Их быт. В тени под навесом. Дверь в подлинную Японию. Шесть татами. Полутораэтажный Токио. Жизнь на колесах. Их труд. Скученность и простор. Маршрутом художника хиросиге

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 5 из 6Следующая ⇒

Их быт

В тени под навесом

Японский дом – настолько самобытное сооружение, что трудно сказать, кто на кого повлиял: то ли обитатель этого жилища выразил через него свою жизненную философию; то ли, наоборот, японский дом сформировал своеобразные привычки тех, кто в нем живет.

– Строя себе жилище, – говорят японцы, – мы прежде всего раскрываем зонт в виде кровли, чтобы на землю упала тень, а потом поселяемся в этой тени…

Действительно, японский дом – это навес, причем навес над пустым пространством. В жаркий день может показаться, что человек в такой комнате просто уселся посреди своего сада на небольшом затененном возвышении.

Японский дом – это прежде всего крыша, опирающаяся на каркас из деревянных стропил и опор; это кровля, возведенная над пустотой. Здесь нет ни окон, ни дверей в нашем понимании, ибо в каждой комнате три стены из четырех можно в любой момент раздвинуть, можно и вовсе снять.

Когда такие легко вынимающиеся из пазов раздвижные створки служат наружными стенами, то есть выполняют роль окон, они оклеиваются белой рисовой бумагой, похожей на папиросную, и называются седзи. Те раздвижные створки, что делят собой внутренние помещения ц одновременно служат дверьми, оклеиваются плотной раскрашенной бумагой и именуются фусума.

Мало, однако, сказать, что стены японского дома способны раскрываться, превращая его в подобие беседки. Это действительно навес над пустотой, потому что такие раздвижные створки ограждают одно лишь пустое пространство.

Когда впервые видишь внутренность японского жилища, больше всего поражаешься полному отсутствию какой бы то ни было мебели. Здесь нет ни диванов, ни кресел, ни стульев, ни столов, ни буфетов с посудой, ни шкафов с одеждой, ни книжных полок, нет даже кроватей.

Вы видите лишь обнаженное дерево опорных столбов и стропил, потолок из выструганных досок, решетчатые переплеты седзи, рисовая бумага которых мягко рассеивает пробивающийся снаружи свет. Под разутой ногой слегка пружинят татами – жесткие, пальца в три толщиной маты из простеганных соломенных циновок. Пол, составленный из этих золотистых прямоугольников, совершенно пуст. Пусты и стены. Нигде никаких украшений, за исключением ниши, где висит свиток с каким‑нибудь изображением (какэмоно), а под ним поставлена ваза с цветами.

Поначалу рождается вопрос: что это? То ли декорации для самурайского фильма, воссоздающие атмосферу средневековья, то ли сверхсовременный интерьер?

Начиная от презрительных отзывов миссионеров в XVI веке и кончая восторгами многих архитекторов Запада в наши дни, японский дом всегда вызывал самые противоположные толки. Одни считали его самым целесообразным, другие – наиболее далеким от здравого смысла видом человеческого жилья.

Бесспорно одно: традиционный японский дом во многом предвосхитил новинки современной архитектуры. Каркасная основа, раздвижные стены лишь недавно получили признание наших строителей, в то время как съемные перегородки и заменяемые полы пока еще удел будущего.

За четыре столетия до того, как Корбюзье впервые заговорил о минимуме пространства, необходимого для жизни человека, такая мера уже прочно вошла в обиход строителей японских жилищ. Татами есть не что иное, как наименьшая площадь, на которой взрослый человек может сидеть, работать, отдыхать, спать. А поскольку маты эти имеют раз и навсегда установленный размер – немногим более полутора квадратных метров, – комнаты в японских домах также бывают лишь определенной площади: три, четыре с половиной, шесть или восемь татами.

Стало быть, и весь каркас здания: стропила, опорные столбы, балки – должен приноравливаться к этим установившимся традиционным габаритам. Задолго до того, как мы начали думать о стандартизации, префабрикации строительных деталей, она уже существовала у японцев в быту.

Разумеется, как конструктивные особенности японского дома, так и традиционная стандартизация его составных частей порождены постоянной угрозой землетрясений. Хотя деревянный каркас ходит ходуном при подземных толчках, он, как правило, оказывается даже более стойким, чем кирпичные стены. А уж если крыша все‑таки обрушилась, дом можно без особого труда и затрат собрать заново. Всегда поражаешься быстроте, с которой японцы восстанавливают свои жилища, разрушенные стихийным бедствием.

А вот квартал современных многоэтажных жилых домов, которыми так гордился муниципалитет города Ниигата, надолго остался памятником землетрясения 1964 года. Многоэтажные корпуса не обрушились, нет – их железобетонный каркас оказался достаточно прочным. Как деревья, с корнем вырванные бурей, они завалились набок вместе с фундаментами. Я видел людей, которые ходили по стенам этих домов и словно из трюмов вынимали из окон свою домашнюю утварь.

На особенностях японского дома заметно сказалась натура его обитателей. Раздвижные стены отражают стремление слиться с природой, вместо того чтобы отгораживаться от нее. Первородная красота некрашеного дерева, рисовой бумаги, соломенных матов, а также сама сезонность этих материалов (седзи полагается заново оклеивать каждый год, а татами менять раз в два года) также напоминают о близости к природе.

Не только домашний быт, но и прикладное искусство японцев связано с татами. Все внутреннее убранство японского жилища складывалось так, чтобы соответствовать цвету и текстуре этих соломенных матов. Именно жизнь на татами привела к миниатюризации изобразительного искусства, так как японец привык любоваться картиной или вазой, сидя на полу.

Европейская мебель со своими башенными формами нарушила этот привычный эстетический горизонт. Взять хотя бы стул. Случайно ли, что японцы в свое время не включили его в число своих заимствований из Китая? Лишь тысячу лет спустя они приняли его вместе с волной европейской цивилизации, да и то не как домашнюю мебель, а как оборудование для школьных классов и контор. Даже правители Японии издревле предпочитали обходиться без тронов, восседая на подушках, положенных на те же татами.

Что же касается кроватей, то их первыми покупателями в Японии были владельцы борделей. До сих пор кровать чаще всего служит японцу лишь во время его свадебного путешествия, когда он останавливается в туристских отелях, а в дальнейшем – во время его любовных похождений вне семейного очага, потому что дешевые гостиницы, сдающие комнаты на два часа с платой вперед, также обставлены в Японии кроватями.

Обзавестись кроватью – значит использовать целую комнату лишь под спальню, что абсолютно неприемлемо для большинства японских семей. Но даже богатые люди, которым по карману выстроить себе особняк, все‑таки оборудуют спальни в виде традиционных комнат с татами и спят так же, как и их деды.

Татами – это как бы основа японского образа жизни. Едва коснувшись этой золотистой циновки, едва вдохнув ее своеобразный запах, люди инстинктивно перевоплощаются. Позы, жесты, слова – все это само собой наполняется духом традиционной Японии.

* * *

Я смотрю направо и налево. И я вижу удивительнейшее, до сих пор не знаемое мною. Я вижу, как японцы освободились от вещей, освободились от зависимости перед вещью. Народ создал свою архитектуру, которая определена бытом неостывшей земли; грибообразные дома без единого гвоздя и с бамбуковыми стенами, когда японский домик строится в два дня и в японском домике нет ни одной лишней вещи, вообще нет вещей в европейском понятии «вещь»: ни стула, ни шкафа, ни кровати – одно хибати. Будда, пара какэмоно: весь свой скарб японец может снести на плечах.

Борис Пильняк, Корни японского солнца. Ленинград, 1927

* * *

Их любовь к переменам проявляет себя в изменчивости домов, где стены подвижны и комнаты способны менять назначение. Никакие украшения не являются постоянными, будь то картина или цветы в нише. Перемены – да. Но суть всегда остается неизменной. Вот, пожалуй, ключ к японскому характеру.

Перл Бак, Народ Японии. Нью‑Йорк, 1964

* * *

Позади седзи, которые даже сегодня неохотно раздвигаются, чтобы допустить туда иностранца, лежит одна из святынь подлинно японской жизни. Там мы оказываемся в самобытнейшем окружении, которое состоит не только из струганого дерева, соломенных матов и бумажных перегородок, но и включает вдобавок некое невидимое сочетание из привычек, чувств и мыслей.

Робер Гиллен, Япония. Париж, 1961

* * *

Японцы считают, что особенности их домашнего быта унаследованы от далеких предков – обитателей стран южных морей. Они подчеркивают, что японский дом сохранил до наших дней стремление древнего островитянина жить на полу – вернее, на раскрытом помосте, защищенном лишь сверху.

Замечено, что если китайский крестьянин в знойный день прежде всего снимет рубаху, обнажится до пояса, но никогда не станет разуваться, то японец в этом случае поступит наоборот. Вместо сухой жары континента на островах донимает влажная духота, поэтому человек здесь предпочитает, чтобы ему прежде всего обдувало ноги.

Японский дом рассчитан на лето. Его внутренние помещения действительно хорошо вентилируются во время влажной жары. Однако достоинство традиционного японского жилища обращается в свою противоположность, когда его столь же отчаянно продувает зимой. А холода здесь дают о себе знать целых пять месяцев в году – от ноября до марта.

Казалось бы, что Японские острова, которые лежат на широтах Средиземноморья да к тому же омываются теплым течением, должны иметь даже более мягкий климат, чем южная Испания или Марокко. Причина относительно суровой зимы – господствующие здесь ветры с Азиатского материка, которые приносят холодный воздух Сибири. Эти метели засыпают побережье, обращенное к Японскому морю, глубокими снегами.

Горные хребты защищают противоположное, тихоокеанское побережье от снегопадов, однако и там погода зимой стоит хоть ясная, но ветреная. Поэтому крестьянские усадьбы чаще всего стоят в Японии спиной к ветру и лицом к солнцу: вдоль всей южной стороны сельского дома тянется узкий деревянный помост, на котором в солнечные зимние дни обогреваются старые и малые.

По вечерам или в пасмурную погоду единственной заменой такому солнечному обогреву еще недавно была лишь хибати – керамическая корчага с горстью тлеющего древесного угля, которую иностранцы метко прозвали «призраком очага». Возле этого гибрида пепельницы и печки в лучшем случае можно погреть руки.

Если ту же самую корчагу с древесным углем накрыть сеткой и поставить под низенький столик, на который потом сверху кладется ватное одеяло, то это уже будет другая традиционная отопительная система, именуемая ко‑тацу. Члены семьи сидят вокруг котацу за ужином или вечерней беседой, держа ноги под одеялом После войны в японский быт вошли электрические котацу, где тлеющий уголь заменен инфракрасной лампой.

Однако общая концепция отопления осталась прежней. Японцы словно бы смирились с тем, что зимой их жилища нестерпимо холодны. Они довольствуются тем, чтобы согреть себе руки или ноги, не помышляя отопить саму комнату, где они находятся. Зимним утром в Токио нередко можно видеть, как соседи перед уходом на работу разводят на дворе костер из каких‑нибудь старых ящиков или коробок и греют возле него спины. Можно сказать, что в традиции японского жилища нет отопления, а есть обогревание.

Лишь своей кожей почувствовав в японском доме, чем оборачивается его близость к природе в зимние дни, по‑настоящему осознаешь значение японской бани – фуро: это главный вид самоотопления. В повседневной жизни каждого японца независимо от его положения и достатка нет большей радости, чем нежиться в глубоком деревянном чане, наполненном немыслимо горячей водой. Зимой это нередко единственная возможность по‑настоящему согреться за целые сутки.

Залезать в фуро полагается, предварительно вымывшись из шайки, как в русской бане, и тщательно сполоснувшись. Лишь после этого японцы погружаются по шею в горячую воду, подтягивают колени к подбородку и блаженствуют в этой позе как можно дольше, распаривая тело до малиновой красноты. Зимой после такой бани целый вечер не чувствуешь сквозняка, от которого колышется даже картина на стене. Летом фуро приносит облегчение от изнурительной влажной жары.

Существует множество юмористических рассказов о нецивилизованных иностранцах, которые совершали тягчайший грех: намыливались в ванне и загрязняли драгоценную горячую воду для всех тех, кто должен был сидеть в ней потом.

Однако, если присмотреться к японцам в общественной бане или где‑нибудь у горячих источников, убеждаешься, что и они не всегда ведут себя как предписано. Человек подходит с шайкой к крану или прямо к ванне, окатывается раз‑другой и тут же залезает в горячую воду, чтобы согреться и к тому же отмочить грязь. Потом он вылезает, моется мочалкой, споласкивается и уже после этого вновь погружается в воду, чтобы насладиться пребыванием в ней как можно дольше.

Восхищение японской баней несколько остывает после более близкого знакомства с ней. Прикосновение к дереву, может быть, действительно приятнее, чем к эмали или кафелю нашей ванны, а глубина фуро действительно позволяет погружаться по самую шею. Но главный недостаток фуро состоит в том, что к дереву неизбежно прилипают клочки волос, хлопья мыльной пены и что из‑за глубины, а также формы деревянного чана его практически невозможно начисто вымыть и хорошо высушить. По утрам японские домохозяйки нередко используют оставшуюся с вечера теплую воду, чтобы прямо в фуро полоскать белье.

И горожанин и сельский житель в Японии привыкли бывать в бане если не ежедневно, то через день, во всяком случае. Напасти столько горячей воды на каждого человека было бы недоступной роскошью для подавляющего большинства семей. Отсюда и обычай мыться из шайки, чтобы чан оставался чистым для всей семьи. В деревнях доныне сохранился обычай, когда соседки топят фуро по очереди, чтобы сэкономить на дровах и воде. По той же причине в городах еще с прошлого века существуют общественные бани. В Токио, например, ими ежедневно пользуется около двух миллионов человек.

Бассейн такой бани, в котором к вечеру бывает больше голых тел, чем горячей воды, служит главным местом общения для жителей околотка. Обменявшись новостями и набравшись тепла, соседи расходятся по своим нетопленным жилищам.

* * *

Погоды тут такие же, что и в Испании, только зимой куда холоднее.

Родриго де Риверо и Веласко, Дневники. Мадрид, 1609

* * *

Климат здесь так себе: летом в Токио влажно и жарко, как в Вашингтоне, а зимой – если живешь в японском доме – мерзнешь не меньше, чем в Лапландии. Л когда не жарко и не холодно, то обычно идет дождь.

Уолт Шэлдон, Наслаждайтесь Японией. Токио, 1961

* * *

Официальные туристские справочники избегают распространяться о погоде. Они упоминают лишь, что Япония имеет умеренный климат, приводят среднюю температуру зимы и лета, а также годовое количество осадков. Это не случайно, так как в целом японская погода мало радует. На весь год приходится примерно лишь тридцать дней отличной погоды, когда не холодно и не жарко, безветренно и безоблачно. Сверх того найдется, пожалуй, еще примерно тридцать хороших дней, когда один из этих четырех признаков отсутствует. Лучшие месяцы – это апрель и май, октябрь и ноябрь. А для других сезонов на один хороший день в неделю приходится три средних и три плохих.

Б. Мэнт. Турист и подлинная Япония. Токио, 1963

Дверь в подлинную Японию

Личное знакомство с домашним бытом японцев безнадежно начинать с попыток пожить в какой‑нибудь семье. Приглашать гостей к себе домой у японцев не принято. Даже для семейных торжеств обычно снимают специальное помещение.

Погрузиться в атмосферу подлинной Японии очень трудно и вместе с тем очень легко. Для этого достаточно переступить порог рекана – японской гостиницы. Потому что рекан по своему назначению – это улучшенная модель домашнего очага; заведение, которое как бы монополизирует в этой стране функции гостеприимства.

Реканов в Японии так же много, как храмов. И поскольку ночлег в рекане – это, пожалуй, самое глубокое проникновение в японскую жизнь, о котором может мечтать иностранец, настоятельно советую не упускать такого случая.

Давно отмечено, что современная цивилизация стирает местный колорит, ради которого путешественник пересекает континенты и океаны; что туристские отели столь же похожи друг на друга, как и аэропорты. Конечно, в одном из них вас будут обогревать, а в другом охлаждать. Униформа лифтера или горничной, возможно, будет отмечена каким‑нибудь национальным мотивом. Но кровать всегда останется кроватью, а ванна и унитаз останутся самими собой на любой широте и долготе, так же как столики в ресторане, где завтракают, обедают и ужинают, как кресла в холле, где курят, листают журналы или просто дремлют. При любых вариациях тема везде будет одна и та же.

Японская гостиница в этом смысле представляет собой исключение. Объяснить, что такое рекан, легче всего от противного: это отель наоборот.

В отеле турист перед ужином надевает пиджак и галстук и отправляется в ресторан. Питается он в общем зале, а принимает душ или бреется у себя в номере. В рекане же постояльцы моются все вместе, даже в одной и той же воде, а ужинать расходятся по своим комнатам. Причем к столу принято не одеваться, а раздеваться, чтобы чувствовать себя как можно непринужденнее.

Японская гостиница, подобно «машине времени», уносит вас куда‑то в прошлые века. Уже сам вход в нее выглядит так, словно это частный дом, где вы будете не постояльцем, а желанным гостем. Чаще всего это садовая ограда, почти не освещенная, за которую ведет извилистая дорожка между деревьев и каменных фонарей. Подойдя, наконец, к зданию, вы видите чуть приподнятый над порогом навощенный деревянный пол и выстроившуюся на нем шеренгу шлепанцев. Внутри лишь низкая ширма – ни конторки, ни ячеек с ключами.

Помните: вы здесь в гостях! А раз так, не надо удивляться, что комнаты в реканах не запираются и не нумеруются, а носят всякого рода поэтические названия – цветов, гор или рек.

Стоит вам выговорить магическую фразу, с которой вы стучитесь в Японии в любую дверь, а именно: «Прошу прощениям, как хор женских голосов со всех сторон ответит вам: „Добро пожаловать!“

И тут вы почувствуете себя то ли зрителем, то ли соучастником балетной сцены. Из‑за кулис выпорхнут несколько женщин в кимоно, каждая из которых прежде всего отвесит вам церемоннейший поклон, распростершись ниц на полу. Потом они, весело щебеча, помогают вам разуться, разбирают ваши вещи и, топоча крохотными шажками но коридорам, куда‑то вас ведут.

С этого момента вы должны полностью положиться на волю судьбы. Вас не спрашивают, какую комнату вы хотите – с ванной или без, с выходом в сад или без такового. И уж тем более никто не поинтересуется, в какую сумму квартирных вы должны уложиться. Вам тоже не полагается спрашивать: «Сколько это стоит?» Как гость, вы не имеете права выбора, вы лишь с благодарностью получаете то, что вам предлагают. Принято делать вид, что хозяин оказывает постояльцу все возможное гостеприимство в обмен на добровольное денежное пожертвование с его стороны.

Это касается не только комнаты, но и еды. Здесь нет меню, из которого вы могли бы заказать что‑то по своему вкусу. Вас просто накормят ужином и завтраком, по‑прежнему оставляя в неведении относительно цен этих непременных приложений к ночлегу. Единственное, что зависит от вас самого, – это количество сакэ, которое будет согрето к вашему ужину и подано за отдельную плату.

Итак, вас подводят к двери, на которой мастерски выписан иероглиф: сосна, слива или что‑нибудь в этом роде. Служанка, опустившись на колени, грациозно отодвигает створку, и вы, оставив в коридоре шлепанцы, благоговейно шагаете внутрь. Комната в первую минуту буквально ошарашивает своей пустотой, полной обнаженностью всех своих плоскостей. Сразу даже не решишь: то ли это предел утонченного вкуса, то ли своего рода сени, за которыми находится само жилое помещение.

Пока вы раздумываете над этим, одна из служанок, в то время как другие вышли, снимает с вас пиджак и столь же проворно принимается стаскивать ваши брюки. Прежде чем вы сообразите, как вести себя в такой ситуации, она наденет на вас полотняное кимоно, обвяжет поясом и пригласит следовать в фуро.

Рекан – это не просто гостиница, то есть место для временного ночлега. Рекан задуман как заведение, которое давало бы человеку идеал домашнего уюта, о котором он может лишь мечтать в повседневной жизни. А идеал этот выражается не во внутреннем убранстве, потому что все комнаты в японских домах выглядят одинаково; и даже не в угощении, так как японцы в общем‑то равнодушны к пище.

Идеал для них, во‑первых, уединение, поскольку это самая недоступная роскошь в Японии, а во‑вторых, возможность окунуться вместо тесного деревянного чана в какой‑нибудь необыкновенный мраморный бассейн, соединенный с горячими источниками.

Хотя Япония – островная страна, здесь до недавнего времени не было обычая проводить отдых у моря. Более того, море никогда не было связано с романтикой, оно олицетворяло лишь тяжелый, будничный труд.

Отдохнуть и развлечься ездят не к морю, а в горы, где есть минеральные источники, чтобы пять‑семь раз за день окунаться в горячую воду.

Поэтому во всем, что касается фуро, фантазия владельцев реканов не знает предела. В Атами есть гостиница «Фудзия», где баня имеет стеклянные стены, за которыми плавают разноцветные рыбки и колышутся водоросли.

Я никогда не забуду рекан в приморском городке Ито, куда я попал промокший и иззябший после целого дня, проведенного под дождем. Меня сразу же проводили в фуро, и я с наслаждением забрался в бассейн.

Там уже сидели два японца. Вскоре я заметил, что их головы стали перемещаться к противоположному краю бассейна и вовсе скрылись в клубах пара. Двинувшись за ними, я попал в какой‑то тоннель, а потом рядом со мной вдруг оказались ветки с листьями, которые дрожали от падавших сверху капель. Я поднял лицо, увидел чуть в стороне мокрый каменный фонарь, сосну, качавшуюся под ветром, и только тут понял, что нахожусь в саду.

Лежать в горячей воде, видеть над собой темноту ночи и даже чувствовать на своем лице холод дождевых капель – можно ли более контрастно подчеркнуть прелесть домашнего уюта на фоне ненастья?!

Шесть татами

Постигать достоинства традиционного японского дома, вникать в их смысл лучше всего в рекане. Не только потому, что вряд ли кто‑нибудь пригласит вас к себе с ночевкой, но и потому, что для подавляющего большинства японцев подобный идеал жилища существует скорее в мечтах, чем в реальной действительности.

Особенности японского дома порождены не только угрозой землетрясений, влажностью климата и художественными наклонностями японцев. Своеобразнейшее назначение пола, который одновременно служит постелью и заменяет собой прочую мебель, как и раздвижные перегородки вместо окон и дверей, – все это стремление избавиться от тесноты.

Японская комната пуста именно потому, что при своих ограниченных размерах (чаще всего – шесть татами, то есть около десяти квадратных метров) она должна одновременно служить для семьи и спальней, и столовой, и всем, чем угодно. Единственный ставящийся на татами предмет – низенький столик – после ужина боком прислоняют к стене, достают из стенного шкафа тюфяки, свернутые одеяла» и вся комната становится постелью для соответствующего числа людей.

Думаю, что обычай жить на татами укоренился прежде всего как оригинальный способ сберегать пространство.

Может ли выглядеть воплощением художественного вкуса комната из шести татами, если в ней живет целая семья?! Малыши, ползающие по полу, имеют обыкновение протыкать пальцами рисовую бумагу на седзи, опрокидывать миски с едой, отчего на татами остаются несмываемые пятна.

При всей изобретательности японцев по части экономии места такое жилище неизбежно выглядит захламленным, тесным и даже грязноватым. Студент, который обычно снимает комнату из трех татами, сидит там как на дне колодца, стены которого – штабеля книг.

Что же касается близости к природе, то она дает о себе знать лишь сквозняками из всех щелей. Когда горожанин раздвигает седзи, он чаще всего видит перед собой не сад, а находящуюся на расстоянии вытянутой руки стену соседнего дома или гирлянды развешанного белья.

Жилье сейчас самое больное место в японском быту. «Средний японец обеспечен электротехникой лучше, чем одеждой; одеждой лучше, чем едой; едой лучше, чем жильем» – эта ходкая фраза точно выражает суть образовавшихся в послевоенные годы диспропорций.

На взгляд иностранца, особенно человека с русской натурой, японцы в своем семейном бюджете проявляют преувеличенное внимание к одежде, оставаясь поразительно равнодушными к повседневной пище. Конечно, здесь сказывается сложившееся в стране соотношение цен. Синтетическая нить и другие заменители позволили сделать дешевыми и потому доступными товары широкого потребления: одежду и обувь. В то же время продукты питания, особенно выходящие за рамки традиционного рациона, остаются непомерно дорогими. (Стоимость килограмма мяса и пары туфель примерно одинакова.)

Однако присущее японцам отношение к будничной, повседневной пище как к чему‑то сугубо второстепенному в значительной мере коренится в глубине веков. Одежда человека служила в старой Японии символом его общественного положения, а невзыскательность к еде культивировалась как добродетель. Феодальная мораль заставляла семью больше заботиться о том, в чем появиться на улице, чем думать, что будет у нее к столу.

Ничто не создает столь приукрашенного представления об общем жизненном уровне японцев, как внешний вид толпы, которая выплескивается по утрам из станций метро и электрички. Люди одеты хорошо – во всяком случае, не хуже, чем в любой из европейских столиц.

Нужно дождаться полудня, чтобы посмотреть, чем питается этот горожанин в отутюженном сером костюме и крахмальной рубашке. К этому часу в деловых кварталах Токио появляются велосипедисты. Каждый рулит лишь одной рукой, а другой держит поднос, на котором в несколько этажей наставлены миски. Посыльные из харчевен доставляют обед тем, кто трудится за ультрасовременными фасадами из алюминия и зеленого стекла.

Служащие, что сидят в огромном банковском зале, получают разное жалованье. Но чаще всего и курьеры и столоначальники одинаково довольствуются миской горячей лапши. Разница лишь в том, что одни запивают ее бесплатным учрежденческим чаем, а другие ради престижа отправляются потом в соседнее заведение выпить чашку кофе за ту же цену, что и съеденный обед.

Провожая мужа на завод, домохозяйка дает ему с собой бенто – плоскую лубяную или алюминиевую коробку. Рис, положенный туда вместе с кусочком жареной камбалы и несколькими ломтиками соленых овощей, сварен в электрической кастрюле. В остальном же содержимое бенто не так уж много изменилось с военных лет, когда патриотическим обедом называли «флаг с восходящим солнцем» – кружок красной моркови, одиноко положенный на белый рис.

Показательно, что даже теперь на солдатский паек отпускается лишь 4 тысячи йен (то есть 10 рублей) в месяц, хотя армия, укомплектованная из добровольцев, питается лучше, чем народ в целом.

Статистика отметило рост потребления мяса в стране: не так давно оно составляло два килограмма на душу населения в год. Нынче японец съедает за год семь килограммов, то есть столько же, сколько англичанин или француз за месяц. Холодильники, как видно, вошли в японский быт раньше, чем мясо‑молочные продукты.

При нынешних доходах среднего японца питание его могло бы куда больше измениться к лучшему. Но хоть какие‑то перемены в этом направлении налицо. А вот жилищные условия если и изменились, то в худшую сторону. Кажется невероятным, но это так: трудовая семья вынуждена тратить па жилье, как правило, не меньше, чем на питание, а иногда и больше.

Житель японского города знает, что сильнее самой изощренной рекламы действуют на воображение простые листки бумаги, белеющие на фонарных столбах. На них лишь номер телефона и несколько цифр: «Четыре с половиной татами – 6000», «Шесть татами – 9000»…

Цифры на листках означают размеры и месячную стоимость комнат. Подавляющее большинство горожан арендуют жилье у домовладельцев, а шестьдесят процентов сдающихся жилищ – это комната из шести татами. За такое более чем скромное обиталище для небольшой семьи надо платить третью часть зарплаты да еще внести при въезде трех‑шестимесячный залог.

При этом, как ни парадоксально, жилище горожанина, поглощающее у него более трети заработка, отличается от крестьянского отнюдь не своими удобствами, а, наоборот, неудобствами: оно и дорого, и тесно, и далеко от работы.

В Японии у восьмидесяти процентов городских семей есть телевизоры. Но восемьдесят же процентов жилищ не имеют канализации. Кран с горячей водой или центральное отопление – редкость вовсе неведомая для подавляющего большинства горожан. Дома их, как и в деревне, обогреваются солнцем и дыханием, а вентилируются сквозняком. От раздвижных окон и перегородок дует так, что от керосиновых или газовых печек немногим больше толку, чем от стародавних жаровен с углем.

В любом городе, а особенно в предместьях, куда ни глянь, как грибы вырастают новые жилища. Но на девять десятых это такие же примитивные деревянные постройки, как и крестьянские дома, лишенные современных бытовых удобств.

Самое худшее во всем этом – бесперспективность. В Японии умеют строить быстро и добротно. Но тут не увидишь, чтобы на пустыре разом поднимался целый жилой массив.

Городские управы ведут кое‑где постройку современных многоэтажных домов. Но главный тормоз в решении жилищной проблемы – частная собственность на землю. Есть в Японии старая пословица: «Хурма плодоносит на восьмой год, слива на третий». Торговцы недвижимостью переиначили ее нынче на свой лад: «От сливы ждать доходов три года, земля окупается в первый же».

– Мы научились бороться с таким опасным явлением природы, как оседание суши, – говорят японские строители. – Но мы ничего не можем поделать с другим стихийным бедствием – когда земля ползет вверх в своей цене. Это поистине бич наших городов…

* * *

Спрос на землю немыслим. По мере того как город расползается на окружающие его крестьянские поля, труженикам приходится ездить все дальше и дальше (многие из них тратят по пять и даже по шесть часов в день, чтобы добраться на работу и вернуться обратно). Владелец участка близ центра Токио может и пальцем не шевелить, ожидая, пока его земля удваивается в цене каждые два или три года, в то время как у квартиросъемщика нет иного выхода, кроме как платить все больше и больше.

Эдвард Зейденштикер, Япония. Нью‑Йорк, 1962

* * *

Лишь шесть японцев из ста спят сейчас «по‑иностранному» – на кроватях, остальные же девяносто четыре, как и их предки, проводят ночь на полу, состоящем из татами. Сто тридцать фирм, выпускающих ежегодно около миллиона кроватей, всячески рекламируют их удобство и гигиеничность, утверждая, что в тридцати сантиметрах от пола воздух наиболее насыщен пылью. Однако мастеровые, что ходят из дома в дом заменять и подновлять старые татами, не беспокоятся за будущее своего древнего ремесла. Они знают, пока с жильем туго, люди не откажутся от пола, способного служить постелью.

«Правда», сентябрь 1967

* * *

Семьдесят процентов квартиросъемщиков в японской столице имеют по одной комнате на семью. Причем 43 процента из них живут на площади в шесть татами, а остальные 27 процентов имеют лишь по четыре с половиной татами. Эти данные, собранные федерацией домохозяек, показали остроту жилищного кризиса в Токио, где три четверти съемщиков теснятся на площади семь‑десять квадратных метров на семью.

«Правда», октябрь 1968

Полутораэтажный Токио

Излюбленный прием описания больших городов: Москвы с Ленинских гор, Парижа с Эйфелевой башни или Нью‑Йорка с Эмпайр стэйтс билдинг – мало подходит для Токио. Не потому, что границы одиннадцатимиллионного гиганта теряются за горизонтом, а потому, что в его панораме нет таких черт, которые могли бы олицетворять японскую столицу, как Кремль Москву, как Тауэр Лондон или как ворота Тяньаньмынь Пекин. Даже географический центр Токио – императорский дворец – не доминирует над городом и со стороны воспринимается лишь как опоясанный рвом парк.

Токио не может похвастать ни гармонией горизонтальных линий, присущей европейским столицам, ни поражающими вертикалями американских городов. Японскую столицу совершенно не затронул спор современных градостроителей о том, какая планировка лучше – линейная или свободная, потому что ей в равной степени неведомо как то, так и другое.

Токио – это море деревянных домов, преимущественно в один‑два этажа, сгрудившихся так беспорядочно и тесно, словно это мебель, которую кое‑как сдвинули в угол комнаты на время, пока красят пол, сдвинули и забыли поставить на место.

Японцы говорят, что Токио дважды имел и дважды упустил возможность покончить со своей хаотичностью и заново построиться по плану. Первый раз – после землетрясения 1923 года, разрушившего половину города. Второй раз – после американских налетов 1945 года, когда Токио выгорел на две трети и погибло уже не сто тысяч, а четверть миллиона горожан.

Правда, муниципалитет предпринял энергичнейшие меры, чтобы воспользоваться третьим поводом для коренной реконструкции столицы, – подготовкой к Олимпийским играм 1964 года. С тех пор Токио заметно похорошел. Выросло много новых зданий, радующих глаз смелостью архитектурной мысли, безукоризненным качеством строительства, применением новейших отделочных материалов. Новой чертой в облике столицы стали эстакадные автострады.

Однако многое в намеченных планах пришлось уже по ходу урезать из‑за вздорожания земли – той, что надо было выкупать у владельцев вместе с домами, намеченными к сносу. Трехкилометровый проспект Аояма, например, обошелся в три миллиона иен за каждый погонный метр. Его можно было бы во всю длину и ширину оклеить деньгами, ибо заплаченный выкуп составил здесь 85 процентов расходов на реконструкцию.

Больно видеть и другое: застройка этой лучшей магистрали столицы велась без всякого архитектурного надзора. Владельцы крохотных участков в тридцать‑пятьдесят квадратных метров не пожелали уходить с передней линии и понаставили уродливые вытянутые дома по принципу «четыре комнаты одна над другой», а монументальные многоэтажные здания оказались позади.

Япония ныне вправе гордиться талантом своих архитекторов, мастерством своих строителей. При том множестве замечательных зданий, которые были возведены в Токио за последнее десятилетие, лицо японской столицы могло бы неузнаваемо преобразиться к лучшему. Но попробуйте найти точку для панорамного снимка, чтобы каждый увидевший его сказал: какой красивый город! Даже совершенство японской фотоаппаратуры бессильно здесь помочь.

Чтобы сделать удачный снимок первого в городе высотного здания – тридцатишестиэтажного небоскреба концерна «Мицуи», нужен не штатив, а ни более и ни менее как вертолет. Сколько бы вы ни ходили по прилегающим улицам, здание это ниоткуда не смотрится «во весь рост» – оно не служит центром ансамбля, как, впрочем, и Токийская башня, которая, будучи даже выше Эйфелевой, отнюдь не способна украшать город в такой степени, как ее парижская сестра.

Можно по пальцам перечесть архитектурные новинки, которые стоят действительно на виду: олимпийский комплекс Йойоги, гостиница «Отани», газетный трест «Майнити», Национальный театр. В то же время тысячи монументальных зданий затерялись, подобно рассыпанной в беспорядке мозаике, из которой можно было бы составить великолепное панно, если бы архитекторы работали в содружестве с градостроителями.

Итак, Токио остался городом без главной темы, без определившихся архитектурных черт, которые придавали бы индивидуальность его портрету. Лицо Токио – это не улицы и не здания, это прежде всего люди. Токио волнует, поражает и удручает прежде всего как самое большое в мире скопление человеческих существ.

Одиннадцать миллионов жителей! Причем девять миллионов из них обитают на территории в 570 квадратных километров. Это все равно что сселить всю Венгрию в Будапешт. Плотность населения на этом клочке земли из понятия статистического перерастает в осязаемое.

Едва на каком‑нибудь из центральных перекрестков загорается зеленый свет, как с обеих сторон улицы лавиной устремляются встречные потоки людей. Каждый поток неудержимо катится во всю ширину пешеходной дорожки, не имея возможности ни отступить, ни свернуть, потому что по краям этого коридора нетерпеливо дожидаются своей очереди ряды замерших автомашин. Одна человеческая стена с размаху сталкивается с другой, посредине улицы возникают завихрения, как при рождении тайфуна. Автомашины с трудом ликвидируют эту преграду, которая сразу же возникает на противоположной стороне перекрестка.

Японской столице принадлежит мировое первенство не только по числу жителей, но и по остроте проблем, присущих большим городам. Главная из них – это неудержимый рост города‑гиганта. Казалось бы, одиннадцать миллионов человек и полтора миллиона автомашин и так уже до предела заполнили собой этот клочок земли. Но каждый год к ним добавляется еще четверть миллиона жителей и сто тысяч автомашин.

Число последних растет особенно бурно и внушает наибольшую тревогу. В 1950 году в городе было зарегистрировано всего шестьдесят пять тысяч машин. Но едва японское автомобилестроение встало на ноги, его продукция прежде всего хлынула в столицу. За двадцать последующих лет число машин на ее улицах возросло в двадцать раз.

Скопление транспорта с включенными двигателями создает сейчас па перекрестках такой смрад, что во многих полицейских будках пришлось установить кислородные приборы: регулировщики время от времени забегают туда отдышаться, чтобы не потерять сознание.

Даже деревья на центральных улицах не выдерживают и чахнут, и каждый год приходится подсаживать новые. В этом городе‑гиганте, как нигде, много копоти и, как нигде, мало зелени: на каждого жителя приходится лишь по 0,6 квадратного метра парков (в Париже – 8,9; в Лондоне – 9,2).

В часы «пик» над городом кружат полицейские вертолеты, чтобы специальная радиостанция могла информировать водителей о наиболее безнадежных пробках и заблаговременно подсказывать пути объезда. Впрочем, эта вторая задача все больше становится невыполнимой даже при отличной технической оснащенности токийской полиции. Уличное движение, как мрачно шутят токиосцы, превращается в «уличное стояние».

Все большие города мира в той или иной степени страдают ныне от перенапряжения, а порой и закупорки своих транспортных артерий. Но нигде болезнь эта не ощущается так мучительно, как в Токио. Ибо если сопоставить проезжую площадь улиц со всей городской территорией, то в Нью‑Йорке она составит тридцать пять процентов, в Париже – двадцать шесть, в Лондоне – двадцать три, а в Токио – всего лишь десять процентов.

Привычный образ современного города – это ансамбли площадей и проспектов, образованные кварталами многоэтажных зданий. Парадокс Токио состоит в том, что крупнейший город мира в основе своей – потерявшее границы захолустье.

Лишь три процента токийских улиц имеют тротуары, лишь три процента домов представляют собой современные многоэтажные здания. Средний для города коэффициент этажности – 1,6. Даже в центральных районах, где сосредоточено большинство «билдингов», то есть банков, универмагов, отелей, показатель этот не превышает 3,5.

Кое‑где близ станции подземки или электрички в эту неразбериху одноэтажных деревянных домов вкраплены торгово‑увеселительные кварталы. По вечерам там щедро полыхает неон, а в соседних переулках самая что ни на есть сельская глушь: ни фонарей, ни пешеходов. Причем речь идет не о каких‑то окраинах: такова японская столица и в пятнадцати минутах и в полутора часах езды от центра.

Если можно говорить о «чувстве Токио», то им является стихия толпы, воплощенная и в потоках людей, и в столь же беспорядочно теснящихся толпах домов.

* * *

Токио – наиболее японский город из всех, какие я до сего времени видел. Европейское влияние совсем незаметно в этом огромном центре, насчитывающем у себя свыше полутора миллионов жителей и превосходящем своей территорией Лондон, Москву, Нью‑Йорк и все прочие главные города мира. Центр города занимает дворец императора. Торговая часть Токио тянется дальше к востоку. Кто не был здесь, тому трудно представить себе, что такое Гиндза – этот Невский проспект японской столицы. Когда с наступлением вечера вся Гиндза, рынки и лавки освещаются разноцветными бумажными фонариками, то вся эта часть города принимает почти сказочный вид. За Гиндзой тянутся уже жилые улицы города. Они до невероятного узки и кривы. Разобраться в этом крайне запутанном лабиринте однообразных двухэтажных, почерневших от времени деревянных домов почти невозможно.

Д. Шнейдер, Япония и японцы. СПб.., 1895

* * *

Если посетитель подлетает к Токио со стороны Тихого океана ночью, он будет поражен внезапной вспышкой света, космическим взрывом на краю безбрежной мглы. Если он прилетает днем, он увидит под собой огромное пятно серого и коричневого цвета, характерное почти полным отсутствием зелени, а также каких‑либо ориентиров, если не считать нескольких башен, напоминающих о важности радиоэлектроники в современной Японии.

Эдвард Зейденштикер, Япония. Нью‑Йорк, 1962

* * *

Нет ничего хуже, чем сбиться с пути в путанице токийских переулков и тупиков. Даже для коренных жителей этот город остается загадочным лабиринтом. Мало сказать, что его улицы не признают никакого плана – они к тому же анонимны.

В первые дни своей жизни в Токио я заметил на перекрестках оставшиеся еще со времени американской оккупации столбы с указателями: «Авеню Д», «20‑я стрит». Тут же захотелось дать гневную отповедь бесцеремонным янки, посмевшим переиначить на свой лад исконные японские названия.

Однако все мои попытки выяснить у прохожих подлинные имена улиц были тщетны: я слышал в ответ названия трамвайных остановок. Оказывается, Макартур ничего не переименовывал, а лишь предпринял первую и, надо сказать, безуспешную попытку окрестить безымянные токийские улицы.

Лишь накануне Токийской олимпиады 1964 года сорока четырем магистралям японской столицы были даны официальные названия, но при этом возникло множество почти непреодолимых трудностей.

Так, например, Гиндза (Серебряный ряд) – это целый торгово‑увеселительный район, прилегающий к самому оживленному перекрестку в центре Токио. Владельцы здешних магазинов, ресторанов, кинотеатров наотрез отказались менять свой респектабельный адрес. Но ведь нельзя же было дать одно название двум перпендикулярно идущим улицам! Так и осталась на пересечении Харуми‑дори и Тюо‑дори некая нейтральная зона: Гиндза западная и Гиндза восточная, Гиндза пятый квартал и Гиндза второй квартал.

В этом городе без плана, в городе анонимных улиц к тому же отсутствует еще и порядковая нумерация домов. Каждый адрес содержит какие‑то цифры. Но если вы ознакомитесь с картой в ближайшей полицейской будке, вы поймете, что, во‑первых, номера эти идут не по порядку, а отражают последовательность застройки земельных участков, а во‑вторых, нумеруются не сами дома, а кварталы и околотки.

В переулке, где я поначалу жил в Токио, через несколько домов от меня помещался портной, а за углом к нему примыкало здание профсоюза медсестер. Первое время я никак не мог понять, почему мои бандероли с московскими газетами нередко попадают в этот профсоюз.

Когда я воспользовался близостью портного, то был поражен, увидев на подкладке костюма этикетку с моим собственным адресом.

Оказалось, что и у меня, и у моих соседей, и у портного, и у профсоюза медсестер – словом, у всех тех, чьи участки смыкаются друг с другом, образуя околоток, который можно обойти по периметру, один и тот же адрес.

Когда находишься в счастливом неведении подобных сложностей и, знакомясь с японцем, получаешь от него визитную карточку с телефоном и адресом, кажется, что разыскать и встретить этого человека в нужный момент – дело простое.

В конце концов, если не сумеешь проехать сам, возьмешь такси и дашь карточку с адресом шоферу. Но, увы, даже эти профессиональные знатоки города могут ориентироваться в нем лишь зонально. Вместо адреса они в переводе на московские понятия привыкли слышать примерно следующее: Замоскворечье, Серпуховка, направо по трамвайным путям до остановки «Школа».

А дальше уже никакой адрес сам по себе ничего не дает. Дальше шофером такси надо править как запряженной лошадью, говоря ему в нужных местах: «направо», «налево», «прямо».

Эти три японских слова приезжий запоминает относительно быстро. Для четвертой команды вполне годится международное слово «стоп». Беда, однако, в том, что, помимо этих терминов, надо знать, куда ехать.

И тут уже никак не обойтись без карты. Вот почему каждый житель Токио, сговариваясь о встрече, тут же непременно чертит на листке бумаги план: как добраться до условленного места.

Люди, часто принимающие посетителей дома, обычно оставляют пачку отпечатанных на ротаторе схем где‑нибудь в табачном киоске у ближайшей трамвайной остановки. Карты своего местоположения печатают на рекламных спичечных коробках гостиницы, кинотеатры, бары, кафе. Такие графические дополнения к адресу прилагаются даже к приглашениям на официальные приемы.

Но даже листок, собственноручно начертанный адресатом, не избавляет вас от блужданий. Он приоткрывает тайну не больше, чем зашифрованная схема подступов к кладу, спрятанному на необитаемом острове, и сулит столь же богатые приключениями поиски.

Когда ведешь машину сам, благоразумнее всего передать роль штурмана жене, чтобы ответственность за толкование карты лежала на ней. Если же такая схема попадает в руки шофера такси, он никогда не утруждает дополнительными расспросами ни своего пассажира, ни пешеходов на улице, а с завидной уверенностью мчится куда‑то вперед, пока не заедет в тупик.

Когда машина делает отчаянные попытки развернуться, сшибая цветочные горшки и пластмассовые урны для мусора, вас вдруг осеняет: ведь, кроме исполненного тайн чертежа и бесполезного адреса, на визитной карточке есть еще и телефон. Уж тут‑то не может быть загадок!

Вы отыскиваете в ближайшей лавочке автомат, с облегчением слышите в трубке голос вашего знакомого, извиняетесь за опоздание и просите, чтобы он сам, как японец японцу, в двух словах объяснил дорогу шоферу. Инструктаж, однако, затягивается на целых полчаса, а потом вам приходится звонить из разных мест еще, и еще, и еще, ибо объяснить, где в данный момент находится машина, так же трудно, как, понять, куда надо ехать.

Лишь после опросов местных жителей и посещения двух‑трех полицейских будок выясняется, что вместо бензоколонки фирмы «Идемицу», возле которой живет ваш знакомый и которая фигурировала в качестве главного ориентира на его схеме, вы сделали правый поворот у другой, точно такой же бензоколонки той же самой фирмы.

Добравшись в конце концов до места, вы испытываете даже некоторое удивление. Наслушавшись тут же множество куда более страшных историй, вы в назидание рассказываете токийским друзьям о чудесах древней планировки Пекина, где все улицы пересекаются только под прямыми углами и направлены строго по странам света.

Из‑за этого у коренных жителей китайской столицы настолько развилось чувство направления, что вместо слов «направо» или «налево» они говорят: «Идите на север, а на третьем перекрестке поверните на запад». Утверждают даже, что если пекинца с головой накрыть простыней, провезти его по госпитальным коридорам и лифтам и положить на операционный стол, то на вопрос хирурга: «Где болит?», он, не задумываясь, ответит: «На западной стороне живота».

Японцы в таких случаях отшучиваются тем, что их адресная система выдумана для того, чтобы сбивать с толку кредиторов.

* * *

Токио настолько перенаселен, что кажется, даже собакам тут приходится махать хвостом не из стороны в сторону, а вверх и вниз. Токио – это лабиринт без путеводной нити. Пользоваться здесь городским транспортом – значит обрекать себя на казнь; садиться за руль – значит отправляться в бой; ходить пешком – значит совершать самоубийство.

Уолт Шэлдон, Наслаждайтесь Японией. Токио, 1961

* * *

Побывайте на токийском вокзале Синдзюку в половине девятого утра. Каждые сорок секунд к платформе прибывает десятивагонный состав пригородной электрички, набитой втрое сверх его официальной вместимости. Когда распахиваются двери и на место сошедших устремляются новые толпы, вступают в действие бригады «толкачей». Их специально нанимают из крепких мускулами студентов, чтобы запрессовывать пассажиров в вагоны. После отхода поезда платформа бывает усеяна оторванными пуговицами, сломанными каблуками, оброненными в давке шляпами, перчатками, сумочками. На узловых станциях – таких, как Синдзюку, Уэно, Икебукуро, – имеются специальные киоски, где женщина, вытолкнутая из вагона без одной туфли, может взять напрокат шлепанцы. Около пяти миллионов человек ежедневно ездят из предместий на работу в Токио. Зимой транспортная проблема обостряется до предела: пассажир в пальто занимает на 10 процентов больше места. Таким «толкачам» уже не под силу справиться с этой прибавкой.

Сообщение агентства Киодо, январь 1969

Жизнь на колесах

Не следует думать, что Токио единственный в Японии город‑лабиринт. Хаотичная застройка населенных пунктов, узкие улицы и плохие дороги типичны для страны в целом. Это имеет свою историческую подоплеку. Вплоть до 1868 года Япония не ведала колес. Знать передвигалась из города в город на носилках, воины и гонцы – верхом, земледельцы, ремесленники, торговцы, то есть люди низших сословий, могли путешествовать лишь как пешеходы.

Долгое время в Японии вовсе не было дорог, по которым могла бы проехать даже простая повозка, и совершенно отсутствовало пассажирское сообщение. Тем любопытнее, что японцы были одним из первых народов, учредивших правила движения. Врач Самберг, который посетил Страну восходящего солнца в 1770 году, писал:

«Они очень заботятся о порядке на дорогах. Они додумались даже до того, что люди, следующие в столицу, всегда придерживаются левого края дороги, а для тех, кто движется им навстречу, предназначена правая сторона. Вот правило, которое очень пригодилось бы в Европе».

Правда, нынче, то есть двести лет спустя, Японию уже, пожалуй, никто не назовет образцом порядка на дорогах. Если что и соблюдается неукоснительно, так это лишь сама идея левостороннего движения. В остальном же японский водитель настолько привык двигаться в потоке, что обращает очень мало внимания на какие‑либо правила. Когда вместо впереди идущих машин перед ним оказывается пустое пространство, он способен проскочить перекресток не только на желтый, но даже на красный свет.

Полицейские же относятся к нарушителям с совершенно необъяснимой снисходительностью, хотя всего столетие назад любое нарушение дорожных правил немедленно каралось ударом меча. За десять лет до того, как между Токио и Иокогамой была открыта первая в Японии железная дорога, англичанин, ехавший верхом по этому маршруту, был насмерть зарублен за то, что вовремя не сошел с коня при появлении японского вельможи.

Колеса впервые вошли в японский обиход как часть отнюдь не самого славного для мировой цивилизации изобретения: одноосной повозки, в которую впрягался человек. И хотя слово «рикша», так же как слово «кули», привычно ассоциируется с образом старого Китая, обычай ездить на людях отнюдь не относится к числу многочисленных японских заимствований у их азиатского соседа. Сомнительная честь этого изобретения принадлежит американцу Гобле.

Он попал на Японские острова как один из матросов коммодора Перри, «черные корабли» которого были первой попыткой колонизаторов взломать запертые двери феодальной Японии. Ознакомившись со средствами сообщения в Стране восходящего солнца, предприимчивый американец первым наладил производство двухколесных колясок, получивших японское название «дзин‑рики‑ся», что при переводе каждого из трех иероглифов означает «человек‑сила‑повозка». В английском языке слово это трансформировалось в «джин‑рикша» и уже потом вошло в обиход иностранцев не только в Японии, но и в других азиатских Странах просто как «рикша».

История японских железных дорог началась 12 сентября 1872 года, когда из Токио в Иокогаму отправился первый пассажирский поезд. Приглашенные на это торжество высокопоставленные лица поднимались в вагоны так же, как японец привык входить в дом: прежде чем ступить на подножку, каждый из них машинально разувался. Когда через пятьдесят семь минут восхищенные сановники сошли в Иокогаме, они с удивлением и раздражением обнаружили, что никто не позаботился заранее перевезти и расставить на перроне их обувь.

Видимо, именно этот случай на целое столетие вперед отучил японцев отождествлять вагон с жилым помещением. Стоит пассажирам занять свои места, как на пол тут же летят обертки от конфет, кожура мандаринов, газеты, пустые консервные банки…

Железные дороги быстро и прочно вошли в быт японцев. Поезда всегда полны, причем, по крайней мере, треть пассажиров едет не по необходимости, а ради удовольствия. Об утренних приливах рабочей силы из пригородов – разговор особый. Но и в часы затишья циркулируют специальные поезда, битком набитые детворой. Каждая школа организует по две экскурсии в год, планируя их так, чтобы до девятого класса каждый учащийся своими глазами увидел все достопримечательности страны – размеры Японии, а также льготный проезд делают это возможным.

Первое время мне казалось, что, кроме немногочисленных экспрессов со спальными вагонами (расстояния здесь такие, что редко приходится ехать больше восьми часов), ночью в Японии курсируют лишь товарные поезда. Оказалось, что это не так. Пригородные составы, освободившиеся от вечернего «пика», используются в ночные часы, чтобы перевозить крестьянские и студенческие экскурсии по самому низкому тарифу. Осенью, в сезон свадебных путешествий, билеты на скорые поезда можно достать только заранее: их разбирают молодожены.

Куда болезненней входит в жизнь Японии автомобиль. Никому не могло прийти в голову плодить в стране паровозы и вагоны раньше, чем будут проложены рельсы. Между тем с автомашинами получилось именно так: поток их хлынул с конвейера и уперся в бездорожье.

В 1960 году Япония по производству автомашин вышла на пятое место в мире, перегнав Италию, в 1964 году – на четвертое, перегнав Францию, в 1966 году – на третье, перегнав Англию. В 1967 году Япония выпустила три миллиона двести тысяч автомашин, опередив Западную Германию и уступая отныне лишь Соединенным Штатам Америки.

При двадцати миллионах зарегистрированных в стране автомашин иметь на душу населения всего лишь по полметра дорог с покрытием, – такой парадокс не мог остаться безнаказанным. Около пятнадцати тысяч убитых, полмиллиона раненых – вот ежегодный счет жертв уличного движения.

Жизнь на колесах стала нынче уделом народа, который еще столетие назад вовсе не знал колес. Дороговизна жилья вытесняет горожан все дальше в предместья. Если раньше окраины из тесно сгрудившихся деревянных домиков в один‑два этажа тянулись на полчаса, то теперь тянутся на два. Все понимают, что в условиях Японии это вопиющее расточительство земельной площади, что куда целесообразнее было бы строить многоэтажные комплексы – стало бы просторнее жить, легче наладить коммунальное хозяйство. Но из‑за частной собственности на землю, из‑за непрерывного роста цен на нее об этом остается только мечтать.

Японская жизнь издавна подчинялась круговороту четырех времен года. Теперь она пульсирует в суточном цикле приливов к городам.

Их труд

Скученность и простор

Проселочная дорога взбирается вверх, огибая выступы лесистых гор. Как непривычно ощущать величие и покой нетронутой природы, вглядываться в пестреющие маками луга, в лесистые взгорья, что, все гуще лиловея, уходят вдаль к снежной цепи. Как странно шагать одному и слышать одно лишь птичье пение!

От единственного попутчика – крохотного мальчугана с огромным скрипучим ранцем – удается узнать, что автобус ходит здесь лишь дважды в день: ранним утром и поздним вечером (отчего и приходится возвращаться из школы пешком).

Действительно, проехал почтальон на своем красном мотоцикле, и больше никого. Шагаешь по безлюдному проселку и не перестаешь удивляться: неужели это Япония? Та самая страна, где города и поселки срослись воедино, где борозды полей и огородные грядки упираются в заводские корпуса; где о тесноте напоминают даже сиденья в автобусе или кресла в кинотеатре, даже окна и двери, которые не отворяются, а раздвигаются…

Мало кому из приезжих раскрывает Япония свое другое лицо. Существует представление, что необжитые просторы остались лишь на Хоккайдо – самом северном из Японских островов, где на пятую часть территории страны приходится лишь двадцатая часть ее населения. На Хоккайдо японцы смотрят так же, как русские на Дальний Восток или американцы на Дальний Запад.

Хмурый берег Охотского моря. Будто кости на поле брани, белеют выброшенные волнами коряги плавника. Уходят к горизонту пологие взгорья, над которыми тяжело громоздятся облака. На бескрайних пустошах желтеют одуванчики и лениво пасутся коровы. Овраги, поросшие лопухом. Березовые рощицы. Стога сена. Молочные бидоны на дощатых помостах. Редко разбросанные усадьбы с силосными башнями и длинными крытыми поленницами. Таков Хоккайдо.

Но японская Сибирь не только там. Она всюду. Чтобы увидеть ее, достаточно лишь отклониться от традиционного туристского маршрута. Вслед за Токио он обычно пролегает через семь японских городов, население каждого из которых перевалило за миллион, – это Иокогама, Нагоя, Киото, Осака, Кобе, Китакюсю и Фукуока. (Напомним для сравнения, что во Франции, кроме Парижа, нет ни одного города с миллионным населением.)

Эта цепочка перенаселенных человеческих муравейников, беспорядочно разросшихся вокруг портов, образует так называемый Тихоокеанский промышленный пояс.

Но стоит лишь свернуть в сторона от этого продымленного скопища машин и людей, как глазам откроются лесистые горы, реки с пенящимися водопадами, альпийские луга, тихие вулканические озера, дремлющие среди вековых елей. Такова северо‑восточная и центральная часть Хонсю, таков юг Сикоку и юг Кюсю.

Однако границы этой малознакомой нам Японии очень запутаны и извилисты. В отличие от Италии с ее четким разделением на индустриальный север и аграрный юг экономические зоны в Японии как бы перемешаны, создавая своеобразный контраст скученности и простора.

Плотность населения в Японии лишь немногим больше, чем в Германии или Англии, и меньше, чем в Бельгии или Голландии. Теснота здесь бросается в глаза прежде всего потому, что половина населения страны сгрудилась менее чем на полутора процентах ее территории.

Когда в 1868 году Япония вступила на путь промышленного развития, она насчитывала тридцать миллионов жителей. Затем население ее выросло до сорока миллионов в 1891 году, до пятидесяти – в 1912, до шестидесяти – в 1926, до семидесяти – в 1937, до восьмидесяти – в 1948 году, до девяноста – в 1960 и до ста миллионов – в 1967 году. Ныне Япония уступает по числу жителей лишь шести государствам мира: Китаю, Индии, СССР, США, Пакистану и Индонезии.

Территория Японии не так уж мала – триста семьдесят тысяч квадратных километров. Это полторы Англии. Однако японская земля на шесть седьмых состоит из почти не освоенных человеком горных склонов. При рельефе, подобном швейцарскому, плотность населения здесь в пять раз выше.

В Японии по сей день наблюдаешь поразительное соседство безлюдной нетронутой природы и перенаселенных равнин, где города и заводские здания теснят и без того крохотные пашни.

Казалось бы, бурное индустриальное развитие после‑военных десятилетий должно было привести к более равномерному размещению производительных сил, к освоению необжитых мест. Однако произошло обратное. Там, где людей много, население растет быстрее всего. Там, где их мало, оно уменьшается.

Из пятидесяти миллионов человек, сбившихся ныне на площади в четыре с половиной тысячи квадратных километров, то есть на полутора процентах японской земли, двадцать пять миллионов приходится на долю Токио, Осаки и Нагои с их болезненно разбухшими предместьями.

Таково новое для Японии стихийное бедствие, именуемое словом «перекос». Промышленное развитие однобоко тяготеет к тихоокеанскому побережью. И это стало в современной Японии причиной многих зол. Редкая фирма отваживается проникать в глубинные районы. Нужны крупные капиталовложения, нужно время, чтобы их окупить. Большинство новых предприятий предпочитает тесниться вблизи портов – сырье ведь поступает из‑за морей. Рабочая же сила придет к нанимателю куда угодно. А где будут селиться, как будут жить эти люди, промышленнику нет дела.

Тот же пресловутый закон тяготения расщепляет молекулу крестьянской семьи. Земледелец сознает, что и в родных местах многое можно сделать, чтобы поднять доходы.

Но чтобы осваивать горные склоны, создавать сады, ‑виноградники, парниковые хозяйства, разводить свиней или птицу, нужны деньги. А когда весь капитал состоит из пары мозолистых рук, приходится исходить из того, что в цехе или на стройке этими руками можно заработать вчетверо больше, чем на поле. Высадив рассаду или убрав рис, из деревень почти на полгода уходят вереницы сезонников. И оттого, что малообжитые районы находятся в каких‑нибудь четырех‑шести часах езды от Токио, они становятся еще более безлюдными.

Низкие доходы – отток населения – сокращение урожайности – новое падение доходов: вот заколдованный круг, в котором оказалась японская деревня. Наряду с немыслимой теснотой Тихоокеанского пояса в глубинных районах, на которые приходится около трети сельскохозяйственных ресурсов страны, все больше обостряется проблема недонаселенности.

Хотя на хозяйство в среднем приходится лишь по гектару пашни, японское крестьянство почти не осваивает новых земель. Мало того, даже возделанные поколениями предков поля часто оказываются заброшенными.

Женщины надрывают здоровье, пытаясь заменить ушедших в города мужей. Приходят в упадок оросительные и паводкозащитные сооружения – их некому ремонтировать. Органы местного самоуправления не могут свести концы с концами из‑за сокращения налоговых поступлений. Они не в силах удержать врачей, учителей, и в глубинных районах учащаются заболевания, становится все больше школ, где несколько классов размещаются в одной комнате и слушают одного учителя. Даже сельские пожарные дружины приходится, как в годы войны, формировать из пожилых крестьянок.

Японская деревня – это шесть миллионов гектаров пашни на шесть миллионов крестьянских дворов. В старину здесь говорили: горы да море теснят земледельца. Теперь к этому следует добавить еще одно слово: город.

Бывало, заберешься подальше в глушь с фотоаппаратом и все время чувствуешь, будто что‑то мешает взять в кадр подлинный сельский колорит: то яркие пластмассовые ведра на пороге дома, то штабель бумажных пакетов с химическими удобрениями, то мотороллер, прислоненный к бамбуковой изгороди.

Все кажется, что ты еще не выбрался из пригорода, – так много в облике села инородного, купленного, фабричного, – пока не начинаешь понимать, что это и есть характерная черта современной японской деревни.

Внешние приметы отражают суть. Здесь нелегко найти нетронутый сельский пейзаж, но еще труднее найти семью, которая была бы на сто процентов крестьянской. Восемь десятых земледельцев не могут прокормиться со своего надела и подрабатывают на стороне. Если взять крестьянство в целом, то земледелие дает нынче менее половины его доходов.

Японским крестьянам издавна вбивали в голову, что растить рис – занятие более почетное, чем быть ремесленником или торговцем. Из поколения в поколение здесь передавался завет предков: «Земледелие – основа государства». Сам император считается первым из земледельцев и по традиции каждый год собственноручно засевает крохотное рисовое поле возле своего дворца.

И вот оказалось, что две трети этого «почетного сословия» – лишние люди. Мучительный процесс расслоения крестьянства в Японии уже не назовешь стихийным. Он подхлестывается искусственно, он стал правительственным курсом. Суть этой политики состоит в том, чтобы сократить сельское население на две трети – с 36 до 12 миллионов человек.

– Это позволило бы, как говорят у нас в Японии, «одним камнем убить двух птиц», – поясняют чиновники министерства земледелия. – С одной стороны, дало бы индустрии необходимую ей рабочую силу, а с другой – помогло бы укрупнить хозяйства, сделать их более товарными, переместить упор с зерновых культур на животноводство, выращивание овощей и фруктов. Словом, речь идет о рационализации сельской экономики, которая все больше отстает от промышленного развития Японии.

Кто станет оспаривать преимущества крупного хозяйства? Они очевидны. Как бесспорно разумен, особенно в условиях Японии, переход от зерна к высокодоходным товарным отраслям. (При этом имеется в виду, что рис будет закупаться в азиатских странах взамен на японские промышленные товары.)

Дело в том, что суть процесса, который сам по себе отвечает развитию производительных сил, находится в противоречии с формами его осуществления.

Сельское население хотят сократить на две трети. Такая цифра взялась не случайно. Это не что иное, как удельный вес бедноты среди крестьян. Курс, следовательно, взят на то, чтобы дать простор для роста кулацких хозяйств за счет ускоренного разорения их маломощных соседей, которые частью пошли бы к ним в батраки, а частью вовсе покинули деревню.

– Нужна свежая струя, которая отмыла бы гравий, снеся прочь пыль и песок, – философствуют столичные экономисты.

Но подлинные цели правительственной политики разглядеть нетрудно. Это, во‑первых, расчет на то, чтобы окулачить село, вырастить фермерский класс, который стал бы надежной политической опорой правящих кругов, – японский вариант «столыпинской реформы». И это, во‑вторых, расчет на то, что волна разорившихся выходцев из деревни разбавит собой ряды пролетариата, собьет цены на городской труд и подорвет силы организованного рабочего движения…

Политика «американизации сельского хозяйства», как ее порой называют, была провозглашена в 1960 году. В течение последующего десятилетия крестьянское население Японии сократилось с 36 до 24 миллионов человек. Однако утечка лучшей части рабочей силы в города не сопровождается соответствующим сокращением числа хозяйств. Сельскохозяйственное производство осталось таким же раздробленным.

– Земледелие становится у нас уделом матушек, дедушек и бабушек, – сетовал однажды один из министров.

Авторов «новой аграрной политики» заботят, разумеется, вовсе не мозоли на женских и стариковских руках. Замысел укрупнить земельные владения, чтобы окулачить село, натолкнулся на преграду, коренящуюся в национальном характере японцев.

Даже став «кочевником XX века», крестьянин проявил поразительно стойкую приверженность к своему родовому наделу. Сказалось представление о долге потомков перед предками как краеугольном камне морали. В японской деревне исстари господствует право первородства. Отцовскую землю нельзя делить. Ее целиком наследует старший сын. Взамен же он должен не только обеспечить спокойную старость родителям, но и принимает па себя обязанности отца по отношению к остальным членам семьи. Окажись кто‑то из младших братьев в трудном положении, он всегда может рассчитывать на отчий дом как на временный приют хотя бы для своих детей: худо‑бедно, а с голоду они не помрут.

Прежде отхожие промыслы были уделом младших сыновей. Им надо было где‑то на стороне завоевывать себе место в жизни. Для них всегда было трудно сосватать невест. Проблема младшего сына была излюбленной темой японской литературы. Теперь жизнь все перевернула: печать шумит о проблеме старшего сына, ныне уже его сторонятся невесты. Крестьянские девушки понимают, что теперь и глава семьи будет пропадать в отходе большую часть года, а участь его жены – быть пожизненной батрачкой у свекрови на наследственном земельном наделе.

Даже фактически перестав быть земледельцем, японский крестьянин ни за что не хочет расставаться со своим отчим домом и предпочитает кочевать между селом и городом.

Высокие темпы промышленного развития не сгладили, а лишь усугубили контраст скученности и простора. На тех полутора процентах территории, где послевоенные перемены очевиднее всего, они не сделали жизнь людей удобнее, а страну краше.

Я не хочу сказать, что Япония живописна лишь там, где природа ее осталась нетронутой. Разве не волнуют душу созданные поколениями уступчатые террасы рисовых полей, шелковый блеск воды между шеренгами молодых стебельков? Или чайные плантации, где слившиеся кроны аккуратно подстриженных кустов спускаются по склонам, словно гигантские змеи? Или похожие на шеренги солдат мандариновые рощи, где возделаны и засажены даже междурядья?

Ухоженность, отношение к полю как к грядке или клумбе – характерная черта Японии, один из элементов ее живописности. А разве не красят пейзаж бетонная лента Мэйсинской автострады между Нагоей и Кобе или гордый изгиб моста перекинувшегося через озеро Бива?

Человеческий труд способен приумножать красоту природы пропорционально разумности его приложения. Но именно там, где облик Японии в наибольшей степени изменился, бросается в глаза надругательство над красотой, особенно вопиющее там, где ее так умеют ценить.

Современная Япония являет собой как бы двоякий пример для человечества: и положительный и отрицательный. С одной стороны, своим жизненным укладом японцы опровергают домыслы о том, будто механическая цивилизация заслоняет от человека мир прекрасного – ив природе и в искусстве. Но с другой стороны, облик Японских островов тревожнее других уголков Земли предостерегает в наш век против губительных последствий неразумного природопользования.

* * *

Японская земля очень красива, еще не остывшая от вулканов, та земля, которая человеческому труду отдала только одну седьмую часть себя, – пусть так. На самом деле чудесны глазу японские пейзажи вулканов; бухт, гор, островов, озер, закатов, сосен, пагод. Природа Японии – нищая природа, жестокая природа, такая, которая дана человеку назло. И с тем большим уважением следует относиться к народу, сумевшему обработать и возделать эти злые камни, землю вулканов, землю плесени и дождей.

Я смотрел кругом и кланялся человеческому труду, нечеловечески человеческому… Я видел, что каждый камень, каждое дерево охолены, отроганы руками. Леса на обрывах посажены – человеческими руками – точными шахматами, по ниточке. Это только столетний громадный труд может так бороться с природой, бороть природу, чтобы охолить, перетрогать, перекопать все ее скалы и долины. Все, куда ни кинь глазом, где ни прислушайся, все говорит об этом труде, об этом организованнейшем труде. Шесть седьмых земли Японского архипелага выкинуты из человеческого обихода горами, скалами, обрывами, камнями, и только одна седьмая отдана природой человеку для того, чтобы он садил рис.

Борис Пильняк, Камни и корни. Москва, 1935

* * *

Если бы в Париже построили виадук над папертью собора Парижской богоматери; в Версале – маленькую Эйфелеву башню, чтобы смотреть на дворец сверху; если бы металлургические предприятия компании «Юзинор» избрали Лазурный берег местом строительства своих доменных печей; если бы за римским Колизеем появился завод, а на афинском Акрополе – Луна‑парк, мы имели бы нечто сходное с тем ущербом, который наносит Японии неистовая модернизация. Японский капитализм, порой жестокий с людьми, еще меньше церемонится с природой: он слишком спешит. Законы, дающие ему всякого рода права, налагают на него мало обязанностей в отношении общества…

Робер Гиллен, Столетие Японии. Париж, 1967

Для полной иллюзии не хватает лишь светового табло: «Застегнуть привязные ремни». В остальном все напоминает кабину современного реактивного самолета: ряды мягких кресел – по три справа и два слева от прохода; удобная откидная спинка, к подлокотнику можно приладить складной столик; наверху плафоны дневного света; сбоку – индивидуальная лампочка с узким лучом; звонок, возле которого нарисована девушка в пилотке; кондиционированный воздух; а главное – ощущение той предельной скорости, когда стальная птица должна вот‑вот оторваться от земли.

Но разбег все длится и длится, так и не переходя в полет. Ведь мчимся мы не по бетону аэродрома, а по рельсам, мчимся в вагоне экспресса «Хикари» по Новой Токайдо.

Сверхскоростная железнодорожная магистраль унаследовала имя старинного тракта. Токайдо – Дорога у восточного моря – шла от Эдо [[3]] до древней императорской столицы Киото. Тракт имел пятьдесят три станции. На каждой из них верховые меняли лошадей, через одну останавливались на ночлег.

Новая Токайдо протянулась еще дальше, до Осаки. Но все расстояние в пятьсот пятнадцать километров «Хикари» пробегает за три часа. Между Токио и Киото поезд делает теперь лишь одну минутную остановку в Нагое.

Глядишь в окно на проносящиеся мимо города и вспоминаешь великого живописца Хиросиге. В 1832 году он провел этой дорогой коня, посланного сегуном в подарок императору. Впечатления многодневного пути художник воплотил в серии картин «Пятьдесят три станции Токайдо», увековечившей портрет Японии того времени.

Как бы соперничая с этим замыслом, экспресс «Хикари» стремительной кинолентой раскручивает перед глазами панораму Японии наших дней. Сохранила ли она сходство с портретом Хиросиге?

Той же суровой недоступностью веет от гор, теснящих к морю лоскутные поля. С той же покорностью кланяются земле согнутые пополам крестьянские фигуры. Природа, кажется, по‑прежнему свысока смотрит здесь на своего пасынка – человека. Многое ли меняют шагающие по кручам линии высоковольтных электропередач или торчащие над сельскими крышами телевизионные антенны?

Но вон там, слева, где дорога издавна жалась к пенной кромке морского прибоя, экскаваторы грызут седой замшелый утес. Гордо и стойко отбивал он извечное нашествие воли. А теперь половина его уже лежит внизу, где дерзко выдвинулся в море насыпанный, намытый прямоугольник земли. На нем, словно в фантастическом городе, высятся серебристые башни, резервуары, сложные переплетения труб – нефтехимический комбинат на клочке отвоеванной людьми суши.

Когда‑то Ильф и Петров писали о Соединенных Штатах как о стране, где человек и природа состязаются в рекордах. В Японии впечатляет другое: размах там, где, казалось бы, негде да и нечем развернуться. В стране, которая вынуждена ввозить восемьдесят процентов необходимого ей сырья и двадцать процентов продовольствия, природные возможности служат скорее контрастом тому, что творит человеческий труд.

Ведь Япония, которая спускает на воду половину всех строящихся в мире судов и держит первенство по выпуску телевизоров, радиоприемников, фотоаппаратов; которая вышла на второе место в мире по производству автомашин, синтетического волокна и на третье место по выплавке стали, создала свой промышленный потенциал почти целиком на привозных ресурсах. Единственное, чем она наделена в достатке, – это спорые руки и дельные головы.

Еще в 1955 году зарубежные конкуренты могли вовсе не принимать японскую металлургию в расчет – она едва достигла тогда своего довоенного уровня: семи‑восьми миллионов тонн стали в год. Но в 1956 году выплавка стали перевалила за десять миллионов тонн, в 1960 – за двадцать, в 1965 – за сорок, в 1968 – за шестьдесят, в 1969 – за восемьдесят и в начавшемся десятилетии приблизится к ста миллионам тонн, то есть к нынешнему уровню США и СССР.

С середины пятидесятых годов Япония опережает по темпам развития все другие капиталистические страны.

Ежегодно увеличивая объем промышленного производства более чем на десять процентов, она вырвалась в тройку ведущих индустриальных держав мира, уступая лишь Соединенным Штатам и Советскому Союзу.

Мчится поезд – двести километров в час, и мысли теснятся, спеша поспеть за ним. Со времен Хиросиге иными стали не только формы жизни, но и ее ритм. «Пятьдесят три станции Токайдо» донесли до нас панораму страны, наглухо закрытой от внешнего мира, дремлющей накануне пробуждения от феодального сна. В противоположность замкнутости, статичности экспресс «Хикари» уже сам по себе воплощает высокие скорости, стремительные перемены. Об этом и шел разговор в вагоне.

– Как удалось вам, японцам, взять после войны такой разгон? Где разгадка ваших высоких темпов? – допытывался английский журналист.

Отвечал наш попутчик, крупный судостроитель из Осаки. Война, по его словам, ничего в Японии не пощадила, но зато расчистила место. Старье не путалось под ногами. Так что, воспользовавшись плодами научно‑технической революции, можно было заново переориентироваться на наиболее перспективные отрасли: нефтехимию, радиоэлектронику, автомобилестроение, модернизировать металлургию и судостроение. Словом, целиком переоснастить промышленность новинками мировой техники. Вот производительность труда и пошла круто вверх…

– Добавьте, что заработная плата при этом если и повышалась, то гораздо медленнее, оставаясь куда ниже\ западноевропейской, – напомнил я.

– Вы говорите, – снова обратился к осакскому промышленнику англичанин, – что на пустом месте было легче создавать все заново. Но как же начинать с нуля? Чтобы делать деньги, говорят бизнесмены, надо их иметь.

Ответ был тот же, что я слышал от японцев уже не раз: встать на ноги помогла война в Корее. Через пять. лет после капитуляции еще лежавшая в руинах Япония вдруг стала прифронтовой полосой.

Американцам надо было срочно организовать снабжение войск, ремонт боевой техники. Посыпались интендантские заказы. Больше двух миллиардов долларов было впрыснуто в организм частного предпринимательства. Такая инъекция послужила изначальным толчком послевоенной деловой активности.

Доллары, заработанные на корейской войне, были к тому же удачно использованы: массовые закупки новейшего оборудования сопровождались еще более широким импортом зарубежной технической мысли в форме лицензий, патентов и соглашений о техническом сотрудничестве. Ценные новинки выискивались и покупались всюду, где только возможно, в том числе и в СССР (например, метод непрерывной разливки стали). В 1950– 1963 годах Япония потратила на эти цели почти шестьсот пятьдесят миллионов долларов, зато на основе приобретенной технологии получила продукции на тринадцать миллиардов долларов. Импорт зарубежной технической мысли дал стране огромную экономию времени и средств как на научные исследования, так и на внедрение новейших изобретений и открытий в производство.

– К тому же вы, японцы, сравнительно мало тратите пока на военные нужды, всего около одного процента совокупного общественного продукта, – вставил англичанин. – Американцы уже жалеют, что поначалу почти безвозмездно вооружали ваши «войска самообороны». Теперь они спохватились, что без такого бремени Япония быстрее набрала силы, чтобы теснить их на мировом рынке.

– Незначительность военных расходов дает нам примерно пятую часть ежегодного прироста производства, – согласился осакский промышленник. – Но это только прямой эффект, а ведь есть еще и косвенный.

Наш собеседник пояснил свою мысль. Покупая больше, чем кто‑либо, лицензий и патентов, Япония меньше, чем кто‑либо, тратит средств на научные исследования. Другие развитые страны не могут позволить себе этого прежде всего по военным соображениям. Именно заботы о боеспособности вооруженных сил толкают великие державы к самостоятельным поискам последнего слова в науке. Япония же могла пока довольствоваться последним словом в технике, то есть открытиями вчерашнего дня, которые уже перестают быть военным секретом.

Японские предприниматели смело сделали ставку на то, чтобы, не застревая на изобретательстве уже изобретенного, сразу вырваться к переднему краю технического прогресса. Когда расчет оправдался, они пошли по тому пути и дальше: перенимая достижения зарубежной мысли, стали искать им иное применение и вышли на мировой рынок с новой продукцией…

* * *

В чем причины стремительного развития японской индустрии?

Может быть, секрет состоит в том, что внедрение новой техники привело за последнее десятилетие к росту производительности труда в промышленности более чем на 8 процентов в год! Или, может быть, секрет в том, что доля накопления составляет здесь 32 процента совокупного общественного продукта (почти вдвое больше, чем в США)? Может быть, секрет в быстром повышении квалификации рабочей силы, в том, что при всеобщем обязательном девятилетнем образовании трое из четырех детей стремятся окончить двенадцать классов, а один из четырех – продолжает учиться в техникуме или в вузе! Или, может быть, секрет в том, что стране удалось ежегодно расширять свой экспорт на 14 процентов – в два раза быстрее общего прироста мировой торговли, и что в основном экспортируется продукция ведущих отраслей индустрии – машиностроения и химии!

Журнал «Форчун» (США), 1967

* * *

Производительность труда в обрабатывающей промышленности Японии в последние годы была на 97,3 процента выше, чем в Англии, на 87,5 процента выше, чем в ФРГ, и на 59,6 процента выше, чем во Франции. В то же время средняя заработная плата составляла всего 80 процентов английской, 88,8 процента западногерманской и 66,6 процента французской. Если сравнить с Соединенными Штатами, то производительность труда в Японии оказывается ниже всего на 20 процентов, а заработная плата – на 73,3 процента. В результате этого доля зарплаты в издержках производства в Японии в два с половиной – три раза меньше, чем в других капиталистических странах.

Журнал «Новое время» (СССР), 1968

* * *

Промышленность Японии более современна, чем у ее конкурентов. 77 процентов всех японских машин создано менее шести лет назад. Ни в одной индустриальной стране крупные фирмы не имеют, однако, такой задолженности, как в Японии. Более 80 процентов их капитала (в США – 35 процентов) составляют банковские кредиты. Готовность предпринимателей обновлять оборудование и расширять производство ценой больших долгов обеспечила длительный бум в экономике.

Есть еще одна причина успехов Японии: большая разница между крупными и мелкими предприятиями. Первые – это носители технического прогресса, вторые – их рабы. Мелкие производители за бесценок выполняют для крупных фирм самую тяжелую и трудоемкую работу. За их счет Япония часто могла выбрасывать на мировой рынок товары по таким низким ценам, что они оказывались вне конкуренции. В то время как в ФРГ труженики самых мелких предприятий получают около трех четвертей дохода их коллег, работающих в концернах, в Японии эти люди едва зарабатывают одну треть, не имея к тому же ни единовременных вознаграждений, ни льгот по социальному страхованию, ни оплачиваемых отпусков, ни пенсий. Японская официальная статистика сообщает лишь о нескольких сотнях тысяч безработных, однако на мелких предприятиях влачит жалкое существование целая резервная армия, насчитывающая около трех миллионов человек, которая обеспечивает себе прожиточный минимум лишь за счет дополнительных приработков в сельском хозяйстве, преимущественно у родителей‑крестьян.

Журнал «Шпигель» (ФРГ), 1969

* * *

Вот уже пятнадцать лет Япония неизменно выделяет в фонд накопления 30–35 процентов своего совокупного общественного продукта, в то время как другие индустриальные страны лишь 18– 20 процентов. В числе причин этого отметим, что военные расходы Японки составляют одну шестую или одну пятую часть английских, французских и западногерманских, одну десятую часть американских и лишь одну треть итальянских. Кроме того, здесь сказывается поразительная бережливость японцев, которая, в свою очередь, является следствием различных индивидуальных и коллективных факторов – от традиционной умеренности в быту до дороговизны образования.

Япония являет собой едва ли не самый разительный пример данного Марксом определения роли правительства, как «комитета, управляющего делами буржуазии». Развитие экономики тут изучается, контролируется и направляется столь интенсивно, как редко еще где в мире. Достигается это тесным контактом монополий с правительством, а исполнителями их директив служат банки, играющие в Японии более значительную роль, чем в любой другой развитой стране. Достаточно лишь как‑то ограничить или обусловить банковские кредиты (из которых на три четверти состоит капитал даже у крупных фирм], чтобы деловая активность тут же пошла на убыль.

Специфика японской действительности заключается также в сочетании высокосовременной организации производства с традиционным – порой даже феодальным – образом мышления. На японском предприятии странным образом сохранился дух семейственности и цеховщины. Пожилые рабочие получают вдвое больше молодых за ту же самую работу (даже если они трудятся менее эффективно по причине своего возраста). Там, где людей принято нанимать пожизненно, у трудящихся меньше причин противиться быстрому техническому обновлению предприятия.

Журнал «Экспрессе» (Италия), 1969

* * *

Приезжий англичанин бывает шокирован, узнав, что Япония сейчас более образованное общество, чем Великобритания. Японцев, посещающих английские предприятия, поражает там недостаток инженеров. На японских же заводах их обычно больше, чем нужно. Поэтому, как только туда поступает какая‑нибудь зарубежная новинка, эти недогруженные специалисты жадно накидываются на нее, внося уйму предложений о том, что в ней можно улучшить. Так очень несложные усовершенствования подчас позволяют существенно поднять производительность.

Журнал «Экономист» (Англия), 1967

* * *

Мы в Европе еще часто думаем, что японцы нас догоняют. Но это уже не так: они нас перегоняют. Это мы, е сли смотреть на нас из Токио, тащимся в темпе XIX века, тогда как они куда резвее устремились в 2000 год.

Еще задолго до конца столетия тихоокеанское побережье Японии станет сплошной городской зоной протяженностью в шестьсот километров. Экспресс «Хикари» – это предвестник будущего, это метро сверхгорода 2000 года, рождающегося в Стране восходящего солнца.

Газета «Монд» (Франция), 1967

* * *

Японскому национальному характеру присуща как замкнутость, так и восприимчивость. Сосуществование этих двух противоположных тенденций – ключ к пониманию образа жизни японцев.

Япония: земля, народ, культура. Доклад японской комиссии ЮНЕСКО, 1958

* * *

Наиболее врожденной чертой японцев мне представляется их чуткость к окружающей среде. Они умеют приноравливаться к изменившимся условиям быстрее, чем большинство других наций. С чуткостью к окружающей среде связаны такие качества японцев, как гибкость, приспособляемость, проворность, а также острота внимания к деталям и способность к точному подражанию.

С. Л. Галик, Эволюция японцев. Лондон, 1903

* * *

Японское слово «джиу‑джитсу» знакомо, наверное, очень немногим. Но это ключ к уразумению характера японского народа в его отношениях к чужим странам, в этом слове тайна успеха этой удаленной за тысячи миль от Европы страны. Джиу‑джитсу представляет собою целую науку для слабого против сильного. Она учит, что силе нужно противопоставить не силу, а нужно ловко направлять чужую силу для своей пользы. Как каждый самурай прибегал в нужных случаях к джиу‑джитсу, так и все японцы, вместе взятые, прибегают к нему: их отношение к иностранцам не что иное, как джиу‑джитсу.

Япония усвоила себе все наши новейшие изобретения и открытия, испытала все системы, какие она нашла в Европе, и применила их у себя не точно в таком виде, нет, – она применила их настолько, насколько это нужно было для укрепления ее сил. Она воспользовалась Европой как лестницей, по ступенькам которой она взобралась на вершину Дальнего Востока.

Эрнст фон Гессе‑Вартег, Япония и японцы. Берлин, 1904

* * *

Мы говорили, а экспресс «Хикари» иллюстрировал нашу беседу примерами, которые сменяли друг друга как кадры широкоэкранной киноленты. Вот пронеслась мимо Синагава. Во времена Хиросиге здесь была первая из пятидесяти трех станций Токайдо. Там, где художник рисовал харчевни южного предместья Эдо, теперь высится бетонная громада, далеко разнесшая молву о современной Японии.

Длинный фасад облит лучами прожекторов. Он светится в сумерках, словно шкала радиоприемника. Впрочем, именно к такому сравнению, возможно, толкают пылающие на крыше неоновые буквы – «Сони».

– Как вы умудрились обойти столь сильных конкурентов на мировом радиотехническом рынке? – спросил я однажды президента этого концерна господина Масару Ибука.

– Не столько нашей изобретательностью, сколько уменьем схватывать и развивать неиспользованные возможности изобретений других стран, – усмехнулся он. В этой шутке была, однако, не только доля правды; в ней была сама суть. Мысль заменить радиолампы транзисторами родилась не в Японии. Но именно концерн «Сони» первым заинтересовал мир «японской новинкой» – создал карманный транзисторный приемник, доступный массовому потребителю.

Масару Ибука любит повторять, что теряет всякий интерес к продукту, как только он перестает быть новинкой.

Едва выпуск миниатюрных радиоприемников освоили другие японские компании, «Сони» сделала ставку на портативный транзисторный телевизор, который имеет экран с коробку сигарет, умещается в дамской сумочке, Фирма, которая до конца пятидесятых годов вообще не прикладывала рук к телевизионной технике, сумела буквально заполонить этим новым продуктом американский рынок; нашла оружие, чтобы победить конкурентов в стране, где голубые экраны вошли в быт задолго до войны.

«Микротелевизор» еще только входит в моду, а Масару Ибука уже готовит ему смену: домашний видеотайп – аппарат вроде кинокамеры, которым можно снимать на магнитную ленту, а потом воспроизводить изображение на телевизионном экране. Вся техника, что на американских и европейских телестудиях занимает целую комнату, втиснута в размеры обычного магнитофона. Задуманы также видеопластинки, которые позволят не только слышать, но и видеть исполнителей.

Что же дальше? Дальше в мечтах конструкторов «Сони» – настольные электронновычислительные машины, доступные, как соробан – японские костяные счеты. Концерн ведет исследования в этой области. Как движутся они? Об этом рассказывают неохотно. Больше стараются узнать, в каком направлении действуют зарубежные фирмы, чтобы воспользоваться их находками.

В целом расчет японских дельцов оправдался. Но их подход имел и свои отрицательные последствия. Поглощенная больше тем, где найти и как перенять что‑то готовое, японская инженерная мысль в немалой степени утрачивала вкус к дальней перспективе. Нежелание частных фирм самим тратить деньги на научные исследования привело к тому, что многих талантливых ученых переманили американцы.

Увлечение импортом зарубежного технического опыта обернулось отставанием фундаментальных наук. Оно все больше дает о себе знать. Наиболее дальновидные фирмы понимают, что пора уже самим прокладывать новые пути – без этого не выиграешь в конкурентной борьбе.

Будто подсказывая наглядный пример, экспресс «Хикари» замедлил ход, чтобы сделать первую остановку на своем пути. Внизу под эстакадой проплыли улицы Нагои. Потом потянулись корпуса цехов со знакомой каждому японцу маркой «Торэй». Это был завод фирмы «Тойо рэйон» – главного производителя искусственного волокна и изделий из него.

Фирма первой в Японии начала выпускать нейлон, купив патенты в Америке у концерна «Дюпон». Она хорошо нажилась на этом, будучи первой, но понимала, что не останется единственной. Синтетическая нить произвела переворот в текстильной промышленности. Спрос на нее увеличивался из года в год. Однако число желающих погреть руки на этом прибыльном деле росло еще быстрее. Все новые компании вкладывали туда свои капиталы и, несмотря на явно обозначившуюся угрозу перепроизводства, вводили в действие завод за заводом.

Чтобы сохранить за собой лидерство в условиях обостряющейся конкуренции, фирма «Тойо рэйон» выделила солидную долю прибылей на разработку принципиально новой технологии. Был создан институт фундаментальных исследований, нацеленный работать на десятилетия вперед.

Один из результатов этих усилий можно увидеть на заводе в Нагое.

При изготовлении капролактама – сырья для нейлона‑6 – здесь впервые освоено промышленное применение реакции фотосинтеза. Человек воспроизвел нечто подобное тому, что творит солнечный луч в зеленом листе. Да и сама установка похожа на живой организм, на печень великана, опутанную сосудами и капиллярами, по которым таинственными процессами струится жизнь.

Восемнадцать реакторов для фотосинтеза – восемнадцать котлов, где бушует ослепительная зеленоватая стихия. Силу ее постигаешь только у испытательного стенда, где пробуют ртутную лампу в сорок тысяч ватт. А ведь там их множество. В каждом из реакторов заключено вдвое больше света, чем бывает на ярко освещенном стадионе во время вечернего матча.

«Тойо рэйон» намерена предложить покупателям лицензию на новый производственный процесс вместе с полным комплектом оборудования. Такой сдвиг в торговле знаменателен для Японии. Стране, живущей на привозном сырье, несравненно выгоднее продавать оборудование вместе с технологией, чем готовые изделия.

Корпус фотосинтеза на заводе в Нагое показывает, что девиз «Перенимая – опережай» воплощает все более широкий смысл…

– Чуткость к новому – откуда взялось у японцев это качество? Не считаете ли вы, что оно родилось в ответ на принудительную изоляцию времен сегунов Токугава, которые триста лет продержали страну взаперти? – философски заметил англичанин.

– Случилось так, что прежде всех начали перенимать чужое мы, судостроители, – усмехнулся японец. – Причем первым толчком здесь послужил эпизод с русским фрегатом «Диана»…

Произошло это еще во времена Хиросиге, в последние годы его жизни. Сильное землетрясение 1855 года застало у берегов Японии русский фрегат. Гигантской волной «Диана» была разбита и затонула. Команде удалось спастись. Русские моряки попросили разрешить им приобрести материал и нанять плотников, чтобы построить небольшую шхуну для возвращения на родину. В благодарность за помощь судно потом передали в дар Японии.

Внезапный ингерес к опыту чужеземцев был следствием происшедших незадолго до того событий. В серии «Пятьдесят три станции Токайдо» есть картина под названием «Канагава». Хиросиге изобразил тихую бухту, рыбачьи паруса, задумчивые зеленые холмы – место нынешней Иокогамы. Именно здесь в 1854 году появилась американская эскадра коммодора Перри. «Черные корабли», как их прозвали в народе, возвестили об угрозе вторжения заморских колонизаторов. Перед страной встала срочная необходимость создавать современный флот.

Судьба «Дианы» давала удобный случай поучиться. Чертежи, по которым строилось первое в Японии килевое судно, были сделаны рукой русского морского офицера Можайского – будущего изобретателя самолета.

Ровно сто лет спустя Япония стала первым кораблестроителем мира. И кстати говоря, именно в этой отрасли японцы раньше всего завоевали мировое первенство.

В бухте Канагава, которую когда‑то рисовал Хиросиге и где японцы впервые увидели «черные корабли», были спущены на воду морские гиганты водоизмещением свыше ста, а затем и более трехсот тысяч тонн. Здесь, как и в ряде других отраслей, японцам удалось чутко уловить тенденцию. Они предугадали переход к строительству огромных танкеров и встретили его во всеоружии.

Первыми перешагнули за рубеж ста тысяч тонн греческие судовладельцы. Экономическая целесообразность такого пути еще казалась спорной. Япония же решительно пошла по нему, взяв в расчет бурный рост потребления нефти при удаленности большинства индустриальных стран от мест нефтедобычи.

На примере судостроения можно увидеть еще одну примечательную черту японской экономики: осознанное чувство отрасли. Даже в условиях капиталистической конкуренции однородные фирмы ощущают потребность во взаимной координации, сознают необходимость выступать как единое целое при решении многих вопросов.

У предпринимателей есть секреты друг от друга, но, соперничая между собой, они стремятся к повышению общей конкурентоспособности всей отрасли на мировом рынке.

В этом видит свою главную заботу Японская ассоциация судостроителей, по существу выполняющая роль министерства, или, точнее, картеля: она регулирует цены, загруженность заказами, ориентирует компании во всем новом, что делается в стране и за рубежом. На вопрос, что дает ему членство в ассоциации судостроителей, осакский промышленник, не колеблясь, ответил:

– Прежде всего кругозор. В наш век нельзя быть лягушкой на дне колодца.

Мы снова молча глядим на широкий экран вагонного окна, за которым стремительно развертывается панорама современной Японии. Какую же из черт ее портрета прежде всего оставляет теперь в памяти путешествие по Токайдо?

Чуткость к новому? Конечно, Япония сейчас не та, что во времена Хиросиге. Но сколь бы разительными ни были эти перемены, Япония все же меняется по‑своему, по‑японски. Чуткость к окружающей среде издавна присуща японскому характеру, стойкому именно благодаря своей гибкости. Стремление приспособиться к современности отнюдь не означает готовности отказаться от своих национальных черт. Напротив: приспособиться всегда означало для японца уцелеть.

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры