?

– Некоторые считают, что едва ли не лучшая из того, что он написал.

– Едва ли не лучшая? – Мой голос подскочил на октаву и сорвался.

– Да, сэр.

– Я бы хотел получить сигнальный экземпляр, – сказал я. – Я могу не дожить до января, чтобы прочитать о себе.

На другом конце провода повисла тишина.

– Хорошо, – наконец ответил он. – Я попробую найти вам экземпляр. Какой у вас адрес?

– Тот же, что и у Лео Гурски в романе, – сказал я и повесил трубку.

Бедный мальчик. Он может потратить годы, чтобы разобраться в этой истории.

Но мне хватало и своих загадок. А именно, если мою рукопись нашли в доме Исаака и ошибочно приняли за его, не означало ли это, что он прочитал ее или, по крайней мере, начал читать перед своей смертью? Потому что если так, то это бы все изменило. Это бы значило…

Так что?

Я ходил кругами по квартире: бадминтонная ракетка в одном углу, куча выпусков «Нэшнл географик» в другом и набор для буль – игры, в которую я не умел играть, – разложенный на полу в гостиной.

Все было очень просто: если он прочитал книгу, то знал правду.

Я его отец.

Он мой сын.

И тут я осознал: возможно, что какой‑то промежуток времени мы с Исааком, оба, жили, зная о существовании друг друга.

Я зашел в ванную, ополоснул лицо холодной водой и спустился, чтобы проверить почту. Я подумал, что еще может прийти письмо от моего сына, отправленное им перед смертью. Я вставил ключ в замок и повернул.

И что? В ящике была только куча мусора. Телепрограмма, реклама универмага «Блумингдейл», письмо от Всемирной федерации дикой природы, которая стала моим верным товарищем с тех пор, как я отправил им десять долларов в 1979 году. Я забрал почту наверх, чтобы выбросить. И уже поставил ногу на педаль мусорного ведра, когда увидел маленький конверт с моим именем. Мое сердце заколотилось, все его семьдесят пять процентов, которые еще работали. Я открыл письмо.

«Уважаемый Леопольд Гурски! – говорилось в нем. – Давайте встретимся в субботу в 4 часа на скамейке напротив входа в зоопарк Центрального парка. Думаю, вы знаете, кто я.

(Охваченный чувствами, я крикнул: „Да!“)

Искренне ваша,

(искренне моя, подумал я)

Альма».

В этот момент, на этом самом месте, я понял, что пришло мое время. Руки мои затряслись так сильно, что бумага зашелестела. Я почувствовал, что земля уходит у меня из‑под ног. Голова у меня стала легкая‑легкая. Так вот как за тобой присылают ангела!.. С именем девушки, которую ты любил всю жизнь.

Я постучал по батарее, вызывая Бруно. Ответа не было. Не было его и через минуту, и еще минутой позже, хотя я все стучал и стучал. Три удара значит: «ты жив?» , два удара – «да» , а один – «нет» . Я ждал ответа, но его так и не последовало. Возможно, не стоило называть его тупицей, потому что сейчас, когда он был нужен мне больше всего на свете, его не было.

Сделал бы это ламедвовник?

5 октября

יהוה

Сегодня утром я проник в комнату Альмы, пока она была в душе, и достал из ее рюкзака третью тетрадь «Как выжить в условиях дикой природы». Затем вернулся в постель и спрятал ее под одеялом. Когда вошла мама, я притворился, что заболел. Она потрогала мой лоб и спросила, как я себя чувствую. Я ответил, что у меня, кажется, распухли гланды. Мама сказала, что я, наверное, заболеваю, а я ответил, что мне надо идти в школу. А мама решила, что ничего не случится, если я пропущу денек, и я сдался: «Ладно». Она принесла мне ромашкового чая с медом, и я выпил его с закрытыми глазами, чтобы показать, как болен. Я слышал, как Альма ушла в школу, а мама пошла наверх работать. Услышав, как скрипнул ее стул, я достал «Как выжить в условиях дикой природы» и принялся читать, надеясь найти хоть какую‑нибудь подсказку, чтобы понять, кого ищет Альма.

Большая часть страниц была посвящена тому, как соорудить постель на теплых камнях, как построить навес или как сделать воду пригодной для употребления. Не совсем ясно, какое употребление имелось в виду в последнем пункте. Я уже начал сомневаться, что найду какую‑нибудь зацепку, когда дошел до страницы, на которой было написано: «Как выжить, если у вас не раскрылся парашют». Там было десять пунктов, ни один из которых не имел никакого смысла. Например, если вы падаете с высоты и ваш парашют не раскрывается, думаю, вам мало чем поможет то, что у вас хромой садовник. А еще там был совет найти камень, но откуда в воздухе взяться камню, если, конечно, кто‑то не бросает его в вас или если вы не носите камни в карманах, чего нормальные люди обычно не делают? В последнем пункте было лишь имя – Альма Меремински.

Я решил, что, должно быть, Альма влюбилась в кого‑то по фамилии Меремински и хотела выйти за него замуж. Но когда я перевернул страницу, там было написано: «Альма Меремински – Альма Мориц». Я предположил, что Альма была влюблена в мистера Меремински и мистера Морица. Но потом перевернул еще одну страницу и увидел в самом верху: «По чему я скучаю без М.». В списке было 15 пунктов, и первым значилось: «То, как он держит в руках вещи». Я не мог понять, как можно скучать по тому, как кто‑то держит вещи.

Я пытался хоть что‑то сообразить, но это было слишком сложно. Если Альма была влюблена в мистера Меремински или мистера Морица, почему я никогда их не видел и почему они никогда ей не звонили, как Герман или Миша? И если она была влюблена в мистера Меремински или мистера Морица, почему она по ним не скучала?

Дальше шли пустые страницы.

Единственный человек, по которому я скучаю, – это папа. Иногда я завидую Альме, потому что она лучше знала отца и так хорошо его помнит. Но во второй своей тетради (я читал ее в прошлом году) она написала странную фразу: «Мне очень грустно, потому что я почти не знала отца».

Я думал о том, почему она это написала, и тут мне в голову пришла странная мысль. А что, если мама была влюблена в кого‑то по имени мистер Меремински или мистер Мориц и именно он был отцом Альмы? Что, если он умер или ушел и поэтому Альма его не знала? После этого мама встретила Давида Зингера, и появился я. А потом он умер, и поэтому мама теперь такая печальная. Это объясняет, почему сестра написала «Альма Меремински» и «Альма Мориц», а не «Альма Зингер». Может быть, она пыталась найти своего настоящего отца!

Я услышал, как мама встала со стула, и притворился, что сплю, – я уже сотни раз тренировался перед зеркалом. Мама вошла в комнату, села на край моей кровати и долго молчала. Но внезапно мне понадобилось чихнуть, поэтому я открыл глаза и чихнул, а мама сказала: «Бедняжка!» Затем я предпринял очень рискованный ход. Самым сонным голосом, какой только я смог изобразить, я спросил маму, любила ли она кого‑нибудь до папы. Я был почти на сто процентов уверен, что ответ будет отрицательный. Но вместе этого на лице у нее появилось веселое выражение, и она ответила: «Думаю, что да!» Я спросил: «А он умер?» Мама засмеялась и сказала, что нет. Я чуть не сошел с ума, но я не хотел, чтобы она что‑то заподозрила, и притворился, что снова уснул.

Думаю, теперь я знаю, кого ищет Альма. А еще я знаю, что если я настоящий ламедвовник, то смогу ей помочь.

6 октября

יהוה

Я снова притворился больным, уже второй день подряд, чтобы остаться дома и не идти в школу, а еще чтобы не встречаться с доктором Вишнубакатом. Когда мама ушла наверх, я завел будильник и каждые десять минут кашлял ровно по пять секунд. Через полчаса вылез из постели, чтобы найти еще какие‑нибудь подсказки в рюкзаке Альмы. Не нашел ничего, кроме того, что там обычно было, вроде набора для оказания первой помощи и ее швейцарского армейского ножа. Но когда я вытащил оттуда ее свитер, то обнаружил завернутые в него листы бумаги. Я взглянул на них и сразу понял, что они из книги, которую переводит мама. Мама всегда выбрасывает черновики в корзину, и я знаю, как они выглядят. Книга называется «Хроники любви». Я знаю, что в рюкзаке Альма хранит только очень важные вещи, которые могут ей понадобиться в случае экстренной ситуации. Так что я попытался понять, почему «Хроники любви» так для нее важны.

Мне кое‑что пришло на ум. Мама всегда говорила, что именно папа подарил ей «Хроники любви». А что, если все это время она имела в виду не моего папу, а папу Альмы? И что, если книга заключала в себе ответ, кто он?

Мама спустилась вниз, и мне пришлось бежать в туалет и восемнадцать минут изображать запор, чтобы она ничего не заподозрила. Когда я вышел, она дала мне номер телефона мистера Гольдштейна в больнице и сказала, что я могу ему позвонить, если захочу. Голос у него был очень усталый, а когда я спросил его, как он себя чувствует, он ответил, что ночью все кошки серы. Я хотел рассказать ему о хорошем поступке, который собираюсь совершить, но ведь об этом нельзя никому говорить, даже ему.

Я вернулся в постель и стал рассуждать сам с собой, почему имя настоящего отца Альмы надо было держать в тайне. Мне пришло в голову единственное объяснение – он был шпионом, как та блондинка из любимого фильма Альмы, которая работала на ФБР и не могла сказать свое настоящее имя Роджеру Торнхиллу, хотя была в него влюблена. Может, и отец Альмы не мог полностью раскрыться, даже перед мамой. Может, поэтому у него было два имени! Или даже больше, чем два! Я позавидовал Альме. Жаль, что мой отец не был шпионом. Но потом я перестал завидовать, потому что вспомнил, что могу оказаться ламедвовником, а это лучше, чем быть шпионом.

Мама спустилась, чтобы проведать меня. Она сказала, что ей надо отлучиться на час, и спросила, справлюсь ли я один. Услышав, как захлопнулась входная дверь и ключ повернулся в замке, я пошел в ванную, чтобы поговорить с Б‑гом. Потом пошел на кухню, чтобы сделать себе бутерброд с джемом и арахисовым маслом. И в этот момент зазвонил телефон. Я не думал, что звонок важный, но когда взял трубку, на том конце сказали:

– Здравствуйте, меня зовут Бернард Мориц, могу я поговорить с Альмой Зингер?

Вот так я узнал, что Б‑г меня слышит.

Сердце у меня бешено заколотилось. Я стал быстро соображать, что делать. Я сказал, что ее нет, но я могу передать ей сообщение. Он ответил, что это длинная история. Тогда я сказал, что могу передать ей длинное сообщение.

Он сказал, что нашел записку, которую она оставила на двери дома его брата. Это было не меньше недели назад, когда его брат лежал в больнице. В записке говорилось, что она знает, кто он, и хочет поговорить с ним о «Хрониках любви». Она оставила этот номер.

Я не закричал «Так я и знал!» или «А вы знали, что он шпион?», я просто промолчал, чтобы не сболтнуть лишнего.

Но человек на другом конце провода сказал:

– Теперь уже все равно, потому что мой брат умер. Он долго болел, и я не стал бы звонить, если бы он перед смертью не сказал, что нашел кое‑какие письма в мамином столе.

Я ничего не ответил, так что Бернард Мориц продолжал говорить.

Он сказал:

– Мой брат прочитал эти письма и понял, что его настоящий отец написал книгу, которая называется «Хроники любви». Я не мог в это поверить, пока не увидел записку Альмы. Она упоминала эту книгу, а нашу мать тоже звали Альмой. Я решил поговорить с ней или, по крайней мере, сообщить, что Исаак умер.

Я снова запутался, я ведь думал, что этот мистер Мориц – отец Альмы. Оставалось только предполагать, что у отца Альмы было много детей, которые его не знали. Может, брат этого человека был одним из них, как и Альма, и они одновременно его искали.

Я спросил:

– Вы сказали, он думал, что его настоящий отец – автор «Хроник любви»?

Мой собеседник сказал:

– Да.

Тогда я спросил:

– То есть он думал, что его отца звали Цви Литвинов?

Теперь уже явно запутался он. Он сказал:

– Нет, он думал, что это Леопольд Гурски.

Как можно более спокойным голосом я попросил его продиктовать эту фамилию по буквам. Он так и сделал. Я спросил, почему его брат думал, что его отца звали Леопольд Гурски. А он ответил, что именно Гурски посылал их маме письма с отрывками его книги, которую он писал и которая называлась «Хроники любви».

Я чуть не сошел с ума, потому что хотя и понял не все, но был уверен, что близок к раскрытию тайны отца Альмы. А если я раскрою ее, это будет значить, что я сделал полезное дело. А если я сделаю полезное дело и никто об этом не узнает, может, я все‑таки окажусь ламедвовникиком, и все будет хорошо.

Потом Бернард Мориц сказал, что будет лучше, если он сам поговорит с мисс Зингер. Я не хотел, чтобы он что‑то заподозрил, поэтому сказал ему, что передам сообщение, и повесил трубку.

Я сел за кухонный стол и попытался все обдумать. Теперь я знал, что, когда мама говорила, что отец дал ей «Хроники любви», она имела в виду отца Альмы, потому что он их и написал.

Я зажмурил глаза и спросил себя: если я настоящий ламедвовник, как я смогу найти отца Альмы по имени Леопольд Гурски, а также Цви Литвинов, мистер Меремински и мистер Мориц?

Я открыл глаза и уставился на блокнот, где записал имя Леопольда Гурски. Потом посмотрел на холодильник, где лежал телефонный справочник. Я принес стремянку и залез наверх. На обложке скопилось много пыли, я вытер ее и открыл справочник на букве Г. Мне не верилось, что я смогу его найти. Я увидел: Гурланд Джон. Мой палец двинулся вниз по странице: Гуров, Гурович, Гурол, Гуррера, Гуррин, Гуршон, Гуршумов. Дальше я увидел его имя. Гурски Леопольд. Оно все время было там. Я переписал его номер телефона, адрес (Гранд‑стрит, 504), закрыл телефонную книгу и убрал стремянку.

7 октября

יהוה

Сегодня суббота, поэтому мне не пришлось снова притворяться, что я болен. Альма встала рано и сказала, что ей надо уйти. Мама спросила меня, как я себя чувствую, и я ответил, что намного лучше. Потом она спросила, не хочу ли я заняться чем‑нибудь вместе, например пойти в зоопарк, потому что доктор Вишнубакат сказал, что нам полезно делать что‑то вместе, как положено настоящей семье. Мне хотелось, но я знал, что у меня есть дела поважнее. И ответил, что лучше пойти завтра. Потом поднялся к ней в кабинет, включил компьютер и распечатал «Хроники любви». Я сложил страницы в коричневый бумажный пакет и написал на нем: «Для Леопольда Гурски». Сказал маме, что пойду поиграть. Она спросила где, и я ответил, что у Луиса, хотя на самом деле я с ним больше не дружу. Мама сказала: «Хорошо. Только не забудь мне позвонить». После этого я взял сто долларов, которые заработал на лимонаде, и положил их в карман. Спрятав под курткой конверт с «Хрониками любви», я вышел на улицу. Я не знал, где находится Гранд‑стрит, но мне почти 12 лет, я найду.

А + Л

_

Письмо пришло без обратного адреса. На конверте было напечатано мое имя «Альма Зингер». Раньше я получала письма только от Миши, но он никогда не печатал их на машинке. Я открыла конверт, там было всего две строчки. «Дорогая Альма! – начиналось письмо. – Давайте встретимся в субботу в 4.00 на скамейке напротив входа в зоопарк Центрального парка. Думаю, вы знаете, кто я. Искренне ваш, Леопольд Гурски».

_

Не знаю, сколько я просидел на этой скамейке. Солнце уже почти село, но, пока было светло, я мог любоваться скульптурами. Медведь, гиппопотам и какое‑то парнокопытное, которое я принял за козла. По пути мне попался фонтан. Бассейн был сухой. Я посмотрел, не осталось ли на дне монеток, но там лежали только опавшие листья. Листья теперь были везде, они все падали и падали, превращая мир снова в землю. Иногда я забываю, что природа живет не по тому же расписанию, что и я. Я забываю, что не все в природе умирает, а если и умирает, то рождается снова, достаточно немного солнца и всего такого. Иногда я думаю: «Я старше, чем это дерево, старше, чем эта скамейка, старше, чем дождь». И все же я не старше дождя. Он льет годами и будет продолжать лить, когда я уйду.

_

Я еще раз перечитала письмо. «Думаю, вы знаете, кто я», – говорилось в нем. Но я не знала никого по имени Леопольд Гурски.

_

Я решил остаться здесь и подождать. Мне ведь все равно больше нечем заняться. Пусть я натру мозоль на мягком месте, но вряд ли случится что‑нибудь хуже. Когда захочу пить, думаю, не будет ничего страшного, если наклонюсь и слижу росу с травы. Мне нравится представлять себе, будто мои ноги пустили корни, а руки заросли мхом. Может, я даже сниму ботинки, чтобы ускорить процесс. Мои ноги утонут во влажной земле, как будто я снова стал маленьким. А из пальцев вырастут листья. Возможно, на меня заберется чей‑нибудь ребенок. Например, тот мальчуган, который швырял камешки в пустой фонтан, он еще не дорос до того возраста, когда дети перестают лазить по деревьям. По мальчику можно было сказать, что он умен не по годам. Возможно, он верил, что не создан для этого мира. Я хотел сказать ему: «Если не ты, то кто?»

_

Может, оно на самом деле было от Миши? Он способен на такое. Я представила себе, как в субботу иду на встречу, а на скамейке сидит он. Прошло два месяца с того дня, как мы сидели в его комнате, а за стеной ссорились его родители. Я бы сказала ему, как сильно мне его не хватало.

Гурски – звучит как‑то по‑русски.

Может быть, письмо от Миши.

Но скорее всего нет.

_

Временами я ни о чем не думал, а временами думал о своей жизни. По крайней мере, я жил. Как жил? Просто жил. Это было нелегко. И что? В жизни очень мало такого, что нельзя пережить.

_

Если письмо было не от Миши, возможно, его послал человек в очках из муниципального архива на Чемберс‑стрит, 31. Он еще назвал меня мисс Крольчатина. Я не спросила его имени, но он знал, как меня зовут и где я живу, потому что я заполняла анкету. Возможно, он что‑то нашел – документ или свидетельство. А может быть, решил, что мне больше пятнадцати лет.

_

Было время, когда я жил в лесу или, точнее, в лесах. Я ел червяков. Ел жуков. Ел все, что мог положить себе в рот. Иногда меня тошнило. Мой желудок катился ко всем чертям, но мне надо было что‑то жевать. Я пил воду из луж. Снег. Все, что мог найти. Иногда я пробирался в погреба, в которых крестьяне хранили картошку. В погребах было удобно прятаться, потому что зимой в них немного теплее. Но там хозяйничали грызуны. Ел ли я сырых крыс? Да, ел. Видимо, мне очень хотелось жить. И этому была лишь одна причина – она.

По правде говоря, она сказала мне, что не может меня любить. Когда она прощалась, то прощалась навсегда.

Но.

Я заставил себя забыть об этом. Не знаю почему. Я до сих пор себя спрашиваю. Но я это сделал.

_

А может, оно было от пожилого еврея из отдела записей гражданского состояния на Сентр‑стрит, 1. Судя по виду, он вполне мог бы быть Леопольдом Гурски. Возможно, он знал что‑то об Альме Мориц, Исааке или «Хрониках любви».

_

Я вспомнил, как впервые осознал, что могу заставить себя видеть предметы, которых на самом деле нет. Мне было десять лет, я возвращался домой из школы. Мимо меня с криками и смехом пробежали мальчики из моего класса. Я хотел быть как они. Но не знал как. Я всегда чувствовал, что я не такой, как все, и это причиняло мне боль. А потом я завернул за угол и увидел его. Огромный слон стоял один посреди площади. Я знал, что это только мое воображение. И что? Я хотел в это верить.

Я попытался.

И я смог.

_

Письмо могло быть и от швейцара дома номер 450 по Восточной 52‑й улице. Может, он спросил Исаака о «Хрониках любви». Может, Исаак спросил у него, как меня зовут. Может, перед смертью он вычислил, кто я, и попросил швейцара что‑то мне передать.

_

С тех пор как я увидел слона, я стал позволять себе видеть больше и больше верить. Это была игра, в которую я играл сам с собой. Когда я говорил Альме о том, что вижу, она смеялась и отвечала, что ей нравятся мои фантазии. Для нее я превращал камни в бриллианты, туфли – в зеркала, а стекло – в воду. Я подарил ей крылья, вытаскивал птиц у нее из ушей, а перья – из карманов. Я просил грушу стать ананасом, ананас – лампочкой, лампочку – луной, а луну – монеткой, которую я подбрасывал, гадая на ее любовь. Я знал, что не проиграю, потому что у монетки с двух сторон были орлы.

И сейчас, в конце жизни, я с трудом могу отличить реальность от выдумки. Например, это письмо в моей руке – я чувствую его между пальцами. Бумага очень гладкая, везде, кроме сгибов. Я могу развернуть его и снова свернуть. Письмо существует. И это так же несомненно, как и то, что я сейчас здесь сижу.

Но.

В глубине души я знаю, что моя рука пуста.

_

А может, письмо было от самого Исаака и он написал его перед смертью. Может, Леопольд Гурски тоже был одним из героев его книг. Может, он хотел мне что‑то сказать. А теперь уже поздно: когда я завтра пойду на встречу, скамейка у зоопарка будет пуста.

_

Есть столько способов жить и только один способ умереть. Я принял нужную позу. Я подумал, что по крайней мере здесь меня найдут до того, как вонь распространится на весь дом. Когда умерла миссис Фрейд и ее обнаружили только через три дня, под каждую дверь подсунули записки: «Держите сегодня окна открытыми. Администрация». И мы все наслаждались свежим воздухом благодаря миссис Фрейд, прожившей долгую жизнь, со множеством странных событий, о которых она в детстве не могла и подумать, и закончившей свои дни походом в магазин, куда она отправилась за печеньем, которое даже не успела открыть, потому что прилегла отдохнуть и сердце ее остановилось.

Я подумал, что лучше ждать на открытом воздухе. Погода испортилась, подул холодный ветер, листья полетели с деревьев. Временами я думал о своей жизни, а временами – нет. Порой, поддаваясь внезапному порыву, я проводил небольшую проверку. Чувствую ли я свои ноги? Нет. А ягодицы? Нет. Но на вопрос, чувствую ли я, как бьется мое сердце, я отвечал «да».

И что?

Я терпеливо ждал. Ведь были и другие, они тоже ждали своего часа на скамейках в парке. У смерти много дел. Еще стольких надо посетить. И чтобы она не подумала, что я зря поднимаю переполох, я достал из бумажника карточку, которую всегда там носил, и прикрепил ее булавкой к пиджаку.

_

Сотни вещей могут изменить твою жизнь. И за те несколько дней, которые прошли с момента получения письма и до момента, когда я должна была идти на встречу с тем, кто его отправил, могло случиться все что угодно.

_

Мимо прошел полицейский. Он прочитал, что было написано на карточке, приколотой к моей груди, и посмотрел на меня. Я думал, что он собирался сунуть зеркало мне под нос, но он всего лишь спросил, все ли у меня в порядке. Я сказал, что да, а что еще я мог сказать? Что я всю жизнь ждал встречи с ней? Что она была противоположностью смерти, а я все равно сижу и жду?

_

Наконец наступила суббота. Единственное мое платье, в котором я была у Стены Плача, оказалось мне мало. Поэтому я надела юбку, спрятала письмо в карман и отправилась в путь.

_

Сейчас, когда моя жизнь подходит к концу, я могу сказать, что больше всего меня поражала способность человека меняться. Сегодня ты личность, а завтра тебе говорят, что ты собака. Сначала это кажется невыносимым, но потом ты учишься не воспринимать это как потерю. И в какой‑то момент приходит озарение, и ты осознаешь, как мало тебе нужно, чтобы ты мог продолжать, как говорится, быть человеком.

_

Я вышла из метро и направилась к Центральному парку. Я прошла мимо отеля «Плаза». Уже наступила осень, листья становились бурыми и падали на землю.

Я вошла в парк со стороны 59‑й улицы и пошла по тропинке в сторону зоопарка. Когда я подошла ко входу, сердце у меня упало. Там было примерно двадцать пять скамеек, на семи из них сидели люди.

Как я смогу его узнать?

Я несколько раз прошла мимо скамеек, но никто меня не замечал. В конце концов я села рядом с каким‑то мужчиной. Он не обратил на меня никакого внимания.

На моих часах было две минуты пятого. Может, он опаздывал.

_

Однажды я прятался от эсэсовцев в картофельном погребе, вход в него скрывал тонкий слой соломы. Их шаги приближались, я слышал их разговор, голоса звучали будто у меня в голове. Их было двое. Один сказал: «Моя жена спит с другим». А второй спросил: «Откуда ты знаешь?» Первый ответил: «Я не знаю, я только подозреваю». Второй снова спросил: «А почему ты подозреваешь?» Мое сердце готово было остановиться. «Просто у меня такое ощущение», – сказал первый, и я стал представлять себе пулю, которая попадет мне в голову. «Я не могу ни о чем думать, – продолжил он. – Я полностью потерял аппетит».

_

Прошло пятнадцать минут, затем двадцать. Мужчина, сидевший рядом со мной, встал и ушел. На скамейку села женщина и открыла книгу. С соседней скамейки встала еще одна женщина. Через одну скамейку от меня рядом со стариком села молодая мама и принялась качать коляску с ребенком. На следующей скамейке смеялась, держась за руки, парочка. Потом я увидела, как они поднялись и ушли. Молодая мама тоже встала и покатила коляску дальше. Остались только я, старик и женщина с книгой. Прошло еще двадцать минут. Было уже поздно. Я решила, что тот, кто написал письмо, не придет. Женщина закрыла книгу и ушла. Теперь нас было только двое. Я встала и собралась уходить. Меня охватило разочарование. Не знаю, на что я надеялась. Я пошла прочь и дошла до старика. К его груди была приколота карточка, а на ней значилось: «Меня зовут Лео Гурски. У меня нет родственников. Пожалуйста, позвоните на кладбище „Пайнлоун“, у меня есть место в еврейской части. Спасибо за участие».

_

Я выжил благодаря жене, которая устала ждать своего мужа‑солдата. Ему достаточно было разворошить в солому, чтобы обнаружить под ней крышку погреба. Если бы он не был так занят своими переживаниями, меня бы нашли. Иногда я гадаю, что с ней произошло. Мне нравится представлять, как она впервые наклонилась к тому незнакомцу, чтобы поцеловать его, и что она чувствовала, влюбившись в него или просто пытаясь убежать от одиночества, и как получается, что какое‑нибудь крошечное событие вызывает настоящее бедствие на другом краю света. Только тут было не бедствие, а нечто противоположное. Своим безрассудным милосердием эта женщина спасла мне жизнь и так об этом и не узнала, и это тоже стало частью «Хроник любви».

_

Я встала перед ним.

Он будто меня заметил.

Я сказала: «Меня зовут Альма».

_

И в этот момент я увидел ее. Удивительно, на что способен разум, если им управляют чувства. Она отличалась от той девочки, которую я помнил. И все же. Она. Я узнал ее по глазам. Я подумал: «Так вот как приходит ангел». Застыв в том возрасте, когда она больше всего тебя любила.

– Да что ты! – произнес я. – Мое любимое имя.

_

– Меня назвали в честь девочки из книги «Хроники любви», – сказала я.

_

– Я написал эту книгу, – кивнул я.

_

– Я серьезно, – ответила я. – Это настоящая книга.

_

Я подыграл ей. Я сказал:

– Серьезнее некуда.

_

Я не знала, что сказать. Он был так стар. Возможно, он шутил, а возможно, у него в голове все перемешалось. Чтобы поддержать разговор, я спросила:

– Вы писатель?

– В некотором роде, – ответил он.

Я спросила названия его книг. Он назвал две: «Хроники любви» и «Слова для всего на свете».

– Странно, – сказала я. – Может, существует две книги под названием «Хроники любви».

Он ничего не ответил. Его глаза блестели.

– Та, о которой я говорю, была написана Цви Литвиновым, – сказала я. – Он написал ее на испанском. Мой отец подарил ее моей маме, когда они познакомились. Потом отец умер, и мама спрятала книгу, а месяцев восемь назад ей написал один человек с просьбой перевести ее. Ей осталось перевести всего несколько глав. В тех «Хрониках любви», о которых я говорю, есть глава под названием «Век Молчания» и глава, которая называется «Рождение чувств», а еще одна…

Самый старый человек на Земле засмеялся.

– Ты хочешь сказать, что ты и в Цви была влюблена? – спросил он. – Тебе было недостаточно того, что ты любила меня, потом меня и Бруно, потом только Бруно, а потом ни Бруно, ни меня?

Я забеспокоилась. Возможно, он сошел с ума. Или ему просто одиноко.

Становилось темно.

– Извините, – сказала я. – Но я вас не понимаю.

_

Я увидел, что напугал ее. Я знал, что спорить уже слишком поздно. Прошло шестьдесят лет.

– Прости меня, – произнес я. – Расскажи мне, какие части тебе понравились. Как насчет главы, которая называется «Стеклянный Век»? Я хотел, чтобы ты смеялась.

Ее глаза округлились.

– И плакала тоже, – добавил я.

Теперь вид у нее был напуганный и удивленный.

И тут до меня дошло.

Это казалось невозможным.

И что?

А что, если то, что казалось мне возможным, на самом деле было невозможным, а то, что я посчитал невозможным, оказалось возможно?

Например.

А что, если девочка рядом со мной существует?

А что, если ее назвали в честь моей Альмы?

А что, если моя книга вовсе не пропала во время наводнения?

А что, если…

Мимо прошел мужчина.

– Простите, – позвал я его.

– Да?

– Рядом со мной кто‑нибудь сидит?

На лице его отразилась растерянность.

– Я не понимаю… – сказал он.

– Я тоже, – ответил я. – Вы не могли бы ответить на мой вопрос?

– Сидит ли кто‑нибудь рядом с вами?

– Именно об этом я и спрашиваю.

И он ответил:

– Да.

Тогда я спросил:

– Это девочка лет пятнадцати‑шестнадцати? Или, может, четырнадцати, просто она взросло выглядит?

Он рассмеялся и ответил:

– Да.

– «Да» в смысле не «нет»?

– Именно в этом смысле.

– Спасибо, – сказал я.

Он ушел.

Я повернулся к ней.

Это была правда. Она выглядела знакомой. И что? Присмотревшись, я увидел, что она не очень похожа на мою Альму. Она была намного выше, у нее были черные волосы и щель между передними зубами.

– Кто такой Бруно? – спросила она.

Я разглядывал ее лицо и пытался придумать ответ.

– Ну вот мы и вернулись к теме невидимок, – наконец произнес я.

К страху и удивлению на ее лице прибавилось замешательство.

– Но кто он?

– Это друг, которого у меня не было.

Она выжидающе смотрела на меня.

– Это мой самый любимый герой.

Она ничего не сказала. Я боялся, что она встанет и уйдет. Я не мог придумать, что еще сказать. И я сказал ей правду:

– Он умер.

Говорить это было больно. И что? Еще очень много надо было всего сказать.

– Он умер в июле 1941 года.

Я все ждал, что она встанет и уйдет. Но… Она сидела и смотрела на меня не мигая.

Я зашел уже очень далеко.

Я подумал: почему бы не пойти чуть дальше?

– Есть еще кое‑что…

Она слушала меня. Было радостно видеть, что она ждет продолжения.

– У меня был сын, который не знал о моем существовании.

В небо взлетел голубь.

– Его звали Исаак.

_

И тут я поняла, что искала не того человека.

Я заглянула в глаза самого старого человека на Земле и увидела в них мальчика, который влюбился в десять лет.

– Вы были когда‑нибудь влюблены в девочку по имени Альма? – спросила я.

Он молчал. Губы у него задрожали. Я подумала, что он не услышал, и спросила снова:

– Вы были влюблены в девочку по имени Альма Меремински?

Он протянул руку и два раза тихонько похлопал по моей. Я знала, что он пытается мне что‑то сказать, но не знала что именно.

– Вы были влюблены в девочку по имени Альма Меремински, которая уехала в Америку? – спросила я.

Его глаза наполнились слезами. Он два раза похлопал по моей руке, потом еще два раза.

– Вашего сына, который, как вы считаете, не знал о вашем существовании, звали Исаак Мориц? – спросила я.

_

Я почувствовал, как сжалось мое сердце, и подумал: «Я так долго жил. Еще немного мне не повредит. Пожалуйста». Я хотел произнести ее имя вслух. Назвать ее – уже радость, потому что я знал – в каком‑то смысле имя ей дала моя любовь. И что? Я не мог говорить. Я боялся, что не найду нужных слов. Она сказала:

– Вашего сына, который, как вы считаете, не знал…

Я два раза похлопал ее по руке. Потом еще два раза. Она коснулась моей руки. Я два раза ее похлопал. Она сжала мои пальцы. Я два раза ее похлопал. Она склонила голову мне на плечо. Я два раза ее похлопал. Она обхватила меня одной рукой. Я два раза ее похлопал. Она обняла меня обеими. Я перестал хлопать ее по руке.

– Альма, – сказал я.

– Да, – сказала она.

– Альма, – сказал я снова.

– Да, – сказала она.

– Альма, – сказал я.

Она дважды похлопала меня по руке.

Смерть Леопольда Гурского

Леопольд Гурский начал умирать 18 августа 1920 года.

Он умер, учась ходить.

Он умер, стоя у классной доски.

И еще однажды, неся тяжелый поднос.

Он умер, учась подписываться по‑новому.

Открывая окно.

Моя в ванне свои гениталии.

Он умер в одиночестве, потому что ему было стыдно кому‑то звонить.

Или он умер, думая об Альме.

Или когда решил о ней не думать.

На самом деле сказать о нем можно немного.

Он был великим писателем.

Он был влюблен.

И это была его жизнь.

[1] Бей‑сайд – богатый район Бруклина.

[2] Дурак (идиш).

[3] Цадик – в широком смысле – праведник, в узком – духовный лидер хасидской общины (иврит).

[4] Айнзатцгруппы – оперативные (карательные) группы специального назначения, во время Второй мировой войны действовавшие на захваченных Третьим рейхом территориях с целью подавления сопротивления местного населения.

[5] Бар‑мицва (иврит) – религиозная церемония, которую проходит мальчик в возрасте 13 лет, символизирующая достижение им физического и духовного совершеннолетия.

[6] Мужской половой орган. Букв.: писун (идиш).

[7] Метамуцил – слабительное.

[8] Букв.: клецки из перемолотой мацы (идиш).

[9] Каддиш – прославление святости имени Бога, существует в нескольких формах, одна из которых – поминовение близких родственников.

[10] Шмок – тупица, болван (идиш).

[11] Шварцер – черный, негр (идиш).

[12] Кипа – еврейский головной убор.

[13] Сиддур – молитвенник на все дни года.

[14] Отец (иврит).

[15] Чайник, солнце, песок, море, дерево, поцелуй, сладкий (иврит).

[16] Кибуц – сельскохозяйственная коммуна в Израиле, характеризующаяся общностью имущества и равенством в труде и потреблении.

[17] Ханука – еврейский праздник в честь освящения Иерусалимского храма после победы еврейских повстанцев над греко‑сирийскими войсками.

[18] Масада – древняя еврейская крепость, расположенная на одноименной горе в Израиле. Масада была последним оплотом сопротивления римлянам во время Иудейской войны (66–73 гг. н. э.). В 72 г., когда произошло антиримское восстание, все 960 защитников крепости, включая женщин и детей, покончили с собой, чтобы не попасть в плен к римлянам.

[19] Принадлежащий к числу живущих одновременно и неведомых людям праведников, которым мир обязан своим существованием (идиш). «Ламед вав» (на идише «вов») – буквенное обозначение числа 36.

[20] Эразм Дарвин (1731–1802) – английский натуралист, врач, поэт, дед Чарльза Дарвина.

[21] Никанор Парра (р. 1914) – чилийский поэт, друг Пабло Неруды.

[22] Мезуза – ритуальный предмет, который верующие евреи прикрепляют к дверным косякам в доме. Представляет собой футляр, внутри которого находится пергамент с текстом из Торы.

[23] Пожилой, в годах (исп.).

[24] Шма – важнейший элемент литургии и главная формула иудейского монотеизма. «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (синодальный перевод Второзакония).

[25] Дуду Фишер (р. 1951) – известный израильский певец.

[26] Лохмотья, тряпки, рванина (идиш).

[27] Тухес – задница (идиш).

[28] Традиция, восходящая к талмудическому предписанию совершать «криа» – разрывать одежду в знак скорби по умершим.

[29] Букв.: «за жизнь», тост (иврит). Зд.: привет (идиш).

[30] Годовщина смерти (идиш).

[31] Джекки Мейсон (р. 1936) – американский комик.

[32] Неббех – растяпа (идиш).

[33] Шлемиль – неудачник (идиш).

[34] Мишпоха – семья (идиш).

[35] Ты говоришь на идише? (идиш)

[36] Понимаешь? (идиш).

[37] Идиот (идиш).

[38] Нос (идиш).

[39] Хадасса – женская сионистская организация Америки, основанная в 1912 году, штаб квартира в Нью‑Йорке. Целью Хадассы является помощь израильским евреям.

[40] Суккот – осенний еврейский праздник. Посвящен памяти о блуждании евреев по Синайской пустыне.

[41] Этрог – плод из семейства цитрусовых, необходимый для совершения молитвы в праздник Суккот.

[42] Бабушка (идиш).

[43] Дед (идиш).

[44] Бат‑мицва – религиозная церемония, которую проходит девочка в возрасте 12 лет, символизирующая достижение ею физического и духовного совершеннолетия.

[45] Законодательный орган в Израиле, парламент.

[46] Чтобы не сглазить (идиш).

[47] Метод Хеймлиха – способ оказания экстренной медицинской помощи.

[48] Слава Богу (иврит).

[49] «Ты говоришь, это твой день рождения! Но это и мой день рождения!» – слова из песни The Beatles Birthday (англ.).

[50] В оригинале по‑русски.

[51] Фильмы Альфреда Хичкока (1899–1980).

[52] Мессия (иврит).

[53] «Улица крокодилов » – новелла из сборника рассказов «Коричные лавки» польского писателя Бруно Шульца (1892–1942).

[54] Поздравляю! (идиш)

[55] Пойдем (исп.).

[56] Молли Блум – героиня романа Д. Джойса «Улисс».

[57] Джойс Д. Улисс. М., «Республика», 1993. С. 517.

[58] «Шива» на иврите означает «семь». Согласно еврейской традиции, ближайшие родственники покойного в знак траура не выходят семь дней из дома и сидят на низких стульях.

[59] Для читателей, ридеры которых неправильно отображают эту строку:

6. Им понравилось? (зачеркнуто)

(прим. верстальщика).

[60] Хевра кадиша – еврейская похоронная служба.

[61] Гарри Гудини (1874–1926) – знаменитый американский иллюзионист.

[62] Яд ва‑Шем – мемориал в Иерусалиме, созданный в память о жертвах холокоста («яд ва‑шем» на иврите означает «память и имя»).

[63] Рамми – карточная игра.

[64] Дерьмо (фр.).

[65] Эхад – и далее, кончая эсер, – цифры от 1 до 10 (иврит).

[66] Мошав – сельскохозяйственный кооператив в Израиле.

[67] День субботний (иврит) – седьмой день недели, в который, согласно Торе, надо воздерживаться от работы.

[68] Имя Бога на иврите.

[69] Уединение, частная жизнь (англ.).

[70] Согласно еврейской традиции, имя Бога не пишется и не произносится полностью.

[71] Ученики четвертого класса в еврейской школе.

[72] Ученик пятого класса.

[73] Альберто Сантос‑Дюмонт (1873–1932) – пионер авиации.

[74] Рубен Дарио (1867–1916) – латиноамериканский поэт, основоположник испано‑американского модернизма.

[75] Грэнд‑сентрал – центральный вокзал Нью‑Йорка.

[76] Моя вина (лат.).

[77] Фред Роджерс (1928–2003) – автор и ведущий популярной американской телепередачи для детей «Соседи мистера Роджерса» (1968–2001).

[78] Папа (идиш).

[79] Мама (идиш).

[80] Деляга (идиш).

[81] Сватовство (иврит).

[82] Хазан – должностное лицо общины, часто – кантор. По традиции, на свадебной церемонии разбивают бокал.

[83] Иешива – еврейское религиозное учебное заведение.

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?