Человек с внимательным взглядом.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 6 из 6

Женщина в кимоно

В чужой стране люди чаще, чем у себя дома, сетуют на то, что многие самобытные, национальные черты стираются, исчезают в общем процессе обновления форм жизни.

Помню, как наш коллега – французский коммунист Пьер Куртад горевал, что напротив гостиницы «Советская» сносят старые бревенчатые дома с резными наличниками, которые, по его убеждению, украшали этот уголок Москвы неизмеримо больше, чем кварталы типовых многоэтажных зданий. Но люди, селившиеся в этих живописных приземистых срубах, – те, кому приходилось колоть на морозе дрова и до рассвета растапливать печи; кто был вынужден ходить в баню вместо того, чтобы мыться в собственной ванне, – эти люди вряд ли сожалели о переезде в новые благоустроенные квартиры.

С облегчением обнаружив, что в уличной толпе современного японского города все еще можно порой видеть женщин в кимоно, приезжий радуется, что успел застать хоть одну из исчезающих черт «подлинной Японии», и следом тут же принимается сетовать:

– Как жаль, что большинство японок отказываются от своего национального костюма! Неужели они сами не видят, что западные платья и юбки им не идут, делают их коротконогими и нескладными, лишают их своеобразной грации…

Японки, разумеется, знают все это. Конторщицы не ходят на работу в кимоно прежде всего потому, что в нем нельзя спешить: нельзя нестись сломя голову по подземным переходам метро, втискиваться в переполненный вагон – словом, выдерживать лихорадочный темп современной жизни.

Иностранец, негодующий по поводу того, что кимоно носят сейчас не все японки, должен был бы вместо этого поражаться их преданности древнему наряду, хотя он стесняет движения, холоден зимой, дорог и непрактичен, так как его нельзя стирать и приходится распарывать при каждой чистке.

Японская девушка вполне может пройтись по улице в кимоно своей прабабки – и наряд этот никому не покажется архаичным или даже старомодным, причем он будет выглядеть как раз впору, даже если девушка эта на голову выше и вдвое тоньше прежней хозяйки кимоно.

Можно лишь дивиться тому, что японский национальный костюм не зависит ни от мод сезона, ни от вкусов поколений, ни даже от роста или комплекции человека.

Кимоно кроится по геометрическим линиям, не связанным с чьей‑то конкретной фигурой, и шьется по единому образцу, который вошел в обиход за много веков до появления стандартного готового платья. Полы здесь не застегиваются, а запахиваются, длина всегда имеет большой запас, так что, надевая кимоно, японка всякий раз как бы заново подгоняет его по себе.

Покрой японского кимоно в основном сложился в VII веке и за минувшие тринадцать столетий лишился своих свободных линий. Однако даже в современном виде кимоно облегает женскую фигуру не для того, чтобы выявить, а для того, чтобы скрыть ее естественные очертания. Широкий пояс с бантом на спине носится значительно выше талии, делая японку плоской спереди и горбатой сзади.

В старом Китае девочкам с малолетства бинтовали ноги, не давая расти ступне. В средневековой Европе женщины добровольно истязали себя корсетами. Японка же стягивает себе не только талию, но и торс, обрекая грудь на участь цветка, сжатого страницами гербария.

Обычай этот ведет к тому, что если в западных странах женщина декольтируется спереди, то японка – сзади. Даже после того, как американская оккупация принесла на японскую почву стриптиз и сделала обнаженное женское тело объектом коммерческой спекуляции, японцы во многом остались верны своим прежним представлениям и вкусам.

Олицетворением женских прелестей у них принято считать затылок, точнее – место, где спина смыкается с шеей. Вот почему наряд гейши с давних времен примечателен тем, что ворот ее кимоно спущен сзади ниже обычного.

Трудно сказать, служит ли бинтование груди причиной или, напротив, следствием обычая привлекать внимание к женской спине. Несомненно, однако, другое: привычка подпоясываться выше талии выгодна японкам с их длинным .туловищем при сравнительно коротких ногах.

Не только внешний облик, но и поведение японской женщины резко меняется в зависимости от того, в чем она одета. В кимоно она всегда строго следует старинному этикету. В платье же она будет держать себя сугубо по‑японски лишь при очень официальных обстоятельствах.

И если кимоно мало подходит для современной улицы с ее толкотней и спешкой, то западная одежда кажется столь же неуместной на японке, когда видишь ее в окружении традиционного домашнего быта. Насколько грациозен каждый ее жест в национальном костюме, когда, опустившись на колени, она раздвигает седзи, настолько неуклюжей выглядит она на татами в короткой юбке.

Предсказание, что после войны, оккупации, разрухи японские женщины никогда уже не наденут кимоно, не сбылось. Параллельно обновлению многих форм жизни в послевоенной Японии шел, казалось бы, необъяснимый процесс возрождения национального костюма. Он вернул свои права как наряд для праздников и торжественных случаев. Можно с уверенностью сказать, что кимоно не скоро еще поселится в музеях, по‑прежнему оставаясь неотъемлемой частью повседневного быта японцев.

* * *

Оные японцы росту среднего и малого, платье у них много схоже с татарским; ходят босые, штанов и портков никаких не имеют; с полуголовы по лбу волосы стрижены и подклеены клеем, назади завязываются кустиком, который торчит кверху, шляпы у них великие, травяные, плоские.

Из донесения капитана бригантины «Архангел Михаил» Шпанбарга, 1739

* * *

Самое чудесное эстетическое творение Японии – не изделия из слоновой кости, бронзы или керамики и не мечи, а женщины из этой страны… Лишь жестко регламентированное общество, где собственное мнение подавлялось, а самопожертвование провозглашалось всеобщей обязанностью; где личность могла расцветать лишь изнутри, но никогда не снаружи, – лишь такое общество могло воспитать подобный тип женщины.

Лафкадио Херн, Япония: попытка интерпретации. Токио, 1904

* * *

По данным министерства здравоохранения, в Японии зарегистрировано более трехсот частных клиник пластической хирургии, которые занимаются главным образом увеличением женских бюстов и подрезанием век, с тем чтобы глаза японок выглядели крупнее. В Токио есть клиника, которая ежегодно «европеизирует» 18 тысяч пар глаз и накачивает жидкий парафин в 5 тысяч бюстов. О доходности подобного бизнеса можно судить по тому, что один хирург был недавно привлечен к судебной ответственности за уклонение от уплаты налогов на сумму в сто миллионов иен.

Сообщение агентства Киодо, сентябрь 1968

Гейша

Есть ли в японском языке слово, которое было бы так же хорошо известно за пределами страны и рождало бы образ столь же типичный для представлений иностранного обывателя о Японии, как слово «кимоно»?

Есть. И слово это – «гейша».

Общеизвестность этою термина, однако, отнюдь не рассеивает множества неправильных представлений о его существе.

В буквальном переводе слово «гейша» означает «человек искусства». Гейша – это искусница; искусница развлекать мужчин, причем не только уменьем петь и танцевать, но и своей образованностью. Приравнивать гейш к продажным женщинам было бы так же неправомерно, как отождествлять с таковыми актрис вообще; хотя, с другой стороны, звание гейши само по себе но может служить удостоверением добродетельного нрава.

Следуя девизу «всему свое место», японцы с незапамятных времен привыкли делить женщин на три категории: для домашнего очага, для продолжения рода – жена; для души – гейша с ее образованностью и, наконец, для плоти – ойран, роль которых после запрещения открытой проституции взяли на себя теперь девицы из баров и кабаре.

Вечер, проведенный с гейшами, – это, конечно, памятное событие, хотя, как правило, оставляет иностранца несколько разочарованным. Именно такое чувство осталось и у меня, хотя впервые познакомил меня с гейшами мэр города, который славится на всю Японию своими красавицами.

В конце ужина появились три «искусницы», две из которых были чересчур молоды, а третья чересчур стара. Яркость их наряда, старинные сложные прически, а особенно толстый слой грима, превращавший лица в безжизненные белые маски, – все это резало глаза, казалось нарочито театральным, неестественным.

Девушки рассказали, что им пошел шестнадцатый год и что обе они лишь несколько месяцев назад внесены в официальный список гейш, который ведется в каждом японском городе, где есть чайные дома. Одна из них грациозно налила мне сакэ и не менее поэтично разъяснила изречение, написанное на фарфоре. Чтобы не остаться в долгу, я написал начало одного из четверостиший Бо Цзюй‑и, и она тут же добавила две недостающих строки с такой уверенностью, будто этот китайский поэт, живший более тысячи лет назад, был ее соотечественником и современником.

Продолжить поэтическое состязание нам не удалось, так как из угла забренчал семисен [[4]]. Повинуясь этому сигналу пожилой гейши, девушки вспорхнули из‑за стола и исполнили церемонный танец, наверное, еще более древний, чем строфы, которые мы только что писали. После этого все трое встали на колени, отвесили поклон, почти касаясь лбами пола, и скрылись за дверью, пробыв с нами в общей сложности не более получаса.

– Как, и это все? – Если я не выразил свое недоумение вслух, оно, наверное, было написано у меня на лице, потому что хозяин его заметил.

– Даже многие японцы, – сказал он, – шутят сейчас, что приглашать гейш так же глупо, как заказывать шампанское в баре. Пьян с него не будешь, но зато дашь понять гостю, что готов ради него на любые расходы.

– Вечер с гейшами, – любил повторять знакомый журналист‑итальянец, – это не более как церковный ужин, приправленный парой анекдотов. Все, что вы там увидите, можно было бы назвать «стриптизом наоборот»…

Действительно, в своем парике и гриме гейша воспринимается скорее как ожившая кукла, чем как живой человек. Турист, который воображает, что увидит в танцах гейш что‑то пикантное, глубоко заблуждается. Рисунок их очень строг, почти лишен женственности, потому что танцы эти ведут свою родословную из старинного театра Ноо.

Иногда гейши поют вместе с гостями, иногда играют в невинные застольные игры. Все это время они не забывают подливать мужчинам пива и сакэ, шутят с ними, а главное, смеются их шуткам. На этом какой‑либо контакт кончается.

Изучать мир гейш лучше всего в Киото. Там, в районе Гион, сосредоточено большинство чайных домов, а также заведений, которые можно было бы назвать школами гейш или их поставщиками.

Хозяйка такого заведения выплачивает определенную сумму родителям девочки, которая поступает к ней в ученицы с шести‑семи лет. Помимо занятий в обычной школе, будущая гейша учится пению, танцам, игре на семисене и другим необходимым ей искусствам. Она безотлучно живет в доме своей хозяйки, которая не только учит ее ремеслу, но и кормит, одевает ее и, разумеется, ведет счет всем расходам.

В Японии теперь запрещено работать до завершения обязательного девятиклассного образования, так что затраты начинают окупаться лишь после того, как девушке исполнилось пятнадцать лет.

Чтобы воспитать «искусницу», нужно много времени, а спрос на нее велик лишь в первые годы после дебюта. Вряд ли хозяйка заведения получала бы прибыль, лишь посылая своих воспитанниц в качестве опытных развлекателей. Главный источник ее дохода лежит не в этом. Каждая гейша рано или поздно обретает покровителя, который за право вызывать ее в любое время платит хозяйке заведения очень крупную сумму.

Девушка остается в списке гейш данного города, ее могут пригласить в любой чайный дом, однако покровитель всегда вправе отменить принятую заявку.

Чаще всего в такой роли выступает какой‑нибудь престарелый делец, для которого это важно прежде всего по соображениям престижа. Поскольку присутствие гейш символизирует в Японии гостеприимство на высшем уровне (все знают, что удовольствие это стоит непомерно дорого), наиболее важные деловые встречи как в коммерческом, так и в политическом мире происходят в чайных домах. Гейша, которой покровительствует какой‑нибудь президент фирмы или министр, выступает в таких случаях в роли хозяйки.

Уже говорилось, что у японцев не в обычае принимать гостей дома или ходить в гости с женой. В результате не только женщины лишены мужского общества, но и мужчинам редко доводится бывать в обществе женском, если не считать гейш или девиц из баров.

Поэтому тот самый японец, который четыре‑пять вечеров в неделю проводит в увеселительных кварталах, проявляя себя там общительным и остроумным, превращается в собственную противоположность, встречая женщину в любой другой жизненной ситуации.

Изданный в США путеводитель для туристов предупреждает молодых американок: имейте в виду, что в Стране восходящего солнца вам нечего ждать неожиданных знакомств.

Достаточно раз‑другой проехать в поезде, чтобы убедиться в этом. Когда девушка оказывается в купе с тремя попутчиками, трудно представить себе, чтобы они так или иначе не проявили своего отношения к ней как к существу иного пола. Пусть это не будет ухаживанием, даже шутливым. По случайной спутнице все же окажут какие‑то знаки внимания, позволяющие ей почувствовать себя в мужском обществе.

В Японии же делец, едущий на сверхскоростном экспрессе из Токио в Осаку, даже не попытается заговорить с женщиной, сидящей рядом. Он так и будет молчать все три часа из боязни, что его первая реплика останется без ответа; из боязни попасть в положение, в котором можно «потерять лицо».

В стране «искусниц» мужчин отнюдь не назовешь искусниками вести себя в женском обществе, ибо над ними довлеет вездесущий девиз: «всему свое место».

* * *

Если вам хочется провести время в живой остроумной беседе, пригласите гейшу. Всегда красавица, молодая, не старше двадцати лет, изысканно одетая, она составит вам очаровательное общество. Гейши – самые образованные женщины в Японии. Остроумные, превосходно знающие свою литературу, веселые и находчивые, они расточат перед вами все свое очарование. С классическим искусством гейша пропоет вам и продекламирует лучшие стихотворения и отрывки из лучших драматических произведений. И все время непринужденно веселая, остроумная и кокетливая, она не потеряет своего женского достоинства. Гейша вовсе не непременно продажная женщина; это, во всяком случае, не входит в ее обязанности; скорее всего это артистка, которую приглашают за известную часовую плату для развлечения и удовольствия художественного. Вас, европейца, не знающего по‑японски, она может очаровать только своею молодостью, своею чарующей кокетливостью, своею неизменною живостью, но японцы ценят в гейшах именно художественно образованных собеседниц, незаменимых в обществе.

Г. Востоков, Япония и ее обитатели. СПб.., 1904

* * *

Человеку, приехавшему в Японию, чаще всего доведется глядеть на гейш издалека, например, когда они выходят из чайного дома или садятся в крытую коляску рикши (последние рикши в Японии возят главным образом их), или же видеть гейш на сцене, в кино, по телевидению (многие из них подрабатывают такими выступлениями). Вы можете также увидеть гейшу, сопровождающую своего покровителя в вечернем ресторане. И тут вы будете поражены выражением лица этой женщины: одновременно невинным и чарующим, дерзким и скромным. Отточенная грация танцовщицы будет в каждом ее движении. И поистине апофеозом женственности будет выглядеть ее беспредельное внимание к своему спутнику, Так что даже если вы узнали о ней все, гейша остается экзотичной, загадочной, дразнящей, желанной. Она женщина, но лишь в большей степени, чем мы порой вкладываем в это слово.

Уолт Шэлдон, Наслаждайтесь Японией. Токио, 1961

Девичьи руки

Темные от времени столбы уходили вверх и терялись в величественном полумраке.

– Взгляните на эти опоры и стропила, – говорил гид. – Храм Хонгандзи – самое большое деревянное сооружение в Киото, одно из крупнейших в мире. Случись пожар – в Японии уже не найти таких вековых стволов. Да и прежде отобрать их было нелегко. А когда свезли, строителям оказалось не под силу поднять такую тяжесть. Как же удалось сделать это? Благодаря женщинам. Сорок тысяч японок остригли волосы и сплели из них канат невиданной дотоле прочности. С его помощью восемьдесят опорных столбов были установлены, балки подняты и закреплены. Вот он, этот канат. Обратите внимание на длину волос. Женщины укладывали их тогда в высокие сложные прически, какие теперь носят только гейши…

Гида слушали рассеянно, но стоило ему упомянуть слово «гейша», как посыпались вопросы.

Туристы из‑за океана – табуны великовозрастных бодрячков и горластых пестрых старух – кочуют по Японии, спеша лицезреть оплаченную порцию «восточной экзотики», непременным элементом которой служит женщина в кимоно.

В Нагасаки их ведут к «домику Чио‑Чио‑Сан». В Киото им показывают гейш. В Фукуока они запасаются большими разряженными куклами – чем не наглядное пособие к рассказам о японках!

– Подумать только, такие куколки! – удивляется седая американка, услышав притчу о строительстве Хонгандзи.

Изумляясь тем, что косы сорока тысяч японок помогли когда‑то построить самый большой в Киото храм, искатель «восточной экзотики» и не вспомнит о сорока миллионах женских рук, что составляют ныне две пятых рабочей силы Японии.

– Купите эти шелка на память о красавицах древнего Киото! – говорят иностранцам, насмотревшимся на кимоно гейш.

А ведь кроме чайных домов, кроме памятников старины, куда возят туристов, не меньшей достопримечательностью Киото может считаться целый городской район.

Это Нисидзин, где на сонных с виду улочках от зари до зари слышится стук кустарных ткацких станков. Механический привод здесь пока такое же неведомое понятие, как и профсоюз. Однако места в музее достойны не только домодельные станки, но и то, что создают на них руки сорока тысяч ткачих.

– Скажите, что труднее всего дается в вашем ремесле? – спросил я одну из них.

– Труднее всего ткать туман, – подумав, ответила девушка. – Знаете, утреннюю дымку над водой, и еще бамбук под ветром, когда каждый листочек в движении.

Стало совестно, что я назвал ремеслом то, чему по праву следует именоваться искусством.

Казалось бы, что общего между тесными каморками кустарей и цехами ультрасовременного радиозавода, до которого от Нисидзина несколько веков и несколько минут? Высокие пролеты, лампы дневного света, музыка, заглушающая мерное гудение вентиляторов…

Но на бесшумно пульсирующем конвейере, как и на примитивном ткацком станке, те же виртуозные пальцы творят славу Японии, не менее заслуженную, чем слава киотских шелков.

На девушке серая форменная блуза, волосы убраны под таким же чепцом. К груди приколот жетон с именем и личным номером – он же пропуск в цех. Сосредоточенно склонившееся лицо полуосвещено, потому что яркое и холодное сияние люминесцентных ламп направлено прежде всего на ее руки.

Длинные чуткие пальцы шлифуют линзы для фото– и киноаппаратов, они паяют крохотные проводочки на сборке цветных телевизоров. Они колдуют над шелковой и синтетической нитью. И красота их столь же достойна быть воспетой, как и их умелость. Даже огрубев с годами от крестьянского или рыбацкого труда, с глубокими шрамами и узловатыми суставами, руки японок сохраняют артистическую утонченность. Конвейер же забирает себе их лучшую пору, требуя точности движения, граничащей с искусством.

Девичьи руки – именно они утвердили нынче за Японией славу «царства транзисторов», именно благодаря им японская радиотехника, электроника, оптика, японский текстиль пробили себе дорогу на мировые рынки.

Сельские девушки, которые на пять‑семь лет уходят в город, чтобы заработать себе на приданое, – это целый общественный слой, это немаловажный фактор и в социальном и в экономическом бытии современной Японии.

Уходить до свадьбы на текстильные фабрики вошло у крестьянок в обычай еще с конца прошлого века. Тут и крылся секрет дешевизны японских тканей, наводнивших и Азию, и Европу, и Америку в период между двумя мировыми войнами.

Автоматизация производства, переход на конвейер позволили расширить сферу применения этого «секретного оружия».

С пятнадцати лет, после обязательного девятиклассного образования, закон официально разрешает молодежи наниматься на работу. Этим пятнадцатилетним девушкам нет нужды ехать куда глаза глядят. Отчаянно конкурирующие между собой вербовщики сами атакуют сельские школы.

Чтобы понять, чем так прельщают нанимателей девичьи руки, взглянем на труд у конвейера глазами молодых крестьянок. Всех их, как правило, толкает в город одно и то же. Чтобы справить свадьбу, надо истратить в двадцать раз больше денег, чем девушка может заработать за месяц.

Такова незыблемая традиция, которую хочешь не хочешь надо блюсти.

Данные японской статистики гласят, что в стране ежегодно происходит около миллиона свадеб, каждая из которых обходится в среднем по пятьсот тысяч иен. Из этой суммы сто пятьдесят тысяч идет непосредственно на церемонию и угощение, пятьдесят тысяч – на непременное, хотя бы трех‑пятидневное свадебное путешествие, двести пятьдесят тысяч – на мебель и домашнюю утварь, которую целиком должна приобрести невеста, и еще пятьдесят тысяч на другие расходы.

Не будем говорить здесь о достоинствах и недостатках обычая, связывающего со свадьбой самые большие затраты в жизни человека. Подчеркнем лишь, что он существует как немаловажный социологический фактор, который нельзя сбрасывать со счетов.

Характерно для Японии еще и другое. Сельские девушки не считают годы работы на фабрике ступенькой, чтобы навсегда остаться в городе, выйти там замуж. Большинство до сих пор полагаются на то, что жениха им сосватают родители. Свадьба на скопленные в городе деньги играется, как правило, в деревне. В этом еще один пример подспудного влияния вековых традиций на образ жизни японцев. (К тому же молодой семье попросту трудно обосноваться в городе из‑за непомерной дороговизны жилья.)

Девушка уходит из села, чтобы вновь туда же вернуться. Годы на фабрике для нее заведомо преходящая полоса в жизни. Этот обычай работать у конвейера до замужества в сочетании с японской системой платить при найме крайне низкую ставку, увеличивая ее в зависимости от стажа, и сделал девичьи руки наиболее прибыльными для нанимателей. К тому же работницу легко уговорить даже эти деньги наполовину оставлять в кассе предприятия, если предложить ей более высокий процент, чем в обычной сберкассе.

Молодую крестьянку ошеломляют расчетом: если она согласится подписать подобное обязательство, через пять‑семь лет у нее сложится желанная сумма, по сельским понятиям казавшаяся недосягаемой. Причем не надо беспокоиться: скоплю или не скоплю? Хватит ли денег дожить до получки?

За место в общежитии, за рис и миску супа в заводской столовой – за все вычтут при расчете, так что на руки достаются лишь какие‑то пустяки на карманные расходы.

Казарменное положение, котловое довольствие – все это задумано не только для того, чтобы девушкам было легче скопить свое приданое, но и для того, чтобы проще было держать их в повиновении. Пока познакомились, сжились, огляделись – три года прошло; чего уж тут требовать каких‑то перемен и идти против течения, когда осталось полсрока?

Другое дело мастера, наладчики, квалификация которых нужна для бесперебойной работы поточных линий. Это своего рода унтер‑офицерский костяк, который задабривают высокой зарплатой, искусственно поддерживая отчужденность между «постоянным» и «переменным» составом. На предприятиях, где используются девичьи руки, работницам стараются внушить, что профсоюзы вообще дело не женское.

Вот расчет, построенный на официальной правительственной статистике. В Японии трудятся двадцать миллионов женщин, в том числе девять миллионов по найму, причем шесть миллионов из них не объединены ни в какие профсоюзы. Если вспомнить, что в стране ежегодно бывает миллион свадеб и что молодые японки трудятся у конвейера в среднем шесть лет, вполне обоснованным будет вывод, что именно шесть миллионов будущих невест дают предпринимателям самые дешевые и ловкие рабочие руки.

Конечно, большинство японок ищут заработка и после замужества. Они лишь переходят в другой разряд тружениц, в числе тех одиннадцати миллионов женщин, что заняты в «семейном производстве».

Покупая цветные гравюры великих мастеров прошлого Хокусаи или Хиросиге, иностранные туристы любят философствовать о неизменности лица Японии. Все так же оттеняют синеву весеннего неба снега Фудзи и первые розовые соцветья сакуры. Столь же колоритны согбенные фигуры в соломенных шляпах среди блеска залитых водой рисовых полей. Ведь все еще нет машины, которая могла бы заменить чуткость человеческой руки, способной глубоко посадить куст рассады в холодную жидкую грязь и не повредить при этом ни одного из нежных стебельков.

Все так же расшивают серебрящуюся гладь полей ровным зеленым узором. Чтобы заметить перемену, надо подойти и вглядеться: чьими руками? Из села ушла молодежь. Мужчины, вспахав землю, тоже отправляются в отход до жатвы.

Остаются женщины. Им Приходится брать на себя самое тяжкое звено в древней цепи сельскохозяйственных работ.

Ну, а девушки из городских семей? Их тоже под разными предлогами переводят после замужества в разряд «повременных» или «внештатных» работниц с очевидной целью: привязать женщин к низкому заработку, лишить их надбавок за стаж, а также других благ, отвоеванных профсоюзами в упорной борьбе.

Вот достаточно красноречивая цифра. Средняя зарплата женщин в стране вдвое меньше, чем у мужчин. Сорок тысяч японок, что помогли возвести храм Хонгандзи, стали легендой. Но справедливо ли оценена тяжесть, которую поднимают сорок миллионов женских рук в наши дни?

Рождение жемчужины

Как человеческое воображение издавна рисовало себе самые несметные богатства? В народных сказках это чаще всего драгоценный ларец или сундук, полный жемчужин, которые можно, как горох, пересыпать горстями. Но даже фантазия волшебных сказок не могла бы представить тридцать трехтонных грузовиков, кузов каждого из которых был бы до краев засыпан жемчугом…

Девяносто тонн отборных жемчужин – вот урожай, который ежегодно дают Японии ее прибрежные воды. История взращенного жемчуга – это рассказ о том, как человек раскрыл еще одну загадку природы; подчинил своей воле, превратил в домашнее животное такое капризнейшее существо, как устрица. Это рассказ о поразительной способности японцев находить все новое и новое применение людскому труду, чтобы возместить бедность страны природными ресурсами.

Жемчуг – болезненное отклонение от естества, которое присуще организму устрицы не больше, чем камень в печени присущ человеку. Для того чтобы внутри моллюска образовалась жемчужина, необходима целая цепь случайностей.

Это происходит, во‑первых, лишь когда под створки раковины попадает песчинка; когда, во‑вторых, посторонний предмет целиком войдет в студенистое тело устрицы, не поранив при этом ее внутренних органов; наконец, в‑третьих, когда песчинка эта затащит вместе с собой кусочек поверхностной ткани моллюска, способной вырабатывать перламутр. Такие клетки начинают обволакивать инородное тело радужными слоями, постепенно образуя перл.

Воспроизвести все это с помощью человеческих рук – значит тысячекратно увеличить вероятность некогда редкого стечения обстоятельств, сохраняя при этом сущность естественного процесса.

Жемчуг, выращенный при участии человека, в такой же степени настоящий, как и природный, то есть образовавшийся в раковинах случайно. Разве усомнится кто‑нибудь в том, что яблоки, выросшие на дичке после прививки побега от культурной яблони, не настоящие? Кому придет в голову считать ягненка, родившегося в результате искусственного осеменения, не ягненком?

Представьте себе горную страну, которая поначалу дерзко вклинилась в океан, оттеснила его, а потом словно сникла, устала от борьбы, смирилась с соседством водной стихии и даже породнилась с ней. Такова родина взращенного жемчуга – полуостров Сима, где море заполнило долины между опустившимися горами.

Зеленые склоны встают прямо из морской лазури. Уединенные бухты, острова, заливы, похожие на горные озера, – им нет числа.

Прислушаешься – какой‑то странный посвист разносится над дремлющими лагунами. Нет, это не птицы, Вон вдали, возле плавающей кадушки, вынырнула и опять скрылась человеческая голова. Это ама – морские девы, ныряльщицы за раковинами и всякой съедобной живностью.

Выработать в себе способность находиться под водой по сорок‑восемьдесят секунд, повторяя такие нырки по нескольку сот раз в день, – лишь азы ремесла морских дев. Тут нужно еще и умение ориентироваться на дне. Опытная ама отличается от неопытной тем, что ныряет не куда попало, а по множеству примет разыскивает излюбленные раковинами места. И, уж наткнувшись на такой участок дна, ощупывает его, как знаток леса знакомую грибную полянку.

Суть многолетней тренировки, помноженной на вековые традиции, – правильно поставить дыхание. Важно привыкнуть очень осторожно брать воздух после того, как пробудешь под водой эти сорок или восемьдесят секунд. Морские девы делают вдох только ртом, почти не разжимая губ. Так родился их посвист, прозванный «песней моря».

Колышутся водоросли, порхают стаи быстрых рыб, и среди них в сумрачной глубине ищут женщины свою добычу. Протарахтит где‑то вдали моторка, и снова тишину над заливом нарушает лишь посвист морских дев – странный, берущий за душу звук.

Перемешав в этом краю горы и воды, природа порадовала художника, но не позаботилась о земледельце. Мужчинам тут негде пахать, и они издавна уходили рыбачить. Подводный же промысел во внутренних заливах стал уделом женщин. Почему так получилось? Говорят, что женщина может дольше находиться под водой, что жировые ткани лучше защищают ее от холода. Пусть так, но главное все‑таки не в этом.

Океан требовал мужской работы, порой надо было оставлять дом чуть ли не на полгода. На женщинах же оставалась забота о домашнем хозяйстве. Им приходилось искать пропитание где‑то поблизости. И они отправлялись на дно внутренних заливов так, как у нас уходят в лес по грибы или ягоды.

Ремесло ама существует в Японии с незапамятных времен. «Жемчугу тут обилие», – писал когда‑то Марко Поло о стране Чипингу. Но добравшиеся до нее в XVI веке португальские и голландские мореплаватели были разочарованы. Вместо золотых крыш и усыпанных перлами ‑нарядов они увидели край суровых воинских нравов и принудительной организованной бедности. Непонятная страна к тому же оставалась закрытой, не допуская иностранцев никуда, кроме Нагасаки.

Лишь три века спустя, когда Япония вынуждена была покончить с затворничеством и распахнуть свои двери перед внешним миром, когда из феодальных пут вырвалась коммерция, когда тяга к приобретению сокровищ, которыми дотоле владели лишь монархи, охватила буржуазию – именно тогда волна стремительных перемен в вековом укладе вознесла на своем гребне человека, ставшего основателем жемчуговодства.

Идея выращивать жемчужины на подводных плантациях впервые пришла сыну торговца лапшой по фамилии Микимото. В 1907 году, после девятнадцати лет безуспешных опытов, ему наконец удалось получить сферические перлы, вводя в тело акоя (вид двустворчатых раковин) кусочки перламутра, обернутые живой тканью другой устрицы.

Главной рабочей силой в этих опытах были морские девы. Они рядами раскладывали оперированные раковины по дну тихих бухт, как высаживают рисовую рассаду.

Вскоре, однако, Микимото понял, что при резком расширении промыслов ему не хватит ама для обработки плантаций на дне. Тогда раковины стали помещать в проволочные корзины, подвязанные к плотам из деревянных жердей. Это позволило ухаживать за устрицами с поверхности воды.

Поначалу морские девы действительно были искателями жемчуга. Затем в течение полувека – поставщиками раковин для его выращивания. Однако с середины пятидесятых годов ручная добыча акоя с морского дна стала все больше отставать от спроса. Пришлось сделать завершающий шаг на пути превращения акоя в домашнее животное: выращивать не только жемчужину, но и саму раковину.

В конце июля вода во внутренних заливах полуострова Сима мутнеет оттого, что моллюски разом начинают метать икру. В эту пору со специальных плотов опускают сосновые ветки. Икринки прилепляются к хвое, и к октябрю на ней уже можно разглядеть крохотные ракушки. Много раз перемещают их потом из одних садков в другие: подкармливают, оберегают от болезней. Наконец, здоровых, полновесных трехлеток продают на жемчужные промыслы.

Лишь этот путь, подобный выращиванию цыплят в инкубаторе, позволил обеспечивать нужное промыслам количество раковин. А их сейчас требуется ежегодно около пятисот миллионов штук!

Помощь морских дев бывает теперь нужна лишь в случае стихийных бедствий. Если с океана налетит тайфун, сорвет с якорей плоты, размечет корзины, лишь ама могут уменьшить ущерб, собрав со дна драгоценные раковины.

* * *

Жемчуг был первым из драгоценных украшений, известных людям. Поселения первобытных племен появились в устьях больших рек, на берегах морских заливов. Сбор водорослей и раковин был ведь более древним занятием, чем охота и рыболовство. Когда наш далекий предок вдруг обнаруживал в невзрачном теле устрицы лучистый сверкающий перл, сокровище это казалось ему порождением неких сверхъестественных сил.

Где и когда именно произошло первое знакомство человека с жемчугом, сказать трудно. В истории сохранилось описание случая, который якобы произошел во время пира, устроенного Клеопатрой в честь Марка Антония. Среди сокровищ египетской царицы больше всего славились в ту пору серьги из двух огромных грушевидных жемчужин. Желая поразить римского гостя, Клеопатра, как утверждает историк Плиний, на глазах у Антония растворила одну из этих жемчужин в кубке с вином и выпила эту бесценную чашу за его здоровье. (Правда, специалисты утверждают, что столь крупная жемчужина могла бы раствориться не быстрее чем за двое суток, да и то не в вине, а в уксусе.) Эксцентричную выходку Клеопатры отнюдь нельзя считать первым письменным упоминанием о жемчуге. Есть исторические записи о том, что жители Древнего Вавилона занимались добычей жемчуга в Персидском заливе двадцать семь веков назад.

Очень давно знали о жемчуге и китайцы. Именно они положили начало традиции, которая перешла и в Японию, – придавать форму жемчужины всем другим драгоценным камням. Ранг каждого сановника в феодальном Китае обозначался шариком на его головном уборе. Такие шарики вытачивали из нефрита, бирюзы, коралла, и, разумеется, высшим среди всех их считался шарик жемчужный. Иероглиф «юй», который встречается еще в самых ранних письменных памятниках и обозначает понятие «сокровище», «драгоценный камень», образуется путем добавления точки к иероглифу «ван», то есть «повелитель», «владыка». Понятие «драгоценность», таким образом, графически выражалось как «шарик», принадлежащий повелителю».

* * *

Недостаток земли поневоле заставляет японцев становиться пахарями моря. Не случайно, кроме слова «рыболовство», у них бытует и более широкое понятие: «добыча морепродуктов». Жемчуговодство лишь одно из ветвей этой отрасли японской экономики.

Главное действующее лицо в жемчуговодстве теперь не нырялыцица, а оператор, совершающий над раковиной таинство зарождения драгоценного перла. Впрочем, в таинстве этом нет ничего потайного. Есть лишь чудо виртуозного мастерства, повторенное пятьсот миллионов раз в год. Есть лишь сплав дерзкого медицинского эксперимента и циркового трюка, поставленного на конвейер. Чтобы ежегодно получать девяносто тонн драгоценных жемчужин как будто бы из ничего, нужна, во‑первых, Япония с ее природой, а во‑вторых, нужны японцы с их умением создавать ценности из мелочей, вкладывая в них бездну терпения и труда.

Операторов, то есть людей, умеющих вводить ядрышко в тело моллюска, в Японии насчитывается двенадцать тысяч (среди которых около десяти тысяч женщин). Поначалу число показалось мне небольшим. Но ведь если вдуматься – это двенадцать тысяч опытных хирургов, каждый из которых ежедневно делает по четыреста‑восемьсот операций, и в то же время это двенадцать тысяч ювелиров, от которых требуется куда более филигранное мастерство, чем от умельцев, оправляющих готовые жемчужины в золото и серебро.

Операционный цех: продолговатая постройка, стены которой сплошь застеклены, как у дачной веранды. Такие оконные переплеты бывают в Японии лишь у школ. Меня привели туда и сказали:

– Смотрите, спрашивайте, а потом попробуйте сделать все сами. Тогда лучше поймете, что к чему. Жертвуем вам сто раковин. Выживет хоть пара – сделаете из них запонки.

Внутри операционная похожа на светлый школьный класс, точнее, даже на университетскую лабораторию, где все студенты делают один и тот же опыт. По обе стороны от прохода, словно парты, расставлены деревянные столы. Женщины сидят поодиночке. Перед каждой из них – лоток с раковинами, зажим, коробки с ядрышками разных размеров, набор хирургических инструментов, смоченный морской водой брусок с присадками.

Чтобы ядрышко стало жемчужиной, надо ввести его именно в то место, где моллюск терпел бы внутри себя этот посторонний предмет. Надо добиться еще и того, чтобы раковина впредь откладывала перламутр не на своих створках, а именно вокруг этого инородного тела. Вот почему приходится делать нечто похожее на прививку плодовых деревьев – вводить вслед за ядром кусочек живой ткани от другого моллюска.

В объяснениях, которые я слышу, нет ничего непонятного. Надо ввести ядро и присадку в нужное место. При этом нельзя ни повредить, ни задеть внутренних органов моллюска. В первом случае устрица погибнет, во втором – жемчужина не будет иметь правильной формы. И наконец, присадка должна непременно касаться ядра, иначе ее клетки, вырабатывающие перламутр, не смогут образовать вокруг ядра «жемчужный мешок».

После всех этих разъяснений и указаний еще большим волшебством представляется работа операторов. Зонд и скальпель мелькают у операторов, как вязальные спицы.

Но вот приходит черед испробовать все самому. Беру раковину, закрепляю ее на зажиме. Вместо деревянного клинышка вставляю пружинистый распор. Створки, обращенные ко мне своими краями, раскрыты меньше чем на сантиметр – в этой щелке и надо манипулировать.

Левой рукой беру зонд, похожий на вязальный крючок, и оттягиваю им «ногу» – темный присосок, с помощью которого моллюск передвигается по камням. Беру в правую руку скальпель и делаю разрез вдоль границы темной и мутно‑серой массы, то есть несколько выше основания «ноги».

Теперь надо перевернуть скальпель другим, раздвоенным концом, наколоть на эту крохотную вилку кусочек присадочной ткани и сквозь надрез ввести его в тело моллюска. Потом таким же движением за присадкой вводится ядро.

Впрочем, до этого завершающего этапа я добираюсь не скоро. Задерживает самая распространенная среди новичков ошибка. Если вонзить скальпель чуть глубже, чем следует, створки раковины безжизненно распахиваются. Это значит, поврежден соединительный мускул и устрица обречена на гибель…

Встав из‑за стола совершенно разбитым, я убедился, что оперировать раковину без подготовки – все равно что вырезать самому себе аппендикс, добросовестно выслушав объяснения врача, как это делается. И когда мне рассказали, что подготовка операторов похожа не столько на краткосрочные курсы, сколько на многолетний университет, это целиком совпало с моим личным опытом.

Девушек обычно набирают к весне. За первые месяцы они должны выучиться только заготовлять присадки, чтобы снабжать ими операторов в разгар сезона. С осени новички начинают тренироваться на бракованных раковинах.

В конце каждого дня инструктор вскрывает всех оперированных моллюсков, чтобы проверить, правильно ли были введены в них ядра, и объясняет причины ошибок. Потом ставить оценку предоставляют уже самой природе. Раковины возвращают в море и через две недели подсчитывают число погибших. Если выжило шестьдесят‑семьдесят процентов акоя, значит человек уже приобрел необходимый навык.

Считается, что нужно сделать, по крайней мере, десять тысяч операций, чтобы научиться вводить хотя бы мелкие ядрышки. Вводить же крупные доверяют лишь операторам, имеющим более чем трехлетний стаж.

В каждую сетку вместе с оперированными раковинами обязательно кладется керамическая плитка с номером. По нему в специальной книге можно точно определить, кто именно оперировал данную партию жемчужин, когда и какие ядра в них были введены. Ведь мастерство можно в полной мере оценить лишь в период сбора урожая. Мелкий жемчуг (диаметром от четырех до шести миллиметров) вызревает за год, средний (шесть‑семь миллиметров) – за два года, крупный (свыше семи миллиметров) – за три.

Конечно, чем крупнее ядро, тем более дорогую жемчужину можно из него вырастить. Существует, однако, известный биологический предел, за которым даже при самой искусной операции организм раковины не может сохранить внутри себя столь большое инородное тело. Для акоя таким пределом является ядро диаметром в семь миллиметров. Чтобы стать жемчужиной, оно должно обрасти перламутровым слоем толщиной не менее миллиметра. Поэтому наиболее распространенным размером крупного жемчуга является девятимиллиметровый. Дальше каждая десятая доля миллиметра дает очень существенную прибавку в цене.

Опыт показал, что держать семимиллиметровое ядро в организме моллюска дольше трех лет нецелесообразно.

Возрастает вероятность всякого рода наростов. Жемчужина если и растет, то становится все менее лучистой. Учащается опасность отторжения, когда моллюск даже ценой собственной гибели выталкивает это разросшееся инородное тело из себя.

Из сотни раковин, которые были положены в проволочную сетку под моим именем, через два года уцелели одиннадцать. Причем девять из них совершенно не соответствовали стандартам, и лишь две голубые, неправильной формы, имели незначительную коммерческую ценность. Что ж, предсказание сбылось: я действительно вырастил себе лишь пару жемчужин на запонки!

* * *

Над загадкой рождения жемчуга люди задумывались очень давно. Есть персидская легенда о дождевой капле, которая своим смирением растрогала океан. Расставшись с тучей вдали от берегов, над которыми она родилась, эта первая капля взглянула вниз и воскликнула:

– Как короток мой век в сравнении с вечностью! И как ничтожна я в сравнении с безбрежным океаном!

– В твоей скромности большая мудрость, – ответил океан. – Я сохраню тебя, дождевая капля. Я даже сберегу таящийся в тебе блеск радуги. Ты будешь самым драгоценным из сокровищ. Ты будешь повелевать миром, и даже больше: ты будешь повелевать женщиной.

Китайцы не сочиняли сказок о том, как рождаются перлы, зато именно они первыми в мире практически взялись за их выращивание. Еще в VIII веке жители провинции Чжэцзян вставляли под створки больших пресноводных раковин плоские изображения Будды. Эти фигурки обволакивались слоем перламутра и становились жемчужными барельефами. Такие изделия продавались потом как божественные реликвии.

Через множество легенд, сложенных разными народами, проходит мысль о некой таинственной связи между жемчугом и его владельцем. Предания гласят, что знатоки тибетской медицины по одному лишь изменению блеска жемчужных украшений могли предсказывать смерть могущественных повелителей задолго до того, как те сами узнавали о своем недуге.

Люди давно замечали, что жемчуг тускнеет, как бы умирает, если его не носить, что ему необходимы близость и тепло человеческого тела. Мудрецы Древней Индии знали способ оживлять тусклые жемчужины, давая склевывать их петухам с яркими, радужными хвостами. Через два часа такого петуха резали и извлекали из его желудка воскресший перл. Дело здесь, конечно, не в радужных перьях, а в том, что желудочный сок, растворяя верхние слои, улучшал блеск жемчужины.

* * *

Заливы полуострова Сима встречают рассвет мягкими переливами радужных красок – тех самых, которыми славится жемчуг. Кажется, черпай ковшом и отливай по капле драгоценные перлы. Не это ли серебристо‑розовое сияние вбирают в себя раковины на подводных плантациях?

Почти всюду гладь заливов заштрихована темными полосами. Плоты из жердей, к которым под водой привязаны корзины с раковинами, напоминают борозды рисовых полей. Да, человек сумел возделать даже залитые морем долины. Зато нивы эти требуют куда больше ухода, чем трудоемкий рис. На зеленых боках гор, обступивших залив, тут и там пестреют рыжие рубцы. Это жемчужные промыслы. Каждый из них похож на маленькую пристань. Тесная площадка, вырубленная в береговой круче. Домик, где трудятся операторы. Вокруг сложены жерди и бочки для плотов, проволочные корзины.

Круглый год не прекращается здесь работа, особенно напряженная в ненастье. Люди холят, пестуют, лелеют самое прихотливое из прирученных человеком живых существ – даже более капризное, чем шелковичный червь.

Сколько забот требует этот слизняк, обитающий в грязно‑бурой, невзрачной на вид ракушке! Ему нравятся только самые живописные места, словно для того, чтобы воплотить в жемчужине красоту окружающей природы. Акоя любит тихие, спокойные заливы с песчаным дном, куда не заходил бы прибой, где не могли бы буйствовать тайфуны.

Однако неподвижные, застойные воды ему не по нраву. Акоя любит, чтобы впадающая где‑то поблизости река смягчала соленость моря и создавала постоянный приток свежей пищи – планктона.

Проволочные корзины защитили жемчужниц от их давних врагов: угрей, осьминогов, морских звезд, омаров. Однако они же породили нужду в «прополке». На проволочную сетку да и на створки самих раковин быстро налипает всякая морская живность. Водоросли, губки, мелкие моллюски затрудняют доступ воды и планктона, мешают питанию и росту акоя. Поэтому четыре‑пять раз за сезон корзины вынимают из воды и тщательно очищают каждую раковину от приросших к ней паразитов.

С раннего утра до позднего вечера кочует от плота к плоту маленький паром с навесом. Женщины в резиновых фартуках, сапогах и перчатках скребут кривыми ножами и металлическими щетками раковину за раковиной. Звучит тихая песня. Готова одна корзина – на смену ей тут же появляется другая.

Это очень утомительное, трудоемкое дело. За день человек успевает очистить около тысячи раковин. «Прополка» продолжается непрерывно с апреля до ноября. Весной и осенью у работниц коченеют руки. Летом донимает зной.

– Хорошо хоть, что вам тут сделали навес, – сказал я поденщицам.

– Разве о нас забота? – усмехнулась одна из них. – Это слизняк не любит солнечных лучей.

Акоя очень чувствителен к изменениям температуры и солености воды. Стоит разразиться ливню, подуть холодному ветру, как люди кидаются к плотам, чтобы опустить корзины поглубже ко дну.

Хорошо поставленная служба погоды, умение чутко реагировать на ее внезапные перемены – для жемчужных промыслов первейшее дело. Здесь, словно на санаторном пляже, повсюду видишь щиты, на которых трижды в день аккуратно выписываются температура воздуха и воды, сила и направление ветра.

Акоя любит именно такое же море, в каком приятнее всего купаться человеку. Ниже пятнадцати градусов – для моллюска слишком холодно, выше двадцати восьми – слишком жарко. В обоих случаях он становится вялым, теряет аппетит и значительно менее старательно обволакивает сидящее в нем ядрышко перламутровыми слоями. В знойную августовскую пору плоты приходится отводить дальше от берегов и опускать корзины в более глубокие, прохладные слои.

Куда сложнее, однако, уберечь раковины от холода. При двенадцати градусах у моллюсков резко замедляются все жизненные процессы, при восьми они погибают. Поэтому, чтобы не рисковать жемчужницами, их перевозят на зиму в теплые края.

Патент, выданный Микимото в 1907 году, предоставил ему право монопольно заниматься выращиванием перлов на двадцать лет. После истечения этого срока на полуострове Сима возникло множество новых жемчужных промыслов, главным образом мелких, основанных на семейном труде.

Но где такому предпринимателю припасти денег на жерди для плотов, на проволочные корзины для раковин, на ядра и инструменты для операторов, наконец, на покупку самих акоя‑трехлеток? Все приходится втридорога брать в кредит у крупных фирм с обязательством расплатиться лучшей частью будущего урожая.

Когда видишь, какой мертвой хваткой держат мелких предпринимателей «жемчужные короли», поневоле задаешься вопросом: как они до сих пор вообще не придушили своих многочисленных и слабых конкурентов и не монополизировали жемчуговодство целиком в своих руках?

Ответ может быть только один. Промыслы, основанные на семейном труде, существуют доныне лишь потому, что это выгодно крупным фирмам. Японский капиталист всегда считает за благо для себя иметь как можно больше дочерних предприятий. Во‑первых, благодаря этому рабочая сила остается раздробленной (а стало быть, не могут быть многочисленными профсоюзы), а во‑вторых, за счет таких зависимых подрядчиков можно наживаться на дешевом труде.

Подобная черта присуща в Японии даже современному заводу, с конвейера которого сходят автомашины или телевизоры. А поскольку технология выращивания жемчуга на крупном и на мелком промысле совершенно одинакова, эксплуатировать зависимых поставщиков особенно просто.

Это заметнее всего на завершающих стадиях жемчуговодства. Готовая продукция идет на экспорт главным образом в виде ожерелий. А здесь прежде всего ценится подбор. Чтобы хорошо подобрать нитку из пятидесяти жемчужин, нужно, по крайней мере, в пятьдесят раз больше перлов той же лучистости, формы и оттенка.

Семейным промыслам заниматься этим не под силу. Они могут сбывать свои урожаи лишь за полцены: в виде рассыпного жемчуга, примерно рассортированного по величине и цвету. Добавляя к собственному лучший жемчуг сотен семейных промыслов, крупные фирмы наживаются не только за счет высококачественного подбора ожерелий, но и за счет своей сложившейся репутации на мировом рынке.

Выручка от экспорта взращенного жемчуга в пятьдесят с лишним раз превышает доходы людей, непосредственно занятых в жемчуговодстве. Стало быть, труд, вложенный в целое ожерелье, оплачивается ценой лишь одной из его жемчужин. Вот эти ожерелья красуются в роскошных витринах Нью‑Йорка, Лондона, Парижа, Рима. Если бы, как в сказке о наряде принцессы, каждая жемчужина могла поведать о том, чего стоило людям ее рождение! Рассказать о хлопотах, с какими из крохотной личинки, прилепившейся к сосновой хвое, вырастили ра‑ковину‑трехлетку; о том, как бережно готовили ее к операции, как ухаживали за ней последующие три года. Ведь только ради «прополки» раковина побывала в человеческих руках полтора десятка раз!

Если бы она могла рассказать о трехкратном переселении в теплые края и о последнем, самом приятном из путешествий – когда буксир медленно тянет по морю караваны плотов с опущенными корзинами и моллюски получают самое обильное и разнообразное питание, чтобы наружный, завершающий слой перламутра был наиболее лучист и ярок.

Французы говорят:

– Как прекрасен был бы человек, если бы он совершенствовал самого себя так же вдохновенно и упорно, как виноградную лозу!

Взращенный жемчуг – это одаренность умельца и мастерство хирурга, это упрямая стойкость крестьянина и терпеливая целеустремленность селекционера.

Клеопатра хотела когда‑то прославиться тем, что растворила жемчужину в кубке с вином и выпила его. Но куда более достойна славы история о том, как человек раскрыл секрет рождения жемчужины; как он приручил и заставил служить себе одно из капризнейших живых существ!

Ежегодный урожай подводных плантаций – девяносто тонн драгоценного жемчуга – олицетворяет умение японцев находчиво возмещать скудость недр своей страны. Так же как крохотный транзисторный приемник или карманный телевизор, взращенный жемчуг – это, по существу, не что иное, как овеществленный труд и разум.

Когда я впервые увидел горы и воды полуострова Сима, я подумал о жемчужинах как о перлах природной красоты. Мне казалось, что раковины вбирают в себя здесь неповторимую прелесть породнения моря и суши, бесчисленных зеленых островов, тихих лагун, лазурных небес.

Но чем ближе знакомишься с участием людских рук в рождении жемчужины, тем яснее видишь в ней воплощение красоты и творческой силы человеческого труда. Есть выражение «перлы премудрости». Взращенный жемчуг можно в самом прямом и высоком смысле этих слов назвать «перлом труда».

* * *

Для человека, который никогда не бывал в Японии, она обычно представляется сказочной страной красочно одетых женщин, загадочных храмов, живописных восточных пейзажей. Тут потрудились и туристские бюро, и Голливуд, все любители расписывать экзотику. К тому же Япония действительно экзотична, действительно загадочна и действительно живописна. И все‑таки это не только «открыточная страна».

Подлинная Япония – это бессчетные часы, а иногда и десятилетия тяжелого труда, нужного, чтобы японский сад выглядел воплощением простоты. Это холод, от которого зимой содрогаются обитатели картинных японских жилищ. Это обреченность всю жизнь есть рис и соленые овощи. Это крестьяне, которые из года в год гнут спины на полях и не могут потом распрямиться, доживая свой век сгорбленными карикатурами на человеческие существа. Это студенты, стоящие в очереди, чтобы продать собственную кровь и купить себе книги.

Б Мэнт. Турист и подлинная Япония. Токио, 1963

Миллион миллионеров

Если бы из всех присущих японцам черт потребовалось назвать одну, наиболее приметную, вернее всего было бы сказать: они много читают, многим интересуются.

В давке метро, за раздвижными стенами сельского домика – всюду видишь людей за чтением По тиражам печатной продукции Япония уступает лишь Советскому Союзу и Соединенным Штатам. Стомиллионный народ ежегодно раскупает около полумиллиарда книг и более полутора миллиардов журналов (одних лишь ежемесячников выходит почти полторы тысячи).

Общий разовый тираж японских газет перешагнул за пятьдесят миллионов экземпляров, также приближаясь к мировому первенству. Причем здесь надо отметить любопытную особенность. В капиталистической прессе принято делить газеты на «качественные» и «массовые». Первые из них, то есть самые солидные, авторитетные, влиятельные, вроде «Таймс» в Англии, «Монд» во Франции, «Нью‑Йорк таймс» в США, имеют куда более узкий круг читателей, чем бульварные издания, выходящие многомиллионными тиражами.

В Японии же именно «качественные» газеты («Асахи», «Майнити», «Иомиури») одновременно являются и «массовыми», то есть наиболее популярными. Дело здесь, разумеется, не в издателях, а в читателях – в уровне их запросов, которые приходится брать в расчет.

Про японцев можно сказать, что народ этот интеллигентен в массе. Причина тут не в одной лишь поголовной грамотности Кругозор японца – не только начитанность, но и умение людей в любом возрасте сохранять поистине детскую любознательность. На всякого рода курсы, выставки, лекции валом валят и молодежь и старики. «Общество рабочих – любителей музыки» – многотысячная организация, численности которой могут позавидовать иные политические партии.

Причем широта интересов, прорывающая рутину повседневной жизни, страсть к постижению непознанного чаще всего столь же бескорыстны, как присущая японцам тяга к красоте. Люди не разучились ставить духовные ценности превыше материальных благ.

Было бы нетрудно, набрав десяток‑другой примеров, нарисовать разительную картину американизации духовной жизни Японии. Присущая японцам восприимчивость к новому проявляется и в том, что они легко поддаются зарубежной моде. Но, широко растекаясь по поверхности, голливудские стандарты вкуса остаются «детской болезнью», неспособной изменить сущность национального характера.

Юный житель Токио, увлекающийся очередным поветрием вроде электрогитар, не станет читать переложения «Воины и мира» на пятидесяти страницах. Он приемлет стандартизацию мод, но инстинктивно противится стандартизации мыслей и чувств Среди японской печатной продукции есть немало бульварщины, но «дайджесты» здесь не в почете.

Услышав, что японским студентам нередко приходится продавать собственную кровь, чтобы заплатить за учебники, заезжий американец удивляется: «Как можно идти на такие жертвы ради диплома?»

Автофургоны со скупщиками крови, которые поджидают свою клиентуру за университетскими воротами, – это ли не двойной символ – и того, сколь велика у японской молодежи тяга к науке, и того, сколь дорогой ценой приходится за нее платить?

– Знаете, как мы теперь называем свидетельство об окончании вуза? «Диплом миллионера». Ведь чтобы получить его, надо выложить из кармана миллион иен. Как видите, Японии есть чем гордиться: ее студенчество – это миллион миллионеров…

Шутка, услышанная как‑то на университетском вечере, напомнила о горьком парадоксе культурного, высокоразвитого капиталистического государства. Частные вузы Японии, в которых обучается миллион человек (то есть три четверти всей высшей школы страны), вынуждены существовать почти целиком за счет студентов, получая из государственного бюджета в двадцать раз меньше, чем приходится брать с молодежи (за последние пятнадцать лет плата за обучение в частных вузах возросла в шесть раз).

С новоиспеченного первокурсника берут вступительный взнос в двести‑триста тысяч иен (почти полу тора‑годовая зарплата для выпускника средней школы). Чем больше практических занятий требует специальность, тем дороже плата. Так что в технических вузах она выше, чем в гуманитарных, а в медицинских достигает шестисот тысяч иен (зато, острят студенты, если провалишься на экзаменах, можно с горя купить автомашину).

А ведь вступительным взносом дело не ограничивается. Кроме него, надо и в последующие годы платить за обучение, за пользование библиотеками, лабораториями. Словом, пятилетний курс наук обходится больше миллиона. Даже став обладателем желанного диплома, молодой специалист обычно зарабатывает меньше, чем ему обходятся студенческие годы.

С тех, кому удалось попасть в государственные вузы, за обучение берут в несколько раз меньше. Но и им волей‑неволей приходится становиться «миллионерами». Быть принятым – значит получить право посещать лекции и сдавать экзамены. А уж где жить, на что питаться – студент должен заботиться сам.

Так называемая Ассоциация по выдаче стипендий (фонд, созданный на общественные и личные пожертвования), по существу, представляет собой ссудную кассу. Даже ничтожное пособие (его едва хватает на сезонный билет), которым эта ассоциация обеспечивает четверть вузовской молодежи, каждый выпускник обязан потом полностью выплатить назад. Так что, покидая университет, молодой специалист, кроме «диплома миллионера», зачастую уносит с собой еще и долг в четыре‑шесть будущих зарплат.

Одно из самых ходких в университетской среде слово «арбайто», занесенное из немецкого языка еще в довоенные времена, означает не работу вообще, а именно приработок на стороне, без которого не мыслится студенческая жизнь.

Для абсолютного большинства японской молодежи учиться – значит одновременно подрабатывать себе на жизнь. Различие может быть лишь в том, что для одних «арбайто» – это дополнение к помощи родителей, а для других – единственный источник средств к существованию.

Самый старый, можно сказать, классический вид «арбайто» – быть репетитором. Спрос на них в Японии есть всегда. Чтобы поступить после девятилетки в среднюю школу второй ступени, надо пройти по конкурсу, и родители заблаговременно нанимают студентов готовить детей к экзаменам.

Правда, одним репетиторством, даже если давать уроки ежедневно, теперь не проживешь. Кроме основной «арбайто», приходится подыскивать еще и другие. Парни покрепче нанимаются заталкивать пассажиров в вагоны метро и электрички. Работа тяжелая, но студенческий юмор уподобляет ее физзарядке: «пик» приходится на утренние часы и длится сравнительно недолго.

Когда начинается пора экзаменов, в Токио можно увидеть странные вещи. Грузчики на причале спорят о теории относительности. Судомойка в закусочной, улучив свободную минутку, перелистывает учебник анатомии. Долговязый парень в цилиндре, таскающий ночью рекламный плакат какого‑то сомнительного заведения, при свете неоновых реклам читает «Международное право».

Чем только не приходится заниматься будущим юристам, инженерам, врачам! Они моют автомашины на заправочных станциях, упаковывают товары в магазинах, обходят дома, разыскивая неплательщиков по счетам за воду или газ.

Трудно бывает в пору экзаменов, когда для «арбайто» не остается времени. Трудно в апреле и октябре, когда, кроме текущих расходов, надо вносить полугодовую плату за обучение. Однако для студента, который сам себе зарабатывает на жизнь, нет ничего хуже, чем заболеть. Не говоря уже о дороговизне лечения, это попросту грозит голодом, если друзья не помогут.

Далеко не всякий организм выдерживает перенапряжение умственных и физических сил, с которым связаны для японца университетские годы. Самое печальное, что многие узнают об этом слишком поздно.

Миллион студенческих лиц – сколько самопожертвования, даже героизма требует их трудноутолимая жажда знаний! Япония вправе гордиться этим. Но необходимы ли подобные жертвы? Неужто и впрямь в стране нельзя изыскать средств, чтобы помочь молодежи, поддержать ее порыв?

Перед Новым годом японский студент нанимается в универмаг разносчиком праздничных покупок. Сумму, которую он с превеликим трудом заработает за трехнедельные каникулы, любой делец пускает на ветер за час, проведенный в баре на Гиндзе.

По официальным данным налогового управления, частные корпорации ежегодно расходуют на «представительство» или на так называемые «деловые кутежи» шестьсот миллиардов иен. Фирмачи, которые списывают друг на друга расходы по принципу «сегодня угощаю я, завтра – ты», дают почти две трети оборота всех японских ресторанов, баров и других заведений, где едят и пьют.

Чем же объяснить такое расточительство со стороны капиталистических предприятий, которые отлично знают счет деньгам и зря не потратят ни иены? Ответ прост, хотя и циничен: лучше промотать, чем отдать государству. Деньги, которые облагались бы налогом как прибыль, под видом умышленно раздутых представительских расходов включаются в издержки производства.

Так транжирятся баснословные средства – больше половины суммы, которая взимается с корпораций в государственный бюджет.

Еще пятьсот сорок миллиардов иен в год (больше, чем Франция и Италия, вместо взятые) тратит Япония на восхваление капиталистического благоденствия, то есть на коммерческую рекламу.

В обществе, где ради коммерции можно прокутить шестьсот миллиардов да еще пятьсот сорок сжечь в неоновом пожарище, не находится шестидесяти миллиардов иен, чтобы освободить студенчество от изнурительных поисков побочного заработка.

Не служи г ли сам подобный факт достаточно впечатляющей рекламой капиталистического строя? Когда сопоставляешь приведенные цифры, перед глазами встает образ японского юноши, который отдает за книгу несколько монет, только что полученных за стакан собственной крови.

* * *

Что касается до народного просвещения в Японии, то, сравнивая массою один целый народ с другим, японцы, по моему мнению, суть самый просвещенный народ во всей подсолнечной. В Японии нет человека, который бы не умел читать и писать.

«Записки капитана В. М. Головнина в плену японцев в 1811, 1812, 1813 годах»

* * *

Кому хоть мимоходом случалось побывать в Стране восходящего солнца, тому, без сомнения, не могла не броситься в глаза поголовная грамотность ее обитателей и обилие школ, рассеянных по всему лицу японской земли. Даже рикши поражают иностранца знанием недоступных для него тайн мудреной японской письменности.

Д. Шнейдер, Япония и японцы. СПб.., 1895

Их помыслы

Купите счастливый сон

Рассекая тихоокеанскую волну, корабль мчался к японским берегам. Его квадратный парус казался алым от заходящего солнца, за которым он настойчиво гнался.

Семеро на борту парусника очень спешили. Но ветер народной фантазии, как всегда, доставил их к сроку – когда гулкие раскаты старых бронзовых колоколов начали отбивать новогоднюю полночь.

Япония замерла, отсчитывая эти сто восемь ударов. Ведь Новый год тут не просто праздник из праздников, а как бы общий для всего народа день рождения. У японцев до недавнего времени не было обычая праздновать дату своего появления на свет. Сто восьмой удар новогоднего колокола добавляет единицу сразу ко всем возрастам. Даже младенца, родившеюся накануне, наутро считают годовалым.

В новогоднюю полночь человек становится на гад старше и к тому же переступает некий порог, за которым его ждет совершенно новая судьба Двери жилищ принято украшать в эту пору ветвями сосны, бамбука и сливы. Сосна олицетворяет для японцев долголетие, бамбук – стойкость, а расцветающая в разгар зимы слива – жизнерадостность среди невзгод.

К этим общим пожеланиям каждый вправе добавлять свои личные надежды. Вот почему в канун праздника по всей Японии бойко раскупаются картинки с изображением сказочного парусника. Их кладут под подушку, чтобы увидеть в новогоднюю ночь самый желанный сон: семь богов счастья на Драгоценном корабле. Сон же этот предвещает человеку исполнение его самой заветной мечты.

Итак, парусник мчался к японским берегам. Человек непосвященный заметил бы на борту трех толстяков, двух старцев, воина и женщину. Однако каждый из семерых вполне заслуживает того, чтобы познакомиться с ним поближе.

Бога удачи Эбису сразу отличишь от двух других толстяков по удилищу в руке и окуню под мышкой. Иным и не может быть бог удачи в стране, где все жители заядлые рыболовы и даже сам император пристрастен к рыбалке. За помощью к Эбису обращаются те, кому, помимо снасти и сноровки, требуется еще и везение рыбаки, мореходы, торговцы. Изображение толстяка с удочкой найдешь почти в каждой лавке. Эбису, однако, вместе с удачей олицетворяет еще и честность. Так что один день в году торговцы обязаны пускать товары в полцены, как бы извиняясь за полученные сверх меры барыши.

Может быть, именно поэтому в деловом мире больше, чем Эбису, уважают Дайкоку – дородного деревенского бородача, восседающего на куле с рисом. Когда‑то его почитали лишь крестьяне как бога плодородия, способного вознаградить за труд урожаем сам‑сто. Но с тех пор как в руках у бородача оказался короткий деревянный молоток, Дайкоку стал к тому же покровителем всех тех, кому требуется искусство выколачивать деньги торговцев, биржевиков, банкиров; словом, из бога плодородия превратился в бога наживы.

Наконец, третий толстяк – улыбчивый и круглолицый бог судьбы Хотэй. Его приметы: бритая голова и круглый живот, выпирающий из монашеского одеяния. Нрава он беззаботного, даже непутового, что при его служебном положении довольно рискованно, ибо не кто иной, как Хотэй, таскает за спиной большущий мешок с людскими судьбами. Богу судьбы поклоняются прорицатели и гадалки, а также политики и повара (те и другие иной раз заварят такое, что сами не ведают, что у них получится).

Впрочем, как торговцы вывешивают в лавке Эбису, чтобы убедить покупателей в своей честности (хотя сами бьют челом богу наживы Дайкоку), так и политики вместо Хотэя любят публично называть своим кумиром бога мудрости Дзюродзина.

Это ученого вида старец с длиннейшей бородой, который держит в руке еще более длинный свиток знания, то и дело дополняя его. Трудится он в поте лица, ибо человечество теперь чуть ли не каждые восемь лет удваивает объем познанного. Дзюродзин слывет к тому же любителем выпивки и женщин, без чего он попросту не был бы достаточно мудрым в понимании японцев. Философы, судьи, изобретатели, учителя, журналисты, как и упоминавшиеся уже политики, считают Дзюродзина своим покровителем.

Бог долголетия Фуку‑року‑дзю – это маленький лысый старичок с непомерно высоким лбом (считается, что с годами череп вытягивается в длину). Его неразлучные спутники – журавль, олень и черепаха. Не в пример богу мудрости бог долголетия отличается тихим нравом, он любит играть в шахматы и считает превеликой добродетелью умение зрителей молча следить за чужой партией. Таких людей встречается, впрочем, так же мало, как достойных бессмертия, которое он может даровать. В силу личного пристрастия бог долголетия опекает шахматистов, а также часовщиков, антикваров, садовников – людей труда тихого, имеющего отношение ко времени настоящему, прошедшему или будущему.

Особняком стоит на палубе Бишамон – рослый воин с секирой, в шлеме и доспехах, на которых написано: «Верность, долг, честь». Бишамон не любит, когда его называют богом войны, доказывая, что он не воитель, а страж, отчего и наречен покровителем полицейских и лекарей (военных, кстати, тоже).

И наконец, единственная женщина в обществе семи богов – это покровительница искусств Бентен со своей неизменной лютней в руках. Девушки, игравшие на такой лютне, не решались выходить замуж, боясь, что разгневанная богиня лишит их музыкального дара. Бентен действительно не в меру ревнива – к чужим талантам, к чужой славе, к чужим почитателям – что, впрочем, отличает служителей искусства отнюдь не только в Японии.

С какими же мыслями хотели японцы увидеть в новогоднюю ночь этих семерых на Драгоценном корабле?

Самая, казалось бы, бесхитростная мечта была у мальчугана из горного селения к префектуре Иватэ. Ему хотелось, чтобы на праздники домой непременно вернулся отец и помог ему сделать большущего новогоднего змея с лицом сегуна Иеясу.

Отец еще с жатвы уехал в Токио на какую‑то стройку. Мальчугана послали на почту получить от него очередной перевод, а заодно узнать, ходят ли автобусы после вчерашней метели. На беду оказалось, что из‑за заносов сообщение опять прервано. Шагая назад по глубокому снегу, мальчуган думал: почему бы отцу не проложить через здешние горы такую же диковинную дорогу на столбах, какую он строит над токийскими улицами?

Дома мать с бабкой смотрели по телевизору новогодний концерт. На экране отплясывали девицы в немыслимо коротких юбочках. И тут, как всегда, начались сетования, что вот хоть и нет войны, а жить приходится как солдатке; что муж больше в отходе, чем дома, а в городе, мол, на каждом шагу соблазн.

Но не только крестьянки занесенного снегами северо‑востока хмурились при виде мини‑юбок на телевизионном экране. С таким же враждебным чувством смотрел на них и глава ассоциации торговцев жемчугом.

– Всему виной эта нелепая мода, этот подростковый стиль, это поветрие на все броское. Треть взращенных жемчужин не находит сбыта. Приходится свертывать промыслы. Не заставишь же раковины вместо благородных перлов плодить какие‑нибудь светящиеся шарики для серег величиной с голубиное яйцо! Если уж чего и желать в Новом году, так чтобы у японок вновь пробудилось их врожденное чувство меры и художественного вкуса…

Торговец жемчугом был несправедлив, огульно обвиняя своих соотечественниц в забвении национальных традиций, в том, что у молодого поколения притупилась присущая народу тяга к прекрасному.

Если бы он мог видеть тех самых девушек, руками которых был собран стоящий перед ним цветной телевизор! Неделю назад начальник сборочного цеха не узнал своих работниц, когда они повязали головы красными лентами, остановили конвейер и завели речь о прибавке наградных в таких повелительных выражениях, которые на японском языке прямо‑таки немыслимы в устах женщин. Но он тем более не узнал бы их в новогодний вечер. В комнате заводского общежития, украшенной ветками сосны, бамбука и сливы, чинно сидели кружком ожившие красавицы с картин Утамаро. Пусть не черепаховые, а пластмассовые гребни украшали их сложные прически; пусть узорные праздничные кимоно были не из тканного вручную шелка, а из нейлона. В каждом жесте молодых японок была та же изысканная женственность, которую прославил когда‑то великий художник.

На первый взгляд могло показаться, что в руках у девушек две колоды карт. Но это были не просто карты. Рабочее общежитие состязалось в знании древней поэзии. Семьсот лет назад были отобраны сто лучших стихов ста лучших поэтов за семьсот предыдущих лет. Они обрели такую популярность, что доныне остались у молодежи темой излюбленной новогодней игры. На одной колоде из ста карт целиком напечатано каждое четверостишие, имя и портрет поэта; на другой, которая раскладывается на столе, лишь завершающие строфы. Выигрывает тот, кто, услышав начало стиха, первым найдет и прочтет его окончание.

Еще сто лет назад игра в сто четверостиший была единственным случаем, когда юношам и девушкам приличествовало находиться вместе. Нынче таких возможностей куда больше. Однако картину с Драгоценным кораблем все же положила себе под подушку каждая обитательница рабочего общежития. И хотя девичьи мечты легко угадать, ибо они очень схожи во все века и у всех народов, рассказывать о них было бы нескромно.

А поэтому обратим лучше взгляд на ту из подруг, которая год назад встречала праздник в общежитии, а минувшим летом вышла замуж.

Молодая пара, о которой пойдет речь, медленно двигалась по тротуару в потоке гуляющих. Гиндза сверкала в новогодний вечер куда ярче своего старинного имени. Даже слова «Семицветный ряд» были бы слишком тусклыми для этого безумства огней. Одни витрины являли собой бездну вкуса, другие – бездну безвкусицы. Но все вместе взятое рождало ощущение неизъяснимой, но несомненной красоты.

Молодожены шли, искренне восхищенные неоновым сиянием. Оба они редко бывали здесь с тех пор, как сняли комнатку на окраине, в полутора часах езды на электричке.

Возле прозрачной цилиндрической башни все останавливались, чтобы посмотреть, какими огнями светится ее вершина: сочетание цветов менялось в зависимости от завтрашней погоды. Но всегда неизменно горели среди них три красных ромба, которые видятся в Японии чаще, чем хризантема с шестнадцатью лепестками – официальный герб императорского двора. Эмблема «Мицубиси» словно давала понять, что именно эти три красных ромба делают погоду в стране.

Молодой муж с увлечением рассказывал, чем объясняется странная конструкция здания без этажей, с полом, спускающимся по спирали. Башня из стекла и металла построена на самом дорогом в Японии куске земли. Участок на перекрестке двух оживленнейших улиц Токио обошелся владельцам по миллиону триста тысяч иен за квадратный метр.

– Заплатили по миллиону триста, так хоть владеют. А мы отдаем по тысяче триста иен в месяц за циновку, с которой нас в любое время могут согнать, – грустно пошутила жена, нарушив зарок не касаться под праздник этой темы.

Дело в том, что молодая пара без гадалок и прорицателей знала, что Новый год сулит им прибавление семейства. А домовладелец, у которого они снимали комнату из четырех с половиной татами, включил в двухлетний контракт условие: пока не будет ребенка. Пугали не только поиски, но и необходимость вновь платить при въезде две месячные ставки в качестве «благодарственных», да еще четыре – как залог.

Под праздник хотелось гнать от себя заботы. Впереди было три выходных дня. Они взяли в рассрочку экскурсионный тур на остров Кюсю с заездом на вулкан Асо – место паломничества молодоженов и самоубийц.

«Пусть все будет как есть, лишь бы не стало хуже», – думала молодая женщина, покупая картину, сулящую счастливый сон.

Возле кратера вулкана Асо коротал новогоднюю ночь полицейский патруль. Один из полицейских попал сюда впервые и, как большинство людей, увидел совсем не то, что ожидал. Вместо огнедышащей горы, вместо вздувшегося нарыва перед ним была болезненная язва на теле Земли. Вокруг громоздились пепельные груды шлака. Они напоминали лунный пейзаж. И это сходство усиливалось тем, что большие пористые глыбы были неожиданно легки – их можно было в одиночку сдвинуть, даже поднять.

Патруль у кратера был выставлен на этот раз не затем, чтобы в случае извержения сгонять экскурсантов под бетонные колпаки с надписями «Укрытие на 60 человек» (будет ли кто‑нибудь тогда считать: 59‑й он или 61‑й?). Вулкан был безлюден. Но охранять его в новогоднюю ночь приходилось от тех, кто не хочет класть себе под подушку картинку с Драгоценным кораблем.

Взбалмошный толстяк Хотэй – бог судьбы, поступки которого настолько непредсказуемы, что заставляют ошибаться даже профессиональных гадалок, лишь перед Новым годом как бы раскрывает карты. За 365 дней у людей на улицах могут быть разные поводы радоваться или горевать, нестись сломя голову или брести в задумчивости. Но заранее известно, что из всех пятидесяти двух недель года именно две предпраздничные оставляют наибольшее число жертв уличного движения. Никакие меры не в силах повлиять на подобную статистику, которую иногда хочется назвать мистикой.

Таков уж неотвратимый рок этой лихорадочной поры. Ведь Новый год приносит не только надежды, но и заботы. Заново раскрывая в книге жизни чистую страницу, он в то же время служит порогом, за который нельзя переносить невыполненных обещаний, неоплаченных долгов. Людям приходится спешить, отчего и множится в предновогоднюю пору число катастроф как дорожных, так и жизненных.

Но вот и подошла новогодняя полночь. Затаив дыхание прислушиваются японцы к раскатистому басу бронзовых колоколов. Считается, что каждый из этих ударов изгоняет одну из ста восьми бед, которые омрачают человеческую жизнь.

Что, если это было бы действительно так! Удар – и колючая проволока американских военных баз превращается в ветки зацветающей сливы. Удар – и хищные силуэты «фантомов» уступают японское небо белокрылым журавлям, символизирующим покой и долгую жизнь. Удар – и вместо американских атомных подводных лодок у берегов Японии появляется Драгоценный корабль с семью богами счастья…

Каких только чудес не сотворила бы тогда в Японии народная фантазия! Глядь – с каким‑то из ста восьми ударов господам капиталистам пришло бы в голову хоть На десятую часть сократить «деловые кутежи»: тогда можно было бы освободить от платы за обучение всех студентов страны. Ну, а если бы со следующим ударом колокола бизнесмены образумились вовсе и порешили обходиться при сделках одним лишь чаем, то на сбереженные шестьсот миллиардов иен можно было бы обеспечить жильем семьсот пятьдесят тысяч семей, то есть ежегодно делать счастливыми три четверти молодоженов.

Если бы торжественно‑неторопливый звон действительно был способен изгонять из жизни японцев беду за бедой! Подобные чудеса происходят, однако, лишь в новогодних сказках…

Власть голубых теней

Эта картина, увиденная как‑то под вечер из окна вагона, накрепко запала в память.

Поезд мчался по бесконечным предместьям слившихся воедино городов. Он словно взрезал собой плотный пласт человеческих жилищ. Домики теснились к самым путям. Их оконные створки были раздвинуты, как бы открывая взору жизнь в разрезе.

Час за часом стучали колеса, проносились мимо названия станций. А перед глазами было все то же: в густеющих сумерках голубели бесчисленные прямоугольники телевизионных экранов.

Они были вездесущи, как иконы. И порой начинало казаться, что фигуры людей перед ними молятся какому‑то новому, неведомому божеству.

Зримо оживала, наводила на раздумья знакомая цифра. Число телевизоров в Японии перевалило за двадцать миллионов. Какое место занял голубой экран в жизни японской семьи? Что нового внес он своим появлением?

Спору нет, жилище обрело еще одно окно в окружающий мир. Многое в японском телевидении заслуживает доброго слова. Это прежде всего его оперативность, стремление не только рассказать о событиях дня, но и пока зать их. Что бы и где бы ни происходило, автомашины с телекамерами или репортерские вертолеты неизменно оказываются в числе свидетелей. Часто бывает: едва успеешь вернуться домой с какой‑нибудь бурной демонстрации, а ее уже показывают на экране. Тут сказывается и техническая оснащенность, и высокая профессиональная выучка людей.

Можно согласиться с мнением японских журналистов, что по сравнению с газетами телевидение как источник новостей не только более оперативно, но и менее тенденциозно. Факт, поданный зрительно, уже тем самым становится объективнее. Ему труднее дать превратное толкование.

Бесспорной похвалы заслуживают образовательные передачи, документальные телевизионные фильмы в форме лирических репортажей с мест. Владельцы студий не могут не считаться с такими чертами национального характера, как любознательность японцев, их чуткость к явлениям природы. За тем, как движется по японской земле цветение сакуры, когда ложится на вершину Фудзи первый снег, телевидение следит столь же внимательно, как за важнейшими политическими событиями.

Итак, голубой экран расширяет кругозор людей. Почему же тогда стали крылатыми слова видного публициста Сиоити Оя:

– Развитие телевидения превращает Японию в страну ста миллионов дураков…

Мысль умышленно заострена слишком резко. Но в ней звучит тревога, вызванная подоплекой этого бума, движущие силы которого лежат в стороне от положительной, прогрессивной роли современного телевидения.

Денежный мешок сразу же оценил всепроникающую силу голубого экрана, меру его воздействия на человеческие умы и сердца.

Влияние этого порой дает о себе знать совершенно неожиданным образом. Пожалуй, лишь при выборе новогодних подарков и обращаются теперь в Японии к древнему календарю, где года имеют названия двенадцати животных и пяти стихии, образуя шестидесятилетний цикл. Некогда бытовало поверье, что в год Лошади и Огня лучше не иметь детей, ибо рожденная в этом году женщина якобы сулит несчастье своему мужу и никто не станет за нее свататься.

Казалось бы: кому теперь дело до средневековых предрассудков? А между тем статистика засвидетельствовала, что японские женщины стали даже более суеверными, чем шестьдесят лет назад. Причем не только пожилые, но и молодые; не только в сельской глуши, но и в городах 1966 год ознаменовался в Японии самым резким после войны падением рождаемости: почти на полмиллиона младенцев, или на двадцать пять процентов, тогда как в 1906‑м, то есть в предыдущем году Лошади и Огня, рождаемость снизилась лишь на четыре процента. Опрос, проведенный министерством здравоохранения, показал, что о «роковом» годе Лошади и Огня подавляющее большинство женщин впервые узнало из телевизионных передач, высмеивавших это суеверие.

Для жителя Токио предназначено около ста двадцати часов телевизионных передач в сутки. Они начинаются в шесть утра и продолжаются за полночь по семи каналам. Четыре из них принадлежат частным компаниям, которые все свое время вплоть до секунды распродают «спонсорам», или «попечителям».

К примеру, фирма, выпускающая часы, оплачивает поверку времени, кофейный трест – утренний выпуск новостей, компания по продаже лечебных препаратов – эстрадный концерт и так далее.

Закупив шестьдесят минут эфира, «попечитель» может использовать шесть из них на рекламу, нашпиговав ею передачу по своему усмотрению Вторжения эти настолько назойливы, что владелец одного из токийских отелей задумал создать свою домашнюю телестудию, чтобы соответствующей прибавкой к счету гости могли оградить себя от рекламы.

Но главный порок коммерческого телевидения даже не в том, что вставки эти мешают смотреть. Куда опаснее, что и содержание остальных пятидесяти четырех минут за вычетом шести рекламных оказалось в зависимости от выбора «спонсоров».

Пусть даже драматург или публицист встретили на телестудии талантливых, честных прогрессивных людей, чтобы передача попала в эфир, должен найтись «попечитель», который согласился бы оплатить ее как подходящий фон для своей рекламы.

Компания, выпускающая автомобили, охотно возьмет фильм о гонках. Торговцы косметикой – сцены с балами и красавицами. Но кто заинтересуется серьезной социальной темой?

Каждая секунда рекламы на голубом экране стоит более ста долларов, то есть близко к месячному заработку квалифицированного рабочего или служащего. Ни один капиталист не станет зря швырять деньги в эфир, то есть, попросту говоря, на ветер. И если уж выкидывает, то хочет, чтобы эффект от этого во что бы то ни стало был максимальным.

«Спонсора» прежде всего интересует: сколько людей будут смотреть купленную им передачу? Не перехватят ли телезрителей конкуренты?

Чтобы поставить этот вопрос на научную основу, не поскупились на расходы. Был сконструирован специальный видеотайпный счетчик. Он подключается к телевизору и записывает все передачи, которые семья смотрит за неделю. На основании этих выборочных данных рекламные агентства рассчитывают «коэффициент зрительности» для каждого канала в различные часы.

Выяснилось, что в будничный день средний японец 32 минуты читает газеты, 35 минут слушает радио и 2 часа 40 минут смотрит телепередачи.

Днем телевизор включается лишь урывками, и редко бывает, чтобы какая‑то программа привлекла более двадцати процентов зрителей. Но с семи до девяти вечера, в так называемые «золотые часы», голубой экран становится олицетворением домашнего очага. Перед ним собирается вся семья, и «коэффициент зрительности» поднимается за пятьдесят процентов.

Как ни странно, именно в «золотые часы» передачи больше всего поражают однообразием. Куда ни поверни переключатель – всюду блеск и звон клинков, стоны и хрип, искаженные яростью лица. Это зримое воплощение битвы в эфире, которая именно в эту пору доходит до предельного ожесточения.

Ни одна компания не желает пускать тут дело на самотек, чтобы человек пошарил наугад по каналам и выбрал что‑то понравившееся на этот раз. Почти по всем программам в «золотые часы» идут многосерийные передачи в расчете на то, чтобы семья привыкла смотреть их постоянно, как читают роман с продолжением.

Торговцы лечебными препаратами, кстати сказать, подозрительно рьяно рвущиеся в эфир, наперебой ухватились за жанр, который можно определить как «самурайский детектив». Серии типа «Таинственный воин с мечом» прославляют ниндзя – средневековых лазутчиков, умевших виртуозно владеть любым оружием, причем не на поле боя, а в стане врага.

За выбором этим стоит целый стратегический замысел.

– Мы исходили из того, – поясняет представитель фирмы «Танабэ», – что в ранние вечерние часы выбор программы обычно предоставляют детям. Но мало захватить детское воображение. Нужно, чтобы передача была интересна и для взрослых, то есть покупателей, для которых предназначена реклама лекарств. Мы сделали ставку на «Таинственного воина с мечом» и не ошиблись…

Говорят, что бусидо – старинный кодекс самурайской чести – не распространялся на лазутчиков в тылу. Судя по всему, не распространяется он и на тех, кто ведет нынешнюю войну в эфире. Любые приемы считаются в ней дозволенными – лишь бы рос «коэффициент зрительности».

– Нет лучше клева, чем на приманку с гнильцой! – двусмысленно подмигивают коммерсанты экрана, наводняя эфир эротическими сценами в послеполуденные «женские» часы. А потом сами же кивают на счетчик: как ни странно, куда больше домохозяек смотрят драмы о неверных женах, чем образовательные передачи, идущие в ту же пору дня…

«Коэффициент зрительности» подменил собою все; художественную, познавательную, воспитательную ценность передач, все критерии искусства, всякую меру добра и зла.

Есть нечто символичное, выражающее самую суть коммерческого телевидения в том, что следом за крупнейшими электротехническими концернами в списке наиболее щедрых «спонсоров» идут фармацевтические фирмы.

Расходы на рекламу составляют львиную долю непомерно раздутой стоимости медикаментов. Причем рекламируются, так сказать, лекарства массового потребления: всякого рода эликсиры бодрости, средства от переутомления, нервного расстройства, бессонницы.

Одурманить человека, вбить ему в голову, что от житейских тягот его могут избавить некие сомнительные панацеи, – не такую ли роль отводит голубому экрану денежный мешок?

Много труда и таланта вложил японский народ, создав двадцать миллионов голубых экранов. Но чем больше подпадает телевидение под власть коммерции, тем явственнее обращается в свою противоположность. Оно начинает оглуплять человека, вместо того чтобы просвещать его; оно насаждает пороки, вместо того чтобы утверждать добродетели.

Именно об этом и предостерегает крылатая фраза Сиоити Оя.

Слезы экрана

Трудно было поверить глазам: знакомый кинотеатр на перекрестке выглядел как разоренное гнездо. Выломали ряды стульев в зрительном зале, сорвали витрины в фойе, поснимали двери. Рабочие долбили в стенах новые проемы, бетонировали пол. Случайно уцелел только рекламный щит наверху: то ли о нем забыли, то ли еще не дошла очередь.

Капли дождя сбегали по нарисованному на фанере женскому лицу, словно оказавшаяся бездомной кинозвезда Фудзико Ямамото оплакивала свою участь.

Что здесь теперь будет?

«Пачинко», зал игральных машин, где люди часами следят за зигзагообразным падением стального шарика по доске, утыканной гвоздями.

– Через неделю открытие, приходится спешить, – говорит прораб в желтой каске. – Но ничего, управимся, дело привычное.

Да, подобные заказы давно не в новинку, ибо поступают не десятками и даже не сотнями. В Японии пущено на слом и переоборудовано под «пачинко» три с лишним тысячи кинотеатров, то есть больше половины всех имевшихся в стране. Покровительница искусств Бентен вынуждена уступать свои владения богу наживы Дайкоку.

К концу пятидесятых годов Япония вышла на первое место в мире по производству фильмов, выпуская по 600 полнометражных картин ежегодно. Причем в отличие от Голливуда японская кинематография могла не заботиться об экспорте. Вместе с ее развитием неуклонно увеличивалось число кинозрителей в стране. В 1958 году оно достигло 1130 миллионов человек. Японцы показали себя заядлыми любителями ходить в кино: на каждого жителя пришлось по 12 посещений в год!

Но в ту же пору, когда кинематография Японии стала самой плодовитой в мире, кривая посещений вдруг поползла вниз. За шестидесятые годы число кинозрителей сократилось вчетверо. Почему?

Чаще всего пытаются объяснить это конкуренцией других видов досуга: если в первом послевоенном десятилетии кинематограф служил главным развлечением, то потом появились телевизоры, получил небывалое развитие туризм. Вряд ли, однако, это единственная и даже основная причина упадка японского кино. Оно стало терять зрителей по мере того, как уменьшалось количество подлинно художественных фильмов, по мере того как творческий дух все больше подавлялся засильем монополий.

Движущей силой кинематографического бума была конкуренция. Развивалось не киноискусство, а киноиндустрия, где Дайкоку своевольно навязывал Бентел свои законы.

Ожесточенную битву за японский экран выиграли пять киноконцернов: «Тохо», «Сетику», «Дайэй», «Тоэй», «Никкацу». Они прибрали к своим рукам студии, фабрики, театры – все, начиная с производства фильмов и кончая их прокатом. А потом пожелали столь же монопольной, деспотической власти и над работниками кино. Они опутали режиссеров, артистов, операторов такой системой долгосрочных контрактов, которая, по существу, лишила их творческой свободы, утвердив в кинематографии нечто вроде крепостного права.

Дождевые капли текут по лицу Фудзико Ямамото на рекламном щите обреченного на слом кинотеатра. Они словно напоминают, что у популярной киноактрисы и впрямь есть повод оплакивать свою участь: после того как Фудзико Ямамото решила стать независимой и отказалась продлить контракт с концерном «Дайэй», ей нигде не стали давать ролей: ни в фильмах, ни в пьесах.

«Отлучение» Фудзико Ямамото было задумано как назидательный пример: пусть никто не вздумает рваться из сетей «большой пятерки».

Однако законы искусства мстят тем, кто их попирает. Подняв японское кино на уровень Голливуда с точки зрения технической, «большая пятерка» одновременно низвела его на подобный же уровень с точки зрения художественной.

Доверие зрителей было подорвано, а вместе с ним и способность конкурировать с новым серьезным соперником – голубым экраном. Ведь если телевидение живет доходами от рекламы, кино может полагаться только на кассовый сбор.

И вот тут, когда в японском кино обозначился застой, вдруг хлынула на поверхность так называемая «розовая волна». Чтобы не определять это эпидемическое заболевание столь благозвучным словом, применим другой, к тому же более ходовой термин: «эрокартины».

Эротические, или, точнее говоря, порнографические, фильмы и прежде штамповали где‑то на задворках. Но к середине шестидесятых годов этот полулегальный бизнес наводнил страну почти таким же количеством эрокартин, сколько фильмов выпустила на экраны «большая пятерка».

– Чтобы заработать сейчас в Японии на поприще кино, – цинично рассуждают дельцы, – нужно два условия: во‑первых, снимать фильмы предельно дешевые в производстве; и, во‑вторых, о том, чего нельзя показать на телевизионном экране.

Когда «розовая волна» захлестнула японский кинорынок, а телевидение сделало главную ставку на многосерийные гангстерско‑самурайские боевики, «большая пятерка» испугалась конкуренции и спасовала. Она стала оглядываться на тех и на других соперников, трусливо подражать им. Жанры «эро» и «якудза» оказались на переднем плане.

«Якудза» – это как раз те фильмы из бандитского быта, о которых упоминали когда‑то Ильф и Петров, рассказывая о четырех стандартах Голливуда:

«Говорят, фильмы эти очень похожи на жизнь, с той только особенностью, что настоящие гангстеры, совершающие налеты на банки и похищающие миллионерских детей, не могут и мечтать о таких доходах, какие приносят фильмы из их жизни».

Можно подумать, что именно эти слова из «Одноэтажной Америки» вдохновили одного из заправил японского преступного мира на сенсационное решение переменить профессию. Вот фотография, обошедшая газеты. Гости в визитках с фалдами и в полосатых брюках с почтительной скорбью слушают патетические слова хозяина:

– Я прощаюсь с делом, которому посвятил двадцать лет жизни.

Может быть, это уходит со сцены знаменитый трагик? Светят юпитеры, трещат киноаппараты, и никак не подумаешь, что столь торжественную церемонию затеял Нобору Андо, чья банда доставила уйму хлопот токийской полиции. Лишь потом стало ясно, что театральное прощание с бандитским прошлым служило для Андо дебютом в другой области – кинематографии. Главарь гангстеров подписал контракт с компанией «Сетику», чтобы играть самого себя.

* * *

Преступный мир Японии устремился на новую стезю. Сыскное бюро токийской полиции опубликовало предостережение о том, что все больше гангстеров нанимаются охранниками в частные фирмы. Несколько главарей бандитских шаек занимают даже должности начальников заводской охраны.

Создавать «частную» полицию стало модным у японских предпринимателей. В Токио есть компания, которая содержит 220 собственных патрульных автомашин с радиосвязью и 1600 охранников в форме, каждый из которых снабжен дубинкой и наручниками, как настоящий полицейский.

Сыскное бюро вежливо порекомендовало заводчикам быть разборчивее при подборе таких стражей. Только в беспечности ли тут дело! Летопись японского рабочего движения насчитывает множество примеров, когда предприниматели нанимали банды громил для расправ над забастовщиками. Гангстер, одетый в форму охранника, – это лишь новая форма давних связей между деловым и преступным миром.

«Правда», июнь 1968

* * *

Япония принадлежит к числу тех стран мира, которым в наименьшей мере присуще воровство, а японская полиция претендует на мировое первенство по части задержания виновников краж– таковы официальные данные Международной организации уголовного розыска (Интерпол), которая провела свою 36‑ю сессию в Киото.

По статистике Интерпола, на 100 тысяч жителей в Японии приходится лишь 4 кражи в год, на Филиппинах – 18, в Эфиопии – 19, в Нигерии – 21, в Марокко – 23, в Гонконге – 33, в Индии –36, на Цейлоне – 58. Количество же краж в развитых капиталистических странах Запада в десятки и даже сотни раз выше. Первое место в мире занимают здесь Соединенные Штаты Америки: 662 кражи на сто тысяч жителей. Далее следуют: Израиль–553, ФРГ–526, Англия–501, Италия–413, Франция–115.

По данным Интерпола, полиция задерживает в Японии 48 процентов виновников краж и 83 процента виновников ограблений, в то время как в США эти цифры составляют соответственно 23 и 38 процентов, в Англии – 33 и 37 процентов. Высокий процент задержанных воров и грабителей в Японии объясняют отсутствием у страны сухопутных границ, монолитностью ее национального состава и, что всего важнее, активным содействием населения уголовному розыску.

Газета «Иомиури», сентябрь 1967

* * *

Ставка на низменные стороны человеческой натуры не помогла дельцам экрана поправить пошатнувшиеся финансовые дела. Напротив, эротическо‑гангстерская волна еще более дискредитировала кино в глазах общественности.

Было бы упрощением сказать, что шестидесятые годы вовсе не оставили в японском кино светлого следа. Но фильмы, которые заслуженно привлекли внимание советского зрителя на международных фестивалях («Токийская олимпиада» Кон Итикава, «Рыжая борода» Акира Куросава, «Рис» Тадаси Имаи, «Голый остров» Кането Синдо), были редкими исключениями, которые родились не благодаря, а вопреки сложившемуся в японской кинематографии порядку вещей.

От художника, не желающего поступиться своими творческими принципами, требуется поистине подвиг, чтобы в условиях всевластия «большой пятерки» ставить фильм самому. Так, в частности, создавалась картина «Голый остров», удостоенная Большого приза на фестивале в Москве. Группа из тринадцати энтузиастов во главе с режиссером Кането Синдо вела съемки на своп личные средства, зная, что главные трудности еще впереди, ибо единственная фирма, занимавшаяся прокатом «независимых картин», разорилась. Чтобы показать у себя на родине фильм, получивший мировое признание, пришлось обращаться к помощи общественных организаций, профсоюзов, переснимать его на узкую пленку для сельских кинопередвижек.

Две‑три самодельные «независимые» картины в год на фоне четырехсот‑шестисот, снятых во всеоружии самой современной техники. Какой же убийственный для буржуазного искусства парадокс заключен в том, что именно эти полпроцента дают произведения, которыми японское кино вправе гордиться!

Мы беседовали об этом в кафе, где обычно собираются писатели, режиссеры и артисты. Нарисованная на стене Бентен с лютней в руках тоже была в числе собеседников, ибо речь у нас то и дело заходила об участи покровительницы искусств.

Говорили, в частности, вот о чем. Японию относят к числу наиболее демократических стран буржуазного мира. До какой же степени пользуется здесь человек искусства творческой свободой?

Писатель сформулировал свой вывод в виде шутки, от которой, впрочем, никто не засмеялся.

– У нас нет ножниц, которые на Западе символизируют цензуру. Но вместо них существует такой атрибут «японской экзотики», как нож. И режут им не статью, а того, кто ее написал или напечатал…

– Он напомнил о «деле Симанака»: правые учинили расправу над редактором журнала «Тюо корон» лишь за то, что он опубликовал произведение, герою которого во сне привиделось падение императорского режима. Террорист ворвался в квартиру Симанака, убил его жену, а сам редактор уцелел лишь потому, что случайно задержался в типографии.

Факт этот вовсе не единичный. Молодой писатель Кендзабуро Оя поднял так называемую «проблему семнадцатилетних»: можно ли допускать, чтобы правые вкладывали нож в руки подростков, подбивали несовершеннолетних на осуществление террористических актов? Ведь именно одним из семнадцатилетних был убит председатель социалистической партии Асанума.

Едва, однако, слова Кендзабуро Оя были напечатаны, как журналу пришлось приносить за это публичные извинения.

– Вы, может быть, думаете, что подобные репрессии угрожают лишь произведениям, которые так или иначе направлены против существующего строя или содержат какие‑то радикальные идеи? – с жаром вступил в разговор драматург. – Ничего подобного! Удар направлен против самых основ искусства, против его гуманистической сердцевины.

Собеседник привел в пример историю со спектаклем «Единственный сын».

И телевизионная компания, и крупная электротехническая фирма «Тосиба», которая согласилась закупить передачу как фон для своей рекламы, одобрили текст, представленный драматургами Секи и Тарада. Приступили к постановке и съемкам. Спектакль уже был готов к передаче в эфир, когда «Тосиба» неожиданно и без объяснений причин отказалась от данного ею слова. Прошел лишь слух, что за этим стоят какие‑то весьма влиятельные круги. Что же могло не понравиться им в пьесе?

В центре спектакля «Единственный сын» – судьба семнадцатилетнего юноши, который оказался на ответственном перекрестке при выборе жизненного пути. Его тянет к технике, к машинам. Но поступить в институт нелегко, а еще труднее сразу учиться и зарабатывать себе на жизнь. Приятель предлагает: не пойти ли в военное училище? Будешь жить на всем готовом, да к тому же получать такое же техническое образование. А дальше видно будет…

Отец, к которому юноша обращается за советом, воспринимает этот наивный, сугубо практический расчет как возвышенный долг памяти старшего брата, погибшего на войне в числе камикадзе – летчиков‑смертников.

Но тут вдруг раздается голос всегда тихой и кроткой матери. Нет! Она скорее умрет, чем согласится увидеть и второго сына в военной форме. Старшему тоже было семнадцать, когда она проводила его в первый и последний боевой вылет…

Семья, показанная в пьесе, подчеркнуто далека от политики. Но вспыхнувший в ней спор наводит на раздумья о судьбах послевоенного поколения.

– Для ответа на вопрос, что и как стесняет у нас свободу творчества, мало перечислить запретные темы, – задумчиво произнес кинорежиссер. – Кроме формального права сказать свое слово в искусстве, нужно, чтобы это слово было услышано, дошло до сердец. Вам могут и не затыкать рта. Но какой толк, если ваш голос будет для окружающих беззвучным шевелением губ? Бентен, – он кивнул головой в сторону изображения на стене, – носит лютню еще с тех времен, когда сказители бродили по дорогам: собрал толпу – сочиняй и пой. Но кто расслышит звуки струн в грохоте современной цивилизации? Теперь между тем, кто творит, и теми, для кого творят, всегда есть некое промежуточное звено. Надо, чтобы книга была издана, фильм снят, телевизионный спектакль прошел в эфир. И вот это‑то звено вырвано из нежных рук Бентен. Его заграбастал бородач Дайкоку. Так и стала свобода творчества тонкой былинкой, которая хиреет в зарослях чертополоха, имя которому – свобода коммерции.

Расставаясь с моими собеседниками, я бросил прощальный взгляд на Бентен. Ее глаза были печальны. Нет, не легко покровительнице искусств терпеть деспотию бородатого бога наживы!

Дзимму верхом на коне

Наряду с современным в Японии продолжает бытовать и традиционное летосчисление. С ним пусть нечасто, но сталкиваешься, и в нем почти неизбежно путаешься.

В самой системе вроде бы нет ничего сложного: счет годам ведется по эрам правления и возобновляется заново, как только очередной наследник вступает на престол. Пока правил дед нынешнего императора, шла эра Мэйдзи, потом – эра Тайсе, а теперь идет эра Сева, сто двадцать четвертого потомка основателя династии.

Труднее всего приходится японским школьникам, которые должны заучивать наиболее важные даты отечественной истории в старом летосчислении. Ведь чтобы ориентироваться в хронологии, надо помнить последовательность ста двадцати четырех эр правления, продолжительность которых неодинакова.

В повседневной жизни пересчет выглядит проще. Если на фотопленке указан срок годности до 45‑го года, имеется в виду 1970‑й. Когда японские спортсмены говорят о рекордах 39‑го года, речь идет о Токийской олимпиаде 1964‑го. Упоминания о бурных демонстрациях 35‑го года подразумевают борьбу против ратификации «договора безопасности» в 1960‑м.

По аналогии напрашивается вывод, что первым годом эры Сева должен вроде бы быть 1926‑й. В хронологических таблицах он значится, однако, как последний год эры Тайсе. Дело в том, что отец нынешнего императора умер 25 декабря 1926 года. Назавтра началась новая эра правления, но ее первый календарный год продолжался меньше недели, ибо с 1 января 1927 года пошел… второй год эры Сева.

Поначалу я не особенно стремился вникать в подобные тонкости, полагая, что в корреспонденциях из Японии традиционное летосчисление может пригодиться разве лишь для колорита. Оказалось, однако, что вопрос этот стал темой политического репортажа.

Император Дзимму предстал перед жителями города Касивара верхом на белом коне, в том самом одеянии и доспехах, в которых он, как гласит легенда, вступил там на престол в 660 году до нашей эры. Держа в руке булаву, увенчанную птицей с распростертыми крыльями, он медленно ехал во главе воинов древнего племени ямато.

Можно было подумать, что это оживший памятник. Но когда Дзимму к тому же заговорил, горожанам было еще труднее поверить собственным ушам, чем глазам.

Мифический правитель выразил радость, что дата его восшествия на престол отныне вновь будет ежегодно отмечаться как «День основания государства».

– Это, – изрек он, – знаменательное событие, которое, надеюсь, откроет пору пробуждения национального духа в Японии. С демократией дело на лад не пойдет. Я считаю, что страной должен править император. Надо расширить его полномочия, отменить антивоенную конституцию. Я за то, чтобы у нас была армия как армия; за то, чтобы молодежь воспитывалась в духе бусидо…

Все описанное выше отнюдь не литературный прием, не вымысел фельетониста. Все это произошло наяву 11 февраля 1967 года. Роль Дзимму исполнил бывший полковник императорской армии Сабуро Иосикава – тогдашний мэр города Касивара, ассигновавший два миллиона иен, чтобы обрядить служащих муниципалитета в древние доспехи племени ямато.

Пока мэр, загримированный под Дзимму, излагал свое политическое кредо перед толпой, в которой живописно выделялись военные мундиры более поздних эпох (один старик явился в полной парадной форме и при орденах времен русско‑японской войны), воспитание в духе бусидо по соседству демонстрировалось на практике. Выкормыши ультраправых террористических организаций на шестнадцати грузовиках подъехали к зданию, где шел рабочий митинг против «Дня основания государства», и учинили там драку.

В столице сочли рвение мэра города Касивара чрезмерным. Еще бы! Ведь он не столько устроил маскарад, сколько сорвал маску с нового праздника, из‑за которого в политической жизни Японии почти десять лет бушевали страсти.

На первый взгляд может показаться странным, что тема ожесточенных столкновений между прогрессивными и консервативными силами касалась области преданий и мифов; даты, отстоящей от современности более чем на 26 веков. Тем не менее это так. Демократическая общественность в течение целого десятилетия упорно сопротивлялась попыткам объявить государственным праздником день восшествия на престол мифического императора Дзимму и считать 11 февраля 660 года до нашей эры днем основания японского государства.

* * *

По поводу этой даты заслуженный профессор японской литературы и филолог Б. Чемберлен замечает, что с такою же самой степенью достоверности можно указать время вступления на престол царя Гороха или же истинный объем скорлупки, которую волшебница мановением чародейского своего жезла превратила в парадную карету для своей крестницы Золушки.

В, Ранцов, Очерки истории Японии, СПб.., 1904

* * *

Вплоть до конца войны японских детей учили не историческим фактам, а мифам. Их учили, что Япония – священная земля, управляемая непрерывной династией потомков Дзимму. Их заставляли заучивать девиз Дзимму: «Восемь углов мира под одной крышей». Идея, заложенная в этом девизе, как и сам праздник основания государства (Кигенсецу), составляла духовную основу агрессивной, империалистической, воинствующей, ультранационалистической Японии.

Газета «Иомиури», февраль 1964

* * *

Дело, стало быть, не только в том, что заимствованный из легенд факт лишен научной основы. Праздник, отмечавшийся вплоть до капитуляции Японии под именем Кигенсецу, оставил о себе недобрую память.

Народу внушали, что божественное предназначение Страны восходящего солнца – собрать «восемь углов мира под одной крышей». Именно так был назван 37‑метровый каменный монумент, воздвигнутый на юге Японии в 1940 году, когда шумно отмечалось «2600‑летие восшествия Дзимму на престол». (В том же самом году правители Японии подписали «тройственный пакт» с Гитлером и Муссолини, объявили о роспуске всех политических партий и профсоюзов).

Солдаты уходят на войну. Тот, кто шагает во главе колонны, вместо винтовки несет на плече двухметровую деревянную ложку, исписанную иероглифами. Это увеличенная до гигантских размеров самодзи – круглая лопаточка, какими в японских семьях раскладывают рис из котла в миски. Подарить большую самодзи – значит выразить пожелание: греби добычу лопатой. С таким напутствием провожали войска.

А вот встреча. Тот же строй, та же походная форма, только без винтовок. Бережно, словно только что полученную награду, каждый прижимает к груди аккуратный белый ящичек. Колонна награжденных? Нет, это возвращаются домой останки тех, кто погиб на заморских фронтах. Три миллиона урн, обтянутых белым траурным крепом, – вот трофей, который принесла японскому народу война.

Оба эти снимка помещены в альбоме «История Японии в войне». Сборник ценен тем, что целиком состоит из документальных фотографий, которые в свое время были изъяты военной цензурой.

Расправы над чужими пленными и брустверы из трупов своих солдат. Разграбление Шанхая, Гонконга, Манилы, Сингапура и горящие после воздушных налетов японские города. Когда видишь сейчас эти снимки, поставленное на них когда‑то клеймо «запрещено» воспринимается уже в совсем ином смысле – как выражение воли народа, в конституции которого провозглашен навечно отказ от войны.

За шовинистический угар, за алчные планы господства над Азией пришлось расплачиваться дорогой ценой. Война, начатая на Азиатском континенте и тихоокеанских просторах, приблизилась к берегам самой Японии.

Пришлось делать ставку на пилотов‑смертников, камикадзе, в надежде, что они, подобно «божественному ветру», разметавшему флот Хубилая в XIII веке, избавят страну от угрозы вторжения. Подобным же оружием были и управляемые человеком торпеды. Их назвали «Кайтен», что значит «повернуть судьбу». Так от культа Дзимму с его девизом: «Восемь углов мира под одной крышей» – военщина довела страну до культа самоубийств.

Тайна «Осенних вод»

Пригородная электричка вырвалась из‑за поворота, когда машинист вдруг увидел впереди человека, распластавшегося на рельсах. Сработал рычаг экстренного торможения, но было поздно.

Так при загадочных обстоятельствах оборвалась жизнь начальника управления вооружений Морита. Под колесами оказался один из высокопоставленных чинов военного ведомства, который именно в ту пору должен был решить, кому передать заказ на два дивизиона ракет «Ника‑Геркулес» стоимостью в 50 миллиардов иен и на два дивизиона ракет «Хок» стоимостью в 40 миллиардов иен. «Сражение за 90 миллиардов» развернулось между давними соперниками – монополистическими группами «Мицубиси» и «Мицуи» – как раз в том самом году, когда мифическая дата восшествия Дзимму на престол вновь была объявлена государственным праздником.

Через три недели после гибели Морита заказ на «Ника‑Геркулес» был передан фирме «Мицубиси дзюкогио», а подряд на «Хок» был поделен в пропорции 7 : 3 между фирмами «Мицубиси дэнки» и «Тосиба» (группа «Мицуи»).

Загадочная смерть начальника управления вооружений, казалось бы, давала отменный материал для падкой на сенсации буржуазной прессы. Никакой шумихи, однако, не последовало. Газеты вопреки обыкновению отмолчались, и данный пример можно было бы считать исключением, если бы ему не предшествовал другой.

Незадолго до таинственной гибели Морита в токийских газетах вскользь промелькнуло первое – и единственное – упоминание о том, что перед самым концом войны Япония стояла на пороге создания секретного оружия, на которое возлагались последние надежды: пилотируемого самолета‑снаряда «Сюсуй» («Осенние воды»). А между тем сообщение это было поистине сенсационным хотя бы потому, что о работах над «Сюсуй» за все послевоенные годы в Японии не говорилось ни слова.

Пришлось отправиться по следам вроде бы случайной газетной заметки.

– Вот здесь, на этом школьном дворе, размещался наш засекреченный исследовательский центр. Кое‑что напоминает о нем и сейчас. Тот бронеколпак в углу – не дот, а подземный склад ракетного топлива. А эти прокопченные бетонные плиты у спортплощадки – следы испытательного полигона, – рассказывает Тадахиро Ямада, житель города Мацумото, затерявшегося среди заснеженных гор префектуры Нагано. Он преподает математику в той самой школе, где когда‑то втайне рождался проект «Сюсуй».

Надежно укрытый горными кряжами от обоих побережий, городок Мацумото знал о войне лишь понаслышке. Но с конца лета 1944 года оклеенные бумагой оконные створки все чаще стали вздрагивать по ночам от каких‑то глухих взрывов.

Сначала думали, что это американские бомбы, – хотя что могло понадобиться «летающим крепостям» в этакой глуши? Но вскоре старики, выжигавшие уголь в окрестных горах, заметили, что ночному громыханию вторят вспышки пламени на школьном дворе.

Школа, расположенная на отшибе, была реквизирована для военных нужд. Старшеклассников отправили отбывать трудовую повинность, а малышей распустили по домам. Однако даже они не могли полюбопытствовать, для кого потребовалось освободить место: не только территория школы, но и дороги, ведущие к ней, были оцеплены и строго охранялись.

Прошел слух, что в школе испытывают какое‑то новое оружие. Будущее показало, что разговоры эти отнюдь не были беспочвенными.

После Сталинграда банкротство доктрины молниеносной войны становилось все очевиднее не только на Западе, но и на Востоке. Авантюра, начатая внезапной атакой на Пирл‑Харбор, явно оборачивалась для Японии катастрофой. Как в Берлине, так и в Токио в ту пору все больше мечтали о чуде в образе какого‑то секретного оружия, способного изменить ход войны. На фоне того, как в Германии был создан самолет‑снаряд «фау», а в Японии человек‑торпеда «Кайтен», возникла идея создать некий гибрид того и другого. В императорской ставке сочли, что если самолет‑снаряд типа «фау» будет управляться пилотом‑смертником, его боевая эффективность резко возрастет.

Как и на каких условиях согласился Гитлер представить своим союзникам чертежи нового оружия, остается неизвестным. Одной истории о том, как эта техническая документация была через Испанию доставлена на борт японской подводной лодки, хватило бы на целый детективный фильм. Главные приключения были, однако, еще впереди. В июле 1944 года подводная лодка при неясных обстоятельствах затонула близ Сингапура. Часть секретных документов удалось спасти, но некоторые чертежи были безнадежно испорчены морской водой.

Пришлось посылать в Берлин дополнительные запросы. Однако, не дожидаясь ответа на них, в горах префектуры Нагано начались работы по осуществлению проекта «Сюсуй».

– Как раз в ту пору, – рассказывает Тадахиро Ямада, – я в числе других специалистов управления военного производства при фирме «Мицубиси дзюкогио» был откомандирован в город Мацумото. Там к нам присоединилась группа офицеров из штаба ВВС императорской армии.

На десятом месяце работ стало ясно, что на дополна‑тельные пояснения из Берлина рассчитывать нечего: в мае 1945 года гитлеровская Германия капитулировала. Возможно, именно поэтому первые испытания японского пилотируемого самолета‑снаряда, проведенные 7 июля в Иокосука, окончились неудачей. Ракетный двигатель заглох вскоре же после взлета, и «Сюсуй», потеряв управление, врезался в одну из аэродромных построек. Пилот, катапультирование которого не предусматривалось проектом, стал смертником еще до первого боевого вылета.

Несмотря на срыв, работы над проектом «Осенние воды» продолжались в лихорадочном темпе. Теперь уже никто не помышлял об использовании нового оружия для ударов с подводных лодок по западному побережью Соединенных Штатов. «Сюсуй» нужен был прежде всего для перехвата бомбардировщиков Б‑29. Они обрушивали свой смертоносный груз на японские города, оставаясь неуязвимыми, ибо летали на высоте десяти тысяч метров, а японские истребители могли подняться лишь до восьми с половиной тысяч.

15 августа с целью подчеркнуть участникам проекта «Осенние воды» первостепенную важность и срочность их миссии, в Мацумото прибыл флигель‑адъютант императорской ставки. Однако по иронии судьбы всего через час после его приезда радио передало речь императора о капитуляции. Всю последующую неделю на школьном дворе полыхали костры из бумажных кип. «Осенние воды» так и остались тайной, неведомым понятием для большинства японцев.

Почему же об этой драматической истории вдруг вспомнили, когда в Японии вновь зашла речь об освоении отечественного производства боевых ракет – на этот раз уже по американским лицензиям?

Много воды утекло со времени секретных работ в городе Мацумото. За это время обрел новых хозяев за океаном создатель гитлеровских «фау» Вернер фон Браун. Иной стала Япония, иными стали японцы. Но на этом фоне особенно заметна черта, оставшаяся неизменной: фирма «Мицубиси дзюкогио», которая когда‑то строила человеко‑торпеды «Кайтен» и которой было поручено создание пилотируемого самолета‑снаряда «Сюсуй», по‑прежнему претендует на роль главного производителя новинок военной техники.

«Отчаянная попытка создать пилотируемый самолет‑снаряд была последней конвульсией императорской армии. Но ее можно также рассматривать как начало эры ракетного оружия в Японии» – эти слова, напечатанные в газете «Иомиури», проливают некоторый свет на поставленный выше вопрос.

В момент, когда за право получить подряд на производство ракет «Ника‑Геркулес», «Хок» яростно сшиблись лбами ведущие японские монополии, напоминание о проекте «Сюсуй» прозвучало как заявка одной из них на приоритет в данной области.

* * *

Народ в массе имеет весьма ошибочное представление о том, что такое патриотизм. Я встречал немало людей, считающих, что любовь к Японии предопределяет ненависть ко всем другим странам, что нельзя быть преданным родине и в то же время восхищаться зарубежными государствами.

Преподобный Р. Б. Пир и. Сущность Японии. Лондон, 1867

* * *

Характер японцев отмечен двумя дисгармонирующими качества» ми: скромностью и самонадеянностью. Их язык, нразы, обычаи воплощают идею самоуничижения, в то время как их умы полны чрезмерным тщеславием – личным и национальным.

И. Клемент, Справочник современной Японии. Нью‑Йорк, 1903

* * *

Переход к тоталитаризму был бы менее болезненным для японцев, чем для любого западного народа. Есть большое искушение подозревать, что покойный основатель сегуната Токугава может возродиться вновь.

Эдвард Зейденштикер, Япония. Нью‑Йорк, 1962

Зачем воскрешают богов

Пока вчерашние производители пилотируемых человеком торпед и самолетов‑снарядов спешат приобщиться к выпуску современного ракетного оружия, на другом, идеологическом фланге идет ожесточенное сражение за умы молодежи.

Послевоенному поколению свойственно задаваться вопросами: каково же место Японии в послевоенном мире? Какова ее новая роль? На этих естественных раздумьях кое‑кто пытается спекулировать. Молодежи вбивают в головы, будто Япония все еще не обрела положения великой державы из‑за отсутствия неких «национальных целей». Дескать, выкорчевали из умов милитаризм и шовинизм, но ничего другого взамен не вложили. Вот и возникла «духовная пустота», помеха национальному самосознанию.

Здоровое чувство национальной гордости расцветает на почве доброжелательства и уважения к другим народам. Но у тех, кто кричит об «идейном вакууме», на уме другое. Идет перекройка школьных программ, которую прогрессивная печать метко охарактеризовала как «воскрешение богов».

Едва восстановили в календаре «День основания государства», как император Дзимму вновь вернулся на страницы учебников.

Профессор Сабуро Иенага, автор книги «Новая история Японии» для старшеклассников, демонстративно подал в суд на министерство просвещения за то, что оно вносит в текст все новые и новые поправки. Суть их– постепенный отход от оценки минувшей войны как преступного акта со стороны тогдашних правителей Японии – милитаристской клики.

Линия эта видна даже в замене иллюстраций. В разделе «Война и жизнь населения», например, вместо женщин, томящихся в очереди за продовольственным пайком, появилась фотография генерала Тодзио, который отечески утешает детей павших воинов.

Зато урезано описание трагедии Хиросимы и Нагасаки, иным стало разъяснение девятой статьи послевоенной конституции. Раньше о ней говорилось:

«Японская конституция выражает стремление народа к миру. Она провозглашает, что Япония навечно отказывается от войны как средства решения международных споров и не будет создавать какие‑либо вооруженные силы».

Вместо этого теперь в учебнике написано лишь следующее:

«Конституция гласит, что, желая всеобщего мира, Япония не будет вести войн, приносящих народу несчастья».

Перестройка школьных программ сопровождается яростными нападками на Всеяпонский профсоюз учителей.

Все шестьсот тысяч,

Как один, верны клятве.

Это мы, это мы – «Никкиосо».

Где только не услышишь в Японии эту песню! На товарищеской пирушке и на массовом митинге ее поют стоя, взявшись за руки и раскачиваясь в такт.

И всякий раз, когда звучит учительский гимн, до глубины души чувствуешь: какая это могучая общественная сила – шестьсот тысяч наставников молодежи, объединенных клятвой: «Никогда больше не пошлем наших учеников на поле боя!»

Именно под таким девизом родился после войны Всеяпонский профсоюз учителей («Никкиосо»). Люди, воспитавшие поколение пилотов‑смертников, с болью осознали трагизм своей причастности к превращению школы в слепое орудие милитаристских сил, которые довели страну до национальной катастрофы. Ведь именно раздуванию шовинистического угара служил пресловутый рескрипт «о верности трону, созданному вместе с небом и землей», идея о божественном предназначении Японии, якобы завещанная самим Дзимму – потомком богини солнца и основателем императорской династии.

После капитуляции по требованию союзных держав устои старой школы были разрушены, а учителям была предоставлена свобода политической деятельности. Когда несколько лет спустя, с началом войны в Корее, американские оккупанты сбросили маску «поборников демократизации Японии» и открыто взяли реакционный курс в народном просвещении, им уже противостояла мощная организованная сила в лице Всеяпонского профсоюза учителей.

Не раз предпринимались с тех пор попытки внести раскол в его ряды, сколотить в противовес ему некую педагогическую лигу. Но «Никкиосо», объединяющий в своих рядах около восьмидесяти процентов преподавателей первого‑девятого классов и пятидесяти процентов преподавателей десятого‑двенадцатого классов, доныне остается влиятельнейшей силой в народном образовании; силой, которая формирует умы и сердца почти двадцати миллионов школьников.

Если японским реваншистам приходится пока лишь завидовать многому, в чем их западногерманские собратья давно преуспели, несомненная заслуга принадлежит здесь тем, кто хранит верность клятве: «Никогда больше не пошлем наших учеников на поле боя».

Говорить о «божественном предназначении» Страны восходящего солнца теперь никто не решится. Но все чаще стали заводить речь, что Японии надлежит стать «третьим столпом свободного мира» наряду с США и их натовскими союзниками в Европе. Что же сулила бы стране подобная роль? Быть костылем для прогнивших реакционных режимов в Азии? Неужели южновьетнамские марионетки или южнокорейская клика и есть олицетворение того «свободного мира», который Япония должна подпирать, дабы обрести «национальную цель»?

В сознании нации произошел глубокий сдвиг. Нельзя его недооценивать, но было бы неверно и переоценивать его. Дерево милитаризма срублено, но и не все его корни вырваны до конца.

Есть силы, которые стремятся возродить фанатический ореол вокруг слов «камикадзе» и «Кайтен». На эту тему пишутся книги, снимаются кинофильмы. В военном училище близ Хиросимы открыт монумент, на котором написаны имена 2624 смертников, взорвавшихся вместе со своими самолетами или торпедами.

Разумеется, для ракетно‑ядерного века человек‑торпеда или человек‑бомба – вчерашний день. Если прежде японские фабриканты оружия ухитрялись наживаться на механизации индивидуальных самоубийств, то вернуться к прежнему делу теперь значило бы уготовить подобную участь сразу целому народу.

Как знать, может быть, монументы с именами смертников сослужат службу. Пусть смотрит на них молодое поколение, поднявшееся за послевоенные годы; поколение, которому кое‑кто мысленно примеряет военный мундир.

Трудно придумать более наглядное выражение мысли, к которой приходит каждый японский патриот, задумываясь над судьбами своей родины, над проблемами войны и мира: путь милитаризма и реваншизма может в наш век означать для Японии лишь путь национального самоубийства.

Восхождение на Фудзи

Буду откровенным: когда служитель поднебесного храма выжигал на моем посохе последнее, десятое клеймо «Вершина Фудзи, 3776 метров», – в голове у меня была лишь далекая от поэтического пафоса японская пословица: «Кто ни разу не взобрался на эту гору, тот дурак; но кто вздумал сделать это дважды, тот дважды дурак».

Хотя из десяти этапов древней паломничьей тропы я прошел лишь половину (восхождение начинают теперь с пятой станции, куда проложена платная автодорога), пеший подъем с трех часов дня до трех часов ночи нельзя назвать пустяковой прогулкой. Тем более когда весь опыт альпинизма ограничивается детскими воспоминаниями о груде шлака у котельной во дворе старого ленинградского дома.

Кстати, именно эта груда вставала в памяти, когда я карабкался по бесконечному склону священной японской горы, увязая ногами в пористых острых осколках и въедливом вулканическом пепле.

Фудзи – это тысячекратно увеличенный отвал шлака: та же фактура, тот же цвет от темно‑серого до буроватого, та же крутизна. Впрочем, точнее будет сказать: чем выше, тем круче. Дает о себе знать чуть заметный прогиб склонов, который так любил подчеркивать художник Хокусаи в своих картинах «Сто лиц Фудзи».

За пятой станцией остался шум сосновых лесов. За шестой исчезли всякие следы растительности. Тропа, по словам японцев, пересекает здесь «границу земли и неба». Но чем безжизненней становится склон, тем он многолюднее. Попутчиков столько, что вполне можно обойтись и без проводника.

Между седьмой и восьмой станциями назначен ночлег. В приземистой хижине из лавовых глыб постояльцу дают миску горячего риса, несколько ломтиков соленой редьки, сырое яйцо, место на нарах, пару одеял.

С восьми вечера до часу ночи полагается спать. Но где там! Ощущение такое, будто ты улегся не в горном приюте на высоте 3300 метров, а на перроне вокзала или у дороги, по которой гонят гурты скота. Словно копыта, цокают по камням сотни посохов, звякают бубенчики, привязанные к каждому из них, чтобы путник не отстал в тумане. Ни на минуту не стихают топот, свистки, крики лоточников. Как из вокзального громкоговорителя доносятся голоса проводников, перекликающихся с помощью карманных раций.

Давно стемнело, а люди все идут и идут. Поистине армия на марше через перевал.

Пора двигаться дальше. Вклиниваюсь в строй, и в глазах начинает рябить от пляшущих по камням лучей карманных фонариков. Лучше уж смотреть не под ноги, а по сторонам, тем более что зрелище того заслуживает. Ночное шествие выглядит как сплошная вереница огней, которая начинается где‑то у подножья и, извиваясь зигзагами, уходит в немыслимую высь, к звездам.

Начинает светать. Прибавляю шагу: не пропустить бы восход! Однако общий темп движения, наоборот, замедляется. Торопить впереди идущих бесполезно: им некуда ступить. В предрассветных сумерках видно, что оставшийся отрезок тропы сплошь забит людьми, которые движутся к вершине со скоростью очереди за газетами.

Самое время присмотреться к попутчикам. Идут целые семьи со старыми и малыми («Ну что ты хнычешь! Осталось совсем немного. Помоги‑ка лучше бабушке. Видишь, она и то не жалуется!») Модно подстриженные девушки в джинсах с бахромой несут гитару и проигрыватель с пластинками.

Нестройный хор седовласых мужчин юношески‑задорно поет по‑латыни студенческую песню: врачи‑однокурсники дали зарок совершить это восхождение тридцать лет назад. Учитель рассказывает в мегафон колонне заспанных школьников о природе вулканов. К словам его почтительно прислушивается экскурсия крестьянок с Хоккайдо.

Для двух молодых пар восхождение на Фудзи заменяет свадебное путешествие. («Мы оба работаем в шахте, вот и решили: не все же лазать вниз, надо хоть раз забраться и наверх. По крайней мере, будет что вспомнить и нам и невестам…»)

Пять миллионов экскурсантов приезжают каждый год к подножию Фудзи. Четверть миллиона человек ежегодно совершают восхождение на вершину. В этом пестром потоке совершенно теряются белые одежды пилигримов, бормочущих старинные заклинания: «Да очистятся шесть чувств».

Здесь, как нигде, постигаешь меру народной любви к Фудзи. Здесь убеждаешься, что восхищение ее красотой воплощает тот самый культ родной природы, который сидит в душе японца прочнее всех религий.

Легко понять, какое смятение вызвала в стране весть, что безупречные очертания горы – излюбленный образ японского искусства – находятся под угрозой!

Гора‑святыня, гора‑символ разрушается. Даже издали, из окна экспресса Токио – Осака, на темном конусе Фудзи видна вертикальная белая полоса. Это остатки снега на теневой стороне Большого провала, который глубоким, трехкилометровым шрамом прорезает западный склон.

А уж взобравшись на Фудзи, можно обследовать ее рану почти вплотную. Если пройти на запад по кольцевой тропе, опоясывающей гору на уровне пятой станции, выше по склону видишь ущелье, похожее на разинутую пасть. Начинаясь у вершины, у кромки кратера, оно постепенно расширяется до пятисот метров, а перед чертой лесов сужается вновь, уходя оврагом вплоть до подножья.

Сравнение Фудзи с гигантским отвалом шлака можно отнести не только к поверхности, но и к структуре этой вулканической горы. В японских летописях упоминаются восемнадцать ее извержений, последние из которых произошли в 800‑м, 864‑м и, наконец, в 1707 году, когда даже удаленный на сто километров Токио был засыпан слоем пепла в пятнадцать сантиметров толщиной.

Из этой же бурой пыли и пористых осколков, то есть грунтов рыхлых, непрочных, и сложены склоны горы, если не считать нескольких окаменевших лавовых потоков. Когда стоишь перед Большим провалом, кажется, что его дно поминутно простреливают пулеметные очереди: то тут, то там взметаются облачка вулканической пыли от падающих камней.

Оползни и обвалы учащаются весной, когда из‑под снеговой шапки горы сочатся талые воды, а также в пору осенних тайфунов, когда ливневые потоки катят вниз глыбы застывшей лавы, загромождая ими речные долины у подножья.

Специалисты утверждают, что, если не принять срочных мер, Большой провал вскоре прорежет кромку кратера. Процесс эрозии тогда резко усилится, и через несколько десятилетий Фудзи станет похожа на половину зуба, выщербленного огромным дуплом. О разрушении Фудзи заговорили даже в японском парламенте. Это вызвало взрыв страстей от причитаний, что святыня прогневалась на осквернивших ее людей, до самых неожиданных проектов спасения горы.

Ученые, например, считают, что куда большим кощунством, чем толпы экскурсантов, является спекуляция на народной любви к горе. Восемь страниц телефонной книги занимают названия коммерческих фирм, начинающихся со слова «Фудзи». Дельцы знают, что внутри страны такая марка рождает доверие, а на мировом рынке служит олицетворением Японии. Ученые предложили взимать специальный налог с корпораций, носящих имя священной горы, чтобы на эти деньги вести борьбу с эрозией.

Странный путь? Но более реального нет. Споры выявили лишь неясность в главном: кто же в Японии должен взять на себя это неотложное дело? Местные власти? Но Большой провал как раз служит границей префектур Яманаси и Сидзуока. Государство? Но оно, сколь ни парадоксально, является тут ответчиком в многолетней тяжбе. Служители неба через суд пытаются доказать, что национальная святыня Японии не является государственной собственностью, а принадлежит находящемуся на горе храму.

Пока, однако, могу засвидетельствовать, что споры о завтрашнем дне исчезающей горы лишь подхлестнули интерес к ней. Пусть альпинисты считают Фудзи недостойной своего внимания. Километровая очередь у первой в стране вершины – это уже само по себе достопримечательность, которую не забудешь!

Кому принадлежит святыня?

Еще десять шагов. Еще пять. Вершина! Наконец‑то удалось ступить ногой на высшую точку Японских островов, чтобы увидеть оттуда восход над Страной восходящего солнца.

Внизу в волнах розового света плавают горные цепи – еще более невесомые, чем гряды облаков над океаном. Все зыбко, все фантастично, как в древней легенде о богатыре Изанаги, который сотворил Японию из вереницы капель, сбежавших с его копья.

На высоте 3776 метров сами собой приходят возвышенные мысли. Но вот совет: взобравшись на Фудзи, любуйтесь далями и не приглядывайтесь к самой вершине, не смотрите себе под ноги. Согласен с японцами, что традиционное паломничество делает человека чище. Но четверть миллиона восхождений в год отнюдь не очищают саму святыню.

Вершина Фудзи похожа уже не столько на отвал шлака, сколько на свалку. Повсюду разбросаны консервные банки, пестрые обертки, пустые бутылки.

Древнее заклинание паломников «Да очистятся шесть чувств» перефразировано: «Да очистятся шесть троп к вершине». В конце каждого сезона для уборки горы приходится вызывать воинские части. Кратер дремлющего вулкана из года в год становится все мельче, обреченный на участь мусорной ямы.

На гребне кратера как раз друг против друга расположились храм, похожий на ярмарку, и купол метеостанции, похожий на храм. Храм обращен на север, к японской земле, к полукружьям дуги окаменевших капель с копья Изанаги. Радар метеостанции – на юг, к тихоокеанским просторам.

И если служба погоды устремлена к небесам, то служителей храма волнуют дела сугубо земные. Не следует думать, что они негодуют по поводу осквернения святыни. Храм боится потерять возможность наживаться на человеческом потоке, который делает Фудзи золотоносной горой, пусть даже она при этом становится похожей на свалку.

Восхождение начинается покупкой посоха с бубенцами. За каждое выжженное клеймо нужно доплачивать, так что в итоге он обходится владельцу в четыреста иен. Если вспомнить, что на гору поднимаются двести пятьдесят тысяч человек в год, уже одно это дает сто миллионов! На вершине храм бойко торгует сувенирами, открытками, кока‑колой по шестикратной цене. На станциях путникам предлагают пиво («Имейте в виду: чем выше, тем дороже»).

Но, подсчитывая барыши, храм с растущим беспокойством оглядывается на бурную активность туристских фирм. Чего только не предпринимают они, чтобы вывернуть карманы экскурсантов еще у подножья! Возле автобусных остановок выстроили целый городок аттракционов и макет Фудзи в одну тысячную натуральной величины. Священная гора не любит показываться людям (из Токио, например, она бывает видна в среднем лишь двадцать два дня в году). Те, кому не повезло с погодой, могут сняться на фоне макета – никто не отличит.

Ведущие фирмы соревнуются в строительстве платных автомобильных дорог по нижней, более пологой части склона. Если следом появятся фуникулеры, храм с его бизнесом окажется вытесненным на небеса.

Судебное дело на право владения вершиной Фудзи как раз и возбуждено храмом с целью оградить себя от конкуренции священным правом частной собственности (уповать на него, видимо, надежнее, чем на силу религиозных чувств).

Окружной суд решил дело в пользу храма, оставив во владении государства лишь один процент территории выше восьмой станции. Правительство, однако, тут же обратилось в верховный суд, и, надо полагать, добьется своего. Ибо вершина номер один, помимо всего прочего, имеет в наш век еще и военное значение.

Белый купол метеостанции делает ее похожей на астрономическую обсерваторию. Но стоит там не телескоп, а параболическая антенна одного из самых высоких в мире радаров. Отсюда смотрят не на звезды, а шарят восьмисоткилометровым лучом по тихоокеанским просторам. Отсюда можно обнаружить око очередного тайфуна за двадцать часов до того, как бедствие обрушится на побережье.

Радар, смонтированный на вершине Фудзи, стал центром всех метеостанций страны. А служба погоды в Японии – почетнейшее дело. Поэтому за трудом и бытом шести человек, посменно зимующих на горе, следили с теми же чувствами, что у нас за полярниками на дрейфующей льдине. Тридцатиградусные морозы, разреженный воздух, снежные бураны, из‑за которых врач вынужден по радио лечить тяжелобольного, – вся эта героика стала темой множества репортажей и очерков.

Но вот о куполе на гребне вулканического кратера заговорили совсем с другим чувством. Выяснилось, что управляемый из Токио по радио радар передает копию изображения со своего экрана на американскую базу в Иокосуке, которая обслуживает метеосводками корабли 7‑го флота и дальние бомбардировщики Б‑52, участвующие в боевых действиях против Вьетнама.

Когда‑то вершина Фудзи служила главным ориентиром для американских «летающих крепостей», бомбивших японские города. Теперь ей выпало ориентировать убийц другого азиатского народа.

Местные старожилы помнят со слов своих дедов приметы приближающегося извержения. Но нынешнее поколение окрестных жителей научилось распознавать приближение бедствий иного рода.

Корея, Лаос, Вьетнам – каждой кровавой авантюре американской военщины в Азии предшествовали репетиции на восточном склоне Фудзи. Перед корейской войной именно здесь испытывалась эффективность напалмовых бомб. Потом заповедные леса и взгорья облюбовали для себя «специалисты по антипартизанским операциям» из 3‑й дивизии морской пехоты США. Склоны священной горы стали местом, где совершенствуются в своем ремесле профессиональные каратели.

Не забуду искру тревоги, метнувшуюся по тропе еще в самом начале восхождения, когда со стороны восточного склона вдруг послышался тяжелый грохот.

– Нет, это не обвал, это стреляют американцы, – успокаивали проводники.

Но бесконечная вереница людей, словно по команде, остановилась. Все разом обернулись к подножью, всматриваясь в облачка разрывов. Сколько боли и гнева было в этих взглядах!

Сезон восхождений длится всего два месяца – июль и август. Но как раз летом восточная тропа к вершине то и дело оказывается перекрытой из‑за стрельб. Да что там тропа! Американские военные власти наложили запрет на реконструкцию шоссе, огибающего Фудзи с востока, – нечего, мол, экскурсантам смотреть, как поблизости тренируются «специалисты по антипартизанским операциям».

Как‑то осенью мне довелось проехать по этому шоссе. Оно опоясывает гору, соединяя, как жемчужины ожерелья, пять озер, лежащих у ее подножья.

Автобус мчится среди просвеченных солнцем лесов. Бархатные бабочки кружатся над нетронутой травой опушек. Прямо к бетону дороги клонит колосья дозревающий рис. Женщины срезают и укладывают в корзины тугие мутные гроздья винограда.

Но все это лишь первый план, лишь рамка, за которой глаз все время ищет главное – Фудзи. И все ее сто лиц, раскрывающиеся одно за другим, как на картинах Хокусаи, действительно неповторимы.

То она предстает перед глазами, как серый призрак, плавающий в дымке утреннего тумана, то щедро удваивает свою красоту в глади озер, то – после заката – докрасна раскаляет края своего кратера отблесками ушедшего дня.

– Фудзи – это вулкан правильной конической формы, самая высокая и самая красивая гора в Японии…

Девушка‑экскурсовод смущенно опускает на колени микрофон. Да, человеческие слова здесь слишком бедны. Но легко ли найти другие, легко ли объяснить, почему столь знакомая, даже примелькавшаяся на открытках, веерах, вазах, картинах гора, представ перед глазами, заставляет сердце учащенно биться?

Чем же больше всего впечатляет Фудзи? Может быть, сочетанием своего величия с гордым одиночеством? Первая вершина Японии возвышается как бы на ровном месте. Горы вокруг есть, но небольшие и стоят на почтительном расстоянии, не решаясь заслонить, исказить ее безупречных очертаний.

Фудзи волнует своей картинностью в благородном смысле этого слова. Кажется, перед тобой не явление природы, а произведение искусства…

Автобус вдруг резко тормозит, прижимаясь к обочине. Из‑за поворота вырывается колонна буро‑зеленых грузовиков с зажженными фарами. Они вихрем проносятся по оцепеневшему шоссе. В глазах остаются только огромные белые буквы, написанные на каждой машине: «Боеприпасы».

Хочется зажмурить глаза, хочется убедить себя в том, что это могло лишь привидеться на дороге, проложенной ради того, чтобы священная гора раскрывала перед человеком свои сто лиц.

Фудзи – она по‑прежнему передо мной, но как раз к ней‑то и свернули грузовики со снарядами. Там, на фоне воспетых поэтами склонов, колышется на шесте звездно‑полосатый флаг. У поворота на проселок, где еще не улеглась пыль, белеет щит: «Американская зона. Вход воспрещен японским законом».

Парни с нашивками «Морская пехота США» в такой же степени символизируют политику американской военщины в Азии, в какой Фудзи – Японию. Что толку вести многолетнюю тяжбу, кому принадлежит народная святыня – храму или государству, если как раз она стала местом, где беззастенчиво попираются суверенные права нации? Как бы ни больно было японцу видеть рану, все глубже рассекающую западный склон Фудзи, терпеть бесчинства янки на восточном склоне еще тяжелее. Придет время, и другой суд – суд истории вынесет на сей счет свой приговор.

Я был на Фудзи в день, когда местные жители сорвали назначенные там американцами ракетные стрельбы. На полицейские цепи, преграждавшие доступ на полигон, двинулась колонна крестьянок. Женщины запели песню о всенародной любви к священной горе – песню, которую каждый японец еще в колыбели слышит от своей матери. И строй вооруженных людей в касках, которым по роду службы меньше всего свойственно поддаваться чувствам, дрогнул и отступил.

Окрестные земледельцы, проникшие к мишеням с плакатами: «Фудзи не будет полигоном вьетнамской войны», стали таким же воплощением национального духа, как и сама гора.

Заморские туристы, что приезжают развлечься в Токио, жадно накидываются на сувениры с контуром Фудзи. Для них это марка местной экзотики, вроде наклейки на чемодан.

Да, Фудзи и сегодня остается национальным символом Японии. И будь жив Хокусаи, он написал бы ее сто первый лик. Он изобразил бы не только воронки на теле горы, но и крестьянок, бесстрашно усевшихся на стрельбище. Он напомнил бы, что израненная, но не попранная святыня, символизирующая собой японский народ, – вулкан дремлющий, но не потухший; вулкан, который способен показать свою могучую силу.

* * *

Я закрываю глаза и восстанавливаю образ индустриальной Японии, «европейской», колонизаторской Японии: я вижу первомайские токийские манифестации рабочих, слышу поступь рабочих союзов в красных и белых плакатах; я вижу этих маленьких людей, имеющих – на глаз европейца – одно лицо; я слышу гудки пароходов, фабрик, заводов, паровозов; я обоняю каракатический запах туши в банкирских и заводских конторах; мне кажется, я вижу голые нервы; страна маленьких, черных людей, крепких, как муравьи, эта страна живет очень крепко, очень упорно – тем, чем живет всякая капиталистическая страна, – и как в каждой капиталистически феодальной, империалистической, колонизаторской стране, слышны хряски рабочих мышц, сип машин и видны зори революций, – слышны кряки феодальных осыпей, шепоты преданий старых замков.

Б. Пильняк, Корни японского солнца. Ленинград, 1927

* * *

Японцы странный народ. Они падки до нового в деловой жизни, но консервативны во вкусах и привычках. Они пытливы и скрупулезны в области своей профессии, но небрежны к назначенным встречам, так как мало ценят время. Они прилежны в работе, но очень легко относятся к деньгам и транжирят свои трудовые заработки на какие‑то ребяческие забавы. Под личиной современной цивилизации японцы остались теми же простодушными сентиментальными людьми, какими были всегда. Им присущ артистический темперамент, и они доныне готовы ставить искусство прежде науки.

Ивао Мацухара, Жизнь и природа Японии. Токио, 1964

* * *

Относительно душевных качеств японцев мнения европейцев широко расходятся. Человек, путешествующий ради собственного удовольствия, проведя среди японцев несколько счастливых месяцев, вряд ли скажет о них что‑нибудь плохое. Но старожил‑коммерсант, у которого за плечами столько же десятилетий, сколько у туриста месяцев, вряд ли помянет их только добрым словом.

Вообще говоря, наиболее выпуклые черты японского характера – это верность, преданность, стойкость, самоуверенность, предприимчивость, невозмутимость, любовь к природной красоте, учтивость, выносливость, чистоплотность и счастливая способность извлекать все лучшее из радостей жизни. Теневые же стороны – тщеславие, мстительность, безжалостность, недостаток искренности, правдивости, а также целомудренной воздержанности (последнее касается лишь мужчин).

Джозеф Лонгфорд, Япония и японцы. Лондон, 1912

* * *

Одной из поразивших меня вещей было сходство Японии с Италией. Если китайцев можно сравнить с немцами, то японцы – это итальянцы Востока. Налицо тот же контраст расчетливости и безалаберности. Подобно итальянцам, японцы смешливый, легкомысленный народ, для которого жизнь стоит так мало, что смерти нечего страшиться. Они тоже дети природы по своим манерам, но коварны, мстительны и хитры в сделках. Они тоже прирожденные артисты, с присущей художественному темпераменту леностью. Их бедняки, если не считать одежды, чем‑то напоминают итальянских.

К. Р. Стрэттон, Живописная Япония, 1910

* * *

Не касаясь того, что после войны между американцами и японцами существовали взаимоотношения победителей и побежденных, что всегда затрудняет взаимопонимание, есть много причин, по которым даже в наиболее благоприятных обстоятельствах японо‑американское сближение имело бы мало шансов на успех. С одной стороны перед нами Америка, страна пуританских традиций; прямых, практических людей, лишенных подлинного, постоянного интереса к искусству и духовным ценностям вообще; людей, всегда готовых разрубить гордиев узел. С другой стороны перед нами Япония, чей народ является столь же языческим, как древние обитатели Средиземного моря; люди, которые всегда склонны рассуждать терминами настроения и повиноваться обстоятельствам; чрезвычайно сложный народ, полный древнего страха и новой амбиции, обостренно чуткий ко всем формам красоты, духовным ценностям и эмоциональным порывам; люди, которые, оказавшись перед гордиевым узлом, всегда предпочтут не разрубать его, но завязать вокруг него новый, более крупный, и таким образом скрыть его из виду. Перед нами, по существу, два подхода к жизни, которые столь глубоко несхожи, что трудно даже представить себе более разительный контраст.

Фоско Мараини, Встреча с Японией. Рим, 1959

* * *

За последние сто лет дважды считалось, что старая Япония исчезла бесследно и дважды Запад ошибался в этом: как во времена революции Мэйдзи, так и после второй мировой войны. Многим в США казалось, что годы оккупации полностью переделали Японию на американский лад. Сколь наивной оказалась эта иллюзия!

Я не хочу сказать, что старая Япония сохранилась неизменной. Разумеется, нет. Дело обстоит гораздо сложнее. Старую Японию уже нельзя найти в чистом виде, так же, как никогда не будет новой Японии, полностью отрезанной от прошлого.

Робер Гиллен, Япония. Париж, 1961

* * *

Под воздействием внешних влияний оказались стертыми такие традиционные черты японского характера, как стремление подавлять личные интересы; считать личную выгоду социальным злом. Ослаблены и продолжают слабеть такие черты, как покорность вышестоящим; нежелание брать на себя дополнительную ответственность; привычка видеть в потреблении сверх насущных нужд нечто греховное; неоправданное преклонение перед всем подлинно японским; наконец, эмоциональный взгляд на мир, оценивающий красоту и гармонию превыше функции и этики.

К старым чертам, которые остались более или менее неизменными, относятся прилежание, честолюбие и способность стойко переносить трудности.

Б. Мэнт, Ф. Перри, Японцы как потребители. Нью‑Йорк, 1968

Долг перед вишнями

За годы журналистской работы в Токио мне часто вспоминались слова Маяковского, который считал себя в долгу

…перед вишнями Японии,

перед всем,

о чем не успел написать.

Постоянная гонка за текущими событиями политической и общественной жизни почти не оставляет зарубежному корреспонденту времени для обстоятельного рассказа о самом народе, о чертах его портрета. Перелистываешь потом объемистые папки переданных материалов и с горечью убеждаешься: за шесть с лишним лет так и не успел толком ответить на вопрос: что же они за люди – японцы?

Об этом соседнем народе наша страна с начала нынешнего века знала больше плохого, чем хорошего. Тому были свои причины. Да и то плохое, что мы привыкли слышать о японцах, в целом соответствует действительности и нуждается скорее в объяснении, чем в опровержении. Однако если отрицательные черты японской натуры известны нам процентов на девяносто, то положительные лишь процентов на десять.

Приходится признать, что мы в долгу перед цветущей сакурой, которую японцы избрали символом своего национального характера.

Каково подлинное лицо народа, для портрета которого иностранные авторы часто использовали лишь две краски: либо розовую, либо черную; расписывая либо гейш в кимоно, либо самураев, делающих харакири?

Разумеется, положительная или отрицательная оценка той или иной черты в какой‑то степени относительна, субъективна.

Американец, к примеру, скажет:

– Японцы предприимчивы, но непрактичны. При своих скромных доходах они слишком беспечно относятся к деньгам.

Немец добавит:

– И ко времени тоже. В работе они умеют быть четкими, но в быту отнюдь не пунктуальны. Им как‑то не хватает собранности, умения вести себя в рамках разумного.

Против этого трудно возразить. Хотя русской натуре импонирует как раз то, что японцы даже при бедности не мелочны, при организованности – не педантичны; что они не любят подчинять душевные порывы голосу рассудка.

Японцам присуща широта натуры в сочетании с обостренным чувством собственного достоинства. Пожалуй, наиболее заметно это в отношении людей к деньгам. Японец всегда старается подчеркнуть, что равнодушен к ним (может быть, даже больше, чем на самом деле). Даже дотошные домохозяйки не станут пересчитывать сдачу: это не принято. Если пятеро рабочих зайдут выпить пива, расплатится кто‑нибудь один, и никто не будет всучивать ему потом свою долю: «немецкий счет» здесь немыслим. Мелочность, а тем более скаредность в представлении японцев – едва ли не главный из пороков.

Народу чужды угодливость и подобострастие. Японец замрет в глубоком поклоне там, где, по его представлению, того требует этикет. Но он не станет пресмыкаться перед обладателем тугого кошелька. Заезжих иностранцев Япония больше всего поражает как единственная капиталистическая страна (и притом страна азиатская), где не берут чаевых. Шофер такси, разносчик из лавки вручит сдачу до последней монетки и поблагодарит. Японским дельцам не занимать алчности у зарубежных конкурентов. Однако если взять народ в целом, то его отличает даже не просто честность, а какая‑то моральная чистоплотность в отношении к деньгам.

В разговоре об отрицательных чертах японцев русский человек чаще всего посетует на их непрямоту, на недостаточную искренность в нашем понимании этого слова. Но, узнав народ ближе, вникнув в своеобразие его моральных норм, приходишь к убеждению, что у японцев можно поучиться именно культуре человеческих взаимоотношений, умению людей взаимно оберегать самолюбие и достоинство друг друга.

В своих поступках японец чаще руководствуется интуицией, чем логикой. Своеобразие его противоречивого характера легче почувствовать, чем объяснить. С учетом этого я и старался вести рассказ о нашем дальневосточном соседе.

Япония для советских людей не просто одна из многих зарубежных стран. Природа поселила нас бок о бок. А кому неизвестна истина: у соседа могут быть свои взгляды, склонности, привычки, но, чтобы ужиться с ним, надо знать его характер.

Постараемся же ближе познакомиться с народом, который связывает собственные душевные черты с образом цветущей вишни.

Послесловие

Итак, вы прочли эту увлекательную книгу и, я уверен, с сожалением перевернули ее последнюю страницу; ее автор не только пробудил у вас неистребимый интерес к Японии и японцам, к их образу жизни, складу ума и характеру – он сам вызвал у вас симпатию. Я уверен, что отныне вы не раз будете спрашивать в книжном магазине или в библиотеке, что еще написал Всеволод Овчинников.

Дружески беседуя с вами, он поведал о множестве вещей, не только рассказал о них, но и показал их; перед вами прошли разнообразнейшие картины, отразившие самые различные аспекты и нынешней, ультрасовременной Японии, и Японии старинной, но прежде всего «японской Японии», как выразился автор, – той, что почти не подвержена переменам и присутствует всегда и во всем, сохраняя свое своеобразие и индивидуальность.

Вы знаете теперь и о жизни японцев, об их заработках; о том, чем пахнут по вечерам улицы их городов; о том, как эти люди работают, любят, дружат; об их утонченной вежливости; о технологическом прогрессе промышленности Японии; о ее искусстве, древнем, как мир, и современном, как электроника; о японской кулинарии, следующей девизу «Не сотвори, а найди и открой»; о том, какую роль в жизни этих людей играют цветы и чай; о неприхотливости и в то же время изысканности японского быта; о культе поклонов и извинений; о японской верности как долге признательности; о совести и самолюбии как долге чести, о том, как японец ограничивает себя, и о том, какие неожиданные и порой отвратительные послабления допускает его мораль.

И все это не какая‑либо дань этнографии или экзотике, какую иной раз платят литераторы в погоне за занимательностью или оригинальностью. Нет. Разглядывая своим внимательным взором сложные переплетения жизни, обычаев, человеческих отношений в этой древней и вместе с тем молодой капиталистической стране Востока, Всеволод Овчинников ищет и находит ответы на многие сложные вопросы, которые живо интересуют его как политика, международника: почему так, а не иначе сложилась современная история Японии, правящий класс которой претендует на господствующее положение в Азии, да и не только в Азии.

И еще: не будем забывать, что Япония, как и всякая капиталистическая страна, делится на противоборствующие классы и что марксисты никогда не отождествляли с жестокой и коварной правящей верхушкой империалистических держав широкие народные массы, угнетаемые ими, – именно им, этим массам, принадлежит будущее, и именно они воплощают в себе черты национального первородства, хотя и на их сознание, на их психику оказывает свое губительное, уродующее воздействие строй эксплуатации и угнетения.

Всеволод Овчинников, публицист правдистской выучки, всегда помнит об этом. Вот почему его книга проникнута глубоким интересом и подлинной симпатией к десяткам миллионов японцев.

Чтобы глубже проникнуть в самую суть сложных процессов, происходящих в Японии, нужно постигнуть не только то, что происходит в сфере экономики и политики, но и национальный характер японца–тот характер, который, как образно сказал автор этой книги, «можно сравнить с деревцем, над которым долго трудился садовод, изгибая, подвязывая, подпирая его… Если даже избавить потом такое деревце от пут и подпорок, дать волю молодым побегам, то под их свободно разросшейся кроной все равно сохранятся очертания, которые были когда‑то приданы стволу и главным ветвям».

В том, что дело обстоит именно так, автор убеждает нас не только своими собственными рассуждениями и собранным им обильным фактическим материалом; он подкрепляет их огромным количеством свидетельств многих людей с таким же внимательным взглядом, извлекая доныне звучащие свежо и современно мысли и утверждения из произведений, подчас написанных столетия тому назад.

Так, сообщения «Правды» шестидесятых годов двадцатого века органически сплавляются с высказываниями легендарного Марко Поло из его «Путешествия» – а это год одна тысяча двести девяносто восьмой, – с памятной запиской для московского посла в Пекине Николая Сафария, сочиненной в одна тысяча шестьсот семьдесят пятом году, с необычайно интересными «Записками капитана В. М. Головнина в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах»–кто из нас не зачитывался в молодости ими? – и с великим множеством стародавних манускриптов, и с более близкими к нашей эпохе трудами, и с несметным богатством свидетельств наших современников, выдержки из коих столь щедро рассыпаны по страницам «Ветки сакуры».

Легко себе представить, какой огромный труд потребовался для того, чтобы на свет появилась эта книга. Такой труд по силам не каждому, он требует особого творческого склада, требует одержимости в лучшем смысле этого слова – подлинной увлеченности замыслом. Ну что ж, Овчинникову это по плечу.

Поразительно жаден до жизни этот человек! Я, пожалуй, еще ни разу не встречал столь трудолюбивого журналиста. Подумать только: за годы работы в «Правде» он сумел, как никто другой, изучить Китай, потом Японию, а затем, когда неисповедимые редакционные пути привели его на европейский плацдарм, он начал с той же методичностью и упорством вгрызаться в совершенно новый – уже третий по счету! – каменный слой познания. Правда, главные интересы его остались все же на Востоке.

Впервые я увидел Всеволода Овчинникова без малого два десятилетия тому назад, когда он, будучи совсем молодым человеком, с группой стажеров, набранных нами из выпускников московских учебных заведений, впервые вошел в наш редакционный зал совещаний. Стажерам предстояло начинать с азов, и мы, старшие их товарищи, в меру своих сил и возможностей помогали им делать первые шаги в журналистике.

Молодые люди, что называется, пришлись ко двору. Сегодня почти все они в строю правдистов; у каждого свой почерк, свой характер, свои литературные вкусы и привязанности. Но уменье и вера в себя пришли не сразу. Были раздумья; какой путь избрать, как и о чем писать, к берегу какой страны или континента держать курс. А вот у Всеволода все определилось сразу: прежде всего – Восток!

Ему было в ту пору всего двадцать шесть лет. Но жизнь его сложилась сурово. Он прошел трудную школу. Овчинников принадлежит к тому поколению, которое вступало в сознательную жизнь под грохот артиллерийских залпов и бомбовых ударов второй мировой войны. Он был школьником в Ленинграде, когда началась эта война. Страшная блокадная зима 1941/42 года, потом эвакуация с семьей в далекую Сибирь. Работа в сочетании со школой, учеба в армии – вот только повоевать не пришлось! – и, наконец, институт, изучение трудного китайского языка, диплом с отличием и сразу же – «Правда».

Как уже было сказано, главное направление в творчестве этого будущего журналиста‑международника определилось сразу. Что же касается манеры письма, которую он избрал, то вот она: сплав публицистики и художественной прозы, органическое соединение точности мысли и образности языка.

Овчинникова послали в Китай. Там он почувствовал себя как рыба в воде. Сразу ушел на большую глубину. Копил драгоценный груз наблюдений, испещряя десятки записных книжек своим аккуратным почерком. Я с удовольствием вспоминаю, как он водил меня в 1956 и 1957 годах по улицам Пекина и рассказывал десятки интереснейших историй, каких не прочтешь в книгах.

А потом была Япония. Вы представляете себе, как это было трудно: из одного сложнейшего азиатского мира перейти в другой, не менее сложный. Я, честно говоря, даже опасался тогда: удастся ли Всеволоду этот искус; по собственному опыту знаю, каким трудным бывает такое переключение после того, как ты свыкся со своей первой зарубежной страной. Но вот прилетаю в Токио и вижу, что Овчинников снова на коне. Мы бродим с ним по Гиндзе, летим в Осаку, он водит меня по Хиросиме, и я убеждаюсь, что и Япония стала для него открытой книгой. Теперь он возмужал, набрался опыта. Его работы и с точки зрения литературной формы приобрели большую значительность.

Главы из «Ветки сакуры» были опубликованы в журнале «Новый мир». Тогда вся читающая Москва – без преувеличений – увлеклась ею. Десятки людей расспрашивали меня: «Кто этот автор?», «Наверное, он всю жизнь прожил в Японии?», «Как ему удалось так глубоко изучить духовный склад японского народа?» И мне доставляет большое удовольствие рассказывать, что автор «Ветки сакуры», не какой‑нибудь специалист‑этнограф, и вовсе не книжный червь, и даже не токийский старожил, а просто‑напросто толковый советский журналист, человек с внимательным взглядом и великий труженик, умеющий собирать камушек за камушком, чтобы потом творить из них свою великолепную мозаику.

Хочу добавить, к сведению любителей овчинниковского литературного почерка, что в «Детгизе» совсем недавно вышла еще одна – небольшая по объему, но какая емкая по содержанию! – работа Овчинникова «Тени на мосту Айои» – о Хиросиме. В ней они найдут еще одно свидетельство того, как важно для журналиста это мастерство собирать камушек за камушком. Казалось бы, о Хиросиме уже написано и рассказано столько, что невозможно добавить к этому что‑то новое. Но вот вы раскрываете эту тоненькую книжечку в черной обложке, начинаете читать, и вас сразу же, словно магнитом, притягивают десятки поразительных, совершенно новых для вас деталей, из которых складывается это лаконичное и в то же время очень глубокое повествование. Ни грана патетики, ни капли литературного глицерина. Только детали. Только факты.

…У Овчинникова уже засеребрились виски – на газетной работе время летит стрелой. Он уже стал ветераном «Правды», Но перо его остается молодым, оно стало даже острее, чем было раньше. И я уверен, что он еще много раз порадует читателей своими отличными выступлениями.

Юрий Жуков

[1] Японский художник (1753–1806 гг.), прославившийся как создатель цветных гравюр на дереве.

[2] Иеясу Токугава (1542–1616) – основатель третьей династии военных правителей Японии – сегунов, которая находилась у власти с 1600 до 1867 года.

[3] Так назывался Токио, когда был столицей сегунов – военных правителей Японии.

[4] Семисен – трехструнный музыкальный инструмент.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров