Глава 17. Неприятные сюрпризы.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 5Следующая ⇒

Я вздрагиваю и отрываюсь от книги, когда что-то падает сверху мне на колени. Я смотрю вниз – у меня между ног лежит баночка с любрикантом.

- Я думал, что ты учишь уроки, - я ставлю баночку на чайный столик и снова возвращаюсь к книге. Сегодня я уже трахнул одного из моих студентов. У меня не настроения делать это еще раз.

Книга исчезает у меня из рук. – Поттер!

Его руки начинают массировать мне плечи, избавляя меня от напряжения, – Ты же не думал, что я смогу это учить. Нет, правда, это же просто непристойно. – Его пальцы уверенно разминают мне шею.

Я позволяю своей голове расслабленно упасть на спинку кресла. У меня нет сил на то, чтобы с ним бороться. Сейчас он - единственное, от чего меня не тошнит. Я тяжело вздыхаю. – Что непристойно – глава из учебника по зельям? - вкрадчиво уточняю я.

 — Ммм-хммм, — мычит он, перемещаясь ниже, вдоль шеи, и осторожными кругами поглаживая мою спину. Все, что я могу сделать — это сдержаться и не застонать от удовольствия. - Все эти разговоры об отделении ствола, об угле и глубине проникновения... - Его руки исчезают и он оказывается передо мной, полностью обнаженный. Не важно, сколько раз я видел его таким, все равно я на мгновение теряю дар речи. У меня захватывает дух, когда он начинает поглаживать себя. Его член блестит от любриканта.

Я заинтересованно поднимаю бровь.

- Я смущен и растерян, - ухмыляется он, и у меня холодеет в животе. — Я не думаю, что это подходящая книга, профессор Снейп, — он подходит ко мне, протягивая скользкую руку.

Я проклинаю себя, но принимаю его руку, поднимаясь с кресла. Я заслужил передышку в этом непрерывном напряжении, которым стала моя жизнь.

— Да, похоже, это может быть весьма волнующим чтивом для впечатлительного ума, — усмехаюсь я. Я расстегиваю высокий воротник своей мантии, и она падает к моим ногам. Я опускаю руки ему на плечи. Я наклоняюсь к нему, прищурившись. — Если ты сделаешь это еще раз, я прокляну тебя. — Раздражение уходит, когда я прижимаюсь бедрами к его животу.

Он целует меня — Ничего не могу поделать, — улыбается он. — Я нетерпеливый. Я читал об угле проникновения всю ночь, — одна его рука зарывается в мои волосы, другая скользит вниз по моей спине.

— Думаю, тебе потребуется некоторое время, чтобы изучить этот вопрос, — я углубляю поцелуй, но он отстраняется с играющей на губах улыбкой. Что за странный блеск в глазах?

— Думаю, я лучше покажу тебе, чему научился, — его щеки слегка краснеют, заставляя меня догадываться о его намерениях. Долгую паузу, в течение которой я пытаюсь восстановить дар речи, он принимает за согласие, и осторожно заставляет меня повернуться. Последний протест испаряется, когда я чувствую, как его палец скользит между моими ягодицами. Он прокладывает дорожку поцелуев вниз по моей спине, слегка задевая зубами, и кладет руку мне на плечо, ожидая согласия.

Я мысленно сопротивляюсь, скорее по привычке. Но я опускаюсь на пол, упираясь руками в сидение стула. Он продолжает возбуждать меня, вызывая во мне дрожь своими поцелуями. Мой зад протестующе сокращается, когда он вводит палец. Он касается губами моего уха и шепчет, — Все в порядке?

Его палец исчезает, и вместо него появляется что-то более значительное и скользкое. Он прижимает меня к себе, гладя по животу. Он неровно дышит, и я чувствую его влажный член. Он ждет моего разрешения.

Я резко выдыхаю. — Давай, — я наклоняюсь вперед, приспосабливаясь к его росту.
 

Он преодолевает сопротивление, входя в меня быстро, болезненно, потрясающе. Грациозно, приходит мне в голову, и я подавляю мысль о том, где он так улучшил свои способности с того времени, как впервые был сверху.
 
Он мягко вздыхает, когда входит полностью, и упирается лбом мне в спину. — Прекрасно, — стонет он, обнимая меня за плечи. Он прочно удерживает меня. — Как мой угол? — со смехом спрашивает он.

Прежде чем я мог ответить (не то чтобы я должен был отвечать…), он выскальзывает из меня и снова входит.

Его угол немного меняется, но не становится менее приятным. Он начинает плавно двигаться, накрывая меня почти полностью, крепко прижимая к себе сильными руками. Меня никогда не трахали так нежно. И это не просто удовольствие заставляет кружиться мою голову. Это его руки, его грудь, прижимающаяся к моей спине, мерные движения его бедер, горячее дыхание, щекочущее мою шею.
 

Как будто исчезает тяжесть, долго копившаяся в моей груди, легкие расправляются и начинают дышать свободно. Мне и до этого не было трудно дышать, но теперь я чувствую легкость во всем. Я хватаю его за бедра, но не для того, чтобы остановить или заставить двигаться быстрее, а просто чтобы почувствовать что-то реальное. 

 Я бессильно опускаю голову, когда он обхватывает меня рукой, поглаживая в том же ритме, в каком он меня трахает.

Я рад, что он не видит моего лица. Я содрогаюсь от мысли, что он может увидеть мою страсть. Кровь шумит в ушах, заглушая мягкие стоны и вздохи, которые, конечно, не могу издавать я.

Я уже близок. Легкость сменяется растущим напряжением. Из моего горла вырывается стон, и он начинает двигаться с большей силой, но не ускоряется.

Я не хочу, чтобы он ускорялся. Я не хочу, чтобы это за…

— Черт!

Он вдруг отстраняется и вскакивает.

Меня заполняет разочарование, подобного которому я еще никогда не испытывал. Кружится голова. Я отчаянно стараюсь вспомнить слова и спросить, какого дьявола он остановился.

Удары раздаются снова.

Я дрожу – это от холодного воздуха подземелья.
 
- Кто-то стучит в дверь, - говорит он, задыхаясь, и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

Стучит.
 
Дверь.

Кто бы там ни был, он будет проклят, если только это не вопрос жизни и смерти. Я тянусь за одеждой и поспешно натягиваю ее. Мои пальцы отчаянно борются с застежкой, но я слишком горд, чтобы попросить мне помочь. Я по- прежнему стою к нему спиной. Возбуждение уходит, и его место занимают стыд и досада.

Руки заставляют меня повернуться. Я не смотрю ему в глаза. Он берет мое лицо в свои руки и крепко целует меня. Он улыбается, его глаза блестят, а лицо все еще горит. – Я люблю тебя, - шепчет он.

- Иди в спальню, - тихо говорю я, закончив застегиваться.

Он быстро исчезает. На дверь обрушивается очередная серия разъяренных ударов. Только один человек может быть настолько идиотом, чтобы так колотить в дверь. Я подхожу и открываю. – Блэк!

Но это не Блэк. Это палочка. – Люци…

Я даже не успеваю расслышать проклятие, как слишком знакомая кошмарная боль яростно разрывает мои мышцы. Я понимаю, что он пнул меня ногой, и то, что я это понимаю, само по себе поразительно. Боль. И вспышка света, белого, обжигающего глаза. Ад, не меньше. Я могу чувствовать только как моя душа пытается вырваться из тела.

И вдруг это прекращается. Я прижимаю лицо к холодным камням пола, мое тело вздрагивает. Я понимаю, что слышу крик, и пытаюсь выделить слова и понять их значение. Я не могу двигаться. Я не могу думать.

Снова крик и я узнаю голос. Гарри. Я пытаюсь поднять голову, но это не получается, и я снова стараюсь сосредоточиться на словах.

- Только дотронься до него…

Я поворачиваюсь на бок и с трудом открываю глаза.
 
- Гарри, - хриплю я. Слабый звук, который я сумел из себя выдавить, остается неуслышанным.

- Ты, чертов ублюдок…

Я наконец вижу, что он припер к стене Люциуса Малфоя. Малфой без сознания, из его тонкого носа и рта течет кровь.

- Гарри, - говорю я немного громче. Он меня не слушает. Я вдыхаю и поднимаюсь на четвереньки, чтобы остановить мальчика, пока он не добил ублюдка. Я поднимаюсь на коленях и обхватываю его руками, стараясь компенсировать своим весом потерю силы. Гарри теряет равновесие и падает на пол. Я смотрю через плечо на жуткие красные следы вокруг шеи Люциуса.

Но он еще дышит, уверяю я себя.

Мальчик у меня в руках тоже дышит. И даже слишком тяжело.

- Гарри, - говорю я слабым голосом и морщусь от боли, когда пытаюсь выпрямить ноги.

- Он – он, - учащенное дыхание не дает ему говорить. – Ты-ты кри-кричал…

- Гарри. Тебе нужно успокоиться. Я хочу, чтобы ты сходил за директором, - говорю я, и стискиваю зубы перед тем, как продолжить, - и за твоим крестным. – У меня нет никакого желания снова пускать в мои комнаты этого человека, но он член Ордена и заслуживает больше доверия, чем его двойник-оборотень.

Он трясет головой. – Я-не…

- Со мной все будет хорошо, - настаиваю я, отстраняя его от себя и осторожно поднимаясь на ноги. Я протягиваю ему руку, и он принимает ее. Теперь он стоит ко мне лицом. Он покраснел, и все еще не может справиться с дыханием. Я вздрагиваю, когда он обнимает меня. Мои мышцы и кожа отчаянно протестуют против этого прикосновения. Я похлопываю его по спине и подталкиваю к камину. На какой-то момент я останавливаюсь и задумываюсь, благоразумно ли отправлять его куда-то в таком состоянии. Я заставляю его посмотреть мне в глаза. – Ты в порядке? – если он не успокоился, он может попасть в любой закоулок замка. Теперь он дышит медленнее, но тяжелее. Он вдыхает, и я вижу, что он старается взять себя в руки.

Он кивает.

Я опускаю руки, он делает глубокий вдох и ступает в камин.

Даже в полном хаосе этого момента, я нахожу вид избитого Люциуса Малфоя удивительно забавным. Я абсолютно уверен в том, что до этого он никогда не оказывался в подобном положении. Он считал себя выше кулачных боев. Палочка чище и намного эффективнее.
 
Я разминаю ноющие мышцы и проверяю, все ли в порядке. Потом я убираю в карман палочку Люциуса и удивляюсь, чем это думал Волдеморт, посылая своего прислужника в Хогварц. Я не могу поверить, что он планирует прямую атаку, даже сейчас, когда здесь нет Дамблдора. Он не может думать, что это сработает.

По моей коже пробегают мурашки, когда я понимаю, что если бы здесь не было Гарри, это могло бы сработать, причем очень успешно.
 
Я поднимаю палочку и связываю его, а потом привожу в чувство. Его взгляд фокусируется, потом останавливается на мне, и он прикрывает глаза. Он дышит тяжело и прерывисто, с нехарактерной для него ненавистью.

- Ты убил его, - рычит он.

Я поднимаю бровь, не обращая внимания на то, что у меня болят даже мышцы лица. В молодости я быстрее восстанавливался. – Его. Кого?

- Ты убил моего сына, – он задыхается.

Куда бы потом не занесло мальчишку, он был жив, когда шел мимо меня к выходу. – Я не притрагивался к твоему сыну, - говорю я, но мое горло сжимается от предчувствия.

Хлопок предупреждает о появлении МакГонагалл, которая идет ко мне, но слегка отступает при виде Малфоя. – Мерлин, Северус. Что ты с ним сделал?

В другой ситуации я бы скептически усмехнулся над нелепостью ее вопроса. Вместо этого я спрашиваю. - Люциус, где Драко?

Дрожь в его горле заставляет меня почувствовать тошноту.

Он мертв.

******

Я подготавливаю необходимые три капли зелья.

Так как он отказывается говорить, и речь, вероятно, идет о чьей-то смерти, закон разрешает использование Веритасерума. Я делаю шаг назад и предоставляю дело Блэку. Глаза Люциуса теряют фокус, мышцы лица расслабляются.

Мне приходит в голову, что очень странно видеть это лицо без обычного высокомерного и презрительного выражения. Я вдруг вспоминаю очаровательного мальчика, которого я когда-то знал. Люциус всегда был самодовольным ублюдком. Но это не так бросалось в глаза, когда он не должен был доказывать всем и каждому, что он лучше, чем они. Он просто БЫЛ лучше.

Мое внимание отвлекает звук, доносящийся с кресла. Гарри сидит, стуча зубами от холода и дрожа, как будто в подземелье внезапно наступила зима. Я призываю для него одеяло. Он с благодарностью закутывается в него.

МакГонагалл напряженно сидит в другом кресле. Я прислоняюсь к камину.

- Ваше имя? – Начинает Блэк, наклоняясь над одурманенным человеком. Люциус отвечает ему безжизненным голосом. – Зачем вы пришли в Хогварц?

- Убить Северуса Снейпа. – Я и сам мог ответить на этот вопрос. Я борюсь с желанием рявкнуть на Блэка, чтобы он перестал тянуть.

- Кто вас послал?

- Никто.

Блэк бросает на меня взгляд, сморщив лоб. Потом прочищает горло. – Где Драко?

- Умер.

- Кто его убил?

- Мой господин, - отвечает Люциус. У него подергиваются глаза.

- Почему Волдеморт убил Драко? – продолжает Блэк. Его голос трещит, как старый пергамент.

- Потому что я не смог этого сделать, - отвечает Люциус. Слезы, проступающие у него на глазах, выглядят еще более странно, чем подсыхающая вокруг носа и рта кровь. Жуткое зрелище, особенно на ничего не выражающем лице.

Я обхватываю себя руками, внезапно чувствуя холод.

- Почему Волдеморт хотел смерти Драко?

- Измена, - глухо говорит Люциус. – Драко вернулся в поместье, чтобы попытаться уговорить меня покинуть моего господина. Северус Снейп предупредил его о начинающемся расследовании. Драко умолял меня сдаться Аурорам. Мой лорд был в поместье. Он все слышал.

Я чувствую тяжелый взгляд зеленых глаз, которые буравят мой череп, но не обращаю на это внимания. Сейчас мне больше необходимо сделать что-нибудь с комком желчи в моем горле. Я бросаю взгляд на МакГонагалл, которая смотрит куда-то в сторону.

- И что потом? – подгоняет Блэк

- Он захотел, чтобы я доказал свою преданность. Он приказал мне убить Драко. А когда я не сделал этого немедленно, он наложил на Драко проклятие Круацитус. Драко закричал. Он снова велел мне убить его и я выхватил палочку. Я не мог его убить. Я знал, что если я не сделаю этого, мой господин убьет его, а потом меня. Я дисаппарировал, когда услышал, что он начинает произносить проклятие. Я пошел в Хогварц. Во всем виноват Северус. Я пошел в Хогварц, чтобы убить его. Он открыл дверь и я заставил его почувствовать то же, что пережил Драко. Потом что-то отбросило меня к стене. Я потерял сознание…

Его рассказ не интересует меня с того места, как он проклял меня. Я рассеянно опускаюсь на край кресла. Я забываю подумать о том, что кто-то может увидеть меня так близко к нему. И еще мне не приходит в голову отбросить руку, которая поглаживает меня по спине. Эта рука сейчас единственное, что есть хорошего в этом мире.

- Мы должны доставить его в Министерство, - слышу я голос Блэка. – Минерва, может ты напишешь им и объяснишь ситуацию? Я заберу его портключом.

Он стоит, привязывая к себе тело.

- Северус? - тихо говорит МакГонагалл. Я уклоняюсь от руки, которая хочет погладить меня по голове. – Люциус один во всем виноват. - Ее голос ломается под тяжестью этой лжи. Я фыркаю, когда она достает из рукава платок и подносит его к своему носу. – Я думаю, что, учитывая обстоятельства, занятия завтра будут отменены. Постарайся отдохнуть.

Я изумлен ее способностью оставаться настолько спокойной, несмотря на то, что ее глупость убила мальчика. Меня ужасает ее способность настолько легко сваливать на другого вину, которая по праву принадлежит ей. Я покорно принимаю свою часть и собираюсь свести себя с ума от сожаления. А она уже совершенно забыла свою роль в этом деле.

Если бы она слушала меня, этого бы не произошло.

Если бы Забини пришел ко мне, этого бы не произошло.

Если бы я не запретил ему идти в совятню, он был бы жив и мирно спал в своей кровати. Или, может быть, не мирно, но все же в безопасности.
 
Я встряхиваю головой, онемев от ненависти к самому себе и ко всем тем, кто мог хоть что-то сделать.

Я слышу, как МакГонагалл говорит. – Позаботься о нем, - и чувствую, как рука скользит вверх по моей спине и сжимает мое плечо. Я поворачиваю голову и пытаюсь сердито посмотреть на него. Кажется, он этого не замечает. Он снова начинает поглаживать мою спину, а МакГонагалл исчезает в камине.
 
- Гарри, - я смотрю в сторону двери, на Блэка, который выглядит недовольным моей близостью к его крестному, но по какой-то причине решает не возражать. – Все в порядке? – спрашивает он.

- Да, нормально, - тихо, почти шепотом, отвечает Гарри.

Блэк кивает и выходит, буксируя за собой болтающегося в воздухе Малфоя. Дверь захлопывается, и я откидываюсь назад, в тепло рук, которые крепко обнимают меня. Это очень успокаивает, и я не хочу двигаться, хотя какая-то часть моего сознания убеждает меня это сделать.

- Извини, - шепчет он и передвигает ногу так, чтобы прижать меня еще теснее. У меня нет сил бороться. Я опускаю голову ему на плечо и смотрю куда-то за его спину, ни о чем не думая, только стараясь забыть вид полуживого Люциуса.

Случайно мой взгляд останавливается на предмете, стоящем на чайном столике. Предмет медленно становится четким и оказывается баночкой с любрикантом. Я фыркаю и тянусь к баночке.

- Вот черт, - ошеломленно говорит он.

Я безрадостно смеюсь и устраиваюсь еще ближе к нему.
 

******

Я обвожу взглядом ошеломленную толпу Слизеринцев. У всех вопросы в глазах, но никто не решается их задать. Некоторые из них, вероятно, только что узнали о случившемся.

Но не от меня.

- Я напоминаю, что никто не должен покидать территорию школы без специального разрешения. – Я адресую эти слова тем, кто имеет возможность аппарировать домой. Крабб и Гойл выглядят потерянными, лишившись своего вожака. Я ничем не могу им помочь, но чувствую жалость к бедным негодникам. Хотя я уверен, что они очень быстро найдут кого-нибудь другого, за кем смогут следовать, не раздумывая.

Я смотрю на Забини, который тихо сидит в углу, выглядя более бледным, чем обычно. Без сомнения, он решил, что виноват во всем случившемся. И хотя частично так оно и есть, я должен найти способ разубедить его. И добиться, чтобы всем было до конца понятно - все, что случается в моем колледже, необходимо доводить до моего сведения, а не сообщать невежественным ведьмам, которые не имеют ни малейшего представления, о том, сколько вреда может принести малейшая оплошность.

Он на мгновение встречается со мной взглядом и выходит в коридор через отверстие в портрете. Я делаю глубокий вдох и говорю. – Старосты должны помогать всем, кому это необходимо, и стараться, чтобы все, кто этого захочет, могли обсудить с ними свои проблемы. Меня в любое время можно будет найти в моем кабинете. Но я не могу сообщить вам ничего, кроме того, о чем вы уже знаете.

Я разворачиваюсь и выхожу, благодарный моим студентам за то, что они предпочитают сдерживать эмоции. Я думаю, что перед моим кабинетом не выстроится длинной очереди учеников, которых нужно будет успокаивать – а это освободит мое время для очередного раунда самобичевания, самообвинений и прочих радостей жизни.

Я замираю, когда замечаю Забини, ждущего меня в коридоре. Задержавшись только для того, чтобы посмотреть ему в глаза, я продолжаю идти, и говорю на ходу. – Я знаю, о чем вы думаете. Вы неправы.

- Да, сэр, - отвечает мне тихий голос.

Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь, чтобы видеть его, прижавшегося к стене.

- Я не собираюсь сообщать вам подробностей того, что произошло. Но можете быть уверены, что письмо тут было практически не при чем. Проблема была в тех очень глупых и опасных решениях, которые принимал мистер Малфой. – Я предполагал, что это будет мое завершающее слово, но он не дает мне уйти.

- Его нельзя обвинять за то, что он слушался отца, - говорит Забини. В его голосе не слышно той дерзости, которая есть в его словах.

- Можно, мистер Забини, если он знал, что его отец не прав. – Я поднимаю бровь, предлагая ему возразить. Спустя мгновение он кивает. Я снова собираюсь уйти, но останавливаюсь. – Я полагаю, что в следующий раз, когда вы узнаете что-либо о своих одноклассниках, вы обратитесь ко мне.

Я вижу, как он поджимает губы, не давая себе возразить. У него есть какие-то соображения о том, что сначала он должен идти к МакГонагалл. Мне немного любопытно о них узнать, но я вижу, что он уже решил не говорить мне этого. Он коротко кивает и отрывается от стены, чтобы вернуться в гостиную.

Я решаю больше не думать об этом и направляюсь в свой кабинет, в котором, если все пройдет хорошо, я смогу беспрепятственно мучить себя до тех пор, пока не решу, что выполнил свой долг.

- Его нужно остановить.

Его голос глухим эхом отражается от потолка, когда я вхожу в спальню. Мне не нужно спрашивать, о чем он говорит.

- До тебя только что это дошло? - язвительно говорю я, опускаясь на кровать и снимая ботинки.

- Я думаю, что я единственный, кто сможет это сделать, - он говорит это очень тихо, почти шепотом.

Сейчас я на это не способен. После того, как я провел весь день, оплакивая смерть мальчика, которого убили мои неосторожные действия, я не могу думать еще об одной смерти. Я стискиваю зубы и отмахиваюсь от маячащего передо мной предчувствия. – Ты слишком высокого мнения о себе, - бормочу я, роняя голову на руки.

- Это просто то, что я чувствую.

- Я могу дать тебе какое-нибудь лекарство, чтобы это прошло. – Я разрываюсь между желанием тихо лежать в кровати и убежать из комнаты. Подальше от него. От того, что он чувствует.

- Я серьезно, - настаивает он.

- Я тоже, - я поворачиваюсь так, чтобы видеть его.

- Я знаю, где он. То есть… я не смог бы найти это место на карте, но я могу чувствовать его, если немного сосредоточусь. – Он садится.

Я вскакиваю с кровати. – Мои поздравления, – бормочу я.

- Сев…

Я останавливаюсь в дверях гостиной. – Поттер, если ты не возражаешь, я предпочел бы не обсуждать твои планы о том, как позволить убить себя и проклясть весь остальной мир! – Я понимаю, что я кричу, но я ничего не могу с этим сделать.

- Когда-нибудь нам придется с этим столкнуться! – орет он в ответ.

Небольшая пауза позволяет мне вернуть часть потерянного самоконтроля. – Замечательно, - тихо говорю я. – Что ты собираешься делать? Свалиться прямо ему на колени? Что ж, он должен дрожать от предвкушения. Это же настолько облегчит его работу.
 
- Так что, значит я должен сидеть здесь в безопасности пока он не перебьет всех только потому, что я боюсь чертовой смерти?

- Нет, ты просто предоставишь возможность тем, кто имеет специальную подготовку, самим с этим разобраться. – Это легко дошло бы до любого нормального человека. Правда, он не нормальный. Он паршивый Гриффиндорец.

- Они даже близко не смогут к нему подобраться, Северус, - говорит он, как будто оправдываясь. – А я могу.

Я меня холодеет внутри. – Гарри, если ты еще раз хотя бы заикнешься о том, чтобы преследовать его, я лучше убью тебя сам! – Меня переполняет отчаянное желание швырнуть чем-нибудь в глупого мальчишку. Лучше бы проклятием. Я с усилием убираю руки от лица и делаю глубокий вдох, стараясь справиться с ощущением полной беспомощности. Я откидываюсь назад и прижимаюсь затылком к стене.

- Хорошо, - спокойно говорит он спустя мгновение. – Ты прав. Это было… я просто размышлял.

Я смотрю на него, с подозрением прищурив глаза. – Поттер.

- Я не буду делать никаких глупостей, - продолжает он. – Просто… весь этот кошмар. Это все меня достало. – Он изображает жалкое подобие невинной улыбки. Этот маленький идиот все же собирается попытаться. Я близок к тому, чтобы поддаться непреодолимому желанию умолять его не делать этого.

- Возвращайся в постель, - мягко говорит он, протягивая руки. Я смотрю на него и открываю рот, чтобы еще раз повторить свои доводы. – Пожалуйста. Я не хочу спорить. Пожалуйста.

Я всегда знал, что это произойдет. Я долго готовил себя к этому. По крайней мере, должен был. Это непременно должно произойти. Альбус тоже говорил об этом. Я трясу головой. – Если у тебя не получится… - Последняя попытка убедить неразумного мальчишку. Мальчишку, который решил быть мучеником. И я не могу его остановить.

- Давай не будем об этом говорить. – Он тянется ко мне с умоляющим видом.

Я закрываю глаза, рассеянно поглаживая его руку. Я делаю вид, что он услышал мои слова. И стараюсь не замечать, что он уже смирился со смертью.

Глава 18. Тайное становится явным.

— Северус!

Я поднимаю взгляд от груды сочинений и вижу странное зрелище: Люпин, заглядывающий в дверь моего кабинета, с лицом, выражение которого поразительно напоминает паническое. Его худые щеки даже как-то ухитрились покраснеть.

- В чем дело? – спрашиваю я, изогнув бровь и слегка искривив губы от раздражения.

- Гарри. Тебе лучше поторопиться.

- Он не…, - мое горло отказывается заканчивать фразу.

Он трясет головой. – Это Министерство. Малфой им все рассказал. Они хотят забрать Гарри.

Я не знаю, что, черт возьми, собираюсь с этим делать. И не думаю об этом, вообще-то говоря. Вместо этого я настойчиво внушаю себе, что они не могут забрать его от меня. От нас. Из Хогварца.

- Когда они пришли, я был в кабинете у Минервы. А теперь они вызвали его с урока, - объясняет Люпин, пока мы поднимаемся по лестнице. Я молчу. – Они хотят, чтобы он был в безопасности, - говорит он с негодованием.

Они хотят запереть его, до тех пор, пока они не убьют Волдеморта. Так или иначе, мы его потеряем. – Где Блэк?

- У него был урок в классе Гарри. Я думаю, что его они тоже пригласили.

И тут же я слышу крик, разносящийся по всему холлу. – Какого черта! Никуда он не пойдет!

Низкий голос Вектор жужжит что-то, пытаясь объяснить. Они выходят из-за угла, Гарри идет за ними, молча глядя в пол. Вектор замечает меня и Люпина, стоящих около прохода в кабинет МакГонагалл. Она вздыхает. – Я боюсь, что сейчас директор будет занята, - сухо говорит она, - но я скажу ей, что вы двое хотите ее видеть.

Гарри поднимает голову и наши глаза встречаются. На короткое время в его взгляде проскальзывает отчаянье, но оно исчезает, сменяясь безысходностью. Я устремляю на Вектор тяжелый пристальный взгляд, потом перевожу его на Люпина. В его, обычно спокойном, лице сейчас есть что-то от зверя, который таится внутри него. Как ни странно, я нахожу в этом поддержку.

Вектор качает головой. – Вас это не касается, - бормочет она, прежде чем открыть проход в кабинет. Блэк врывается туда первым, следом за ним идут Люпин и Вектор. Я останавливаюсь, чтобы пропустить его. Гарри поднимает глаза, и в какой-то момент я хочу только схватить его и убежать отсюда, но потом я понимаю, что они хотят сделать точно то же самое. Спрятать его от мира. К тому же со мной он не будет в безопасности. Конечно, он будет счастлив. Более счастлив, чем если пойдет с ними.

Он проскальзывает мимо меня, и прикасается к моей руке, прежде чем подняться по ступенькам. Я иду за ним, задыхаясь от гнева и бури других не поддающихся описанию эмоций.

 - Минерва, ты должна быть благоразумной. Это не безопасно для…

- Я достаточно благоразумна, мистер Гинт. Если я должна разрешить вам забрать из школы одного из учеников, я хочу получить нечто большее, чем вежливая просьба. Если Поттер не захочет этого добровольно или если его опекун не даст своего согласия, вам будет ордер. – Она говорит спокойно, но уголки рта выдают ее ярость. – Сириус, ты дашь свое согласие? – Она не смотрит в его сторону.

- Не дам, - отвечает Блэк.

- Гарри?

Она поворачивается к мальчику, немного наклонив голову в неосознанном жесте сочувствия.

Он трясет головой.

Аурор пыхтит от раздражения. – Здесь он не в безопасности. Вы понимаете, что поставлено на кон? Если Тот-Кого…

- Если Волдеморт предпримет еще одну попытку, мы сможем оказать сопротивление, - говорит МакГонагалл, распрямляя плечи.

Аурор фыркает, потом с ухмылкой на лице оглядывает комнату. – Вы, - насмешливо говорит он. – Чтобы защищаться от самого могущественного колдуна современного мира, вы завербовали бывшего преступника и бывшего Упивающегося Смертью, - продолжает он, с презрением искривив губы. Я усмехаюсь, и он переключается на Люпина, изучая его потрепанный внешний вид.
 
- Оборотень. Причем не бывший, - представляется Люпин с улыбкой, которая обычно раздражает меня, но сейчас даже забавляет.

У меня не получается сдержать улыбку. Я напоминаю себе, что позже надо будет подумать о моих странных партнерах.

- Оборотень! – восхищенно восклицает он. – Что же, это даже лучше, чем я думал, не правда ли? Даже не понимаю, о чем это беспокоится Министерство? Совершенно очевидно, что у вас тут все под контролем. – Он обводит рукой комнату. Судя по его лицу, он вот-вот взорвется.

- Я тоже так думаю, - с ухмылкой говорит МакГонагалл. Если бы это была не Минерва, я увидел бы знакомое мерцание в глазах. Я бросаю взгляд на портрет Дамблдора, который печально смотрит на эту сцену. Его усы двигаются, как будто он сосет очередной лимонный леденец.

- Но факт остается фактом, мистер Гинт. У вас нет законных полномочий.

Гинт, кажется, теряет часть гонора, когда приводит последний довод. – Вы знаете, что я получу необходимое разрешение. Мальчик вечно попадает в истории, угрожающие его жизни, и если он еще раз ухитрится во что-нибудь вляпаться... Для остальных не будет никакой надежды. – Он бросает еще один умоляющий взгляд на толпу, но не находит сочувствия. Этот бред произвел впечатление только на Гарри. Он мрачно смотрит в пол.

- Что же, - говорит Аурор, - тогда увидимся завтра.

- Если я не ошибаюсь, завтра министерство будет закрыто. Завтра Хэлоуин, мистер Гинт. Возможно, после выходных мы и увидимся. – МакГонагалл с сердечной улыбкой протягивает ему руку.

Он шипит что-то про себя, перед тем, как прорычать. – До свидания, - и пронестись между мной и Гарри. Как только он исчезает, МакГонагалл с обессиленным вздохом подает в свое кресло. Она обводит нас взглядом. – Я не приглашала зрителей.

Гарри поднимает голову. – Профессор МакГонагалл, они же не могут… Они не…, - бормочет он.

МакГонагалл опускает глаза. – Я сделаю все, что могу, чтобы не допустить этого, мистер Поттер, - говорит она, и бросает на меня тяжелый взгляд.

Он кивает, его кадык дергается, как будто он проглатывает свои бесполезные просьбы. Он жестом показывает куда-то за спину. – Я буду…, - и не закончив, поворачивается и уходит. Я двигаюсь к двери, чтобы пойти за ним.
- Минерва, - умоляющим голосом говорит Блэк.

- Если они получат ордер, Сириус, мы сможем подать апелляцию. Но на время разбирательства его все равно заберут отсюда, - объясняет она.

- Должен быть какой-то выход. Я должен это остановить.

- Он представляет угрозу безопасности нашего мира, - говорит она. – Они получат этот ордер.

- Да что они сами смогут сделать? Если Альбус не мог – они только лишат его нормальной жизни! – кричит Блэк.

Я разворачиваюсь и выхожу из комнаты, слыша за своей спиной. – Они пытаются сохранить тысячи других жизней.

Я слышу, как Блэк продолжает спорить, но уже не могу разобрать, что он говорит. В любом случае, это не имеет значения. У меня вызывает тошноту мелодраматичность этой ситуации. Один мальчик должен умереть ради безопасности всего мира. Было время, когда у меня вызвала бы смех эта идея. Это время прошло.

Я спускаюсь в подземелья, не сомневаясь, что он сидит там и строит планы побега. В любом случае, он больше не останется под замком. Я усмехаюсь при мысли, что МакГонагалл снова выторговала время, которое может помочь только погубить кого-нибудь. Уже не в первый раз я разрываюсь между желанием дать ему свободу и нежеланием превратить в кошмар остаток моей жизни. Не то, чтобы его провал неизбежен, но успех тоже не гарантирован. У него есть достаточно сил для того, чтобы уничтожить Волдеморта, но могущество мало значит без умения и …, да, храбрости.

Храбрость у него есть. Глупый мальчишка.

Я не удивляюсь, обнаружив его в своей комнате. Он сидит в моем кресле и ждет меня, глядя куда-то на стену. Я сразу иду к своему бару, пытаясь не обращать внимание на обреченное выражение, часто появляющееся в последние дни у него на лице. Я бы много отдал за то, чтобы вернуть хотя бы часть его прежнего вызывающего поведения. Хоть что-то, убеждающее меня, что он еще не умер.

Я предлагаю ему стакан, и он поднимается, чтобы позволить мне сесть и самому устроиться у меня между коленей, и откинувшись спиной мне на грудь. Я зарываюсь лицом в его волосы, и мы долго сидим молча.

К моему большому разочарованию, виски никак не облегчает давящую боль в груди. Боюсь, что я приобрел иммунитет к целительному действию алкоголя.

- Ты считаешь, что он прав? – спрашивает он тихим голосом. – Ты думаешь, я должен уйти? - Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Какой-то голос в моей голове кричит - нет, этот мужчина идиот. Его место здесь. Со мной. Другой голос – голос здравого смысла – отвечает «да».

Этот голос весьма эффективно уничтожается всем моим существом.

Я не отвечаю. Вместо этого я обхватываю его руками и крепко прижимаю к себе. Чувствуя отчаянную ненависть к любому, кто попытается отнять его у меня. Ненавидя его самого за то, что эта потеря неизбежна.

- Я не могу, - задыхаясь, говорит он. Он прикрывает глаза рукой. – Я знаю, что я должен. Но я…, - у него хриплый голос, полный отчаянья. Комок у меня в груди увеличивается, становится плотнее и причиняет все больше боли.

Мне не хватает воздуха на то, чтобы сказать «Не надо» вслух. У меня получается только скрипнуть зубами и прижать его еще сильнее.

Пожалуйста, не надо.

***

К обеду эмоции успокаиваются и превращаются в тупую ноющую боль. Я не хочу идти в зал, но он настаивает. Я не знаю, почему я соглашаюсь, но я это делаю.

Я сижу за Учительским столом рядом с Хуч, которая набивает едой полный рот и чавкает. Когда в зал устремляется стая сов с вечерней почтой, я ухитряюсь проморгать «Ежедневный пророк». Газету хватает Хуч. Хотя я давно прекратил быть частью общества в любом смысле этого слова, иногда меня интересуют текущие события. С другой стороны, что-то новое бывает редко, и если случиться что-то важное, воздух загудит от разговоров через несколько секунд.

Хуч разворачивает газету и фыркает. – Что за черт, - охает она себе под нос.

Скорее всего, все то же самое, думаю я. Министерство в полной заднице. Кого-то убили. Пришлось очистить память нескольких магглов, после того, как стадо диких пожарных гидрантов напало на их собак. Газету достаточно просматривать раз в год, и ты вряд что-то пропустишь.

Хуч читает заголовок вслух. «Правда о Гарри Поттере: Главный Секрет Дамблдора». Теперь-то что случилось? – вздыхает она.

Я бросаю вилку и вырываю у нее газету.

 - Черт побери, Северус! – шипит она. – Неужели нельзя попросить.

Я не обращаю на нее внимания и пробегаю глазами статью. Отчетливый звук от падения еще трех вилок на золотые тарелки пробивается даже сквозь хаос и смятение в моем мозгу. Информация из секретных источников. Ужасная связь. Перемещение души. В этой статье – все.

Я начинаю понимать, что зал погрузился в напряженное молчание. Я поднимаю голову и вижу его, рассеянно набивающего рот картофельным пюре. Ученики исподтишка бросают на него взгляды и шепчутся, прикрывая рот. Грейнджер нервно стучит по столу и двигает к нему газету. Он скользит взглядом по странице и бледнеет, а потом краснеет, после того, как поднимает голову и замечает, что все смотрят только на него.

Я слышу, как Блэк бросает короткое «черт».

Гарри медленно поднимается и твердой походкой идет к двери. В тот же момент, как он выходит, молчание взрывается гвалтом удивленных разговоров. Я выскальзываю через боковую дверь. Блэк бросается за мной. Мы молча идем к моим комнатам. Открыв дверь, я слышу звук, доносящийся из туалета. Его рвет.

- Боже. Он не сможет вынести всего этого, - глухо говорит Блэк.

И я не думаю, что он будет пытаться.

***

Нетронутая бутылка виски стоит на чайном столике у меня за спиной. Голубые огоньки исчезли час назад. До этого у меня не было проблем с тем, чтобы уничтожить стакан огневиски. А теперь я не могу заставить себя проглотить хоть что-нибудь, что поставило бы мои внутренности на место.

Он спит. Или, скорее всего, притворяется. Я надеюсь, что его сознание дало ему передышку. Этого слишком много для одной жизни. Я думаю, что ему лучше уйти, когда все закончиться. Тогда я хотя бы снова смогу дышать. Но то, что я это понимаю, не помогает мне смириться с идеей мира без него.

Я – раб своих привычек. Он моя привычка.
 
Я знаю, что он собирается делать. Если раньше у него были какие-то сомнения, их рассеяли последние события. После того, как правда стала всеобщим достоянием, я даже не думаю, что он дождется конца выходных. Завтра министерство будет работать, хотя бы для одного того, чтобы вынести ему смертный приговор. Я сейчас могу сделать только одно: не дать себе его остановить.

Тяжелую тишину вспугивает тихий стук в дверь. Я с трудом отрываю себя от кресла и открываю дверь, за которой меня ждет неожиданное зрелище. Грейнджер и Уизли нервно переминаются с ноги на ногу и смотрят на меня, со страхом, сдерживаемым только их знаменитой Гриффиндорской храбростью.

- Ну и, - говорю я, не услышав от них ни слова. – В чем дело? – Я стараюсь выглядеть соответственно своему грозному имиджу. У меня плохо получается. Я понимаю, зачем они здесь.

- Мы…ну…, - начинает Грейнджер, отчаянно краснея.

- Мы ищем Гарри, сэр, - помогает ей Уизли.

Я спокойно поднимаю бровь. – И почему же, скажите на милость, вы ищете его здесь?

 Грейнджер бросает взгляд на Уизли и делает глубокий вдох. – Мы знаем, что он здесь. Мы только хотим с ним поговорить, - говорит она. Ее голос повышается и в нем начинает проскальзывать нехарактерная дерзость.
 
Я усмехаюсь, упорно не желая сдаваться, и уже начинаю говорить, когда меня прерывает Уизли.

- Нам сказал профессор Блэк, - быстро говорит он.

Я вздыхаю и раздраженно сжимаю губы. Не возможно понять, как этого человека могли посчитать достаточно надежным для того, чтобы выбрать Хранителем Секрета. Я качаю головой и раздраженно отвечаю. – Он отдыхает. Я скажу ему, что вы приходили.
 
- Сэр! – громко говорит Уизли, мешая мне закрыть дверь. – Нам нужно его увидеть.

- Пожалуйста, - умоляюще добавляет Грейнджер.

Я должен рукоплескать их храбрости, или, лучше, проклинать их дерзость. Мало кто из студентов решается даже на то, чтобы просто пройти мимо моих комнат. Не говоря уж о том, чтобы ломиться внутрь. Какая-то часть меня бормочет, что их присутствие может его взбодрить. Только этот слабый безрассудный голос виноват в том, что мои ноги делают шаг назад, а моя рука открывает дверь, приглашая их зайти. Когда они проскальзывают в комнату, я вздрагиваю от отвращения.

- Ждите здесь, - рычу я. – И ни к чему не притрагивайтесь. – Я прохожу в спальню и резко захлопываю за собой дверь. Двум юным идиотам совершенно не обязательно знать, где именно он отдыхает.

- Поттер! – рявкаю я, борясь с привычками.

Он садится. – Что случилось? – Тянется за очками.

Я вдыхаю, чтобы успокоится и сказать. – К тебе пришли. - Мне не удается полностью убрать упрек из голоса.

Его глаза расширяются от страха. – Кто? – спрашивает он, соскальзывая с кровати и натягивая джинсы.

- Двое юных обормотов, которым нечего делать в моих комнатах, - ворчу я. Мне очень хочется перемолвиться парой слов с его опекуном. Да, двух слов достаточно. Непростительных слов.

Он с озадаченным видом проходит мимо меня, открывает дверь и заглядывает в комнату. Потом поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня через плечо. – Извини, - говорит он, и даже ухитряется казаться искренним.

К моему ужасу, это извинение гасит мой гнев. Я считаю, что он не должен чувствовать себя виноватым. – Все нормально, - бормочу я. – Только сделай так, чтобы они убрались.

Он слабо улыбается и проходит в комнату. Я не двигаюсь, пока не слышу звука захлопнувшейся двери. Потом я снова опускаюсь в кресло и проглатываю бесполезное содержимое моего стакана, вздрагивая, когда крепкая жидкость растворяет остатки моего гнева. Я не думаю, что сейчас, когда самый главный его секрет стал достоянием общественности, остальные секреты имеют значение.

*Он не сможет вынести всего этого*.

Он и не будет этого выносить. Если бы я прислушался, я, наверно, услышал бы, как тикают часы, отсчитывая его последние минуты. Мне приходит в голову, что завтра Хэллоуин, шестнадцатая годовщина того дня, когда он остался жив и стал самой знаменитой аномалией во всем мире. Есть какая-то отвратительная правильность в том, что он выбрал этот день для того, чтобы в конце концов умереть.

Если он не уйдет этой же ночью. Могут ли придти за ним уже этой ночью?

Я пытаюсь отогнать нахлынувший ужас. Я не надеюсь на еще одну ночь, проведенную вместе с ним. Лучше, если боль придет быстро и резко, чем держаться за каждый миг, с ужасом наблюдая за разрастающейся угрозой. Я знаю, что будет. Я должен через это пройти, чтобы влачить дальше свою дерьмовую жизнь, вместо того, чтобы постоянно ждать…

Ждать, что он умрет. Ждать, что он решится на свое последнее безрассудное путешествие в руки Волдеморта. Ждать, что он рискнет своей и моей жизнью, а заодно и жизнью всего мира, только для того, чтобы убедиться, что никто не может спасти его.

Даже я.

Я слышу, как открывается дверь, и как его босые ноги шлепают по каменному полу. Я не могу оторвать взгляд от огня. Я стараюсь сосредоточиться на танце языков пламени – в нем нет никаких эмоций.

- Все в порядке? – Спрашиваю я. У меня удивительно ровный и спокойный голос. Я никак не могу заставить себя быть довольным этим достижением. Он не отвечает. Его глаза широко распахнуты, тело очень напряжено, а руки сжаты в кулаки – кажется, только это и помогает ему держаться на ногах.

Я понимаю, что он с ними попрощался.

Это понимание поднимает меня на ноги и заставляет подойти к нему. Он не будет со мной прощаться. Я не дам ему этого сделать. Если он только попробует…

 Только еще одна ночь. Это не так уж много. Я сделал все, чего от меня ожидали. Я заслужил еще одну ночь перед тем, как все полетит к черту.

Я останавливаюсь рядом с ним и поднимаю его подбородок. Я готов проклясть его тысячу раз за то, что он сделал со мной. За то, что он вторгся в мою жизнь, превратил ее в хаос, а теперь собирается оставить меня разбирать руины. Одного. Но я не могу его проклясть мальчика, который и так гибнет у меня на глазах.
 

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его дрожащие губы. Он обхватывает меня за плечи и прячет голову у меня под подбородком. Я прижимаюсь губами к его волосам, поддерживая его.

- Что я могу сделать? – спрашиваю я. Что я могу сделать, чтобы помочь ему? Чтобы он был в безопасности? Чтобы он оставался здесь?

- Не отпускай меня, - шепчет он.

Как будто у меня есть выбор.

Глава 19. Смирение.

— Мы ему сказали, что это Сириус нам рассказал, где ты, — говорит Гермиона извиняющимся тоном, когда мы выходим из его комнат в коридор. Я останавливаюсь, давая им понять, что не желаю уходить из подземельев. Не хочу возвращаться в мир, где все шепчутся за моей спиной. Где все знают.

Я морщусь. — Замечательно. Теперь у них есть еще один повод, чтобы подраться, — говорю я с наигранной легкостью, хотя в воздухе ощущается тяжесть от всего того, что я так и не решился им рассказать.

Я не сказал им. Я вижу обвинение на их лицах. Они хотят знать, почему. Почему я им не доверял? Единственное, что я могу сказать — это то, что я не хотел, чтобы они знали. Чтобы кто-то знал. Я сам не хотел знать. — Простите, — тихо говорю я, немного уменьшая напряженность.

Гермиона кидается обнимать меня и опускает голову мне на плечо. Рон сжимает зубы, прислонившись к стене.

— Мы что-нибудь… — у Гермионы дрожит голос, когда она начинает говорить, глядя на меня. — Я имею в виду, должно быть что-то, что мы можем сделать.

Я качаю головой и вижу, как из ее глаз катятся слезы. Я чувствую себя опустошенным. Я даже не уверен, что еще могу плакать. Я глажу ее по плечу и натыкаюсь взглядом на Рона. Его лицо пылает, а кадык двигается, когда он нервно сглатывает. Я сползаю вниз по стене.

— Министерство собирается забрать меня. Я думаю, чтобы защитить меня… пока им не удастся убить его, — у меня перехватывает дыхание от этой мысли. При мысли о прощании. С ними. С ним. Со всем, что придает моей жизни смысл.

Они садятся по бокам от меня.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Рон.

Я резко вздыхаю, слабо улыбаясь. Единственное, что я могу сделать. — Я не знаю. Наверное, то, что я должен сделать.

— Ты собираешься пойти за ним, да? — всхлипывает Гермиона, вытирая слезы рукой.

— Гарри, ты не можешь! Я имею в виду… что если ты… — Рон замолкает и отводит взгляд.

Я обнимаю себя за колени и откидываю голову. — Не беспокойтесь. Я не наделаю глупостей, — а я и не наделаю. Ну, ничего особенного.

— Смотрите, — вздыхаю я. — Так или иначе, я недолго пробуду в Хогвартсе, — я зажмуриваюсь. — Министерство скоро заберет меня. Может быть, даже еще быстрее из-за статьи. И… — Я потираю глаза. Сердце болезненно сжимается. — Не могли бы вы… Я знаю, что это звучит глупо, но пожалуйста, не могли бы вы просто убедиться в том, что Сев… профессор Снейп… что он… — Я пытаюсь дышать, но легкие отказываются работать. Кажется, где-то во мне обнаружился еще один источник слез. Я знаю, что глупо просить их позаботиться о нем. Даже если бы они и захотели, я не представляю, чтобы он им разрешил. Но…

— Я имею в виду, вот вы двое есть друг у друга, правильно? У Сириуса есть профессор Люпин. А Снейп… просто… вы могли бы просто приходить время от времени к нему в кабинет и раздражать его, — я закашливаюсь и начинаю тереть лицо, потом опускаю голову на колени.

Я долго сижу так, не зная, что им сказать. Все, что мне хочется сказать, будет звучать дешевкой. Я хочу сказать им спасибо за то, что они были моими друзьями, даже когда я вел себя как полная сволочь. За то, что хранили мои секреты и впутывались в проблемы вместе со мной. Я хочу сказать им все то, о чем никогда не говорил, но не знаю, с чего начать. И я не уверен, что они действительно захотят это услышать.

— Мама спрашивала, не нужно ли тебе чего-нибудь, — хрипло говорит Рон.

Может, у нее есть запасная душа? Я качаю головой. Что-то мне подсказывает, что они не оценят юмора. Я поднимаю голову, шмыгая носом. — Я в порядке.

Мы сидим в тишине. Я ни о чем не думаю. Вернее, обо всем. О счастливо проведенных здесь годах. Даже несмотря на то, что я постоянно был под угрозой смерти. Думаю, что я этого просто не замечал. До Трехмагового Турнира. Тогда все пошло не так. Со мной стало что-то не так. Но они были там. Всегда.

И они все еще здесь, напоминаю я себе. И я пока тоже.

— Как ты думаешь, когда они придут за тобой, — тихо спрашивает Гермиона.

Я пожимаю плечами. — Теперь, когда все раскрылось? Скоро. Может, сегодня вечером, — отвечаю я. — Они должны сначала получить ордер из Министерства.

Рядом со мной всхлипывает Рон, и я смотрю на него. Он отворачивается, так что я вижу только его ярко-красное ухо.

— Ты не боишься? — спрашивает Гермиона.

Боюсь? Из всего, что я чувствовал за последние несколько месяцев, страх занимал последнее место. Но я боюсь. Боюсь, что Волдеморт убьет кого-нибудь еще. Я не боюсь умереть. Я боюсь, что он не умрет. — Думаю, что после смерти бояться нечего, — отвечаю я с улыбкой.

Гермиона закрывает лицо ладонями. Рон делает то же самое. До меня доходит, что я бесчувственный идиот. — Простите. Просто у меня было много времени, чтобы об этом подумать. — Я начинаю мысленно ругать себя.

— Они не могут позволить тебе умереть! Это будет…

Рон вскакивает и выходит из коридора. Я слежу за ним взглядом, потом возвращаюсь к разглядыванию плитки на полу. Я рад, что он рассердился на меня. Кто-то должен на меня сердиться. Я сам больше не могу.

— Они могут просто запереть его где-нибудь? Я имею в виду, пока не найдут контрзаклинание…

Я вздыхаю. — Если даже они и поймают его, они никогда его не удержат. А если и удержат, то никогда не найдут контрзаклинание, не забрав моей души. Я не хочу жить без души, — *я не хочу жить с этой душой*. — Они не смогут исключить того, чтобы что-нибудь не случилось со мной. Волдеморт должен умереть. — Я тоже.

Мне становится страшно от того, насколько легко я это сказал. Холодно. Покорно. Она чувствует это и удивленно смотрит на меня. Кажется, она хочет что-то сказать, но поджимает губы. Она наклоняется и целует меня в щеку, замерев на мгновение, прежде чем подняться.  

— Я должна посмотреть, как там Рон, — он шмыгает носом. — Ты же попрощаешься с нами, прежде чем уйти, правда? — она вытирает слезы и делает глубокий вдох.

Я киваю, зная, что лгу. — Увидимся.

— Увидимся.

Она поспешно уходит. Я смотрю ей вслед и собираюсь с силами, чтобы вернуться к нему.

— Ты в порядке? — спрашивает он, не глядя на меня.

Я качаю головой, не в силах сказать что-либо. Он смотрит на меня, не услышав ответа. Я не могу встретиться с ним взглядом. Я предаю его. Оставляю в одиночестве.

У меня нет выбора.

Он поднимается и подходит ко мне. Он поднимает мой подбородок и смотрит на меня, пока я не начинаю чувствовать, как моя решительность ослабевает. Он целует меня в губы, и она испаряется вовсе. Я зарываюсь лицом в его плечо. Если бы он не держал меня так крепко, мне кажется, что я мог бы сломаться.

— Что я могу сделать? — спрашивает он странным голосом.

Прости меня.

— Не отпускай меня.

В ответ он крепче обнимает меня.

*****

Он обнимает меня во сне. Это происходит с моего последнего дня рождения. Я думаю, что он не знает об этом, а если бы узнал, то постарался бы прекратить это. Он не хочет, чтобы я думал, что он во мне нуждается.

Я стараюсь не представлять его здесь в одиночестве. Кроме всего прочего — страха потерпеть неудачу, сожаления о том, что я должен умереть, которое мучает меня еще сильнее с тех пор, как я узнал, что я — Волдеморт — есть еще и боль при мысли о том, что я оставлю его одного. Он потянется и обнимет лишь холодную простыню. Пустую постель. Эта мысль удерживала меня здесь.

Удерживала от того, чтобы пойти к Волдеморту и покончить со всем этим.

Но сейчас…

Сейчас у меня нет выбора. Они заберут меня. Они заберут меня от него и закроют. Раз уж все равно я должен его оставить, я сделаю это так, как я хочу. Я не хочу жить, представляя, как он лежит в холодной постели, пытаясь забыть меня. Я не хочу жить, зная, что должен быть рядом с ним. Это мое место. Если я не могу быть рядом, не остается ничего другого, кроме как умереть.

Может быть, они уже пришли за мной. Я убедил его восстановить защитные заклинания, чтобы хотя бы сегодня вечером мы могли обо все забыть. Завтра он откроет дверь. Но у нас есть сегодня. Сейчас.

Я вздыхаю и прижимаюсь к нему. Он шевелится. — Все в порядке? — сонно ворчит он.

Я удерживаю его руку, чтобы он не убрал ее. — Ммм… — отвечаю я, не доверяя своему голосу. Я дышу так ровно, как только могу. Он вздыхает и расслабляется.

Я зажмуриваюсь.

Я не знаю, как оставить его. Я не знаю, как я смогу уйти, зная, что предаю его.

Он переживет, так он сказал мне. Но я не хочу этого. Я знаю, что это означает для него. Он будет несчастлив, загоняя себя в угол бесконечными размышлениями. И воспоминаниями. Он будет бежать от меня и напиваться, чтобы выкинуть меня из головы. Он будет убеждать себя, что любит быть в одиночестве. И он возненавидит меня за то, что я его оставил.

Но у меня нет выбора. Так или иначе, я должен уйти. И если я сделаю то, что задумал, я знаю, что все закончится. Ожидание. Знание о том, что я могу умереть в любую минуту. Страх, что однажды чертов Пожиратель Смерти ворвется в школу и убьет меня, когда я буду идти на урок. Безнадега.

Я должен уйти.

А если я проиграю? Моменты твердой уверенности сменяются ужасными сомнениями. Если я проиграю, я прокляну весь мир и все, что я люблю. Если я проиграю, ему придется скрываться до конца жизни, потому что Волдеморт не успокоится, пока он не умрет.

Если я выиграю, я освобожу их всех.

Я должен победить. У меня нет выбора. И Волдеморт это знает. Я чувствую его страх. Отчаяние, которое он не может от меня спрятать. Он не может скрыться от меня. 

Так же, как я от него. Я его чувствую. Постоянное ощущение того, что как только я покидаю эту постель и его объятия, Волдеморт поджидает меня. Вытягивает из меня душу.

И если понадобится, он будет ждать вечно.

Еще немножко. Еще одно мгновение покоя. Еще одна ночь в его мягких объятиях, когда его дыхание щекочет мне шею, и я чувствую спиной биение его сердца, напоминающее, что мое тело все еще принадлежит мне. Мое тело, мое сердце, пусть даже и не душа, принадлежат мне. И Северусу.

Я вздыхаю и глажу его по руке. — Я люблю тебя, — шепчу я, запоминая этот последний момент. — Я люблю тебя, — повторяю я, когда он крепче обнимает меня.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает хриплый голос.

Я резко открываю глаза. Я боюсь обернуться. Боюсь, что я это представил. Или ослышался. Боюсь, что он всего лишь разговаривает во сне.

Боюсь, что не во сне.

Наконец, я поворачиваюсь и вижу, как он закрывает глаза. — Заткнись и спи, — раздраженно ворчит он.

У меня перехватывает дыхание, и сердце отчаянно колотится в груди. Я слышу стук его сердца. Я не могу найти слов, чтобы проклясть его. Мне было достаточно знать это. Достаточно знать, что хотя он никогда в этом и не признается, он любит меня. Как умеет. Мне было достаточно. Знать, что хотя он и не признается, он все же каждую ночь обнимает меня.

Мне было достаточно. Черт бы его побрал.

— Черт тебя побери, — говорю я и прижимаюсь лицом к его груди.

Он гладит меня по голове и спине, пока я не успокаиваюсь. Это занимает больше времени, чем я думал. Наконец, я поднимаю голову. — Ты ублюдок. Ты не собираешься сделать все это более легким для меня, да?

Он отстраняется, открывает глаза и долго смотрит на меня. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но тут же сжимает губы. Он закрывает глаза и качает головой.

— Северус, — я убираю волосы с его лица. У него раздуваются ноздри. — Прости, — шепчу я. У меня перехватывает горло.

— Перестань извиняться, — его хриплый голос разрушает растущую в моей груди напряженность. Сердитый плач тонет у меня в горле. Он яростно припадает своими губами к моим, смывая с них соленую печаль.

Я больше не чувствую себя беспомощным, когда он накрывает мое тело своим. Моим. Его руки скользят по моему лицу, и я двигаю бедрами ему навстречу. Я обнимаю его ногами, прижимая к себе. Он возбужден, но не делает ничего, чтобы продолжить. Он медленно целует меня, пока я не начинаю верить, что это может длиться вечно. Его тело теплое, тяжелое, живое. Он идеально подходит мне. Я в безопасности. Я принадлежу ему. Я всегда буду ему принадлежать. Пока он помнит, я буду здесь. С ним. Под ним. В безопасности.

Наконец, он отстраняется, тяжело дыша. Он оглядывает столик рядом с кроватью, и встает на колени. Он молча готовит себя. Его лицо невозмутимо, но глаза странно блестят. Однажды они напомнили мне о туннелях — холодных и пустых. Я не знаю, изменились они или нет, но больше они не напоминают мне о туннелях. Скорее о чем-то безопасном и близком. Темнота, которая окутывает тебя, защищая от мира. Безопасность. Защита. Покой.

— Я люблю тебя, — говорю я. Мне хочется сказать больше, потому что я всегда говорю ему, что люблю его, но не могу выразить словами то, что я хочу ему сказать. Я произносил эти слова слишком часто, и в них нет той силы, как в его ответе. Я не могу выразить то, что в нем заключена вся моя жизнь. Что любовь к нему — единственная хорошая вещь, которая у меня была.

— Я знаю, — отвечает он. Он опирается на руки, поднимает мои бедра коленями и медленно скользит в меня. Он опускает голову, и его волосы закрывают нас от мира. Он закрывает глаза, входя глубоко в меня. Потом опускается на локти и целует меня. Его руки лежат на моих плечах.

Он знает. Он все понимает.

Этого достаточно.

— Скажи это, — шепчу я.

Он отстраняется и смотрит на меня. — Что?

Я проглатываю горечь и улыбаюсь. — Северус, я хочу, чтобы ты меня трахнул. Теперь ты, — я ухмыляюсь.

Он фыркает. Его рука скользит по моему лицу, откидывает волосы со лба. Он проводит пальцем по моему шраму. Я сжимаю зубы и умоляю его не думать. Просто остаться здесь со мной. Он встречается со мной взглядом и откашливается. — Я хочу трахнуть тебя, Гарри.

Я облегченно вздыхаю, и он снова целует меня. Он медленно выходит из меня. Я издаю стон и пытаюсь заставить его двигаться быстрее, настойчиво целуя его. Он входит в меня невыносимо медленно, так, что я не могу сдержать дрожь. Когда он снова полностью внутри, я почти рыдаю от желания.

— Черт, — я пытаюсь двигаться ему навстречу. Он безжалостен. Я люблю его таким.

Он усмехается. — Терпение, мистер Поттер.

Я рычу и тяну его к себе, отчаянно пытаясь сделать хоть что-то. Я сжимаю его и слышу его шипение. — Трахни меня, — настаиваю я. Он стонет, продолжая медленные движения. Ждет, пока ослабнет волна восторженной дрожи и делает это снова. Он трахает меня медленно и глубоко. Он смотрит на меня, закусив губу. Я не отвожу глаза. Я хватаюсь за его плечи, двигая бедрами ему навстречу. Его рука обхватывает мой член и начинает поглаживать в том же медленном ритме.

— Северус, — шепчу я отчаянно. — Пожалуйста, — я не могу дышать от растущего во мне напряжения.

Он начинает двигаться быстрее, найдя подходящий угол. Я закрываю глаза и кричу. Я поднимаю ноги, и он обхватывает их и поднимает выше. Он входит в меня быстро и глубоко. Я поглаживаю себя, и скоро я уже на грани. Я не могу дышать. Мои губы беззвучно шепчут его имя.

— Давай, Гарри, — рычит он, и мое тело освобождается. Меня покидает все напряжение, и гнев, и печаль. Он заполняет меня. Я принадлежу ему.

Мы дышим в унисон. Он поглощает мое дыхание, мои стоны, целует мои щеки. Я обнимаю его. Я не могу его отпустить.

— Пожалуйста, не забывай меня.

Он смеется и зарывается лицом в подушку радом со мной. Через мгновение он поднимает голову и смотрит на меня. Он пальцем гладит меня по виску. — Ты куда-то собрался? — спрашивает он, подняв бровь.

Я удивленно мигаю и стискиваю зубы. — Нет, — я трясу головой.

Я никуда не собираюсь.

*****

Он остался со мной, пока я не проснулся. Я благодарен ему за это. Я сдержался и не стал просить его обновить заклинания. Чтобы нас никогда не нашли. Чтобы остаться в этой комнате навсегда. Думаю, что в конце концов они все-таки справились бы с ними. Мы не можем прятаться вечно.

Он не мог смотреть на меня, когда ушел в свой кабинет, делая вид, что ему нужно работать, даже если это и канун Дня Всех Святых. За это я ему тоже благодарен. Слишком велико искушение забыть обо всем, когда он здесь. Слишком трудно набраться смелости, чтобы сделать то, что я должен, когда он пристально смотрит на меня.

Когда он уходит, легче не становится.

Я собираю стопку писем, которые написал за последние несколько недель. Объяснения. Слова, которые я никогда не смог бы им сказать. Рону. Гермионе. Сириусу. Извинения и инструкции. Дарсли. Профессору Люпину. Одно письмо сегодня я уже отдал Хегвиге, чтобы она отнесла его. Она обрадовалась подвернувшейся работе.

Я иду к своему сундуку и кидаю все в него. Думаю, что они проверят его содержимое после моего исчезновения. Все найдут.

Но не его письмо. Его письмо и мой дневник лежат у меня на столе.

Наверное, он наморщит нос и рассмеется над моей сентиментальностью. Но я собираюсь умереть, и он должен с этим считаться. Последний всплеск чувств. Длинный. Весь дневник обращен к нему. Все, что я когда-либо хотел ему сказать. Все, что я когда-либо чувствовал. Мой разум и сердце. Сохраненные. Для него.

Я не знаю, прочтет ли он его. Но он сохранит его. Может быть, даже где-то далеко на книжной полке. Но он сохранит. И этого достаточно.

Я замираю, слыша звук открывающейся двери и захлопываю сундук. Я слышу голос Сириуса. Он зовет меня. Я выхожу к нему, замирая от выражения его лица. Безысходность. У меня сжимается желудок.

— Снейп разрешил мне войти, — тихо говорит он.

— Что случилось? — спрашиваю я, уже зная, каким будет ответ.

Он откашливается и опускает взгляд. — Министерство… — он делает глубокий вдох и закрывает глаза. — Мы подадим апелляцию, Гарри, но ты знаешь, после этой чертовой статьи… — он сжимает зубы.

Я резко вздыхаю. — Когда?

— Они разрешат тебе остаться на праздник, — хрипло отвечает он. — Но после этого ты должен будешь упаковать вещи.

Я сглатываю и киваю. Я знал это, напоминаю я себе. Я знал, что это должно произойти. Я пытаюсь убедить в этом боль, растущую у меня в груди. Она заставляет меня задыхаться. Нет времени. Нет пути назад.

— Я буду бороться, — обещает он.

Я слабо улыбаюсь. Я не знаю, что ему сказать. Если я только открою рот, он поймет, что я собираюсь сделать. И он попытается остановить меня. Он должен это сделать. Я прочищаю горло. — Тогда я упакую вещи. Я найду тебя, когда закончу, — мне удается сохранить невозмутимое выражение лица, но чувствую, как меня бросает в жар. Я горю. Сгораю.

— Прости, Гарри, — говорит он и хочет подойти ко мне, но сдерживается. Я благодарен ему за это. Не знаю, как бы я с этим справился.

— Скоро увидимся, — шепчу я.

Он пристально смотрит на меня, и мне кажется, что он понимает, что видит меня в последний раз. Он молча кивает, но не двигается с места. Все, что я хочу сказать ему, я сказал в письме. Поступок труса, и я это понимаю. Но я не могу поступить иначе. Они все попытаются остановить меня.

Он уходит, и дверь закрывается с тихим щелчком.

Я присаживаюсь на стол, пытаясь успокоиться. Я готовился к этому моменту. Я знал, что он должен наступить. Я могу отступить, если захочу, но то, что меня ожидает в этом случае, невыносимо.

Я глубоко вздыхаю и возвращаюсь к своему сундуку, вытаскивая свой плащ-невидимку. Я сделаю это прямо сейчас. Праздник начнется через час. Если я останусь, я могу растерять свою решительность.

Я обуваюсь, беру плащ, убедившись, что палочка в кармане. Я вхожу в камин и бросаю порошок в огонь. Я пойду в хижину Хагрида, оттуда к воротам школы, а там аппарирую. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что дневник и письмо на столе. Я не думаю о том, как он найдет их. Я не могу об этом думать. Не сейчас. Никогда.

Я выпрыгиваю из камина, когда слышу, как открывается дверь.

Он смотрит на меня. Я не могу прочитать выражение его лица. Он поднимает бровь, — Куда-то собрался?

Я хватаюсь за свой плащ. Я встречаюсь с ним взглядом и качаю головой. — Да так… — тихо отвечаю я. Мой голос заглушается стуком сердца в ушах. Какая-то часть меня хочет, чтобы он меня остановил. Но большая часть хочет, чтобы он ушел и дал мне сделать это.

— Я подумал, что нужно посмотреть, не нужна ли тебе какая-нибудь помощь, — хрипло говорит он.

Он отводит взгляд. — Вижу, ты взял все необходимое, — он поворачивается, чтобы уйти, и я пытаюсь придумать, что сказать ему, но не могу произнести ни слова. Он останавливается, положив руку на дверь. — Я могу пойти с тобой, — тихо говорит он.

Я делаю глубокий вдох и качаю головой. — Ты только попытаешься спасти меня, — шепчу я. Я не знаю, слышит ли он меня.

— Камин ждет, — холодно говорит он и выходит, хлопнув дверью.

Мне хочется побежать за ним и закричать, что он не может просто так уйти. Что все это задумывалось закончить спокойно, чтобы он не ненавидел меня. Я прислоняюсь головой к каминной полке, пытаясь вытолкнуть из себя боль, которая убивает меня. Но это бесполезно. Она не уйдет.

Я делаю шаг в камин и прощаюсь со всем миром.

*****
Как только я аппарирую, меня пронзает страшная боль, которая разрывает мою голову с невероятной силой. Я падаю на колени, пытаясь удержать глаза открытыми настолько долго, чтобы разглядеть куда, черт побери, я попал. Я миллион раз проигрывал в голове этот сценарий, но ни разу мне не пришло в голову подумать о своем чертовом шраме,

Звук капающей воды отражается от каменных стен туннеля. Я озираюсь по сторонам. Если бы это было возможно, я бы мог подумать, что снова оказался в Тайной комнате. Я прислушиваюсь. Ничего.

Я поднимаюсь и начинаю искать его. Не взглядом. Я едва могу видеть из-за боли. Но я чувствую его. Я чувствую, что он ждет.

*Гарри…*

Я слышу его, но голос не отражается от стен туннеля. Он звучит в моей голове. Каждый шаг отдается болью.

*Столько лет я ждал, что ты придешь. Какой приятный сюрприз*

Я не удивлен. Он ждал меня. Слушал мои мысли. Проникал в меня. — Где ты? — спрашиваю я вслух. Я чувствую, как он перемещается. Я не могу сосредоточиться из-за боли в голове.

* Что же ты собираешься сделать? Убить меня? Гарри, я не могу умереть*

Он врет. Он может умереть. Он должен это сделать. Мы оба должны. И он боится этого. Но я не боюсь. Я слышу свистящий змеиный шепот и иду на звук.

*А если я умру, что будет с тобой, Гарри? Ты существуешь только в этом мире. Просто воспоминание. У тебя не будет никакой загробной жизни*

Я стараюсь блокировать то, что он говорит. Это не важно. Дамблдор сказал, что душа несет на себе отпечаток жизни, которую она прожила. Это значит…

Я не хочу думать о том, что это значит.

Я вижу свет в конце туннеля. Мой шрам взрывается от боли, и я уверен, что не теряю сознание только из-за циркулирующего во мне адреналина. Я иду вдоль стены, нащупывая путь. Сердце дико колотится. Я ожидаю, что он прыгнет на меня в любой момент. Моя палочка наготове. Я готов.

Я чувствую странный холодок, слышу шипящие звуки над ухом и вспоминаю это ощущение. Дементоры.

Я вбегаю в комнату и кричу, — Expecto Patronum!

Я должен бы удивиться тому, какой огромный олень вылетает из моей палочки, уносясь навстречу ужасным творениям, но палочка тут же исчезает из моей руки. Что-то взрывается у меня в голове, и я едва не падаю, но возвращаю себе палочку, почти не приложив к этому усилий. Это легко.

Я вижу, как мой Патронус исчезает в туннеле, растворяясь в темноте.

Он поднимает свою палочку, и она тут же исчезает из его руки. Я выпрямляюсь, зажав в одной руке свою палочку. Он вздрагивает.

Это не должно быть так легко.

— Что же, ты действительно полон сюрпризов, — шипит он.

Я поднимаю палочку. Он ждет. Слова вертятся у меня на губах. Мне нужно только произнести их. Но в голове пульсирует его смех.

— Скажи это, Гарри. Скажи.

Что-то не так, понимаю я. Я вдруг понимаю, что Убивающее проклятие не покончит с этим, а только начнет все заново. Я только выиграю время. Ожидание, пока он восстановит свое тело. Что означает, что меня запрут, чтобы никто не смог залезть мне в голову.

— Разве это плохо, Гарри? Пожить еще немного. Когда ты умер, ты превращаешься в ничто, — я вздрагиваю от отвращения, слыша его холодный голос, проникающий мне в душу. В мою душу. Я дал ей жизнь. И я любил и был любим.

Я слышу его смех. Он раскалывает мне голову. 

Как мне убить его? Как мне покончить с этим? Убивающее проклятие не поможет. Я не знаю, почему мне это известно.

Потому что он знает об этом, вдруг понимаю я. Когда он восстановил свое тело, он стал смертным. Когда он взял мою кровь. Это тело, и его нужно уничтожить.

Я вижу страх на его лице и усмехаюсь. Ему от меня не спрятаться.

Внезапно я чувствую страх, и понимаю, что это не мой страх. Я чувствую, что он готовится аппарировать.    

 — Petrificus Totalus! — кричу я, и он падает на землю.

Я смеюсь, Над этим зрелищем. Над тем, что Темный Лорд может быть побежден заклинанием, которое я выучил в первом классе.

*Ты можешь прожить долгую жизнь, Гарри. Со своим любовником. Если ты умрешь, у Северуса ничего не останется*

Я чувствую, как он умоляет меня. Чувствую его панический страх. Он боится умереть. Но я не настолько глуп, чтобы позволить ему жить. А у Северуса останется свобода. И я.

*Не делай этого*

Я собираю остатки смелости, силы, решительности. Всего, из чего я состою. Все, что я есть. Я направляю на него палочку и кричу, — Incendio Totalus! — огонь охватывает его, и от его крика меня тошнит. Я прислоняюсь к стене и смотрю, как языки пламени поглощают его. Уничтожают его.

Я роняю обе палочки, чтобы зажать уши.

Я жду.

Это не может быть так просто. После всех этих лет. После того мучения, которым была моя жизнь. Моих родителей. Северуса. Это не может быть так просто.

Я смеюсь, чувствуя его боль, чувствуя, что моя голова охвачена тем же огнем. Это не должно было быть так просто. Он даже не прикоснулся ко мне. Мне даже не пришлось с ним бороться. После всего этого. После всех этих лет со всем покончено. Годы тренировок, конспирации…

Я скручиваюсь в комок и прижимаю голову к холодным камням стены. Тепло огня согревает мое лицо. Он горит. Я чувствую это. Не боль, нет. Я лишь знаю об этой боли. Я чувствую, как кричит и корчится моя душа.

И я жду.

Глядя на жалкое поражение Темного Лорда.

Жду триумфальной смерти Мальчика, Который Выжил.

Кто же знал, что это окажется так просто?

Глава 20. Конец.

Я не должен был отпускать его. Я должен был его остановить.

Я его не остановил.

Пир в честь Хэллоуина на этот раз еще невыносимее, чем обычно. Шум и праздничная обстановка. Все стараются выкинуть из головы то, что мир на краю пропасти. И все зависит только от проклятого везения одного мальчика. Никто не знает о том, что пока они играют со всякой взрывающейся ерундой, болтают и обжираются всякими вкусными вещами, этот мальчик отдает за них свою жизнь. Так или иначе.

Я не должен быть здесь.

- Снейп, - шипит мне Блэк, наклонившись к столу. Я бросаю взгляд в его сторону и вижу в его глазах вопрос. Я пожимаю плечами. Я не знаю, где он. Он ушел.

Я смотрю туда, где он должен сидеть. Откуда он должен время от времени, нервничая, поглядывать на учительский стол, пытаясь перехватить мой взгляд. Пытаясь установить хотя бы слабую связь и еще раз убедиться, что я здесь.

Я-то здесь.

А его нет.

Вместо него, на этом месте сидит Уизли и смотрит на меня, и на его грустном лице написан тот же вопрос, что и в глазах у Блэка. Он ушел, говорю я ему. Он не вернется.

Я ничего не чувствую. Я жду, пока я почувствую что-то. Какой-то знак того, что у него это получилось. Того, что не все потеряно.

Но все будет потеряно, получится у него или нет. И пока ничего нет. Я ничего не чувствую.

Я не должен был отпускать его. Несмотря на всю его силу, у него нет опыта. Не достаточно опыта. Одна секунда – и все потеряно. А его нет уже сорок пять минут.

Он имел право попытаться, возражает мне слабый внутренний голос. Он заслужил свой шанс отомстить за родителей. Более того, он заслужил шанс отомстить за то, что у него не было нормальной жизни. Такой, какую он мог бы прожить, если бы Волдеморта не существовало.

Если бы Волдеморта не существовало, я бы сейчас смотрел на него сверху вниз, ненавидя его, как продолжение его отца и был бы счастлив. Нет, это не правда. Меня бы вообще не было здесь. Я бы мирно жил в своем поместье, ничем не запятнанный и с чистой совестью. Я бы имел весьма смутное представление о существовании Гарри Поттера и это бы меня не волновало. Скорее всего, я не увидел бы его ни разу в жизни.

Он имел право, продолжаю я себя убеждать. Сейчас мне остается только надеяться на то, что Дамблдор был прав, веря в него. Дамблдор считал, что он сможет это сделать. А за все годы, которые я знал этого кошмарного человека, он никогда не ошибался. По большей части.

Я не должен был отпускать его одного. Я должен был пойти вместе с ним.
«Ты будешь стараться спасти мою жизнь», - сказал он. Конечно же, буду. Это моя проклятая работа.

Я подношу кубок к губам и притворяюсь, что пью, чтобы спрятать свое лицо. Мне кажется, что у него очень странное выражение, с которым я никак не могу справиться. Несколько капель сока как-то ухитряется проскользнуть между моими губами и попасть в легкие. У меня резко перехватывает дыхание.

Я закашливаюсь.

От этого хриплого кашля у меня на глазах выступают слезы. Спраут хлопает меня по спине, но я продолжаю откашливаться. Наконец я справляюсь с дыханием и удивленно вижу, что на меня смотрят со всех сторон. Я бросаю сердитый взгляд на своих коллег и на тех студентов, которые оказались настолько глупы, что не успели отвести глаз. Потом я снова продолжаю разглядывать свою нетронутую тарелку.
 
- Северус?

Я поворачиваю голову на шепот МакГонагалл. – Что? - бросаю я, раздраженный ее изучающим взглядом.

- Если ты предпочел бы куда-нибудь уйти отсюда, я не буду тебя задерживать, - тихо говорит она, наклоняясь ко мне за спинами Вектор и Спраут.

Куда-нибудь. Куда-нибудь – звучит заманчиво. Только вот куда. От одной только мысли о возвращении в свои комнаты мне становится плохо. Я знаю, что ждет меня там. Пустота. Холодная пустота, которая раньше успокаивала меня, а теперь будет напоминать о том, что его нет. Он не вернется. Я позволил ему уйти.

Но МакГонагалл права. Я предпочел бы уйти куда-нибудь. Например, в свой кабинет, где храниться фляжка, наполненная лучшим достижением маггловской магии. И если я выпью достаточно много, я возможно даже смогу забыть, кто подарил мне эту фляжку.
Я не должен был его отпускать.

Я не мог его остановить. Я знал, что ждет его после этого праздника. Он хотел свободы. Я позволил ему уйти.

Он ушел.

Чувствуя себя ужасно больным, я встаю и начинаю выходить из-за стола, кивнув МакГонагалл. Я направляюсь к двери, но тут же меня останавливает обжигающая боль в левой руке. Я машинально хватаюсь за нее, шиплю сквозь зубы и продолжаю идти.

Мои ноги двигаются сами по себе. Комната погружается в полумрак, заполняется неотчетливыми тенями, которые бормочут что-то неразборчивое. Мое тело пронизывает приступ боли, похожий на разряд тока. На какое-то время я теряю способность двигаться.

Вдруг я прихожу в себя и обнаруживаю, что меня зовет МакГонагалл. Я прищуриваюсь и вижу озабоченные лица Минервы и Люпина. Я отмахиваюсь от них и поднимаюсь, пытаясь сообразить, какого черта я потерял на полу.

- Северус?

И я понимаю

Я закатываю рукав, не заботясь об осторожности, и, не веря своим глазам, смотрю на чистую гладкую кожу предплечья. Мои пальцы осторожно прикасаются к тому месту, на котором должна быть метка.

- Северус, студенты. Несколько твоих студентов…

Я скольжу по стене, рассеянно сгибая пальцы, чтобы освободить их от странного ощущения заново влившейся магии.

Он сделал это.

- Северус! Ты слышишь меня? Все твои студенты повскакивали с мест и я очень хочу получить объяснение. Что случилось! - Яростно шипит МакГонагалл.

Я смотрю на ее покрасневшее лицо. – Волдеморта больше нет, - говорю я, наблюдая, как паника на ее лице сменяется замешательством. – Можно начинать праздновать.

Я с трудом поднимаюсь с пола и сбегаю…
 
Я иду в свой кабинет, но дойдя до него, не останавливаюсь. Я сворачиваю в коридор, ведущий к моим комнатам, движимый какой-то необъяснимой вспышкой оптимизма. Последним обрывком надежды на то, что он смог совершить невозможное. В конце концов, это не в первый раз. Мальчик прославился тем, что его жизнь противоречит здравому смыслу.

Я вхожу в комнаты, стараясь сопротивляться этой безумной надежде. Или ужасу. Мне трудно определить, где заканчивается одно и начинается другое. В мой желудок падает тяжелый комок, когда я чувствую, что воздух неподвижен. Но это не надолго. Может быть, именно сейчас он идет к этой полуразвалившейся хибаре, в которой он сможет воспользоваться дымолетным порошком. Он вернется.

Я сажусь в кресло, смотрю на огонь и жду знакомого свистящего звука. Я жду, когда он споткнувшись, очередной раз перепачкает сажей пол, а потом устроится у меня на коленях. Я жду, что он докажет раз и навсегда, что его не сдержать. Что ничто не может с ним справиться. Что его упрямство и настойчивое желание быть вечным бельмом у меня на глазу поможет ему вернуться ко мне.
 
Что любви достаточно, чтобы сохранить его несчастную душу.

*****

Я не знаю, сколько я просидел перед камином, прежде чем очередной стук в дверь заставил меня вскочить с кресла. Но я тут же опускаюсь назад.

Он не придет через дверь.

Какая-то часть меня все еще сохраняет достаточно здравого смысла, чтобы проклинать оставшуюся часть за то, что я сижу тут в безрассудной надежде. Она говорит, что я должен открыть дверь. Что я должен смириться с тем, что он не вернется и продолжать свое жалкое существование.
 
Но ее тут же заглушает другая часть, которая настаивает на том, что он вернется. Что после того, как не стало Дамблдора, а теперь и Волдеморта, только он и может не давать мне покоя. Он не может умереть, потому что без него моя жизнь будет слишком легкой. Судьба не может быть так добра.
 
Судьба не может быть так беспощадна.

Сколько я здесь просидел? Две, три тысячи лет. Уже не в первый раз я думаю о том, что он, возможно, просто не может вернуться. Может быть, он ранен и не может аппарировать назад. А я не знаю, где его искать. Может быть, он ждет, что кто-то наконец найдет его.

Не мог же он остаться совершенно невредимым в такой схватке.

Искали ли они его?

Может быть, они его нашли и сейчас он спит в больнице у Помфри. Или они могли положить его в госпиталь Св. Мунго и он выздоравливает перед тем, как вернуться в школу. Ко мне.
 
*Открой дверь, Северус.*

Снова этот голос. Неужели Альбус Дамблдор умер только для того, чтобы поселиться у меня в голове. Я не хочу открывать дверь. Я не хочу никого видеть. Я не хочу услышать плохие новости.

*Когда-нибудь тебе придется посмотреть правде в глаза.*

Когда-нибудь придется. В понедельник, когда снова начнутся занятия. Когда я буду слишком занят, чтобы думать об этом.

У меня сводит живот при мысли о том, что его не будет на занятиях. Он не будет неумело возиться с зельем, портить ингредиенты и сердито пялиться на Малфоя.
 
Которого там тоже не будет. Одним поводом для беспокойства меньше.

Я понимаю, что стучать перестали. Через несколько часов начнут снова. Как часовой механизм. Хорошо бы восстановить защитные заклинания Альбуса - тогда я бы быстро от них отделался.

Но тогда он не сможет найти дорогу назад.
 
* Он не вернется.*

Он должен.

Вдруг раздается звук дымолетного порошка и я напрягаюсь, выпрямляюсь в кресле и жду – хотя уже почти не надеясь. Как бы то ни было, последняя надежда улетучивается, когда из камина появляется МакГонагалл. Она неодобрительно смотрит на меня.

- Северус.

- Минерва.

Она внимательно изучает меня, и ее губы вздрагивают. Я усмехаюсь, потом снова перевожу взгляд на камин.
 
- Ты собираешься присоединиться к нам? – спрашивает она, усаживаясь на второй стул. Я у меня вдруг появляется отчаянное желание вышвырнуть ее оттуда. Но я сдерживаю себя. Все равно он никогда на нем не сидел.

*"Он такой же ужасный, как и ты"

"Сволочь"*

- Северус?

Я перевожу на нее взгляд и вижу что-то похожее на сочувствие. Я недовольно фыркаю, но потом понимаю, что она задала вопрос. Я не помню, какой.

- Ты не можешь сидеть здесь вечно, - тихо говорит она.

Я сердито смотрю на нее. – Я и не собираюсь. У меня есть право на выходные? В понедельник я буду проводить занятия.

Она моргает и ошарашено открывает рот. Я отвожу взгляд.

- Сейчас понедельник. Полдень.

- Это не смешно, - говорю я. Я же не мог просидеть здесь три дня. Я еще не совсем рехнулся.

- Занятия отменены. И завтрашние тоже. – Она делает глубокий вдох. – Будет поминальная церемония, - добавляет она.

Ну да, поминальная церемония. Кому нужно оплакивать Темного Лорда? Я рассеянно поглаживаю предплечье.

- Мы, конечно же, надеемся, что ты будешь на ней присутствовать. – У нее натянутый голос. Наверно оттого, что она старается говорить настойчиво. – Как член педагогического коллектива, - быстро добавляет она.

Я стискиваю зубы, мечтая о том, чтобы она убралась. – Нет.

- Мы должны быть сплоченными. Ты придешь. Как учитель, как декан своего колледжа…

- Тогда я увольняюсь. Я не…

- И как его друг, Северус Снейп. Ты придешь!

- Я не его друг, бестолковая женщина! – кричу я. Мой голос заглушает ее указания, заставляя ее тихо соглашаться. – Я был его учителем. Он умер. Теперь я никто.

Что-то подсказывает мне, что я должен пересмотреть свое последнее заявление. Но я не могу вернуть назад то, что уже сказал. Я решаю, что это не имеет значения.

Она поднимается с кресла. - Я не приму твоего прошения об отставке. Я надеюсь увидеть тебя в Главном Холле завтра в полдень. Я не могу заставить тебя придти, но я очень советую тебе это сделать. Нужно пережить все это. – Она достает из кармана мантии…газеты. – Я не думаю, что ты уже видел. Я оставлю их тебе. Письмо редактору, опубликованное в субботнем номере Ежедневного пророка, может тебя заинтересовать.

Я не обращаю внимания на ее слова. Или пытаюсь это сделать. Трудно не обращать внимания на того, кто не прекращает болтать. Она проходит мимо меня и бросает порошок в пламя. Она исчезает, и я снова остаюсь в одиночестве. Это мне подходит.

А вот для ее замечательного единения я не подхожу.
 
Я смотрю на газеты, которые она оставила у меня на столе. С возмущением я беру одну из них. Разворачиваю и вижу его одиннадцатилетнюю физиономию и руку в перчатке, сжимающую трепещущий снитч. Он усмехается так, как будто только что спас весь чертов мир.

Самодовольный маленький паршивец.

Я роняю газету на пол и поднимаюсь из кресла. Я иду в спальню. Проходя мимо его стола, я замечаю его дневник, на котором лежит конверт, подписанный его аккуратным почерком «Северусу».

Я делаю вдох и иду дальше, обходя воронку, которая осталась на моем полу от его крови, и раздеваясь на ходу. Я падаю на кровать, зарываюсь головой в подушку и еще раз глубоко вдыхаю, чтобы избавить горло от ужасной давящей боли. Кажется, я все еще чувствую его запах – запах солнечного света и дерзости.

Я переворачиваюсь на спину и зажмуриваю глаза. Мое тело вздрагивает от прикосновения к холодным простыням, от того, что он больше не прижимается ко мне, положив ладонь над моим сердцем, как будто стараясь успокоить себя, убедившись, что я жив.

Я жив.

Он тоже скоро придет, говорю я себе. Он вернется чуть позже.

*Магическому миру:

Через несколько часов я попытаюсь сделать то, чего, как вероятно считает большинство из вас, я делать не должен. Может быть вы и правы. Но я знаменит тем, что постоянно делаю то, чего не должен. Любой учитель в Хогварце может вам это подтвердить. Особенно один, который мог бы написать об этом книгу.

И именно о нем я хочу сказать.

Наверно он проклял бы меня, если бы узнал, что я делаю – или, по крайней мере, захотел бы меня проклясть, хотя я ни за что не поверю, что он действительно смог бы это сделать. Было время, когда я этого не понимал. Было время, когда я был уверен, что он убил бы меня, если бы у него была такая возможность. Но тогда я его не знал. Я думаю, что сейчас я могу сказать, что знаю его. Лучше, чем остальные, по крайней мере.

Профессор Северус Снейп – строгий и злой учитель. Каждый, кто хоть раз был на его уроке, подтвердит это. Он беспощаден, когда речь идет о том, чтобы убедиться, что его студенты не навредят себе и окружающим, приготовив неправильное зелье. Он не прощает ошибок и невнимательности и может любого довести до слез. Он часто бывает несправедлив в том, что касается баллов колледжей, хотя с оценками все обстоит не так плохо. Во время экзаменов он обычно откладывает в сторону свое пристрастие к Слизеринцам.

Я думаю, что именно такого Снейпа знает большинство. Но это не все, что можно о нем сказать.

Он дважды спасал мне жизнь. Один раз во время моего первого квиддитчного матча, когда на мою метлу было наложено заклятие, и потом сразу после моего шестнадцатилетия, когда я был отравлен Волдемортом. Это не считая того раза, когда он думал, что спасает меня от Сириуса Блэка и всех остальных случаев, когда он пытался не позволить мне совершать глупости и нарушать правила, чтобы защитить меня.
 
Он всегда защищал меня, понимал я это или нет. Он скажет, что это была его работа. Может быть и так, но когда Дамблдор попросил его пожертвовать двумя годами своей жизни чтобы защищать меня, он имел право ответить «нет». Но он этого не сделал. Вместо этого все выходные и все свое свободное время посвятил тому, чтобы сохранить мне жизнь и рассудок. Он и сам не знает, сколько раз спас мне жизнь. Он сделал мою короткую жизнь более терпимой.

Я не знаю, что произойдет в следующие несколько часов, но думаю, что завтра меня с вами не будет. Я не хочу умереть, оставаясь единственным, кто понимает, какой замечательный человек Северус Снейп. И именно он настоящий герой всего происходящего.

Искренне ваш

Гарри Поттер.*

Я растерянно моргаю, глядя на то, что вполне может сойти за хвалебную речь на моих похоронах. И может быть оно ей и будет, потому что намерен покончить с собой.
 
Несчастный маленький придурок.

Мало того, что он ушел и погубил себя, оставив меня одного в кошмарной тишине, пустоте и холоде моего проклятого подземелья – он еще и уничтожил мою репутацию. Я начал работать над ней еще до того, как мальчишка родился. Все горе, которое я мог чувствовать, сжигает бешеная ярость.

Проклясть его? Нет. Я бы не стал его проклинать. Я не почувствовал бы достаточного удовлетворения, не сжав пальцы вокруг его тощей шеи.
 
Это не исправишь. Гарри Поттер разрушил мою жизнь.

И теперь я должен присоединиться к сотням рыдающих ведьм и колдунов и выражать им свое соболезнование

Я сминаю проклятую газету и оставляю ее валяться на полу вместе с остальными.

Когда я появляюсь, Главный Холл уже заполнен народом. Заметно, что его расширили, чтобы вместить всех плакальщиков. Я на мгновение задерживаюсь в дверях, набираясь решимости для того, чтобы сделать шаг в Холл. И после первого шага меня ослепляет яркая вспышка белого света. Я моргаю, отчаянно пытаясь разглядеть что-нибудь через темную завесу, закрывшую мне глаза. Наконец мне удается различить фотографа с аппаратом, и я тянусь за палочкой. Но мою руку кто-то останавливает. Я бросаю взгляд через плечо и встречаю предостерегающий взгляд МакГонагалл.

- Вот он!

- Профессор Снейп!

Комната взрывается оглушительными аплодисментами, и какое-то время я могу только ошеломленно смотреть, как все эти люди вскакивают со своих мест. Судя по тому, что я чувствую, как бьется пульс у меня на виске, мое лицо сейчас багровое от гнева. Если мальчишка снова выживет, я убью его собственными руками.

МакГонагалл тянет меня за руку и быстро проводит меня между двух их тридцати, или около того, столов, расставленных в холле. Я сердито смотрю на тех идиотов, которые отваживаются улыбаться мне сквозь слезы. Я уже начинаю огрызаться, когда мы наконец добираемся до Учительского Стола, который удлинили, чтобы рассадить еще несколько незнакомых мне колдунов и ведьм. Я смотрю вдоль стола и вижу, что даже Блэк аплодирует. Я бросаю на него сердитый взгляд, он презрительно усмехается в ответ, но не прекращает своего идиотского занятия.

Я сажусь и позволяю всему своему глубочайшему отвращению к происходящему отразиться на моем лице. Я окидываю взглядом толпу, мысленно желая каждому из присутствующих подхватить проказу.
Мой взгляд останавливается на огромной фотографии на задней стене. На ней он в мантии бутылочно-зеленого цвета, с застывшим на лице сосредоточенным и страдающим выражением танцует с заметно скучающей Парвати Патил.

Я раздраженно фыркаю, пытаясь догадаться, как бы он среагировал на то, что один из самых неприятных моментов его жизни демонстрируется всему миру. Мальчик умер, и в благодарность за это мы унижаем его. Со всей своей признательностью.
 
Я снова продолжаю тихо ненавидеть его, пока мое внимание не привлекает министр – я не помню как его зовут, что-то типа «болвана». Мне приходит в голову, что было бы полезно снова начать читать Пророк. Хотя бы раз в неделю. Чтобы знать по именам, каких политиков я презираю.

Он становится на подиум в центре стола, откашливается и накладывает чары для усиления звука. Мне удается не сползти со стула, когда он начинает свою речь, обещающую быть длинной и пафосной.

- Наше торжество посвящено жизни мальчика…

Я громко фыркаю. Чепуха. Оно посвящено его смерти. Я сжимаю губы, почувствовав, как МакГонагалл пинает меня ногой по голени.
 
- С виду, Гарри Поттер был обычным мальчиком. Мальчиком, который играл в квиддитч и Подрывного Дурака. Мальчиком, который делал уроки или отдыхал, играя с друзьями в волшебные шахматы. Мальчиком, который спотыкался, заглядевшись на симпатичных девочек.

Он улыбается и кивает в сторону фотографии, висящей на стене, а я сжимаю губы, чтобы удержаться от комментариев. Я кашляю, чтобы освободиться от смеха, подступающего к горлу. На мое плечо опускается рука. Я пытаюсь сбросить ее, но МакГонагалл сжимает ее сильнее. Я тихо вздыхаю и смотрю вдоль стола. Люпин сидит, наклонив голову, и потирает пальцами переносицу. На первый взгляд можно подумать, что он старается контролировать свои эмоции, но я вижу, что уголки его рта изгибаются в сдерживаемой улыбке. Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя удовлетворение от того, что хотя бы еще один человек в этом зале понимает, насколько глупа эта речь. Потом мне приходит в голову, что меня должно раздражать, что этот еще один человек – он.

- ... Гарри Поттер никогда не был обычным. Его имя стало легендой еще до того, как он научился говорить. Это имя никогда не будет забыто. Я раздраженно ерзаю на стуле.

Ему бы все это очень не понравилось. Он бы сжал губы, наморщил нос и смотрел бы на все это с молчаливым противоречием.
 
*"Что бывает на поминальной церемонии?"

"Прекрати хихикать как последний дурак. Лучше приготовься встречать своего крестного. Я не позволю ему задерживаться здесь дольше, чем необходимо."*

Рука МакГонагалл отвлекает меня от моих мыслей. Я отстраняюсь и скриплю зубами, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь, кроме глупых речей выступающего и собственных бесполезных мыслей.

- Учителя мальчика говорили мне, что он был рожден героем. Он постоянно рисковал собой, чтобы помочь другим. Директор МакГонагалл говорила мне, что его храбрость часто заставляла его поступать вопреки здравому смыслу. Думаю, что Гарри сам сказал об этом лучше всего в своем искреннем письме в «Ежедневный пророк» - он был знаменит тем, что делал то, чего не должен был делать. Шестнадцать лет назад Гарри не должен был выжить. Тогда мы не могли понять, как смог этот мальчик, вопреки законам, управляющим миром, выжить после проклятия, убившего его родителей и множество других людей. Теперь я вздрагиваю при мысли о том, что было бы с нашим миром, если бы Гарри Поттер поступал так, как был должен.

Еще больше слез, знаков согласия и аплодисментов. Я бы аплодировал этому человеку уже только за то, что он говорит в зале, полном подростков, о том, что пренебрежение правилами – замечательное качество. Кем бы ни был мальчишка – он точно не был примером для поведения. Спать с учителем и дать себя убить – не самые похвальные действия.

- Я от души сожалею, что никогда не был лично знаком с этим замечательным мальчиком. С храбрецом, который, зная о последствиях своего успеха, в пятницу вечером, в шестнадцатую годовщину своего удивительного спасения, пошел и снова спас наш мир. Он не должен был этого делать, но я думаю, что сейчас каждый из нас благодарит небо за то, что он это сделал.

Возможно, не каждый.

 Все они очень легко заставили себя забыть о том, что мальчишка рисковал не только своей жизнью, но и судьбой всего мира. Во имя своих интересов. Он не хотел, чтобы его заперли. Но кто я такой, чтобы отнимать у них их бредовую признательность?

Вместе со всеми я поднимаю свой бокал и пью за редкостную способность этого мальчика не задумываться над последствиями своих действий.

- Ты пойдешь на Благодарственную Церемонию, - шипит мне МакГонагалл. Я разъяренно смотрю на нее, но она поднимается, крепко сжав мое плечо, заставляя идти вслед за ней и другими деканами колледжей в сторону двери. Остальные расступаются, позволяя нам пройти. Беспрестанно щелкают фотоаппараты. Ко мне обращается молодая ведьма в пурпурной мантии.

- Мистер Снейп, вы можете прокомментировать…

- Нет, отвяжитесь, - рявкаю я и быстро ухожу, хотя выражение лица этой девочки могло бы доставить мне удовольствие.

- Не была ли бы ты так любезна прекратить тянуть меня за собой? - Рычу я себе под нос.

- Только если бы будешь так добр, что начнешь вести себя соответственно возрасту, - бормочет она в ответ. – Попытайся запомнить, что все эти люди собрались здесь не для того, чтобы помучить тебя. Они здесь ради Гарри Поттера.

Конечно же, она не права. Все это не имеет к нему никакого отношения. Все это ради новой иконы Магического мира, которой можно поклоняться и в честь которой можно устраивать празднества. Он уже был чем-то подобным. Но на самом деле все это не о нем, и я готов спорить с каждым, кто станет утверждать обратное. Эти идолопоклонники его не знали. Их не заботила его жизнь. Их касается только то, что он жил, причем жил достаточно долго для того, чтобы спасти их.

И даже их благодарность не искренняя. Сколько бы все они не пытались, они не смогут представить себе, что стало бы с ними, если бы он потерпел поражение. Они чувствуют благодарность за то, что кто-то убил Темного Лорда. Их сердца переполняет сочувствие к *этому бедному мальчику*. Но никто из них не согласился бы вернуть все назад. Они рады, что он умер.

Я останавливаюсь, когда мы выходим в восточный внутренний двор, где собираются сажать его дерево, и вздрагиваю от холодного дождя. И где-то глубоко под деревом лежит его тело — холодное и одинокое. Обнаженное и беззащитное перед землей, которая поглотила его.

В том, что у меня перехватывает дыхание, я предпочитаю обвинять долгий путь из главного холла и холодный воздух. Я слышу за спиной зловещие шаги толпы, идущей сюда, чтобы поблагодарить мальчика за то, что он умер.

- Северус?

- Да, черт возьми, Минерва! Оставь меня в покое, - выдавливаю я сквозь сжавшееся горло. Какой-то момент она, похоже, собирается возражать, но потом кивает и одна идет к центру двора.

Я прижимаюсь спиной к каменной колонне, в стороне от потока благодарных плакальщиков, складываю руки на груди, чтобы защитить себя от холода и от желания обвинить всех их в лицемерии.
 
*"Мне понравилось дерево. Это красиво. Я имею в виду саму идею."

"Тогда это все имело бы еще меньше смысла. В загробной жизни ты вряд ли сможешь судить о размерах своего дерева."**

Меня отвлекает от мыслей рука, коснувшаяся плеча. Я поворачиваю голову и вижу Люпина. У него за спиной стоит Блэк, выглядящий так, как будто его вот-вот вырвет. Он не смотрит на меня. Он смотрит на толпу. Ко всем различным видам боли, наполняющей меня, добавляется некоторое количество сочувствия. Хотя бы кто-то в этой толпе будет искренне оплакивать смерть мальчика.

Но это буду не я.
 
- Ты пойдешь? - хриплым голосом спрашивает Люпин.

- Отвяжись, - отвечаю я, не пытаясь даже скрыть свою злобу. С таким же успехом я бы мог вообще не отвечать и не тратить на это силы. Он сжимает мое плечо, и они уходят, чтобы присоединиться к людям, становящимся кругами вокруг дерева, вокруг его тела, лежащего на холодной мокрой траве.

Я вижу, как все они берутся за руки, и снова понимаю, насколько я ненавижу их всех. Их ложь настолько пропитывает воздух, что им становится трудно дышать. Дерево громко скрипит, как будто проклинает их всех, но разрастается все шире и выше, питаемое ложью, которую они сами себе выдают за правду. Я ненавижу даже тех, кто по-настоящему любил его, за то, что они присоединились к тем, кто делает из его жизни этот дешевый спектакль.

Они согласились бы расширить Магический мир, чтобы вырастить на свободном пространстве целый лес Благодарственных деревьев, напоминающих о последней попытке мальчика нарушить все правила. Люди, которые никогда не видели его, благодарят его за то, что он совершил свой поступок, не имея другого выбора.
 
Я всех их ненавижу.

Я заставляю себя оторваться от колонны и ухожу в свои подземелья. В единственный мир, который действительно оплакивает его смерть.

Завтра мир снова начнет жить. И время снова начнет свой бег, с каждой секундой унося его в прошлое, пока он не станет пятнышком на совести истории. Еще одна тема, которой Биннс будет усыплять новые поколения студентов.

Я не знаю, как я справлюсь с этим. Повседневные дела. Приходится признать, что перспектива продолжать день за днем заниматься обычными делами никогда не казалась мне столь ужасной. Забавно, но мне никогда не было так легко. Теперь я отвечаю только перед самим собой. Я уплатил долги, я выполнил свои обязанности, мои враги убиты.

Один спасся.

Люциус Малфой снова вышел сухим из воды. Живущий во мне Слизеринец должен быть поражен его изворотливостью. Даже не деньги, а чужие секреты дают ему силу и покупают свободу. Это напоминание о том, что в мире нет справедливости. И, наверное, не будет никогда.

Добро побеждает Зло, и они погибают вместе. Те из нас, кто не относится ни к какой стороне, замирают в ожидании новой битвы, когда нам снова придется выбирать сторону и бороться за то, что нам не удалось сохранить. И вновь появится сияющий козел отпущения, чтобы спасти нас от тьмы, которая никогда и не исчезала.

Я борюсь с желанием заснуть и проспать все это. Мы можем рассчитывать только на то, что история повторяется. Снова и снова, бесконечно. Темный Лорд не умер. Он спит. И мальчик-герой снова родится, чтобы сразиться с ним.

Но мне до этого нет дела. Что меня беспокоит — так это то, что он не вернется. Не герой. Мальчик. Молодой человек, который мог бы сейчас сидеть у моих ног, опустив голову мне на колени, счастливо улыбаясь, держась за этот единственный кусочек покоя, как будто только это может спасти его от разрушающего мира.

Так оно и было.

Я провожу пальцами по своему имени, написанному на конверте. Дневник, лежащий у меня на коленях, невозможно прочитать без пароля. Я не уверен, что у меня есть силы его прочитать, но почему-то я чувствую, что обязан это сделать.

Я думаю, что он имеет право, чтобы его помнили как сентиментального балбеса, которым он и был, а не драматического героя. И я единственный человек, которому позволено будет узнать размышления переполненного гормонами влюбленного подростка. Я единственный колдун, которого он выбрал своим доверенным лицом.

Я делаю глоток виски из своего стакана, и замираю, вспоминая алкогольный запах его дыхания. Если бы он выжил, у него были бы все шансы стать алкоголиком. Я ломаю печать на конверте и вытряхиваю письмо. С ним вылетает еще одна бумажка и падает мне на колено. Я оставляю ее и начинаю читать.

**Дорогой Северус,

Думаю, теперь ты уже знаешь, что я сделал. Я бы попросил прощения, но ты бы только сказал мне не извиняться. Не думаю, что теперь это важно. В любом случае, ничего не изменить.

 Мне кажется, что в этом письме должно быть что-то большее, но не знаю, как это сказать. Я не думаю, что когда-то отличался большим красноречием, и мой словарный запас не настолько велик, чтобы рассказать все, что я чувствую. Поэтому я оставляю свой дневник. Я не ожидаю, что ты прочтешь его целиком. В основном там сплошные глупости. Но там очень много того, что я хотел сказать тебе, но не сумел по каким-то причинам.

Это был самый лучший подарок, который я когда-либо получал. Я не знал этого, когда ты подарил его мне, и не поблагодарил тебя как следует. Даже если там сплошная чушь, это я. Доказательство того, что я жил. Имеет ли это значение? Наверное, нет. В любом случае, просто прикоснись своей палочкой к корешку и скажи "Дорогой Северус".

(Не смейся. Я не знал, что еще придумать)

Когда я планировал все это, я подумал, что хорошо бы в конце процитировать одно из стихотворений из той книги, которую подарила мне Гермиона. Это единственное, которое имеет какой-то смысл, и в нем сказано все, что я чувствую, гораздо лучше, чем я сам мог бы сказать. Но все написано подряд, и я не мог решить, где его оборвать.

Вместо этого я просто скажу тебе, что я люблю тебя и надеюсь, что ты понимаешь, что это означает. Самая трудная вещь, которую я когда-либо делал — это оставить тебя. И больше того, что я собираюсь сегодня сотворить, я боюсь того, что ты о чем-то пожалеешь. О том, что знал меня. Любил меня. Потому что величайшая вещь, которую я сделал — это полюбил тебя.

Не усмехайся. Это правда.

Это сделало мою жизнь немного менее бессмысленной. Имеет ли это значение?

Пора заканчивать письмо, пока я не начал вести себя как полная сволочь. До свидания и спасибо тебе.

С любовью навсегда,

Гарри.

P.S. Не мог бы ты проследить, чтобы Сириус забрал мой сундук? И не мог бы ты время от времени навещать Хедвиг в Совятне? Я думаю, что ей будет одиноко. Я бы хотел, чтобы ты забрал ее, если только захочешь.**

***

Мне несколько раз пришлось прерывать чтение, чтобы сделать огромный, обжигающий глоток виски. Глупый мальчишка. Величайшей вещью, которую он сделал, была любовь ко мне. И как он мне отплатил? Паролем к его юношеской драме и надоедливой совой.

Браво.

После того, как я прочитал письмо, я продолжаю смотреть на него. В нескольких местах чернила расплылись. Скорее всего, от слез. Кажется, у него они никогда не кончались. Повышенная секреция слезных желез, слезы появлялись всегда в неподходящий момент. Неуместные и неконтролируемые. Они просто начинали течь. В конце концов, это стало одним из физических недостатков, которые мы предпочитаем не замечать. Как мокрые ладони.

Я провожу пальцем по одной из капель, и чернила размазываются. Я смотрю на бутылку виски, невинно стоящую на столе. Я говорю себе, что, должно быть, пролил немного, когда делал глоток. И вытираю рукавом со своего лица все доказательства обратного.

Сердито нахмурившись, я допиваю остатки из стакана, возвращаю письмо в конверт и кладу его на чайный столик. Я со страхом смотрю на дневник. Вместо него я беру клочок бумаги, который выглядит как вырванная из книги страница. Я понимаю, что это такое, и перевожу взгляд с листочка на дневник, глядя на них с равным пренебрежением. 

Слишком много эмоций, чтобы вынести за один раз, решаю я. Я проведу остаток жизни, погружаясь в его воспоминания и мысли. Работая персональным Мыслесливом мертвого мальчишки. Сейчас я предпочитаю прочитать слова нейтрального человека. Слова, которые не вызовут в памяти его голос. А потом я закончу и начну готовиться к завтрашнему дню, когда я должен буду вернуться в мир отвратительных негодяев без шрамов, легенд и измученных душ.

Я кладу дневник на стол рядом с письмом и открываю листок. Я фыркаю, увидев название "Стихотворение", которое убивает во мне всякие надежды на то, что у мальчика был художественный вкус. Тяжело вздохнув, я читаю.

**Северус, это стихотворение, о котором я говорил в своем письме. Я знаю, что это сентиментально, но это все то, что я имею в виду, когда говорю, что люблю тебя. Гарри.

Когда все вокруг становится мрачным и тревожным
все, что тебе нужно сделать это сбросить одежду
и все беспокоившее нас исчезнет и снова вернется
истинный смысл жизни в котором лишь наши тела
и наше дыхание имеют значение
и ты снова становишься сам собой и я становлюсь собой
и начинаю осознавать что я действительно живу
и что для меня важнее всех случайных событий и
мимолетных связей которые никогда не имели значенья

когда ты рядом, я чувствую себя сильным
и могу справиться со всем чем угодно
со всем что мешает нам в тебе и во мне
любая логика и все нелепые рассуждения отступают
перед совершенной гармонией твоего тела
и спускающаяся по нему линия волос отправляет
наконец отдохнуть все мои мысли и лишь чувства
остаются в бесконечном пространстве в котором
с тех пор как мы вместе мы останемся навечно
вместе в этой жизни и будь что будет.**

***

- Ты даже не скажешь до свидания?

Я останавливаюсь перед дверью, ведущей к моему избавлению, разворачиваюсь, и вижу Люпина. Хорошо уже то, что он без своей комнатной собачки. Я устал бороться против его упорных попыток установить хорошие отношения. Блэк, по крайней мере, постоянно показывает, что неохотно соглашается на любые вежливые разговоры со мной. И я начинаю подозревать, что Люпин специально ищет повода заговорить.

- Я не собирался, но если ты настаиваешь. До свидания. – Я подчеркнуто киваю и снова поворачиваюсь к двери.
- Северус.

Я вдыхаю, чтобы успокоиться и медленно выдыхаю, перед тем, как повернуться к нему. – Люпин, я три года ждал этого отпуска и предпочел бы, чтобы он начался быстрее.

- Но ты ведь вернешься, правда?

Я морщу бровь и пытаюсь понять, что скрывается за этим непонятным вопросом. У меня не получается. Вернусь ли я? Конечно же, я вернусь. Я не буду знать, куда себя деть, если не буду вынужден попусту тратить слова, пытаясь научить хоть кого-то разбираться в угасающем искусстве или заставлять себя терпеть назойливость МакГонагалл, или терпеливо стоять над котлом, чтобы всякие твари потом вели себя спокойно. Ох.

Ну конечно же.

- Не беспокойся, Люпин. Твоего зелья хватит до моего возвращения. Я уже объяснял, что тебе нужно только добавить слизней и кипятить, пока пар не потеряет зеленый оттенок...

Я замолкаю, увидев, что он улыбается. Я прикрываю глаза. – Я оставил Поппи подробные инструкции, - рычу я и предпринимаю очередную попытку сбежать. Только для того, чтобы снова быть остановленным. Я теряю терпение. – У тебя что, есть персональное поручение постоянно выводить меня из себя?

Его улыбка превращается в усмешку. К тому же есть что-то подозрительное в том, как он опускает глаза, начав изучать пол. На какой-то момент это меня озадачивает, потом мне в голову приходит ужасная мысль.

- Желаю тебе хорошо отдохнуть, - говорит он и собирается уходить.

- Люпин, ты же не гей, нет?

Он резко поворачивается ко мне. Какое-то время он только шипит что-то бессвязное – я уверен, что никогда раньше не видел его настолько потерявшим самообладание. Я был бы рад, если бы меня не пугал его возможный ответ. Я молча наблюдаю за тем, как к нему возвращается способность говорить.

- Что? Нет - не то, чтобы. А что?

Я с облегчением выдыхаю. Последнее, что мне нужно, это отгонять от себя сексуально озабоченного оборотня. С меня достаточно трагедий. Я качаю головой. – Это не важно. Увидимся в сентябре, - говорю я и выхожу. Проклятая сова начинает радостно щебетать, когда я выношу ее на солнце.

Это будет в первый раз. Я не был в поместье со времени второго пришествия Волдеморта. И еще это будет первое за много лет лето, которое я проведу в одиночестве. Я даже не могу вспомнить, за сколько лет. Но за последние несколько месяцев я привык к одиночеству. И, если не считать случающихся время от времени идиотских приступов тоски, я почти не замечаю его отсутствия.

*Лжец*.

Да, я должен это замечать. Я думаю о нем. Этого трудно не делать, если учесть, что его Фан-клуб все еще продолжает его оплакивать, что чертова дыра в полу угробит меня одной прекрасной ночью. И к тому же эта проклятая птица. Очередная сирота, за которой я вынужден присматривать.

*Тебе его не хватает*.

Мне его не хватает. Я знаю, что это нелепо, но это не помогает. Он слишком долго был частью моей жизни, чтобы его было легко забыть. Он моя привычка.

*Ты любил его*.

Я люблю его.

Конечно, я люблю его. Это моя работа.

Это делает его жизнь не такой бессмысленной.

Конец.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США