Александр Петрович Сумароков 15 страница

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 15 из 36Следующая ⇒

Яков Иванович Булгаков — один из наиболее толковых выдвиженцев Потёмкина. Подчас ему удавалось совершать невозможное на полях сражений «тайной войны». Это он даже из заточения, из Семибашенного замка, ухитрялся посылать в Россию секретные сведения о турецких военных операциях… В Россию он возвратился героем, его щедро наградили и снова направили туда, где трудно, — посланником в Варшаву. С Державиным он приятельствовал, сам ловко писал стихи…

В отличие от Державина он знал, что 81-й псалом Давидов не так давно переложили и на французский язык… И это переложение, в котором проклинались злонравные монархи, стало одним из гимнов революции.

В тот же вечер к Державину заявился Иван Дмитриев — офицер Семёновского полка, который оказался в курсе интриги… «Вас велено спросить г. Шешковскому (Тайной канцелярии секретарь), почему пишете вы такие дерзкие стихи, которые вы поднесли императрице». Это звучало ох как серьёзно! В Державине обнаружили якобинца. Гаврила Романович вскричал, что не будет ждать ничьих вопросов, что сам намерен выяснить, почему за Давидов псалом его считают якобинцем!

В смятении Державин всё-таки нашёл спасительный выход: написал анекдот с обстоятельными объяснениями недоразумения:

«Александр Великий, будучи болен, получил известие, что придворный доктор отравить его намерен. В то же время вступил к нему и медик, принесший кубок, наполненный крепкого зелья. Придворные от ужаса побледнели. Но великодушный монарх, презря низкие чувствования ласкателей, бросил проницательный свой взор на очи врача и, увидав в них непорочность души его, без робости выпил питие, ему принесённое, и получил здравие. Так и мои стихи, примолвил пиит, ежели кому кажутся крепкими, как пасынковое вино, то они однако так же здравы и спасительны. Сверх того, ничто столько не делает государей и вельмож любезными народу и не прославляет их в потомстве, как то, когда они позволяют говорить себе правду и принимают оную великодушно. Сплетение приятных только речений, без аттической соли и нравоучения, бывает вяло, подозрительно и непрочно. Похвала укрепляет, а лесть искореняет добродетель. Истина одна только творит героев бессмертными, и зеркало красавице не может быть противно.

Подобно, ежели бы спросили меня: с каким намерением переложил я псалом 81-й? я бы ответствовал: не с иным каким, а точно с тем же, как и г. Ломоносов — следующий:

Хвала всевышнему Владыке

Потщися, дух мой, возылать:

Я буду петь в гремящем лике

О Нём, пока могу дыхать.

Никто не уповай вовеки

На сильну власть князей земных:

Их те ж родили человеки

И нет спасения от них.

Когда с душою разлучатся

И тленна плоть их в прах падет,

Высоки мысли сокрушатся

И гордость их и власть минет.

Словом, наше намерение было с ним одно и то же: чтоб небесную истину в стихах и в чистом употребительном слоге сделать понятнее и удобнее ко впечатлению в разуме и сердце».

Этот ответ Державин направил Платону Зубову, Безбородко и статс-секретарю Трощинскому. Императрица прочитала «анекдот» с благосклонной улыбкой, и в очередное воскресенье Державин «увидел императрицу, весьма к нему милостивую и господ придворных, весьма ласковых». Просвещённую Фелицу (слава её мудрой отходчивости!) можно было переубедить литературными средствами…

Державин считал «Властителям и судиям» своей удачей, стремился опубликовать эти стихи, знал, что они производят сильное впечатление.

О французских событиях Державин по горячим следам написал два стихотворения — «Колесницу» и «На панихиду Людовика XVI». Он не ограничился проклятиями революционной толпе, некоторые строфы «Колесницы» звучали крамольно, и перед публикацией Державин их подправил:

Учитесь из сего примеру

Царями, подданными быть,

Блюсти законы, нравы, веру

И мудрости стезёй ходить.

Учитесь, знайте: бунт народный,

Как искра, чуть сперва горит,

Потом диет пожара волны,

Которых берег небом скрыт.

Многих посещали подобные мысли, но мало кто отваживался их открыто высказывать… Революция — это, оказывается, не просто стихийное бедствие, а наказание за беспечность и злоупотребления властителей…

Появилось в бумагах Державина и такое странное стихотворение:

Там с трона Людвиг пал,

А здесь с колен — Милушка.

Надменный смертный, зри!

Ещё рок сильный показал,

Что все его игрушка —

Собачки и цари.

Он несколько раз переписывал эту безделицу — создал не меньше пяти вариантов. Даже название менял не раз: «На смерть Милушки, постельной собачки, во время полученного известия о несчастной кончине французского короля Людовика 16», «На смерть Людовика XVI, короля французского, при получении о которой известия маленькая собачка упала с колен хозяйки и убилась до смерти, 1792 года»… Дату Державин перепутал: Людовик XVI был казнен 21 января 1793 года. Это был скорее вздох о бренности мира, чем плач по убиенному королю…

А ведь Радищев ещё за десять лет до этого грезил о суде над монархами:

Надежда всех вооружит

В крови мучителя венчанна

Омыть свой стыд уж всяк спешит.

Меч остр, я зрю, везде сверкает

В различных видах смерть летает

Над гордою главой царя.

Ликуйте склепанны народы

Се право мщения природы

На плаху возвело царя.

Революции не приходят без буревестников, как не случаются они и без вины правителей. Многие в Европе накликали мятеж, бравировали правом нации на восстание. Ибо, как изрекал Дидро, «всякая власть, основанная только на насилии, насилием же свергается». В России Радищев был едва ли не первым и одним из немногих таких буревестников. Только не нужно воспринимать его как желчного отщепенца (каковых немало было и среди аристократии, и среди интеллигенции). «Твёрдость в предприятиях, неутомимость в исполнении суть качества, отличающие народ российский».

Державин остался невысокого мнения о литературных достоинствах радищевского «Путешествия». Много лет впечатляла умы легенда, что именно Державин «донёс» на Радищева императрице. Александр Николаевич действительно именно ему прислал один из экземпляров повести. Но, судя по запискам Храповицкого, императрица не сразу установила автора крамольной книги, которую читала. Если бы Державин ей преподнёс эту книгу — вероятно, он назвал бы автора. Установлено, что о книге Фелица узнала от Шешковского. Кстати, свой экземпляр «Путешествия» имелся и у Козодавлева. А Державин вполне простодушно в разговоре с Дашковой упрекал автора «Путешествия» в незнании русского языка.

Очень возможно, что именно Державин написал самую насмешливую эпиграмму на Радищева:

Езда твоя в Москву со истиною сходна;

Некстати лишь смела, дерзка и сумасбродна;

Я слышу на коней ямщик кричит: вирь, вирь!

Знать, русский Мирабо, поехал ты в Сибирь!

По крайней мере, насмешки над первым русским революционером Державину пришлись по душе.

КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

Ещё в августе 1785 года управа, распределявшая петербургскую землю под застройку частным лицам, выделила Державину «два порозжих места» на углу Невского проспекта и Фонтанки, напротив Аничкова дворца. Место завидное и просторное, более 600 квадратных сажен. Державин обязался в течение пяти лет застроить его «регулярным каменным строением». Труднёхонько было исполнить это обязательство, не прибегая к злоупотреблениям, а Гаврила Романович принципиально не брал взяток, хотя принимал приношения меценатов. Представим себе: даже в годы строительства дома Державин не воровал! Трудно поверить, но это так. Проект огромного трёхэтажного дома составил, разумеется, Николай Львов. Державин и Львов всё продумали, не забывая и о презренном металле: корпус, выходивший на Невский, они намеревались сдавать внаём купцам, там предполагалось открыть торговую залу. Но вот Державин, уж такова губернаторская доля, уехал в Тамбов — и с планами пришлось распрощаться. Землю передали другому счастливцу.

Только в 1791 году мечта о собственном доме в Петербурге стала, как говаривали в XX веке, обретать реальные очертания. Приятель Державина, Иван Семёнович Захаров, продавал уютный, хотя недостроенный и запущенный дом на набережной Фонтанки. Величественные своды выглядели заманчиво, но это предприятие сулило необозримые расходы.

Хороших квартир и в современной России намного меньше, чем тех доброхотов, что мечтают в них поселиться. Богатых домов в екатерининском Петербурге тоже не хватало на всех желающих, а потому очаровательные мелочи, связанные с обустройством интерьеров, стоили дорого.

Захарову Державин заплатил 26 тысяч — и стал собственником недостроенного каменного дома с участком земли, на котором грудились ещё и деревянные постройки. Лето 1791 года ушло на хлопоты по обустройству усадьбы. Занималась этим главным образом Катерина Яковлевна. Работу вёл зодчий, приглашённый прежними хозяевами, — Пильников. Державин, конечно, хотел пригласить на эту роль Львова и даже начал писать стихотворное послание к нему — до сих пор не вполне расшифрованное по неразборчивым черновикам:

Зодчий Аттики преславный,

Мне построй покойный дом,

Вот чертёж и мысли главны

<…> написаны пером.

На брегу реки Фонтанки…

Иль отстрой только средину,

Поколь денег наживу.

А другую половину

Ты тогда уже дострой.

Но Пильников знал этот дом «от и до». Львову пришлось ограничиться советами. Строительство — накладное дело! Сразу и не осилить. Державин закладывает деревни, бросает на распыл часть приданого Катерины Яковлевны — и всё равно денег не хватает. Рачительная хозяйка завела «Книгу о издержках денежных для каменного дома. С августа 1791 года».

Заглянем в эту тетрадь: «За молебен священнику при закладке — 1 рубль. Посеребрить артели — 2 рубля. За переноску досок на вино и угощение рабочим — 30 копеек. На пир работникам 9 рублей 95 копеек. На вино мужикам — 37 &#189; копеек, гончарам — 20 копеек, извощикам — 1 рубль 50 копеек. Маклеру — 1 рубль». И таких затрат — без конца и края, день за днём.

А ещё — обустройство сада и двора, но в первую очередь — мощение двора. Всё должно быть как на лучших столичных улицах. В контракте от 29 апреля 1793 года сказано, что крестьянин Матвей Тимофеев берётся исполнить следующие работы по благоустройству двора: «Счистить, сравнять по ватерпасу, дабы в трубу был спуск воды, усыпать весь двор песком вышиною на четверть, а сверху песку выкласть морским булыжным камнем в линейках и крестах, крупный камень на ребро, а мелкий в клиньях востряками вверх и защебенить мостовую красным щебнем из кирпича… У стен сделать возвышенные площадки для проходу пешим так точно, как мне показано было».

В архиве Державина сохранился контракт и со столяром-краснодеревцем Иоганном Гратцем от 22 января 1792 года, по которому тот должен был изготовить для кабинета девять книжных шкафов, большой письменный стол «с подъёмным налоем» красного дерева, маленькое квадратное в плане бюро («в полтора аршина») с одним ящиком и диван с двумя шкафами по сторонам, тоже из красного дерева. При этом специально оговаривалось, что мастер обязуется «всё оное сделать так, как договаривался с Николаем Александровичем Львовым».

В конце 1790-х годов, когда финансовые дела Державина поправились, пришло время для новых крупных строительных работ. Справа и слева от основного корпуса, параллельно набережной Фонтанки выросли ладные двухэтажные пристройки, садовый фасад которых оформлен ионическими полуколоннами. Восточное крыло заняла большая столовая, в которой устраивали танцы; впрочем, стареющий поэт не был до них охотником. К столовой примыкали подсобные помещения, вроде буфетной комнаты, а также гостевые апартаменты. В западном крыле сотворили великолепный парадный двусветный зал с хорами, которые опирались на колонны, облицованные искусственным мрамором. Простенки между окнами украсили сдвоенные условные колонны. В соседнем помещении устроили домашний театр, не хуже публичных театров, даже уютнее.

В нижнем этаже центральной части дома заново отделали гостиную, в которой висел огромный (примерно три на два метра) портрет Державина кисти Тончи.

После смерти Дарьи Алексеевны, второй жены Державина, дом купила Римско-католическая коллегия. Не было у Державина наследников… В 1920-е годы дом стал жилым, в величественных залах устроили коммунальные квартиры. Зато в наше время там воссоздали первоначальную обстановку.

По соседству с Державиным возводил хоромы полковник Михаил Антонович Гарновский, сотрудник Потёмкина во многих начинаниях — между прочим, и в строительстве Таврического дворца. На этих праведных трудах полковник разбогател фантастически. Оборотистый Гарновский строил дом на продажу — он надеялся, что его втридорога купят для одной из великих княжон. И — дал волю дикой фантазии. Его дом превышал установленные законом размеры — и затмевал Державину солнце. Державин пожаловался на него в полицию, а заодно написал многозначительные стихи — «Ко второму соседу»:

Почто же, мой вторым сосед,

Столь зданьем пышным, столь отличным

Мне солнца застеняя свет,

Двором межуешь безграничным

Ты дому моего забор?

Ужель полей, прудов и речек,

Тьмы скупленных тобой местечек

Твой не насытят взор?

Поэт напророчил соседу трудные времена:

Кто весть, что рок готовит нам?

Быть может, что сии чертоги,

Назначенны тобой царям,

Жестоки времена и строги

Во стойла конски обратят.

И добавил извечное: «С сумой не ссорься и тюрьмой». В который раз Державин оказался провидцем: при Павле Грановского осудили как растратчика, а дом продали за долги. Вскоре там расположились казармы Измайловского и Егерского полков.

Державину вообще к лицу пришлась маска честного скромника среди сверкающего алмазами бомонда. В «Приглашении к обеду» он писал:

Приди, — и дом, хоть не нарядный,

Без резьбы, злата и сребра,

Мой посети: его богатство —

Приятный только вкус, опрятство

И твёрдый мой, нельстивый нрав.

Трудно сказать, почему Державин считал обстановку в своём дворце ненарядной и скромной. Разве что по сравнению с императрицами и их фаворитами… А вообще даже на аристократическом фоне дом впечатлял изысканными интерьерами. И резьба там как раз имелась. Сегодня здесь музей, всё устроено на уровне исторической правды — и мы можем убедиться, что Гаврила Романович в преклонном возрасте жил вовсе не в хижине. Как-никак, не последний человек в окружении блистательной императрицы, хотя и не взяточник.

КАБИНЕТ-СЕКРЕТАРЬ

Приятный, острый Храповицкий уже несколько лет служил статс-секретарём императрицы. Он был младше Державина на шесть лет, но давненько достиг высокого положения. Ещё в 1781 году занял заметный пост в Сенате, стал управляющим экспедицией о государственных расходах и доходах. Эрудиция Храповицкого в щекотливых бюджетных вопросах не вызывала сомнений у первых лиц государства. Натренированная память позволяла ему оперировать точными данными, в случае необходимости он толково мог ответить на самый неожиданный вопрос. При дворе ценился и литературный дар Храповицкого. И — особенно — его красноречие. Почти из каждого спора он выходил победителем, при этом не наживая врагов! Не удивительно, что в 1783 году он стал секретарём Екатерины. Правда, одним из многих. А в первого среди равных он превратился в 1787-м, во время легендарного (скажем без лести: триумфального) путешествия императрицы по Новороссии и Крыму.

Превыше всех орденов было доверие монархини: она «удостаивала его даже очень любезных шуток и большой откровенности во многих совершенно интимных делах».

Храповицкий дружил с Гаврилой Романовичем, они даже в стихах общались на «ты». Он осознавал значение поэзии Державина, но, конечно, и не думал становиться клакером поэта. Ему удавалось не только уживаться, но и приятельствовать со многими недругами певца Фелицы. Он и для них оставался приятным и острым. Храповицкий начинал свою блистательную карьеру как человек Вяземского — того самого державинского покровителя и мучителя.

Всем известна немаловажная дипломатическая доблесть: умение крепко выпить. Храповицкий никому не уступал в застолье, но в конце концов это увлечение подмяло его под себя. Он стал первейшим пьяницей при дворе Фелицы. Даже бывалые генералы уступали ему на этом поприще. После обеда или под вечер императрица отпускала его, их рабочий день был окончен — и Храповицкий немедленно направлялся в кабак. Ему удавалось напиваться вечерами и ночами почти без ущерба для службы. Этому тучному, потливому вельможе приходилось ежеутренне героически преодолевать мучения. Куда сдержаннее в этом смысле был Державин! Гаврила Романович в кабаках любил предаваться картёжному азарту, а не Бахусу. Державин не сторонился весёлых компаний, не исключал вино и из обыденного рациона, но почти никогда не напивался. Нужно ли предаваться алкоголю, если у вас и без того горячий, вспыльчивый нрав? Лучше поостеречься. К тому же пьянство — это крест и серьёзное занятие, которое требует свободного времени. А Державин ревностно служил и пылко творил. Снова и снова — творил и служил. «Умеренность есть лучший пир».

Рабочий день императрицы начинался на рассвете. Она выпивала крепчайшего кофию, быстро приходила в себя и была готова выслушивать доклады и жалобы. Словом, работала с документами. Секретарь для утренних дел — первый помощник. Кому ещё будет Великая диктовать свои мудрые записки или письма, в которых необходимо продемонстрировать мудрость и непринуждённость стиля? Конечно, Храповицкому — талантливому литератору, а значит, и редактору. А наш молодец очухаться не в силах после вчерашнего! Ему спать бы и спать. Часто бывало: до пяти утра он кутил в кабаке, а к шести нужно во дворец. В те времена лекарям был известен один способ быстрого отрезвления: пациенту пускали кровь. После этого, сказывали, и похмеляться не надо: хлебнул воды — и хорош. Почти хорош. Однажды императрица решила проверить своего любимца: вызвала его вечерком, после рабочего дня… Александр Васильевич, по обыкновению, был пьян мертвецки. Но ему пустили кровь — и секретарь явился к императрице на своих двоих.

О слабости Храповицкого хорошо знали его помощники; не оставался без работы и лекарь, ставший доверенным лицом статс-секретаря государыни. По два-три стакана крови выпускали ему по утрам после кабацких заседаний. Бодрость возвращалась, но подготовить документы к работе он, конечно, не успевал. Выручала уникально цепкая память. Он для виду держал в дрожащих руках лист чистой бумаги — и по памяти, по наитию вслух прочитывал нужный документ. Императрица, конечно, примечала страдания секретаря, но трюк с бумагой долго не могла разгадать.

Однажды знойным летним днём Державин и Храповицкий гуляли по Летнему саду. Беседовали о поэзии — и даже не заметили, что надвигается гроза. Храповицкий рассыпался в похвалах: «Ты не поэт, ты — Зевс-громовержец в поэзии!» «В эту минуту блеснула ослепительная молния и раздался такой удар грома, что Державин, при всей своей смелости и привычке к военной жизни, бросился под навес беседки; туда же побежал и Храповицкий. Оба, оглушённые ужасным раскатом грома, несколько времени стояли безмолвно. Наконец Державин прервал молчание. Вот видишь ли, какой я громовержец!»

Дома в тот же вечер Державин написал стихи:

Как назвал ты меня Зевесом,

От имя Божья грянул гром;

Я с страху скрылся под навесом

И бью тебе, мой друг, челом:

Избавь от пышных титл: я пешка.

Чрезмерна похвала — насмешка.

Только монархам, всесильным фаворитам и полководцам Державин чаще посвящал стихи, чем Храповицкому. С ним он приятельски пикировался даже из-за комплиментов, так уж было заведено в их дружбе. Храповицкий всегда опережал Державина в служебном кроссе: сперва — любимец Вяземского, потом — секретарь императрицы. Порой в мечтах Державин примеривался к его положению… В муторные дни склок с тамбовскими хитрецами служба Храповицкого казалась Державину блистательной и необременительной.

…Отражая атаки Гудовича, Державин принялся налаживать отношения с новым фаворитом императрицы. Платон Зубов! — это имя звучало тогда в Петербурге повсюду. Никто не считал его ценителем искусств, он ровным счётом ничего не понимал в поэзии, но Державин завоевал его расположение, о чём напрямки поведал нам в «Записках»:

«Но что делать? надобно было сыскивать случаю с ним познакомиться. Как трудно доступить до фаворита! Сколько ни заходил к нему в комнаты, всегда придворные лакеи, бывшие у него на дежурстве, отказывали, сказывая, что или почивает, или ушёл прогуливаться, или у Императрицы. Таким образом, ходя несколько (раз), не мог удостоиться ни одного раза застать его у себя. Не осталось другаго средства, как прибегнуть к своему таланту. Вследствие чего написал он оду Изображение Фелицы, и к 22-му числу сентября, то есть ко дню коронования Императрицы, передал чрез Эмина, который в Олонецкой губернии был при нём экзекутором и был как-то Зубову знаком. Государыня, прочетши оную, приказала любимцу своему на другой день пригласить автора к нему ужинать и всегда принимать его в свою беседу».

Державин понадобился Екатерине не только из-за лестного для неё продолжения «фелицианского» цикла. Она доверяла ему, хотела приблизить — и для государственных дел, и для блеску.

Императрица приказала — фаворит исполнил. По-видимому, ему было нетрудно «принять Державина в свою беседу»: остроумный пиит умел поразвлечь Зубова анекдотцем, умел вооружить против недругов. Они сошлись, но до поры до времени всесильный Платон никакой поддержки Державину не оказывал. Разве что однажды испытал Державина, поручив ему составить записку о том, как увеличить государственный доход, не ущемляя обывателя. Задание из разряда «где роза без шипов растёт?». Державин предложил, кроме прочего, основать патриотический банк, который выдавал бы ссуды дворянам под залог имений без грабительских поборов. Зубов сочувственно кивнул, но не приложил усилий для воплощения проекта. Как известно, до сих пор патриотических банков не существует.

В меценаты Платон не годился по скупости, а в политических интригах обнаруживал нерешительность, ждал указаний от матушки-императрицы… И всё-таки польза от этих «бесед» неоспоримая: весть о том, что Державин приятельствует с Зубовым, без стука проникала во все кабинеты. Отныне его уважали и побаивались, что не исключало, впрочем, и досадных недоразумений. Иногда рушились и старые дружбы. «Императрица приказала приглашать его в эрмитаж и прочие домашние игры, как-то на святки, когда они наступали, и прочие собрания. В доме Вяземскаго был также принят хорошо; но как брат фаворитов, то есть Дмитрий Александрович Зубов, сговорил на меньшой дочери Вяземскаго, и Державин приехал его поздравить, то княгиня, приняв холодно, показала ему спину. Сие значило то, что как они сделались, чрез сговор дочери, с любимцем Императрицы в свойстве, то и не опасались уже, чтоб Державин у него мог чем их повредить. Чрез сей низкий поступок княгини так ему дом их омерзел, что он в сердце своём положил никогда к ним не ездить, что и в самом деле исполнил по самую князя кончину». А ведь в прежние дни княгиня покровительствовала поэту.

Святки в обществе императрицы, Эрмитаж — после Тамбова Державин мог ощутить себя кумом королю, но прямодушный характер снова и снова показывал себя… Ему в те дни удавалось поддерживать баланс во взаимоотношениях с Потёмкиным и Зубовым. И вдруг пришлось рискнуть дружбой с очаровательным Платоном. Отец фаворита — сенатский обер-прокурор Александр Зубов — почувствовав себя всесильным, во Владимирской губернии самовольно занял часть соседского имения. Пострадавший майор Бехтеев обратился за помощью к Потёмкину. В тяжбу втянули Державина… Гаврила Романович быстро разобрался в неправоте Александра Зубова — и прямо объявил об этом Платону Александровичу. Державин советовал не доводить дело до суда, разрешить конфликт полюбовно. Платон был бы рад не ввязываться в тяжбу, но старший Зубов упрямился. Он объявил, что отступится только, если Бехтеев заплатит ему 16 тысяч. Бехтеев готов был дойти до императрицы, и Державину великих трудов стоило примирить помещиков, не допустив конфликта между Потёмкиным и Зубовым. Поэт в те дни «ездил» к обоим фаворитам.

Одноглазый исполин выглядел переутомлённым: болезнь иссушала его, но трудился он по-прежнему за четверых. И всё чаще нуждался в Державине. Григорий Александрович вчитывался в каждое стихотворение Державина — и всякий раз его что-нибудь огорчало. Но, может быть, истинная поэзия и должна быть такой? Как родниковая вода с песчинками. Удобные, на всё согласные подпевалы, конечно, приятны в общении, но не всегда на них можно положиться.

Между тем Зубов относился к Державину как к доверенному сотруднику. Вяземский болел, делами в Сенате заправлял обер-прокурор Ф. М. Колокольцов. Над Сенатом парил неопытный Зубов — и помощь Державина пришлась ему кстати. В нескольких спорных вопросах Державин продемонстрировал Зубову и императрице аналитический ум и административную хватку. Сбывалось обещание Зубова: вы получите всё.

…Жил да был в Петербурге банкир Сутерланд. Екатерина даровала ему баронский титул. Он оперировал крупными суммами казённых денег — и по первому требованию должен был пустить их, куда велит императрица. Но однажды понадобилось перевести в Британию два миллиона — не шутка! — а денег не оказалось. Банкир признался, что деньги растрачены. Большую часть их он роздал в долг сильным мира сего — ближайшим сподвижникам императрицы. Всем, кроме Платона Зубова.

В 1792 году этот пятидесятилетний богач покончил с собой. Расследование растраты поручили Державину.

Зеваки удивлялись, что барон застрелился: считалось, что банкир никогда не держал в руках оружия. Потом выяснилось, что барон всё-таки отравился: ну, яд — это для банкиров привычное дело, тут уж удивляться нечему.

Сутерланд давал взаймы всему Петербургу, даже цесаревич Павел Петрович пользовался его услугами. Не говоря уже о Державине, у которого барон подчас клещами вытаскивал деньги с процентами… Например, 8 января 1789 года банкир грозно писал Гавриле Романовичу: «Письмо ваше от 23 минувшего декабря я получить честь имел, в котором вы изволите объяснять невозможность заплатить ваш долг в 2-х тысячах рублях, а посредством П. И. Новосильцова доставляете в зачёт только 1000 р., а на другую 1000 р. вексель в шесть месяцов. На что я вам объяснюсь, что сколько я прежде сего был расположен ко службе всякого честного человека, столько же я и наказан за добрую мою волю неустойкою всех моих должников; почему я и нашёлся принуждённым сделать завещание ниже ни отцу родному более терпения не давать, вследствие чего вы, м. г., на мне не взыщите, что я более ни ждать, ниже посланные 1000 р. в зачёт взять не могу, да сверх того и без процентов… Я знаю, что всякому бы сходно было держать чужие деньги по году или более без интереса, но мне-то оно несколько накладно. В рассуждении сего и прошу вас покорно немедленно мне все деньги и с процентами на срок переслать; в противном случае принуждённым найдусь вексель ваш протестовать, что мне весьма будет жаль». Вот так Сутерланд обращался с должниками.

Финансовый авантюрист для русской короны был полезен как посредник при всех займах из Европы. И государственные деньги, полученные в долг, надолго оставались в его ведении — так высоко ценила императрица его посреднические услуги. «Сутерланд был со всеми вельможами в великой связи, потому что он им ссужал казённые деньги, которые он принимал из Государственного казначейства для перевода в чужие край по случающимся там министерским надобностям», — писал Державин, откровенно презиравший ростовщика. А как не презирать человека, который сдирает с благородных господ презренные проценты, да ещё и — без сомнения! — путает личный карман с государственным.

Барон знал немало тайн — и не удивительно, что после его самоубийства домыслам не было конца: вспоминали, как обычно, о Потёмкине, указывали на Платона Зубова как на возможного убийцу… В записках А. М. Тургенева читаем: «Лучше было бы, когда бы князь (Потёмкин. — А. З.)  не объявил намерения своего „вырвать зуб“. Князь приехал в Петербург, и, как все утверждают, ему был дан медленно-умерщвляющий яд. Банкир Сутерланд, обедавший с Князем вдвоём в день отъезда, умер в Петербурге, в тот же день, тот же час и чувствуя такую же тоску, как Князь Потёмкин чувствовал, умирая на плаще среди степи, ехавши из Ясс в Николаев». Версия об убийстве барона волновала умы.

Загадка Сутерланда никогда не будет до конца разгадана. В истории немало вечных вопросительных знаков. Державину поручили, по существу, секретное расследование. Можно сказать, щекотливое дело. Но Державин, изучив обстоятельства дела, убедился, что банкир находился в отчаянном положении. И мотивы для самоубийства у него были самые серьёзные.

Весь Петербург знал: у Сутерланда в любой момент можно занять любую сумму. Но чтобы поддерживать эту репутацию и приумножать доходы, барону требовались крупные суммы наличными — постоянно. Он всё время искал новые источники обогащения, сотрудничал подчас с мошенниками и пройдохами, которыми кишел русский XVIII век. А ведь в его руках постоянно оказывались казённые деньги, деньги империи! Императрица почему-то безоглядно доверяла господину Сутерланду, он стал придворным банкиром. Казалось, этот почтенный домовладелец если кого и обманет, то не свою благодетельницу.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману