Текст Нарады и его комментарии

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 3Следующая ⇒

Дхармасутры и Дхармашастры

Санскритское слово «дхарма» означает скорее «праведность», чем «право». И по содержанию текстов, и по их значимости в культуре народа, и по характеру самих предписаний дхармашастры более сопоставимы с Законом, с «Пятикнижием», чем с «Дигестами». Дхармашастры в основном описывают образ жизни ученика, домохозяина, отшельника и аскета, перечисляя домашние обряды и социальные нормы (отношения между младшими и старшими, учеником и учителем, женою и мужем, сыном и отцом). При этом особое внимание уделяется брахманам, а красной нитью проходит тема осквернения и искупления.

Средневековые комментаторы (Медхатитхи VII.I) определяли термин «дхарма» как «долженствование» — kartavyativacana. Это толкование нам кажется весьма удачным и практически удобным — в частности, из-за известной нечеткости. Действительно, в понятие дхарма включается соблюдение ритуальной чистоты и юридических норм, морального долга и внешнего этикета. В дхармашастрах подробно говорится о том, как надлежит чистить зубы или испражняться — и здесь же о том, как делить наследство или опрашивать свидетелей в суде. И все это — дхарма, «долженствование».

Зафиксированные в текстах нормы выражают некую социальную оценку: чтб в данной культуре считается хорошим и подобающим благочестивому человеку, а чтб — дурным. Они зачастую сформулированы неопределенно и при всей кажущейся тщательности — неполно, в общих словах, которые могут быть понимаемы по-разному. Очевидно, шастра воспринималась лишь как руководство к действию.

Применение предписаний зависело от истолкования: можно переиначить смысл высказывания, противопоставить ему другое, не менее авторитетное правило, сослаться на особые обстоятельства или неписаный обычай, соблюдаемый испокон веков людьми учеными и благочестивыми и т.д. В конечном счете всегда побеждала не буква текста, а воля самих истолкователей. Именно таким образом вечный и неизменный, сакрализованный текст дхармашастры мог сохранять свою значимость в меняющихся условиях времени, в многообразном и многоплеменном мире Индии.

Правомерно поставить вопрос: если дхарма— «долженствование», то долг — перед кем? И есть ли какие-то санкции в случае отступления от дхармы? А если мы говорим о чисто этических нормах, не является ли здесь единственным судьею совесть? Конечно, предписания шастр в значительной мере обращены к самому человеку, который может определить соответствие своего поведения дхарме по состоянию «душевной радости», как выражается Ману (11.6). Однако не следует забывать и о мерах социального контроля. Речь идет отнюдь не только о царском суде — ббльшая часть вопросов дхармы последнему вообще неподсудна. Гарантами соблюдения традиций выступали клан, община, корпорация, каста, старейшины и почтенные брахманы. Они вмешивались во все стороны личной жизни, семейных отношений, религиозной практики индивида.

Высшей мерой наказания являлись бойкот и исмючение из касты. Сородичи в этом случае исполняли для исключенного похоронный обряд, соблюдая положенный траур как по покойнику. С ним прекращали всякое общение — разговор, совместную еду, жертвоприношения и т.п., изгой лишался всех семейных связей и прав на получение наследства, — а тот, кто нарушал этот бойкот, сам бывал изгнан из касты (Ману Х!. 181; IX.238 и др.). В социальной иерархии «исключенные» могли занять самое низкое место, среди париев, которые только и решались принять их к себе. Лишь после исполнения предписанного старшими (согласно текстам шастр) покаяния грешник вновь мог «родиться» и пройти необходимые ритуальные церемонии («обряды детства») для возвращения к своему прежнему статусу и приобщения к коллективу.

Литература дхармашастр включает в себя сотни наименований, что наглядно демонстрирует ее огромную значимость для индийской культуры. Некоторые из этих трудов имеют колоссальный объем и в современных изданиях занимают многие тома. Схематично можно разделить все памятники на две категории: тексты и комментарии. Тексты также принято делить на две разновидности: сутры и шастры (смути), а комментаторскую литературу — на собственно комментарии к текстам и нибандхи, т.е. тематические сборники цитат из текстов. Различия между сутрами и шастрами касаются их формы и стиля изложения, места в истории санскритской литературы, тематики. Они создавались в разные периоды и имели неодинаковую степень авторитетности.

Дхармасутры состоят из крайне лаконичных фраз-сутр, предназначенных для заучивания наизусть. Они, как и другие произведения данного жанра, связаны с практикой обучения в доме наставника-гуру. По существу, это учебные пособия, которые гуру диктовал своим подопечным. Но письменный текст являлся лишь вспомогательным средством в практике древнеиндийской школы. Самообразование считалось бесплодным, подлинное знание приобретали непосредственно от учителя, который тоже мог назвать своего учителя,—и так почти до бесконечности, по меньшей мере до мифических персонажей. Сконденсированная в сутрах мудрость не была подвластна времени, и ученик должен был ее воспринимать буквально, зачастую не особенно заботясь о понимании. Характерно деление сутр на порции, предназначенные для заучивания в течение одного урока. Стремясь к равномерности этих заданий, древний автор (или редактор) мог разорвать содержание темы, он не останавливался даже перед нарушением целостности фразы — очевидно, в таких случаях его вовсе не заботил смысл.

Значительная часть любой дхармасутры посвящена тематике, связанной с обучением: отношениям между учеником и наставником, времени, подобающему для занятий, церемониям ученичества и обетам, принимаемым на себя молодым человеком, который стремился овладеть сакрализованным «знанием». Язык сутр содержит архаизмы; впечатление древности оставляют и воючаемые в них метрические отрывки, которые напоминают ведийскую поэзию.

Шастры, как правило, целиком состоят из стихов, но их характер и метрика совершенно иные. Эго легкие для понимания и запоминания двустишия-шлоки. Очевидно, метрическая форма тоже помогала их усвоению, но последнее не предполагало непременной помощи учителя. Ситуация устной передачи знания может прямо воспроизводиться в особом введении к шастре, но это не простое обучение мальчика у гуру. Например, в первых стихах «Манусмрити» (1.1—-4) говорится о том, что великие риши, окружив Ману, просили его разъяснить им смысл неизмеримого предписания Самосущего-Брахмы. Ответ Ману и составляет шастру. Таким образом, как в эпосе и пуранах, ситуация ученичества превращается в некий прием, дающий изложению композиционную завершенность. Но знание, передаваемое подобным образом, отнюдь не сводится к школьному.

Дхармасутры сохраняют тесные связи с ритуалистической традицией ведийских школ. Прежде всего их сближает сам стиль сутры, иногда они включаются в сборники, называемые «сутры о ритуале» (кальпасутры). Встречаются в дхармасутрах и ссылки на соответствующие ритуальные тексты, приписываемые тому же легендарному мудрецу. В некоторых дхармасутрах удается заметить известную пристрастность в отборе заклинаний-мантр, связанных с определенной школой ритуала. Сама тематика дхармасутр объясняет их особую близость к описаниям домашнего риТуала в грихьясутрах. Иногда удается показать, что предписания дхармы являются не чем иным, как интерпретацией ведийского обряда. Близость дхармасутр ритуалистической традиции проявляется и в обычной для них композиции по. стадиям жизни — ашрамам. Еще важнее обратить внимание на характерный для сутр способ подачи материала. Переход от одной темы к другой нередко диктуется ассоциациями, многозначностью самих слов, позволяющей отождествлять, скажем, pitra — «жертвенный сосуд» и pitra — «достойный получатель дара». Бесчисленные примеры такого рода нетрудно найти в санскритском тексте сутр, в переводе же эти ассоциативные связи теряются, изложение кажется нелогичным и бессистемным. Подобный тип повествования восходит к брахманической прозе.

В шастрах нельзя обнаружить особой приверженности той или иной ведийской школе ритуала. Эти обширные тексты, как правило, включают в себя все темы дхармасутр в более пространном и полном виде. В процессе создания любой дхармашастры использовалась не одна какая-то определенная сутра, а все богатство содержания дхармической традиции. Отдельные части «Ману-смрити» кажутся изложением сутр в стихотворной форме. Однако очевидно,. что использованы были и совершенно иные источники. Дхармашастра содержит множество афоризмов — десятки и сотни тождественных стихов могут быть обнаружены в других древнеиндийских сочинениях, прежде всего в «Махабхарате». Обычно речь идет не о простых заимствованиях авторского текста, а о неких «бродячих стихах», широко известных и свободно переходивших из книги в книгу. Имена легендарных персонажей, упоминаемые в дхармашастрах, свидетельствуют об ориентации составителя не только на ведийскую литературу, но и на эпические сказания. Судя по набору географических и этнических наименований, та же дхармашастра Ману (гл. Х) обладает общеиндийским кругозором. Она и по сути обращена не к отдельной «школе», а ко всему «индийскому миру».

Когда мы говорим о том, что сутры хронологически предшествовали шастрам, то имеется в виду скорее жанр, чем конкретные произведения. При внимательном рассмотрении каждый текст обнаруживает свои характерные особенности. Так, лишь Апастамба сохранилась в составе единого сборника школы апастамбинов, в который входят ритуальные сутры о домашних обрядах и ведиЙских жертвоприношениях, а также о правилах построения алтарей. Аналогичные ритуальные тексты имеются и в школе Баудхаяны, но сама дхармасутра Баудхаяны не образует с ними единого сборника.

Относительно принадлежности определенным школам дхармасутр Васиштхи и Гаутамы можно строить лишь предположения: соответствующие свидетельства не вполне надежны и относятся к довольно позднему времени. Во всяком случае, ритуальных текстов, прямо приписываемых тем же ведийским учителям, не сохранилось. Нет уверенности и в том, что сами эти памятники остались в неприкосновенности от древности до наших дней. Последние разделы Баудхаяны, написанные в стихах, кажутся поздними добавлениями. Напротив, Гаутама вовсе не включает стихов — и это тоже скорее внушает подозрение, чем доверие к подлинности текста. Сутры Васиштхи порою вовсе не похожи на сутры, они кажутся слегка испорченными стихами (источник которых иногда можно обнаружить у Ману — ср. Васиштха 1.31 и Ману III.28). В дошедшем до нас виде и Васиштха, и Гаутама вряд ли могут претендовать на древность ббльшую, нежели Ману.

Особенно поздней кажется дхармасутра Вишну. Каждая из ее ста глав (по ста именам бога Вишну) завершается стихами — как правило, такими же шлоками, как в шастрах (откуда они часто и заимствуются). Прозаический текст этой «дхармасутры» ничуть не напоминает древние образцы, он представляет собою очень популярное изложение основного содержания Ману, Яджнавалкьи и других дхармических текстов. Никакой помощи учителя и школьной традиции он явно не предполагает. По существу, это не более чем «псевдосутра» — недаром и называется она обычно термином «смрити» — «Вишну-смрити» (как Ману, Яджнавалкья или Нарада).

Язык сутр большей частью правильный, но в некоторых из них встречаются архаические формы, не соответствующие нормативной грамматике Панини. Это дает возможность считать наиболее ранние сутры современными Панини (не ранее IV в. до н.э.), а поздние должны относиться к рубежу нашей эры. Брахманские сутры записывались примерно в ту же эпоху (последняя треть тысячелетия до н.э.), что и супы буддийского канона.

Собственно шастры (иначе называемые «смрити») можно условно датировать первой половиной тысячелетия н.э. Об этом свидетельствуют прежде всего упоминания ряда имен и реалий: греков, саков и парфян у Ману (Х.“), динариев у Нарады, дарственных грамот на медных пластинках у Яджнавалкьи (1.318). По месту шастр в истории санскритской литературы более поздняя датировка исключена.

Авторитетность шастр несравнимо выше, чем сутр. Это проявляется и в именах, под которыми дошли до нас те и другие памятники. Апастамба и Баудхаяна — малоизвестные древние мудрецы, почитавшиеся как основатели отдельных брахманских школ или родов. Они в самих сутрах предстают перед нами как учителя, которые получили знание от своих предшественников. По отдельным вопросам такие учителя могут дискутировать между собою, а сам по себе текст каждой сутры не освящен каким-либо сверхъестественным авторитетом. Имена Васиштхи и Гаутамы более почитаемы в индийской традиции, но зато, как было сказано, приписываемые им тексты не отличаются особой древностью.

Напротив, среди авторов шастр мы видим риши Яджнавалкью и других знаменитых мудрецов, таких, как Нарада, Парашара, Брихаспати. Но, конечно, особое место занимает Ману — прародитель людей и сын Самосущего-Брахмы. «Вишну-смрити» приписывается самому богу Вишну. Таким образом, мы видим в истории дхармической литературы явную тенденцию придать текстам авторитет священного Слова — можно сказать, Откровения. Шастра воспринимается как часть этого Слова, возникшего едва ли не прежде самой Вселенной. Двигаясь от сутр к шастрам, мы постепенно переходим из области ведийской религии в мир классического индуизма.

Авторитет изречений отнюдь не основывался на значимости имени составителя. Скорее напротив: с изменением отношения к характеру текста ему приписывались все более почитаемые «авторы».

В связи с новой ролью, которая стала принадлежать книгам о дхарме, их тематика претерпела радикальные изменения. Шастры включают не только перечень норм, но и объяснение основ мировоззрения индуизма. Их охват становится всеобъемлющим. Любое традиционное «знание» без труда может быть введено в шастру с помощью рамочных конструкций. Например, речь идет о царе, долг (дхарма) которого состоит в охране подданных. Для этой цели он должен сражаться — и потому в шастру можно включить изложение военного искусства. Царь должен построить себе крепость— сюда можно ввести материал по архитектуре. Царь, заботясь о подданных, совещается с приближенными —и в темы совещания вводятся элементы «наук» о дипломатии, экономике или организации политического сыска, о самых разных предметах, которые сами по себе отнюдь не являлись дхармическими. СостаВИТеЛИ дхармашастр активно используют все богатство специальной литературы. Вошедшие в шастру сюжеты тем самым освящаются дхармой. Конечно, степень их важности или святости остается разной, и для определения авторитетности каждого положения требуется особое искусство истолкования. Эта виртуозная техника интерпретации была разработана представителями философской школы мимансы.

Стремление к энциклопедизму и широкое использование разнородных источников приводят к тому, что содержание дхармашастр становится крайне запутанным. Сбивчива сама их терминология — одно и то же понятие нередко выражено разными терминами, некритически заимствованными у многочисленных предшественников. Еще в начале века, сразу же после открытия «Артхашастры», Ю.Иолли установил, что в этом политическом трактате нередко употребляется иная лексика для обозначения тех понятий, которые встречаются в дхармашастрах. Но при этом надо отметить один существенный момент: в дхармашастрах есть и такие фрагменты, где применяется лексика, свойственная именно «Артхашастре». Это, очевидно, объясняется компилятивностью дхармашастр: наряду с литературой о дхарме они черпали материал и из традиции «науки политики» (артхашастры).

Необъятностью тематики дхармашастры напоминают эпос и пураны. И так же как в эпико-пуранической традиции, большое место в шастрах занимают космогония и учение о карме. Если сутры с трудом отрывались от изложения ритуальной практики, в шастрах все большее место уделяется идеологии, философским основам индуизма. Поздние шастры очень близки фрагментам пуран. Не случайно и то, что «Яджнавалкья-смрити» целиком вошла в гураны, будучи поделена между «Агни-пураной» и «Гаруда-пураной».

Переписчики шастр, очевидно, издавна снабжали их небольшими пояснениями, глоссами, которые в ряде случаев затем попадали в текст. Именно так, на наш взгляд, объясняются бросающиеся в глаза противоречия в шастре Ману. Например, он говорит о выплате брачного выкупа и соответствии этого обычая нормам благочестия (III.3 1, 38—40), а затем выкуп категорически осуждается как «продажа потомства» (IIl.51—53). Аналогичным образом строится и повествование о нийоге («поручении» жене или вдове родить сына-наследника от кого-либо из родственников мужа). Нийога сначала описывается и предписывается а затем запреищется как «скотский обычай» (lX.66, 68).

Вероятно, запрещения и в том и в другом случае первоначально отсутствовали в тексте. Но постепенно эти архаичные обычаи стали вызывать осуждение, и очередной переписчик добавил соответствующие стихи в качестве глоссы. Стихи затем попали в текст и стали приписываться уже самому Ману. Так возникли внутренние противоречия, которые требовалось устранить. Древние переписчики не торопились вычеркивать или редактировать «слова Ману». Они предпочитали снимать противоречия посредством искусной интерпретации. Например, можно истолковать текст следующим образом: Ману сначала приводит не свое собственное мнение, а мнение своего оппонента (разрешающее выкуп или нийогу), которое он затем отвергает. Так, почти незаметно, без редактирования наставлений, получается, будто первоначальная формулировка Ману — это именно то, чему следовать не нужно.

Особым уважением пользовалась как раз та шастра — «Манусмрити», — где менее всего последовательности. Это — памятник с долгой историей формирования, многослойный, включающий в себя немало разнородного материала и часто напоминающий сборник афоризмов, а не единый «трактат». Наличие противоречий явно не умаляло авторитетности текста — скорее, напротив, увеличивало ее. Благодаря пестроте содержания и высказанных идей в нем каждый мог найти то, что необходимо, и обосновать свое понимание ссылкой на прародителя человечества.

«Яджнавалкья-смрити» имеет иной характер. В ней чувствует (ся четкий план и даже единство авторского стиля. Сравнение Яджнавалкьи с Ману и «Артхашастрой» очень наглядно показывает работу составителя. Он никогда не заимствует текст буквально, но пересказывает его своими словами, снимая всякие существенные противоречия. В основном это сухой конспект, лишенный как поэтических красот, которыми отличается Ману, так и технических деталей, которыми ценна «Артхашастра». Особенно четким и практически удобным кажется изложение в Яджнавалкье «предметов судебного разбирательства», т.е. права. Так же как в «Артхашастре» (и вопреки Ману), вопросы заиючения брака и раздела наследства рассматриваются не в связи с ритуальными церемониями и семейным благочестием, а в контексте судопроизводства (въявахара).

«Вьявахара» становится единственным предметом рассмотрения в «Нарада-смрити» — потому этот памятник и привлекает особое внимание историков и правоведов.

Значительная часть поздних шастр приписывалась старинным авторитетам — наряду с «Ману» и «Нарадой» появились «ВриддхаМану» («Древняя шастра Ману») и «Брихан-Ману» («Большая шастра Ману»), «Вриддха-Нарада», «Брихан-Нарада» и «ЛагхуНарада» («Долгая шастра Нарада»). На самом деле никакой связи с «Ману» и «Нарадой» они не обнаруживают и, вопреки названиям, представляют собою поздние и короткие тексты.

Рукописная традиция памятника. Первой рукописью, на которой основывались европейские исследователи памятника, является та, что хранится ныне в Лондоне. Она принадлежала некогда Г.Т.Кольбруку и, вероятно, была переписана для него в Индии. Ю.Иолли в 1876 г. опубликовал перевод памятника именно по этой рукописи. Издатель широко использовал цитаты из тех комментариев и сборников, которые были известны в его время («Митакшара» Виджнанешвары, «Вирамитродая» Митра Мишры, «Даябхага» Джимутаваханы, сборник Джаганнатхи и некоторые другие — частично по немногочисленным тогда изданиям, частично по рукописям). Ю.Иолли признавал, что без этих цитат не могли бы быть поняты некоторые фрагменты; иногда он предпочитал версии комментаторов чтениям, содержавшимся в рукописях самой шастры.

Текст названной редакции виючает в себя около 870 шлок и состоит из следующих частей: «Введения», написанного прозой; глав «О судопроизводстве» и «О составе суда»; «О долговом праве», «О документе» (как доказательстве в суде), «О свидетельских показаниях и об ордалиях при помощи весов», «Об ордалии огнем», «Об ордалии водой», «Об ордалии рисом», «Об ордалии освященной водой». Далее текст делится на главы, названные по остальным «предметам судебного разбирательства».

В период подготовки издания санскритского текста Ю.Иолли обнаружил, что была и другая редакция «Нарада-смрити». Она представлена рукописью, хранящейся ныне в Институте востоковедения им. Бхандаркара (г. Пуна, Индия). Рукопись эта относится к XIX в., снабжена комментарием Асахаи (далее — Ас) и обрывается после 21-го стиха раздела «О неповиновении», т.е. пятого «предмета судебного разбирательства». Переведенную прежде редакцию Ю.Иолли назвал Вульгатой (далее — В; версия, сохранившаяся с комментарием Асахаи, — А). Вульгату принято именовать также «краткой» редакцией, а редакцию А — «пространной». «Пространная версия» между главой о судопроизводстве и о составе суда включает еще главу о ходе судебного процесса. Кроме того, А содержит несколько десятков шлок, отсутствующих в В.

Исследователь пришел к выводу, что А представляет собой наиболее древнюю редакцию памятника, а В — ее сокращение. Аргументация этого тезиса заключалась преимущественно в том, что в средневековых комментариях цитируется ряд стихов Нарады, имеющихся только в А. Предпочтение, которое Ю.Иолли оказывал версии А, объяснялось и тем обстоятельством, что в то время не было известно иных комментированных рукописей этой дхармашастры.

Издание «Нарада-смрити» (1885 г.) в серии Bibliotheca Indica выглядело следующим образом. Первую часть его составлял сохранившийся фрагмент редакции А, а конец текста (после 5.21) опубликован Ю.Иолли по В. Издатель предполагал, что во второй половине текста не должно было быть существенных различий между редакциями, так как перечень тематики всего текста, имеющийся в комментарии Ас, для последних глав целиком соответствует содержанию В. При этом и в первую часть издатель включил ряд стихов, имеющихся только в В, но цитируемых средневековыми комментаторами.

В начале 80-х годов С.Бендалл приобрел в Непале рукопись Нарады, написанную на пальмовых листьях. Она была датирована 527 г. по непальской эре (1407 г. н.э.). Таким образом, непальская рукопись намного превосходила по древности любую из индийских (правда, Ю.Иолли выразил некоторые сомнения в данной датировке, так как дата приписана другой рукой и совпадает с датой, которой помечено было предшествующее в рукописном сборнике сочинение о логике-ньяя). Текст этой рукописи не заканчивися, в отличие от В, «восемнадцатью поводами процесса», а содержал еще две главы: «Меры против воров» и «Об ордалиях». Варианты чтений этого манускрипта Ю.Иолли сообщил в своем издании — частично в комментарии, частично во вступительной статье. Главу о ворах ученый признал принадлежащей Нараде и опубликовал в качестве «Приложения», поскольку цитаты из нее имеются у средневековых комментаторов. Но он отказался признать подлинность главы об ордалиях, так как в А и в В ордалии уже рассматривались в связи с долговым правом.

Глава об ордалиях была опубликована А.Конради (1891 г.). По его мнению, она содержит нечто среднее между «пространной» и «краткой» редакциями текста. Некоторые стихи данной главы, впрочем, кажутся интерполяциями, так как комментаторы приписывают их Катьяяне, Брихаспати или Питамахе. Отдельные расхождения с правилами, сформулированными Яджнавалкьей и другими авторитетами, по мнению А.Конради, могут объясняться местными непальскими обычаями. Палеографический анализ подтвердил подлинность датировки.

В последние годы найдено около полутора десятков непальских рукописей памятника. Все они восходят к одному протографу, который далее будет обозначен как Н.

В 1929 г. Самбашива Шастри издал текст памятника по четырем рукописям, находившимся в частных собраниях брахманов Траванкура. Судя по скупым замечаниям издателя, эти рукописи, очевидно, восходят к одному протографу. В издании помещен также комментарий Бхавасвамина (далее редакцию памятника обозначаем как Б, а комментарий — Бх). Текст, так же как в непальских рукописях, именуется «Нарадия-Манусамхита», т.е. «Изложенная Нарадой книга Ману о дхарме». Едва ли не первым, кто обратил внимание на эту публикацию, был Т.Чинтамани. В специальной статье (1946 г.) он сообщил около тысячи отличий Б от текста, напечатанного Ю.Иолли по А и В. Многие из них — лишь мелкие разночтения, но некоторые имеют существенное значение.

Характерные черты редакции Б состоят в следующем: отсутствуют прозаическое «Введение» и глава о судебном процессе; темы судопроизводства и состава суда составляют одну главу с единой нумерацией стихов; глава о долговом праве включает в себя изложение судебных доказательств, но не ордалий; «Меры против воров» составляют вторую половину последней главы («Разное» — восемнадцатый повод судебного процесса), а в качестве приложения фигурирует специальная глава об ордалиях. В указанной статье Т.Чинтамани воспроизвел главу об ордалиях в редакции Б. Не будучи знаком с изданием А.Конради, он полагал, что она тождественна той, что содержится в Н. Это, однако, не соответствует действительности. Версия Б вдвое меньше, и текст совершенно иной, чем в Н.

В настоящее время известно около 50 рукописей памятника, большинство их — поздние и принадлежащие редакции В. Почти все манускрипты были использованы Р.Ларивьером при подготовке критического издания, по которому был выполнен наш перевод.

Комментарии. Бх — единственный целиком сохранившийся комментарий к дхармашастре Нарады. По мнению издателя Самбашива Шастри комментатор был родом из Кералы, поскольку рукописи сохранились только там, но эта точка зрения не кажется обоснованной. П.В.Кане справедливо заметил, что Северная Индия больше других районов пострадала от чужеземных нашествий и потому многие произведения североиндийского происхождения сохранились только в собраниях Южной Индии. Комментатор так настойчиво упоминает Матхуру и Канаудж в своих примерах ( I .79; 2.7; 4.4), что, вполне возможно, к этому району Индии и относилась его деятельность.

Датировка комментария часто дается произвольно: без всяких аргументов издатель называл XIII—XIV вв., Р.Ленг5 вслед за составителем «Дхармакоши» относил его к XVII в. Важное значение для датировки комментария имеет то, что денежные расчеты в нем всегда приводятся в динарах (8.5; 9.8; 19.65). Мнение Т.Чинтамани (ссылающегося на авторитет С.Альтекара) о том, что динары не употреблялись после VI в., было убедительно опровергнуто П.В.Кане. «Раджатарангини» показывает, что еще в XII в. динары имели хождение в Кашмире. Но употребление динара как основной денежной единицы противоречит поздним датировкам комментария, которые упомянуты выше.

Д.Дерретг справедливо подчеркнул, что комментарий Бх принадлежит к типу наиболее ранних комментариев, таких, как комментарии Вишварупы на «Яджнавалкья-смрити», Маскарина на «Гаутама-дхармасутру», и предложил датировать его VII—VIII вв. Известно, что к VIII в. относится комментарий некоего Бхавасвамина на «Баудхаяна-шраутасутру». Вполне возможно, что и комментарий на Нараду принадлежит тому же автору.

Автор комментария никогда не демонстрирует свою ученость, не перегружает текст цитатами и ссылками на авторитеты. Цитаты приводятся преимущественно из ведийской литературы (а также Панини и Вараручи). «Ману-смрити» комментатор цитирует безымянно или со ссылкой на Бхаргаву (т.е. «Ману-смрити» рассматривается как принадлежащая Бхаргаве иная редакция — наряду с «Нарада-смрити» — «первоначальной книги» Ману). Подозрительно выглядят лишь ссылки на Вьясу и Вальмики, так как ранние комментаторы обычно не ссылаются на эпические поэмы.

Одна из важнейших задач, которые ставил перед собою комментатор, — установление текста Нарады. Он неоднократно упоминает различные чтения в доступных ему рукописях. Некоторые из этих рукописей содержали и комментарии — Бх иногда приводит толкования, предлагавшиеся его предшественниками. Вполне возможно, что он даже заимствовал у них отдельные фрагменты. Этим, видимо, объясняются противоречия в комментарии — например, между 1.21 и 12.47—53. Вероятно, комментатор не всегда располагал надежными списками текста — именно по этой причине у него возникли затруднения с интерпретацией концовки 1-й главы.

Комментарий Асахаи (Ас) обрывается после 21-й шлоки главы «О неповиновении». Ю.Иолли издал его в сокращении, иногда со значительными по объему пропусками. Впервые полностью он опубликован Р.Ларивьером. Асахая известен как один из самых ранних санскритских комментаторов. Вишварупа (111263—264) упоминает его комментарий на дхармасутру Гаутамы (цитата из последнего имеется в «Критьякальпатару» Лакшмидхары). Есть сведения о написанном им комментарии на сутру ШанкхаЛикхиты. Чандешвара ссылается на комментарий Асахаи к «Манусмрити» Ж. 165 и IX.182. Медхатитхи также цитирует его в комментарии на Ману VIII. 156. Как об авторитетном комментаторе говорит об Асахае и Виджнанешвара. Как ни странно, впрочем, нет точных указаний на комментарий Асахаи к Нараде, и потому мы лишены возможности проверить текст с помощью цитат у комментаторов. Упоминания Асахаи у Вишварупы и Медхатитхи свидезотельствуют о том, что время его жизни может быть определено в пределах VII — начала VIII в.

В начале рукописи Ас сказано, будто некий Кальянабхатта, «обнаружив, что комментарий Асахаи на „Нарада-смрити” испорчен дурными переписчиками, обновил его». Когда жил этот Кальянабхатга — неизвестно. В колофоне сообщается, что выполнил он свой труд, побуждаемый к тому Кешавабхаттой, но имя патрона комментатора также ничего не говорит. По всей вероятности, Кальянабхатга был ученым писателем, автором трактата о 63 видах документов (текст которого не сохранился). В комментарий он порою вставляет стихи собственного сочинения; вероятно, и в других случаях обращается с текстом Асахаи вольно. В Ас, например, есть ссылка на Вишварупу, в то время как Вишварупа жил позже, чем Асахая. Колофоны обычно упоминают, что текст исправлен Кальянабхаттой, но иногда речь идет о «комментарии Кальянабхатты». Потому вряд ли можно относиться к сохранившемуся тексту как к подлинному комментарию одного из наиболее древних и авторитетных знатоков дхармы.

Рукопись Асахаи, которую переписывал Кальянабхатта, была не только дефектная (что потребовало ее «исправления»), но и неполная. Колофон ко всей рукописи помещен в конце сохранившегося фрагмента текста. Вряд ли Кальянабхатга сокращал текст самой дхармашастры, так как комментатор проявлял бережное отношение к рукописной традиции смрити (он говорит, например, что шлока 1.50 неуместна или шлока II.6 труднообъяснима, но он их переписывает лишь потому, что они содержатся в оригинале). В то же время он вполне мог вносить в текст стихи, принадлежавшие комментарию предшественника.

Истолкования Ас часто сводятся к нехитрому пересказу текста, ссылки и цитаты встречаются редко. Иногда приводятся нравоучительные истории, но было бы крайне наивно считать эти рассказы «бытовыми сценами». Достаточно обратить внимание на имена действующих лиц: Богач, Знаток смрити, Плохо понимающий смрити и т.д. Истории эти, конечно, придуманы самим комментатором. Кальянабхатга не ставил перед собою текстологических задач и потому был вынужден предлагать интерпретацию явно неудачных чтений, сохранившихся в рукописной традиции. Нередко встречаются и противоречия. Перечень тем шастры в комментарии к 1. (21—25) не всегда совпадает с названиями, указанными в отдельных главах.

Назовем еще два комментария, которые нам не были доступны. Комментарий на невари (к редакции Н) не опубликован и, по отзыву А.Конради, не представляет большого интереса. В «Каталоге санскритских рукописей, хранящихся в частных собраниях СевероЗападных провинций» (1874 г.) под № 265 стоит комментарий Раманатхи, который находился в Бенаресе более ста лет назад (и где находится сейчас — неизвестно). Рукопись описывается как не отличающаяся древностью и не вполне исправная. Судя по приводимому объему (29 листов), комментарий должен быть весьма кратким или фрагментарным. Видимо, это был труд местного бенаресского пандига нового времени.

Цитаты, сохранившиеся в комментаторской традиции. Поскольку и для решения текстологических проблем, и для интерпретации текста важным источником служат труды средневековых комментаторов, мы должны дать краткую характеристику основным из них и сказать о комментаторской литературе в целом.

К числу наиболее ранних комментаторов дхармашастр принадлежит Вишварупа. Так как в его комментарии на Яджнавалкью есть ссылки на Кумарилу (VIII в.), а, с другой стороны, в IX в. его самого цитирует Медхатитхи, время жизни Вишварупы определяется концом VIII — началом IX в. Комментарий Вишварупы на главу дхармашастры о судопроизводстве довольно лаконичный. Чаще всего в нем встречаются цитаты из «Ману-смрити». Однако и Нараду комментатор цитирует около 50 раз (например, из семи стихов Нарады о «нарушении общинного порядка» он приводит пять).

Самым известным комментарием на Яджнавалкью является «Митакшара», составленная по поручению царя Викрамадитья из династии Чалукья в конце XI — начале XII в. Ее автор Виджнанешвара сообщает о себе как об аскете (парамаханса) из рода Бхарадваджа. Виджнанешвара упоминает Вишварупу и Медхатитхи, он цитирует более 200 стихов Нарады.

«Критьякальпатару» Лакшмидхары — образец нибандх (тематических сборников цитат из книг о дхарме). Этот огромный по объему труд был составлен в XII в. «министром мира и войны» царя Говиндачандры (Канаудж). Особым авторитетом «Критьякальпатару» пользовалась в Митхиле и Бенгалии. Качество комментария — невысокое. Из «Нарады» Лакшмидхара приводит около 500 стихов.

Комментарий Апарарки на Яджнавалкью приписывают царю из династии Шилахара (XIl в.). По существу, это тоже нибандха, близкая «Критьякальпатару» не только по типу, но порою и текстуально. Апарарка цитирует около 400 стихов Нарады.

Наибольшей известностью в Бенгалии пользовались труды Джимутаваханы (XlI—XIlI вв.), нередко расходившегося во взглядах с Виджнанешварой. Почти 200 цитат из Нарады содержится в его сочинении о судопроизводстве и специальном трактате о правилах раздела наследства.

В государствах Декана популярна была «Смритичандрика», составленная в конце XIl — начале XIII в. Автор этой нибандхи, Деваннабхатга, упоминает Вишварупу и Апарарку, но с особым почтением относится к Виджнанешваре. «Смритичандрика» включает в себя около 600 стихов Нарады.

Составитель обширных нибандх о разных областях дхармы (в том числе о судопроизводстве — «Вивадаратнакара») Чандешвара был «министром мира и войны» при ряде правителей из династии Карната (начало XIV в.). Сравнение их с другими сборниками показывает его значительную зависимость от «Критьякальпатару».

Одно из самых известных произведений этого жанра — комментарий Мадхавы на дхармашастру Парашары (так называемая «Парашара Мадхавия»). Мадхава был старшим братом знаменитого комментатора Ригведы — Саяны, и его жизнь тесно связана с царским двором Виджаянагара (XIV в.). Мадхава ссылается на труды своих предшественников, в том числе на Апарарку, но особую близость его текст обнаруживает со «Смритичандрикой».

На ХУ в. приходится деятельность известных на севере комментаторов Мисару Мишры и Вачаспати Мишры. Первый из них составил нибандху о судопроизводстве по поручению одного из правителей Митхилы. В ней можно найти немало цитат из Нарады, однако они, как правило, приводятся анонимно и скорее всего по памяти. Труды Вачаспати Мишры нередко восходят к соответствующим сочинениям Чандешвары.

Началом XVI в. датируется обширная нибандха «Нрисинхапрасада», составленная Далапати, министром и хранителем архива Низам-шахов (Дэвагири).

В Западной Индии особым влиянием пользовались труды Нилакантхи, составленные в государстве Бундела в начале XVII в. (в особенности «Вьявахара Маюкха»).

Бенаресскому ученому начала XVII в. Митра Мишре принадлежат комментарий на «Яджнавалкья-смрити», сходный с «Митакшарой», и знаменитая нибандха «Вирамитродая». Ко второй половине XVII в. относится «Раджадхармакауштубха» и другие сочинения Анантадевы. Наконец, традиционной обширной нибандхой является уже упоминавшийся труд Джаганнатхи, выполненный по заказу англичан.

Цитаты, встречающиеся у средневековых комментаторов, являются важным средством для решения текстологических проблем, связанных с «Нарада-смрити». Для Ю.Иолли любая цитата у комментатора доказывала подлинность шлоки Нарады. Это в значительной мере может быть объяснено тем, что ему были доступны (по крайней мере при работе над первым переводом) лишь поздние (XIX в.) рукописи Нарады. Однако наличие цитаты, скажем; в нибандхе XVI—XVII вв. доказывает лишь то, что в это время и данным автором шлока считалась принадлежащей Нараде. Сейчас известны рукописи Нарады начала ХУ в. и еще более ранние комментарии к этой шастре. Таким образом, сокращается разрыв между предполагаемым временем составления памятника и временем, к которому может относиться доступная нам по рукописям версия его текста.

Комментаторы зависели от трудов своих предшественников, и полагаться на их свидетельства можно лишь с учетом характера их собственной работы и использованных ими источников. Да и сама проблема текста Нарады не может сводиться к обнаружению интерполяций. Мы вправе говорить о редакциях текста (в том числе и в цитатах у комментаторов) как о различных стадиях его существования.

Не все стихи, снабженные у комментаторов ссылкой на Нараду, имеются в рукописях дхармашастры. Вполне возможно, что некоторые из них действительно принадлежали ее тексту в то или иное время. Однако необходимо соблюдать осторожность. Нарада — весьма популярное имя древнеиндийского мудреца, которому приписывались многочисленные сочинения. И комментаторы, ссылаясь на Нараду, могли иметь в виду совершенно разные произведения.

Мы вкратце упомянули лишь основные комментарии и нибандхи. Объем литературы этого рода поистине необъятен. По существу, в Средние века комментарии вытеснили из употребления тексты самих дхармашастр. Ббльшую часть древней литературы о дхарме просто перестали переписывать, и она подверглась забвению. Оставшиеся немногочисленные произведения, прежде всего Ману и Яджнавалкья, стали восприниматься главным образом в составе комментария. Для средневекового читателя, ученого или практика-юриста, не так важен был сам текст. Яджнавалкьи, как толкования, придаваемые ему Виджнанешварой. Поздние комментарии на Яджнавалкью (например, Митра МИШРЫ) были уже в значительной мере изложением «Митакшары». Появились и комментарии на комментарии, колоссальные по объему, где разъяснялось каждое слово старинного ученого.

При чтении комментариев бросается в глаза разнообразие их основных типов. Речь идет не только об индивидуальной манере изложения, хотя это, безусловно, авторские сочинения. Различен был сам подход к тексту, те цели, с которыми писали комментарий. В зависимости от определения типа комментария, очевидно, должна меняться и наша методика работы с ним.

Простой ответ, что всякий комментарий пишется для разъяснения непонятных мест в тексте, не только недостаточен, но даже по существу неверен. Комментаторы очень часто толкуют фрагменты абсолютно ясные и оставляют без всякого внимания действительно темные места. И дело, очевидно, не только в том, что в сложных случаях комментатор чувствует свою беспомощность, а повторение очевидного создает некий ореол глубокомыслия (что встречается и в наши дни). Конечно, одни авторы комментариев были людьми эрудированными (или имели под рукою многочисленные пособия), а другие особо не утруждали память. Были люди творческие просто педанты; аккуратные — и небрежные. Есть различие между комментариями, написанными в разные эпохи: наиболее оригинальны ранние комментарии, в поздних чаще демонстрируется ученость, чем способность к постановке проблемы; иногда это всего лишь школьные компендии, составленные по массическим образцам, почти всегда — компиляции.

Но не менее важно иное — нередко истолкование текста вообще не было целью комментария. Порою комментатор не пропускал ни единого слова, каждое сопровождая синонимом. Из этого иногда делается вывод, будто во времена комментаторов санскрит был совершенно мертвым и малопонятным языком. Однако данное обстоятельство имеет совершенно иное объяснение: таким способом текст предохранялся от неизбежных описок. Комментатор не затем сопровождает, скажем, слово pura («город») синонимичным nagara, чтобы объяснить читателю его значение (это слово практически так же звучало и в живых языках). Он боялся, что, не заметив подстрочного знака, кто-то прочтет и перепишет с ошибкою — para («иной»), переосмыслив затем всю фразу. Цель подобного комментария не объяснение, а лишь издание текста. Для этого не требовалось глубокого исследования: синоним подбирался приблизительно, и комментатор отнюдь не настаивал на полном тождестве слов. Переводить подобные истолкования — совершенно бессмысленно.

Некоторые ранние комментаторы сопоставляли рукописи, старательно выбирая наиболее правильные, с их точки зрения, варианты чтений. Разночтения порою также приводились и обсуждалисы Комментатор в таком случае готовил не просто издание, а своего рода «критическое издание» памятника (именно так работал с Нарадой, например, Бхавасвамин).

Известно, что нет худшего врага для текстолога, чем сознательный переписчик. Комментаторы, сравнивая рукописи, создавали смешанные редакции памятника, делающие невозможным простое построение стемм по одинаковым опискам. Но справедливости ради надо заметить, что отношение к тексту, как правило, оставалось бережным. Комментаторы не были склонны к конъектурам даже в тех случаях, когда имели дело с явными описками. Они чаще прибегали к самым хитроумным его истолкованиям, чтобы текст остался неизменным и в то же время не потерял смысла.

Для многих комментаторов, особенно поздних, коллекционирование параллельных текстов превращается в самоцель. При этом их обычно мало заботит добротность используемого материала, подбор цитат дается некритический, приводимые фрагменты изобилуют дурными чтениями и т.д. (характерны в этом отношении труды Лакшмидхары и Апарарки, если называть более ранние). Значение таких сборников состоит в том, что они сохранили цитаты из утерянных впоследствии древних сочинений. Однако необходима сугубая осторожность в определении действительной принадлежности цитат и реконструкции на их основе несохранившихся произведений.

Подбор цитат порою сопровождается их истолкованием, и здесь комментаторы исходят из доктрины «единства традиции». Задачей интерпретации является доказательство того, что авторитетные тексты не содержат противоречий, а расхождения в предписаниях мнимы. Иногда доводы комментатора кажутся убедительными, но порою он прибегает к весьма нехитрым уловкам. Можно привести пример такой уловки — Ману (VII.69: iryapriyam... svajfvyam deSam avaset) рекомендует в качестве идеальной территории государства землю, населенную дваждырожденными-ариями, так как его заботит прежде всего благочестие населения. «Артхашастра» же (VI.l .8: avaravarnapriyo; П. 1.2: S6drakar;akaprayam... grimam niveSayet) полагает, что наилучшей для царя землей является та, что населена низшей варной, шудрами-налогоплательщиками. Эта рекомендация естественно согласуется с общей практической направленностью трактата о государстве. Дхармасутра Вишну (III.4—5: sasyopetarp deSam iSrayet vaiSyaS6drapriyarp са) заимствует последнюю рекомендацию из политической литературы, говоря о «земле плодородной и населенной вайшьями и шудрами». Но возникает противоречие с предписанием Ману. Комментатор Нандапандита не рассматривает, конечно, вопрос исторически, а дает свою интерпретацию Вишну: слово са («и»), по его мнению, подразумевает тех дваждырожденных — брахманов и кшатриев, о которых говорит Ману. С точки зрения санскрита это совершенно невозможно, но зато противоречие с Ману благополучно снято!

В данном случае ситуация кажется элементарной, поскольку все тексты сохранились, но если бы один из них был утерян, сложно было бы установить те мотивы, под влиянием которых действовал Нандапандита. Ведь цитаты из шастры, с которой необходимо устранить противоречие, могут вовсе не приводиться — комментатор просто держит ее в памяти. Например, толкования Харадатты к Гаутаме и к Апастамбе часто имеют целью согласование правил того и другого текста. В связи с этим приходится с большой осторожностью относиться и к предлагаемым комментаторами необычным истолкованиям лексики. Нередко их единственным мотивом являлось желание отождествить утверждения, содержавшиеся в разных шастрах. Между тем, основываясь на подобных комментариях, средневековые ученые вносили новые значения в те синонимические словари, которыми пользуются и современные лексикографы.

Понятно, что комментатору порою приходилось разъяснять сложные фрагменты шастры. Судя по всему, он при этом пользовися толковыми словарями, привлекал параллельные тексты и прибегал к логическим рассуждениям — те же возможности имеются и у нас. Вопреки распространенному мнению, комментаторы работали с книгами (хотя многие из них они знали наизусть) — никаких следов «устной традиции», принципиально отличной от «книжной», обнаружить не удается. Учитывая, что и цели, и методика работы средневекового ученого существенно отличны от наших, его толкования не могут быть приняты без тщательной проверки.

Надо сказать и о том, что в форме комментария нередко создавались оригинальные, по сути, сочинения. Комментируемый текст составлял как бы формальную основу для творчества средневекового ученого, но последний вовсе не был связан текстом. Например, почти половину «Парашара Мадхавии» составляет изложение судебных дел, в то время как сама дхармашастра Парашары не имеет соответствующего раздела. На одну лишь фразу шастры о том, что царю надлежит соблюдать справедливость в суде, Мадхава написал комментарий в несколько сот листов —0 судопроизводстве.

Важнейшей задачей работы с санскритским текстом является разграничение смысла самого текста и интерпретации, придаваемой ему комментатором. Наиболее интересны случаи «борьбы комментатора с текстом», которые дают ценный материал для исторических исследований.

Цитаты у комментаторов, как правило, приводятся с указанием имен авторитетов, и чаще всего эти ссылки верны. Можно сказать, что для большинства средневековых писателей «авторство» не было безразлично. Цитаты обычно точны, и встречающиеся варианты не выглядят случайными, изолированными. Иногда эти цитаты представляют собою целые серии из 7—10 стихов, следующих один за другим. Например в Апарарке из Нарады (глава 5) цитируются подряд стихи 1—4, затем 8, 15—25, 26—34 и т.д. Комментатор явно цитировал не по памяти, а имел перед собою рукопись и совершенно сознательно выпустил ряд стихов, посвященных темам, на его взгляд, более уместным в иных контекстах. Ошибочное приписывание текста иному «автору» объясняется обычно тем, что цитаты следовали одна за другою и переписчик своевременно не заметил конца одной и начала другой. Причина, таким образом, заключается отнюдь не в том, что «в одной деревне стихи были известны под именем Нарады, а в другой — под именем Катьяяны», как думает Р.Ларивьер.

Но отношение к авторству в Средние века было своеобразным. Комментатор, встречая в разных книгах один и тот же текст, приписываемый разным древним мудрецам, не проводил никаких изысканий, чтобы определить, кому же из них он в действительности принадлежит. Цитата переписывалась с пометою «так говорят Ману и Нарада», возможен и более длинный набор (ДБ 249): «Ману, Шанкха, Вишну, Харита и Баудхаяна считают...» На самом деле его интересовало вовсе не авторство (подлинного авторства у священного текста и быть не должно), а авторитетность цитаты. Авторитет изречения только возрастает, если оно встречается в нескольких шастрах.

Отбор цитат из древних шастр средневековым книжником представляет собой отдельную интересную проблему. Мы можем заметить, что при всем стремлении ряда сборников к полноте есть цитаты популярные, встречающиеся практически во всех произведениях этого жанра, а есть такие, которые почти не используются. Уже сам подбор цитат комментатором создает иную картину, нежели те тексты, из которых эти отрывки черпаются.

Особенно любопытно, что и отдельные чтения в цитатах составляют явно одну традицию, отличающуюся от столь же единодушной рукописной традиции памятника. Например, в рукописях Нарады (13.2) засвидетельствованы чтения: dhanam pitul) и dhanam kramit, а все комментаторы после «Митакшары» единодушно читают: dhanam samam.

Дхармашастра Нарады сохранилась в нескольких редакциях. И порою комментатор в разных частях своего труда цитирует одно и то же двустишие в нескольких вариантах, по разным редакциям: например, так поступает Далапатираджа (ср. цитаты из Нарады — ДНП 134 и 135; 164—165 и 166; 179 и 180 и др.). Совершенно очевидно, что он черпал материал из трудов своих предшественников, не обращаясь к рукописной традиции самого памятника. Впрочем, те же примеры показывают, что и рукописи шастры не исправлялись по авторитетным комментариям.

Бывает, что комментаторы, цитируя стихи, обрывают их на одном и том же месте (например, Нарада 13.2 — всегда цитируется только первая половина шлоки). Иногда ссылки оформляются таким образом: «согласно Смрититатгве, Нарада говорит» (СЧ 217) или «согласно Апарарке, Нарада говорит» (СЧ 230). С течением времени средневековые авторы все реже обращались к самим рукописям шастр — они использовали цитаты исключительно из вторых рук. Из этого можно сделать, в частности, тот вывод, что нельзя ссылаться на совпадение версии того или иного фрагмента у многих комментаторов — вполне вероятно, что источником цитаты являлась отнюдь не шастра, а одно из произведений того же комментаторского жанра.

Ошибочным было бы и заключение, будто несохранившиеся дхармашастры Брихаспати или Катьяяны еще недавно были в употреблении, так как цитаты из них встречаются у комментаторов XVII и XVlIl вв. Последние могли их переписывать друг у друга сотни лет, не проявляя особого интереса к рукописям самой шастры.

Конечно, мы должны быть благодарны составителям нибандх и комментариев за то, что они сохранили для нас фрагменты утерянных шастр. Но не следует забывать и другое: именно они виновны в том, что древние тексты не дошли до нас целиком. Средневековым книжникам достаточно было сборников, содержавших необходимые цитаты Брихаспати и Катьяяны, а сами шастры они просто перестали читать и переписывать.

Все фрагменты текстов и все чтения, включенные в комментарии, становились авторитетными. Поэтому задача исследования рукописной традиции шастр и комментариев не может сводиться лишь к реконструкции наиболее ранней редакции памятника, первичного смысла термина или фрагмента. Речь должна идти также о восстановлении непрерывной истории шастры и такой же непрерывной истории ее интерпретации. И с этой точки зрения средневековые комментарии имеют вполне самостоятельное значение как предмет исследования.

Для Средневековья не столь важен вопрос, чтб в действительности принадлежит дхармашастре Нарады, а чтб было добавлено впоследствии или приписывается ему ложно. Весь текст любой редакции является подлинным памятником эпохи, к которой эта редакция относится. Любое, самое произвольное толкование комментатора также не может быть отброшено. Но если речь идет о времени формирования текста, вопрос о восстановлении его ядра и первоначального смысла его слов приобретает существенное значение.

История текста: проблемы реконструкции. Вполне вероятно, что рукописи В восходят к одному протографу (довольно позднему). Мы уже говорили, что и рукописи Б восходят к одному протографу, попавшему в Кералу несколько веков назад. К одному протографу восходят и непальские рукописи. Протограф непальских рукописей следует датировать не позднее первой трети П тысячелетия, поскольку древнейшая рукопись содержит дату — 1407 г.

Сравнение редакции Б с непальскими рукописями показывает их близость. Выше говорилось о том, что комментарий Бхавасвамина относится к VIII в., — значит, и редакция Б не позднее этого времени. Однако непальские рукописи в некоторых случаях предлагают более надежные чтения, чем Б (например, они не содержат той путаницы в конце главы 1 1, которую мы видим в Б и Бх), а значит, они не могут просто восходить к Б. Соответственно первоисточник как Б, так и непальских рукописей древнее VIII в. (времени создания Бх).

Вместе с тем несомненна близость А и В. Ю.Иолли называл А «пространной» редакцией, а В — «краткой», однако эта характеристика неверна. На самом деле наиболее краткой редакцией является Б: если оставить в стороне главы о ворах и об ордалиях, найдется не так много шлок Б, которые не имеют параллелей в других редакциях. Без учета главы о процессе (П) и об ордалиях редакция А содержит 42 шлоки, отсутствующие в других рукописях, а В — 37 шлок в соответствующей части книги и еще около 20 — после той шлоки, на которой рукопись А обрывается. Таким образом, объем А и В существенно не различается. Характеристика, данная обеим редакциям Ю.Иолли, была основана на произвольном сокращении текста В и причислении к «пространной» редакции главы о ворах, не только отсутствующей в рукописи, но и не указанной в содержащемся в Ас перечне глав.

Крайне сомнительно и то, что А — более древний и первоначальный текст, а В — его сокращение. Проверить это можно при помощи цитат у средневековых комментаторов, поскольку текст, как было сказано, обильно цитировался в Средние века. В двух десятках просмотренных нами нибандх и комментариев содержится несколько тысяч цитат из Нарады — отсутствие цитат того или иного стиха памятника является редкостью. При этом из указанных 42 шлок, имеющихся только в А, комментаторы цитируют лишь З, а из 50 с лишним шлок В — 10. Для сравнения можно сослаться на то, что из первых 80 шлок, совпадающих в А, Б и В, цитируются все, кроме одной. Из примерно 350 шлок (до конца А), совпадающих в А, Б и В, не цитируется около десятка. Из этого можно сделать несомненный, как нам кажется, вывод, что ни ранние, ни поздние комментаторы, широко использовавшие текст Нарады, просто не знали подавлйющее большинство тех шлок, которые имеются только в А или только в В.

Мы уже говорили, что шлок, принадлежащих только Б, немного, при этом практически все они цитировались комментаторами. Трудно представить, что А и В сохранили шлоки первоначального текста, забытого уже ранними комментаторами. Это кажется совершенно невероятным после анализа самих этих шлок — очень часто они тождественны «Ману-смрити». Само по себе совпадение шлок в двух шастрах еще не доказывает факта интерполяции. Однако в данном случае шлоки часто цитировались комментаторами как принадлежащие Ману и никогда — как принадлежащие Нараде. Остается предположить, что текст В и особенно А расширен за счет шлок Ману.

Интерполяции порою вполне очевидны. Например, Бх, поясняя смысл 18.3, цитирует шлоку Ману IV.87 (безымянно). Редакция В включает эту шлоку в сам текст, несмотря на то что она не вполне в нем уместна (говорится о «следующих видах адов», которые перечислены у Ману, но не у Нарады). Аналогичная вставка из Ману содержится и в Н (6.15 1 = Ману VIII.234). Очевидно, заимствование Ђ')ких стихов не ограничивалось Ману. Например, две шлоки, имеющиеся только в В (11.13—14), комментаторы цитируют как принадлежащие Катьяяне. Аналогична ситуация и со шлокой 13.14, приписываемой Брихаспати.

В то же время чужие шлоки могли попасть в текст довольно рано. Например, уже во времена Лакшмидхары шлока имеющаяся только в В, цитировалась как принадлежащая и Ману (VIII.270), и Нараде. Таким образом, текст Нарады постепенно расширялся, «обрастая» добавлениями из других дхармашастр, в особенности из Ману (причем в разных версиях по-разному). Судя по цитатам у комментаторов, В и Н содержат ряд ранних заимствований из Ману, заимствования же в А кажутся весьма поздними. Меньше всего таких вставок в Б. Рассматривая отношения между Ману и Нарадой, следует учитывать этот процесс расширения текста.

Источник большей части шлок, имеющихся только в А, не обнаружен. Однако и по своему содержанию они вряд ли относятся к древнейшему слою текста. Подлинность некоторых шлок ставил под сомнение еще Ю.Иолли, в целом проявлявший большое доверие к А. Комментарий Ас говорит о неуместности, например, 1.50. Ряд других стихов А также плохо согласованы с контекстом. Некоторые шлоки, присущие только А, представляют собой поэтические афоризмы, ничего не добавляющие к содержанию предписаний.

К аналогичным выводам приводит и рассмотрение стихов, имеющихся только в В. Не без основания почти все они опущены Ю.Иолли в издании текста и помещены лишь в текстологических комментариях. Можно заметить, что из шлок, встречающихся только в В, комментаторы цитируют большее количество, чем из шлок, имеющихся только в А. По нашему мнению, это объясняется тем, что некоторые добавления в редакции В произошли сравнительно рано, в то время как в А добавления сделаны поздно и комментаторами уже не зафиксированы. Б практически не имеет шлок, которые не цитировались бы комментаторами, — уже одно это свидетельствует в пользу древности данной редакции.

До сих пор мы ограничивались рассмотрением отдельных шлок, не касаясь целых глав дхармашастры, которые имеются не во всех редакциях памятника. «Введение» с изложением легенды о происхождении дхармашастры присутствует в А и В. Но традиция о тесной связи между Ману и Нарадой, несомненно, весьма древняя и присуща всем редакциям. Б и Н отражают ее в самом названии: «Дхармашастра Ману, изложенная Нарадой». Указанное «Введение» было известно уже Медхатитхи, и, таким образом, оно датируется временем ранее IX в.

Цитата из Ману и упоминание Бхаргавы свидетельствуют о том, что автору «Введения» была известна «Ману-смрити» примерно в том виде, в каком она дошла до нас. В первых стихах «Манусмрити» речь идет о том, что Ману продиктовал эту книгу мудрому Бхригу. Собственно слова Ману начинаются именно с того стиха, который цитируется во «Введении» к Нараде. Имя Бхаргавы в легенде, очевидно, объясняется интерпретацией существовавшего названия книги Ману — «Бхаргавия-самхита». Рассказываемая во «Введении» к Нараде легенда служит тому, чтобы придать больший авторитет дхармашастре (не просто составленной мудрым Нарадой, а полученной будто бы от самого Ману). Текст Нарады представлен как более близкий к оригиналу — и следовательно, более авторитетный, чем версия «Бхаргавы» (т.е. известная «Манусмути»).

Первые авторитетные комментарии на Ману относятся к VII— VIII вв. (один из них частично сохранился — Бхаручи). В это время текст дхармашастры был уже закреплен как канонический. Особый авторитет дхармашастра обрела к IV—VI вв., о чем свидетельствуют данные эпиграфики (надпись Пулакешина 1) и литературы («Глиняная повозка»), а также «Брихаспати-смрити», утверждающая, что не следует принимать во внимание те дхармашастры, которые противоречат Ману (т.е. «Ману-смрити»).

Нам представляется, что «Введение» к Нараде возникло тогда, когда вариант «Ману-смрити», близкий сохранившемуся, приобрел уже значительный авторитет, но еще можно было другую дхармашастру (Нарады) представлять как более адекватное выражение предписаний прародителя человечества — Ману. Речь идет о середине I тысячелетия. В то же время «Введение» было написано после того, как текст дхармашастры Нарады приобрел известный авторитет, позволявший претендовать на происхождение от Ману и соперничать с известной книгой Бхригу («Ману-смрити»).

Во «Введении» содержание Нарады определяется как та часть «первокниги», которая посвящена описанию «судебных дел». Это, однако, не вполне отвечает классификации вопросов дхармы, содержащейся в перечне глав «первокниги Ману». Дхармашастра включает в себя также определение форм брака, предписания, касающиеся семейного и наследственного права, того, что подлежит или не подлежит продаже, а если считать подлинной главу о ворах, то и о наказании преступников. Следовательно, есть явное противоречие между содержанием дхармашастры Нарады и ее определением как одной лишь главы из «первокниги Ману».

В связи с этим встает важный вопрос — о степени сохранности памятника. Дело в том, что «Нарада-смрити» не имеет глав об обычае (ачара) или религиозных искуплениях и тем самым резко отличается от Ману или Яджнавалкьи. Известный индийский ученый Говинда Дас категорически заявил, что это произведение является лишь «обломком» обширной дхармашастры, в которой рассматривались все вопросы дхармы. Возражая ему, П.В.Кане справедливо указал на то, что комментаторы IX—Xl вв. (т.е. самые ранние) не ссылаются на Нараду, рассуждая о предметах иных, чем въявахара (судопроизводство).

О правоте П.В.Кане говорит и внутренний анализ текста. Автор вынужден рассказывать об ученичестве в главе о работниках, очевидно, потому, что шастра не содержала специальной главы об ученичестве, о браке — в главе о семейных отношениях, ибо в ней не было и главы о свадебных церемониях (с которых начиналась стадия жизни домохозяина), о вещах, ритуально нечистых и не подлежащих продаже, — в разделе о долговом праве. Но полная дхармашастра без изложения таких тем, как ученичество, ашрама домохозяина и ритуальная чистота, — немыслима. Поэтому нет никаких сомнений в том, что дхармашастра Нарады является отнюдь не «обломком», а целиком сохранившимся текстом.

Ю.Иолли придавал огромное значение тому факту, что судебные дела рассматриваются в Нараде изолированно от прочих вопросов дхармы. Он полагал, что в этом отразился процесс отделения права от религии и морали. Однако, во-первых, и во времена Ю.Иолли было хорошо известно, что в последующие века продолжали создаваться тексты, содержащие изложение всей дхармы, включая как юридические, так и религиозно-этические темы. Вовторых, «Артхашастра» показывает, что рассмотрение судебных дел в отрыве от описания обрядов и обычаев было вполне возможно на несколько веков ранее того периода, к которому Ю.Иолли относил Нараду.

«Нарада-смрити» посвящена изложению только судебных дел, но это вовсе не значит, что составитель произведения проводил принципиальную грань между этой тематикой и другими вопросами дхармы. «Нарада-смрити» сосуществовала с другими дхармашастрами, где специально рассматривались иные темы дхармы (без въявахары-судопроизводства). Это целый текст и в то же время «фрагмент» литературы дхармашастр. Появление такого произведения позволяет говорить о процессе специализации дхармической литературы, но не о принципиальной ломке общего мировоззрения (о «выделении права из религии и морали»).

Итак, мы рассмотрели прозаическое «Введение» к Нараде. Еще три больших фрагмента присутствуют не во всех редакциях памятНИКа: глава о судебном процессе, «Меры против воров» и дополнительная глава об ордалиях.

Отдельная глава о судебном процессе содержится только в А (П. 1—44). Шлоки этой главы нередко встречаются у комментаторов, начиная с Вишварупы, и можно думать, что довольно рано, до VIII в., существовала редакция Нарады, включавшая эту главу (или отдельное небольшое сочинение, приписываемое Нараде и включенное в А в качестве главы). В то же время, видимо, не все ее шлоки были известны комментаторам. Никогда не цитировались шлоки 6, 9—14, 16, 19, 21, 34—35, 39, 42 и 44. Некоторые из них вызывают подозрения. Шлока 6, очевидно, испорчена (вторая полушлока составлена из частей шлок 2 и 4), она отчасти повторяет 4-ю, отчасти противоречит ей. Шлоки 9—14 выглядят как комментарий к 8-й, а 16-я — как комментарий к 15-й. Шлока 19 также, возможно, испорчена. Даже в случае признания принадлежности данной главы Нараде ряд шлок можно считать более поздними добавлениями.

Многие вопросы, затрагиваемые в этой главе, рассматриваются также и в других частях памятника (ср., например, [1.24 и 1.49, 11.26 и 1.146, П.32—ЗЗ и I.51—52, ПАО и 1.56—57)— при этом иногда шлоки близки и текстуально. В то же время глава о судебном процессе содержит противоречия с остальным текстом шастры.

Две шлоки из этой главы имеются и в редакции В. Шлока II. (A 1) в редакции В стоит перед 1.24. Здесь она явно неуместна и, вероятно, попала из комментария к предыдущей шлоке (к слову «пурвапакша»). Шлока II. (A 30) совпадает с l. (B 241), которая, видимо, также является частью комментария. Таким образом, В как бы демонстрирует, что текст главы о процессе был знаком ее переписчикам. Однако трудно сказать, считали они ее частью Нарады или нет. Около десятка шлок (2—5, 18, 22, 23, 27, 28) этой главы комментаторы приписывают не Нараде, а Катьяяне.

Сравнение двух остальных глав о судопроизводстве в А (1 и Ш, которые соответствуют главе в редакции Б) с «Ману-смрити» позволяет обнаружить шлоки, очень близкие по содержанию и терминологии. Напротив (А П) практически не имеет аналогий у Ману и сопоставима только с фрагментами более поздних шастр Брихаспати и Катьяяны. Нам представляется, что эта глава не принадлежала древнейшему ядру произведения. Хотя комментаторы цитировали ее под именем Нарады, но в текст основных редакций дхармашастры она не входила.

Следующая глава, которая привлекает наше внимание, — «Меры против воров»; она имеется только в Б и непальских рукописях. Версия В ее не содержит; вероятно, не было ее и в А (судя по списку глав в Ас 1.21—25). Однако комментаторы цитируют почти все ее шлоки. Можно отметить также ее чрезвычайную близость «Ману-смрити». Около половины шлок этой главы (1—4, 13—15, 25—27, 33—34, 36—39, 41, 44, 51—52) совпадает или сходно с имеющимися у Ману, притом эти стихи нельзя убрать из текста Нарады, не разрушив всю главу. Некоторые шлоки содержат прямые ссылки на Ману (34, 36, 39, 45, 52) — почти все цитаты точны, и нет оснований сомневаться в том, что в основе текста действительно лежит дхармашастра Ману. Сложность, однако, заключается в том, что изложение Нарады нередко полнее, последовательнее и содержательнее, чем в «Ману-смрити». Нарада порою сохраняет лучшие чтения, чем дошедший до нас текст Ману. Вероятно, источником ее мог послужить текст Ману более ранний, чем канонизированный комментаторами к VI—VIII вв.

Глава «Меры против воров» на первый взгляд удивляет тем, что она оторвана от изложения темы воровства в соответствующем разделе (14). Есть и известные расхождения между этими главами по содержанию (например, различны размеры штрафов сахаса). Некоторые стихи в обеих главах обсуждают одну и ту же тематику, при этом лексика не вполне совпадает. Нечто аналогичное мы видим и в «Ману-смрити» (ср. VIII.301 и Ж .256). Разъясняет ситуацико только «Артхашастра». Она называет две категории судебных дел — одни дела разбираются судьями-дхармастха по частным искам (или обвинениям), другие же, представляющие общественную опасность, не ставятся в зависимость от частного обвинения и рассматриваются судом особых чиновников-прадештаров, в ведении которых находятся также производство розыска, следствия, допросы, полицейские мероприятия и т.д. Хотя дхармашастры не проводят такого различия, материал, касающийся следствия и наказания преступников, находится в «Ману-смрити» в контексте царских административных мер, а не общей темы судопроизводства — аналогичную картину мы видим и в Нараде. «Меры против воров» являются не чем иным, как остатком старинного раздела «Кантакашодхана» («Устранение шипов»), который полностью сохранился только в «Артхашастре».

Наконец, заслуживает внимания изложение в Нараде темы «Божьего суда» — ордалий. Как обычно, Б и Н сходны и противостоят А и В. В первой группе рукописей ордалии рассматриваются в особой главе, находящейся в самом конце произведения (как бы в приложении к основному тексту), а во второй — составляют последние части главы о долговом праве. В то же время такое деление на две основные группы носит лишь самый общий характер, ибо состав текста А и В имеет значительные различия, а Б и Н почти совершенно несходны. Глава об ордалиях в редакции Н является довольно беспорядочной компиляцией из стихов различного происхождения, не только Нарады, но и других авторитетов — Брихаспати, Питамахи и др. Немногим лучше и соответствующая глава в редакции Б. Она кажется собранием отдельных фрагментов, не всегда систематически расположенных. Так как по другим частям текста мы пришли к выводу, что Б и Н восходят к общему протографу, то, видимо, этот последний не содержал раздела об ордалиях. Переписчики Б и Н в таком случае вынуждены были на свой страх и риск, по памяти или располагая лишь плохими копиями других текстов, восстанавливать главу в качестве особого «Приложения».

Анализ цитат у комментаторов показывает, что им были известны преимущественно шлоки, имеющиеся в А, и скорее всего в этой части В действительно является сокращенным вариантом этой реДаКЦИИ. В то же время текст А (как и в главе П) не свободен от поздних интерполяций. Несомненной вставкой является, например, описание двух последних ордалий. Ранее в тексте говорится лишь о пяти видах ордалий, и характерно, что шлоки о шестом и седьмом видах никогда не цитировались комментаторами.

В основном тексте Нарады в Б и Н не было описания ордалий. Трудно сказать, отражает ли это близкий к первоначальному состав произведения (соответствующих разделов нет ни в «Артхашастре», ни в «Ману-смрити»). Но по крайней мере переписчики той и другой редакции чувствовали необходимость рассказать о них хотя бы в приложении. Ю.Иолли отказался приводить в своем издании чтения В, так как они слишком сильно отличаются от А. Но и в самой А рукописная традиция именно данного раздела находится в плачевном состоянии.

Оснований для сознательного сокращения в Б и Н конца главы о долговом праве с описанием ордалий, конечно, не было. Можно только предполагать, что в рукописи Нарады некогда пропали именно эти листы и восстановление их в А и В происходило по дефектным копиям. Такая судьба постигает обычно последние листы книги. Нужно ли думать, что «ордалии» действительно, как в Б и Н, излагались лишь в «Приложении»? Ответить на этот вопрос сейчас невозможно.

Переходя от состава памятника в целом к отдельным стихам и чтениям, можно сказать следующее.

Те шлоки, которые имеются во всех редакциях Нарады, очевидно, принадлежат основному ядру шастры. Практически всегда они цитируются многими комментаторами. Древнейшая (или лучше других сохранившаяся) редакция текста — Б; это может быть объяснено тем, что комментарий Бх зафиксировал ее весьма рано. Однако варианты чтений в рукописях шастры необходимо проверять, сравнивая их с комментарием. Например, шлоки 15—16.l l—12 отсутствуют в Б, но они комментируются Бх и потому подлежат восстановлению. Иногда чтения в тексте противоречат комментарию, и тогда их надо реконструировать в согласии с последним (например, 19.12). В этих случаях другие редакции или комментарии содержат ту форму, которая была известна Бх.

Возможно, некоторые шлоки, отсутствующие в редакции Б, могли тем не менее принадлежать древнейшему ядру Нарады. Если их требует контекст, то можно думать, что они случайно опущены в Б (например, явно испорчен в Б конец главы о поземельных спорах и его приходится восстанавливать, используя другие редакции). Однако, всегда сохраняется вероятность того, что шлоки на самом деле принадлежали параллельно существовавшей редакции текста. В некоторых случаях реконструкцию приходится производить на уровне отдельных стихов, когда лишь соединение элементов, сохранившихся в различных версиях, дает удовлетворительный смысл (см., например, 12.109).

Мы пытаемся восстановить наиболее раннюю форму памятника и проследить изменения в рукописной традиции, отнюдь не претендуя при этом на реконструкцию «авторского» текста. Но лишь после текстологического анализа можно переходить к определению датировки источника и к определению его места в литературе шастр.

Датировка и общая характеристика памятника. Ю.Иолли предлагал датировать шастру примерно 500 г., исходя из следующего.

Нарада содержит более детальные перечни, нежели Ману (категории свидетелей, рабов, преступлений и т.д.). В отличие от Ману, Нарада делает большой шаг вперед, рассматривая собственно право отдельно от религиозно-этических наставлений. В Нараде заметно дальнейшее развитие правовых идей (например, разрешаются азартные игры под государственным контролем, ограничиваются привилегии, даваемые первородством, признается право матери и дочерей на наследство, в судебном процессе значительную роль играет письменная документация). «Введение» к Нараде обнаруживает знакомство с дхармашастрой Ману — очевидно, Нарада активно использовал труд своего предшественника.

Ю.Иолли утверждал, что Нарада — позднее не только Ману, но и Яджнавалкьи. Классификации Нарады более казуистичны. Нарада описывает не пять ордалий, как Яджнавалкья, а семь. В предписаниях о судебном процессе (А П) много технических деталей, Яджнавалкье неизвестных. Только Нарада говорит о совершеннолетии и дееспособности. Перечень тех, кто не может быть свидетелем, в Нараде полнее; более разработанными кажутся и правила о рабах, о наемном труде, об оросительных сооружениях, об игре, разводе и проч. Насколько Нарада подробнее, чем Яджнавалкья, ясно уже из того, что объем первой почти в четыре раза больше соответствующего раздела последней.

Для установления абсолютной хронологии Нарады важным является упоминание монеты под названием «динара». Поскольку в греческом слове «динарий» лишь со П в. засвидетельствовано написание через «и», то и слово «динара» в санскрите могло появиться только после этой даты. С другой же стороны, в VII в. Бана упоминает какую-то «книгу Нарады» (впрочем, совершенно не очевидно, что дхармашастру). Поэтому исследователь и датирует шастру — между П и VII вв., скорее ближе к последнему, чем к первому рубежу.

Мы привели практически все аргументы Ю.Иолли по этому вопросу, и они не кажутся убедительными. Хорошо известно, что намного позднее Нарады продолжали составляться дхармашастры, посвященные изложению не только «собственно права». Датировать на этом основании Ману более ранним периодом невозможно. Достаточно привлечь для сравнения «Артхашастру» — памятник, безусловно не уступающий по древности Ману, чтобы убедиться в том, что рассуждения о более подробном изложении права дают мало оснований для установления относительной хронологии текстов. В «Артхашастре» содержатся правила о наемном труде и о рабах, об оросительных сооружениях, о разводе, об азартных играх или о судебной документации, о совершеннолетии и дееспособности и т.п., ничуть не менее разработанные, чем в Нараде. Более того, составителю Яджнавалкьи «Артхашастра» была хорошо известна, и, таким образом, конспективность изложения права в дхармашастре объясняется вовсе не тем, что «в ту эпоху оно было еще недостаточно развито».

Основания для поздней датировки Нарады Ю.Иолли извлекал именно из тех фрагментов, которые не принадлежат древнейшей редакции памятника (описание последних двух ордалий, глава П с техническими деталями оформления документов и упоминанием динара в качестве украшения и т.д.).

П.В.Кане придерживался в основном той же точки зрения, что и Ю.Иолли, о соотношении Ману, Яджнавалкьи и Нарады (приводя примерно ту же аргументацию о семи ордалиях в Нараде и пяти в Яджнавалкье и т.п.). Однако, по его мнению, Нарада — более консервативный автор, чем Яджнавалкья, и более близкий Ману. П.В.Кане относит Нараду и Яджнавалкью примерно к одному времени, считая при этом, что, возможно, Нарада чуть моложе. Поскольку аргумент относительно динаров ученому не казался убедительным, он определял дату памятника в пределах I—IV вв.

На наш взгляд, соотношение текстов Нарады с Ману, Яджнавалкьей и Вишну может быть выражено следующим образом. Ману и Нарада имеют ряд общих стихов и фрагментов, весьма близких по форме и содержанию. Некоторая часть тождественных стихов, несомненно, была заимствована из известного нам текста «Ману-смрити». Но встречаются и у Ману тексты вторичные, воспроизводящие стихи Нарады, порою с искажениями и неудачными чтениями. Очевидно, Ману и Нарада формировались на основе одних и тех же источников и в начальный период их состав (в особенности Ману) был неустойчив. Не исключено, что ранний вариант Нарады мог быть уже известен в тот период, когда проводилось редактирование Ману. В середине I тысячелетия шастры «Бхаргавия» и «Нарадия» боролись за честь считаться подлинным словом прародителя человечества — Ману.

Что касается Яджнавалкьи, замечено, что составитель ее никогда не заимствовал дословно текст произведений, послуживших ему источниками (в отличие от Ману и Нарады). Задачей автора являлось дать сжатое изложение в стихах всех тем дхармашастры. Основными источниками второй главы Яджнавалкьи (о судопроизводстве) признаются «Ману-смрити» и «Артхашастра». В ряде фрагментов прослеживается тесная связь Яджнавалкьи с Нарадой. Нам представляется маловероятным, что составитель дхармашастры Нарады конспективное изложение Яджнавшжьи расширял и систематизировал. Соотношение этих двух памятников могло быть обратным (как считал И.Я.Мейер). П.В.Кане полагал, что Нарада составлена после Яджнавалкьи, так как его имя отсутствует в списке авторитетов, приведенном в начале Яджнавалкьи. Однако древнейшая редакция нашего памятника считалась «Книгой Ману в изложении Нарады», и, возможно, Яджнавалкья просто не разделял Ману и Нараду как авторов различных дхармашастр. В его списке отсутствует и Бхригу — автор известной нам редакции «Законов Ману».

Можно заметить, что и текст дхармасутры Вишну иногда сходен с Нарадой. При этом совершенно невозможно представить, что Нарада строил свое повествование на кратком и сбивчивом изложении Вишну. Особенно существенно, что совпадают стихи, завершающие отдельные главы «Вишну-смрити». В последней они играют чисто формальную роль и, несомненно, заимствованы из какого-то текста. Так как они имеются в Нараде, предположение о знакомстве с ней составителя «Вишну-смрити» кажется вполне правдоподобным.

Яджнавалкья и Вишну могут датироваться III—IV вв. (судя по упоминаниям дарственных грамот на медных пластинках). Таким образом, древнейшая редакция Нарады должна была сложиться не позднее первой трети тысячелетия. Упоминание в тексте монет под названием «динара» заслуживает внимания, но точной датировки дать не может. Золотые монеты по образцу римских чеканились в Северо-Западной Индии начиная с 1 в. Возможно, с римскими торговцами связано и упоминание в 12-й главе «смешанной касты» явана, происходящей якобы от «купеческой» варны вайшьев. Как известно, в начале нашей эры этим древним названием греков (явана — «ионийцы») обозначали римлян. Впрочем, динары упоминаются лишь в отдельных редакциях Нарады (А — П и Б — «Меры против воров»), и, строго говоря, это показатель даты только данных глав, а не основного ядра текста.

Не позднее VI—VII вв. дхармашастра уже комментировалась предшественниками Бхавасвамина. Но ни один из комментаторов Нарады не имел такого авторитета, как Медхатитхи или Виджнанешвара. По этой причине текст Нарады, в отличие от Ману и Яджнавшжьи, канонической формы так и не обрел — продолжали существовать отдельные редакции.

Нельзя сказать ничего определенного о месте происхождения памятника. Предположение Ю.Иолли относительно Непала (поскольку именно там найдена рукопись начала ХУ в.) столь же неубедительно, как попытка Самбашива Шастри связать памятник с Кералой (где были найдены рукописи редакции Б). В главе «Меры против воров» говорится о денежных системах разных местностей (Юга, Востока и Пенджаба), но неясно, можно ли из этого делать вывод о местонахождении самого автора (скорее центр Северной Индии, чем Непал). Уже сам этот перечень говорит о том, что текст предназначался для всей Индии, а не для какой-либо ее части. По местонахождению рукописей и по комментариям мы вправе заклочить, что в Средние века шастра имела общеиндийскую значимосты

Более того, ее распространение не ограничилось пределами Индии и Непала. В надписи XII в. из Тьямпы (Вьетнам) о местном правителе говорится, что он сведущ в дхармашастрах «Бхаргавия» (т.е. «Ману-смрити») и «Нарадия». Влияние Нарады обнаруживают и в древнебирманских сборниках.

Шлоки дхармашастр комментаторы делили на «правила» и «разъяснения». Изложение нередко строится в Нараде как перечень терминов, которые затем получают определение и истолкование. Г.Ф.Ильин усматривал в подробной классификации «рабов» (пятнадцать их видов) в Нараде постановку «рабского вопроса», связанную с кризисом рабовладения в гуптскую эпоху. Однако разного рода классификации вообще чрезвычайно характерны для этого памятника: четырнадцать видов импотентов, одиннадцать категорий свидетелей, двадцать одна разновидность имущества и т.д. Другие ученые (Ю.Иолли, П.В.Кане) полагали, что в этих классификациях отразился значительный прогресс юридических знаний. И эта оценка тоже не кажется убедительной.

Всевозможные мнемотехнические приемы и перечни, с нашей точки зрения, свидетельствуют об учебном назначении произведения и его несколько схоластическом характере. Составитель шастры был не столько исследователем, ставившим ту или иную проблему, сколько ученым книжником, превращавшим изложение своей дисциплины в сухой перечень формальных определений.

Основой композиции Нарады является система восемнадцати поводов судебного процесса, как она сложилась в индийском праве и отражена в «Ману-смрити», «Артхашастре» и других памятниках санскритской литературы. Однако внутри глав, посвященных тому или иному «поводу процесса», не всегда удается проследить четкую последовательность изложения (в отличие от «Артхашастры»). Порою это лишь набор правил в стихах на ту или иную тему — и именно эта особенность текста позволяла расширять его за счет новых стихов.

В связи с тем, что при составлении памятника (и, несомненно, при его последующей эволюции) использовались различные и разновременные источники, его терминология не отличается единообразием. Более того, дхармашастра представляла собою произведение литературного творчества, и порою составитель, очевидно, сознательно одни и те же слова употреблял в различных значениях в пределах одной шлоки или в близких шлоках.

Впрочем, с точки зрения литературного мастерства составители дхармашастр не достигли особых высот и нередко, излагая прозаический текст в метрической форме, дополняли строчки до необходимой длины малозначащими словами, частицами и т.д. В переводе последние зачастую приходится опускать.

В связи с разнообразием задач, которые стояли перед составителем дхармашастры, стиль ее можно охарактеризовать как смешение эпического с канцелярским. Вероятно, немалую роль при этом сыграло и то, что источники соответствующих глав так же разнообразны: от дидактической поэзии до документальной прозы.

Сложной задачей для переводчика является точная передача не только содержания юридических определений, но также их поэтической образной формы.

Наш перевод дхармашастры Нарады выполнен по критическому изданию Р.Ларивьера. В скобках помещены номера шлок по изданию (и переводу) Ю.Иолли. Чтобы продемонстрировать процесс «разрастания» шастры, мы сочли целесообразным (в отличие от Р.Ларивьера) ввести все дополнения непосредственно в текст, выделив их шрифтом и набрав на меньший формат. Номера в скобках сопровождаются указаниями на то, какой именно редакции принадлежит данная вставка.

Первые три главы о судебном процессе обозначаются римскими цифрами, остальные — арабскими. Последние означают также нумерацию восемнадцати «предметов судебного разбирательства». Фрагмент с описанием ордалий мы приводим по наиболее пространной редакции А, не оговаривая разночтений, ибо в данной части все редакции имеют мало общего между собою.

Требуют известных пояснений принципы, положенные в основу наших комментариев к переводу. Европейские переводчики нередко вносили непосредственно в текст те истолкования, которые имеются у средневековых авторов. Мы же пытались передать букву и дух памятника независимо от позднейших интерпретаций. В то же время казалось интересным и важным параллельно отразить живую традицию восприятия текста и по возможности объяснить его словами старинных толкователей шастр. Лишь изредка мы обращаем внимание читателя на искусственность или тенденциозность некоторых объяснений комментаторов. Но это вовсе не значит, что во всех остальных случаях современные переводчики полностью солидарны со своими далекими предшественниками.

Перевод некоторых шлок «Нарада-смрити» является спорным (см. варианты истолкований, предложенные А.М.Самозванцевым в работах: Теория собственности в древней Индии. М., 1978; Нарадасмрити. Гл. I—XI. — Индия в литературных памятниках Ш— VII веков. М., 1984).

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров