Глава 16. Цель оправдывает средства.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 5Следующая ⇒

Глава 5. Продвижение.

Слава Мерлину, у толпы короткая память.

Уже через пару недель Поттеровско—малфоевский инцидент, как его назвали, оброс слухами, был разобран во всех подробностях и благополучно забыт. Последним слухом, дошедшим до меня, был тот, что Малфой застал своего отца с Гарри Поттером в родовом поместье, и они вытворяли невероятные вещи. Слух был настолько нелепым, что на него не клюнули даже жадные юношеские умы.

Единственное, что напоминает о произошедшем — это напряженность отношений между мальчиками, которая, однако, не выходит за обычные рамки. Должен признать, что я обеспокоен отсутствием мести со стороны Малфоя. Я слишком хорошо его знаю, чтобы допустить, что он позволит, чтобы Поттеру все сошло с рук. Я задумываюсь, как много из произошедшего он рассказал отцу. И если он рассказал отцу, не является ли молчание слитеринцев приказом Люциуса.

Выжидают момент.

Что же касается нашей жертвы, то он уже оправился от пристыженного молчания, и снова вошел в роль гриффиндорского героя, отчаянно борющегося с ненавидящими взглядами и заговорщицким шепотом за спиной, которые преследуют его всю жизнь. Я не хочу думать, понимает он это или нет, но он занял свое место в мире. Он все еще верит, что оно не имеет ничего общего с тем, кто он *на самом деле*. Я не склонен разубеждать его.

Что же касается меня, главным стала не эта драматическая ничья в битве Гриффиндора и Слитерина. И даже не информация о том, что с ним случилось. Скорее меня бы потрясло то, как он об этом сообщил. Нет. Меня продолжает тревожить совсем другое — то, что он сказал тогда в классе, объясняя, почему не был на обеде.

*Гермиона и Рон… они спрашивали…*

Тогда я был слишком зол, и эти слова пролетели мимо ушей. Я обратил на них внимание потом, в один из восьми миллиардов раз, когда вновь проигрывал эту сцену в голове.

Конечно, у его друзей были вопросы. У кого бы их не было после такой сцены? Я не спросил его, отвечал ли он на них. Я не желаю об этом знать, независимо от его ответа. Если он сломался и поддался их любопытству, он предал меня, предал Дамблдора и предал себя. Если он не ответил, значит, он несет это бремя в одиночестве.

Полагаю, что он не рассказал. Представляю, как быстро распространилось бы все, что он по секрету поведал этим своим любопытным друзьям. Странно, но я не рассердился бы на него, если бы он рассказал о своих секретах. Это слишком тяжелый груз для мальчика его возраста. Слишком тяжелый для кого-либо вообще.

С такими мыслями я подхожу к кабинету директора. Сегодня я собираюсь в Хогсмед, чтобы купить кое-что, что хотя бы немного поможет мальчику. Дамблдор будет не в восторге от идеи, что я отправлюсь туда в одиночестве. Но мне не особо нужно его разрешение.

Я не прошу у него разрешения. Я сообщаю ему.

— Северус, — приветствует он меня, откладывая в сторону свиток пергамента. — Что заставило тебя выйти из темниц?

Я останавливаюсь на середине кабинета и стою, всем видом выражая решительность. Надеюсь, это сработает. Если я сяду в одно из предложенных кресел, я буду более подвержен его влиянию. Иногда я думаю, не зачаровал ли он свою мебель, чтобы та расслабляюще действовала на посетителей.

Я вздыхаю и спокойно говорю, — Я собираюсь в Хогсмед. Думаю, что должен сказать вам.

Его лицо немного вытягивается. Я расправляю плечи и собираюсь с силами для борьбы.

*Я собираюсь. И ты меня не остановишь*

— Один? — он поднимает брови.

Я коротко киваю.

— Мне нужно кое-что купить. Я вернусь часов в семь.

Я сжимаю кулаки за спиной и заставляю себя встретиться глазами с его любопытным взглядом.

*Я собираюсь*

— Северус…

— Албус, я не ребенок. Я в состоянии позаботиться о себе в течение нескольких часов. Я пойду.

Я говорю уверенно. *Ты не остановишь меня*

Он кивает, его глаза мерцают.

— Я не сказал, что ты не пойдешь, Северус. Я только хочу попросить, чтобы ты взял кого-нибудь с собой.

Ага, попросить. Я скриплю зубами и выдавливаю, — Я не нуждаюсь в няньках.

— Думай о нем, как о компаньоне, — говорит он и идет к камину. Желудок болезненно сжимается, когда я понимаю, что он имеет в виду.

— Албус…

Он жестом заглушает меня и бросает щепотку порошка в огонь.

— Кто…

— Ремус, ты не мог бы…

— Нет

— … прийти в мой кабинет.

— Я ухожу, — говорю я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Сидеть, — приказывает он.

Я выпрямляюсь и складываю руки на груди. Я свирепо смотрю на директора, и только когда из огня появляется Люпин, понимаю, что мысленно произношу заклинание, которое увеличивает человеческую голову в два раза. Я быстро перевожу взгляд на человека, который отряхивает копоть со своей потрепанной мантии. Он видит меня и улыбается.

— Привет, Северус.

Я подавляю желание зарычать. Он может воспринять это как флирт.

— Люпин, — бормочу я с неприязнью через сжатые зубы.

— Ремус, ты говорил, что тебе сегодня нужно в деревню. Я подумал, что ты, возможно, хотел бы составить компанию Северусу.

— Это лишнее, Албус, — настаиваю я, и смотрю на него так, чтобы он понял, что меня так просто не одурачишь.

— Северус, тихо, — нетерпеливо обрывает он меня. Я закрываю рот и еще яростнее смотрю на него. Он продолжает, — Отличная возможность для вас обоих разобраться в ваших трудностях. Я не хотел бы искать нового профессора по Защите от темных сил в следующем году. Пожалуйста.

Он смотрит на меня, потом на него. Я чувствую себя как ребенок, которого поставили в угол.

Я смотрю не Люпина и встречаюсь с ним взглядом. На его губах улыбка. Но глаза не улыбаются.

— Отлично, — говорит он. — Я свободен. А ты?

 ***

Черт бы побрал старого ублюдка с его убеждением, что людям лучше держаться вместе.

Я встречаюсь с оборотнем в холле. У меня уже готов список вещей, которые нужно купить. Если это цена, которую я должен платить всякий раз, чтобы покинуть замок, я не буду его покидать.

Мы идем молча, и он отстает, оставив в конечном счете попытки поддерживать мой темп. Я подхожу к воротам, оборачиваюсь и вижу, как он плетется. Стиснув зубы, я задумываюсь, нужно ли его подождать. Какая-то нелепая часть моего мозга говорит, что если я пойду в Хогсмит без него, он донесет Дамблдору.

Я вновь официально признан ребенком.

Я снова поворачиваюсь. Он тащится в темпе улитки. Интересно, он это специально делает, чтобы меня позлить?

— Очень мило с твоей стороны, что ты меня подождал. — Он точно издевается. Я смотрю на него и вижу, что он ухмыляется, как невыносимый ублюдок, которым, впрочем, всегда и был. Его странные глаза блестят.

— Пошел ты, Люпин, — рычу я и иду дальше.

— Дамблдор прав, Северус. Ты мне нравишься не больше, чем я тебе. Но мы работаем вместе, и должны хотя бы соблюдать приличия. Я уважаю тебя как профессионала. Я завишу от твоего зелья. И я благодарен тебе за то, что ты сделал для Гарри.

Я замираю и поворачиваюсь к нему, но он уже аппарировал. Я следую за ним. Он ждет меня.

— Дамблдор все же сказал тебе, — ворчу я.

— Нет, мне сказал Сириус.

— Чертовски трогательно.

Я иду дальше, не обращая внимания, идет ли он за мной. Меня это не волнует. Хотя я предпочел бы, чтобы он отвязался.

Он идет.

Он догоняет меня и говорит, — Не волнуйся, Северус. Я сохраню все в тайне.

Я поворачиваюсь к нему и вижу в его глазах что-то похожее на обвинение.

— Люпин, если ты ждешь от меня извинений, ты будешь разочарован. Меня все-таки немного беспокоит безопасность моих студентов, даже если Дамблдор этим пренебрегает.

Я чувствую, что мои слова задевают его гордость. Я довольно усмехаюсь и немного замедляю шаги. Хотя я мог бы признать, что здесь говорят как мое уязвленное самолюбие, так и тот факт, что это чудовище дважды могло меня убить.

И он снова здесь. Третья попытка.

Он идет сбоку. Тишина непозволительно затягивается. Наконец я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Люпин, мне действительно не нужен телохранитель. Почему бы тебе не заняться тем, для чего ты сюда пришел? И я сделаю то же самое.

Он смотрит на меня и тяжело вздыхает, потом трясет головой. Я поджимаю губы.

— Люпин…

— Забудь об этом, Северус, — говорит он, усмехаясь. — Меня все-таки немного беспокоит безопасность моих коллег.

Я прищуриваюсь и задумываюсь, как я бы мог объяснить Дамблдору, что случайно убил его оборотня. Почему-то я не думаю, что он будет таким же терпимым ко мне, каким был к Люпину. Возможно, если бы я был чудовищем или психопатом… Не найдя возможности наложить на него проклятие и выйти сухим из воды, я продолжаю свой путь.

Он следует за мной.

— Как Гарри, Северус?

Я замедляю шаг от такой резкой смены темы.

— Вполне нормально для мальчика, который провел всю свою юность в борьбе за жизнь.

— Но почему он пришел к *тебе*? Конечно, не считая твоего чертовского обаяния, — мне не нужно видеть его, чтобы знать, что он ухмыляется. Он всегда это делал — убивал добротой.

— Наверное, невероятный секс, — отвечаю я, спрятав истину за сарказмом. Он удивляет меня, рассмеявшись. — Какого черта я должен знать, Люпин? Почему бы тебе не спросить об этом его?

— А почему ты ему разрешаешь? — все тот же спокойно-любопытный тон.

Я смотрю на него и не могу понять, подозревает он что-то или ему просто любопытно, почему я перешагнул через свою ненависть и стал помогать мальчику.

— Мне поручил директор.

— А почему тебе?

Мое терпение с треском лопается.

— А это, Люпин, касается только меня и Дамблдора. И не суй нос в мои дела.

Он фыркает. — Хорошо, раз ты так любезно просишь. — он молчит, потом спрашивает, — А эти слухи… Это правда, что его изнасиловали? — его голос хрипловат, и мне кажется, что в нем слышен хорошо скрываемый гнев.

— Он не говорит о том, что случилось, — отвечаю я. — Хотя это было бы не удивительно. — Я не могу заставить себя сказать о том, что мне известно. То ли из-за лояльности к Поттеру, то ли из-за того, что я продолжаю отрицать очевидное. Я не хочу об этом говорить. Я предпочел бы даже не думать об этом. Мне хотелось бы избавиться от любых мыслей об этой ситуации.

— Бедный ребенок, — бормочет Люпин. — А я думал, что это моя юность пошла к черту.

Я фыркаю в знак согласия и тут же ругаю себя за это. Он продолжает, — Но, кажется, он с этим справился. По крайней мере, он держится молодцом. — Я чувствую, как он смотрит на меня, словно ища подтверждения.

Я закрываю рот и позволяю ему поверить в то, что бодрый вид Поттера о чем-то говорит. Честно говоря, человек, в котором живет зверь, не должен так легко покупаться на внешний вид. Хотя гриффиндорцы никогда не были особенно наблюдательными, Люпин всегда казался мне самым чутким.

— В любом случае, я думаю, что Сириус ему поможет. Они ведь так привязаны друг к другу.

По его нейтральному тону я понимаю, что он сказал это просто для поддержания разговора, и моя ярость напрасна. Однако от этого она не становится меньше. Я пытаюсь убедить себя, что это происходит всякий раз, когда кто-то упоминает этого ублюдка в моем присутствии, но упрямый внутренний голос рычит *он мой*.

— Северус? — он озадаченно смотрит на меня, и до меня доходит, что я вдруг остановился.

Я оглядываюсь и вижу, что остановился прямо напротив "Дурных духов". Слишком многозначительное совпадение, чтобы им не воспользоваться

— Мне нужно кое-что купить, — бормочу я и иду к магазину, мечтая найти в нем спокойствие в бутылке.

***

Я смотрю на часы в пятый раз за несколько минут. Он опаздывает.

Когда он опаздывал на десять минут, я был немного раздражен. Я подумал, что он задержался со своими друзьями и потерял счет времени. Когда он опаздывал на тридцать минут, я начал сердиться, что он настолько небрежен. С его способностью находить неприятности нетрудно опоздать. Можно беспокоиться, не умер ли он.

Через час я решил, что если он не умер, я его убью.

Я думаю, не сказать ли об этом директору. С другой стороны, если с мальчиком все в порядке, Дамблдор не даст мне его убить. Я думаю, что сначала нужно сходить туда, где он должен был быть. К Хагриду. Может быть, он уснул, ожидая восьми часов. Или его похитили, и тогда у меня будет больше поводов для тревоги, чем сейчас.

Бросив порошок в камин, я вхожу в его жалкую хижину. Он там. Он улыбается мне, извиняясь.

— Замечательно, — говорю я. — Ты не умер.

Тут я замечаю его крестного, который обиженно пялится на меня. Я уже собираюсь вернуться к себе, проклиная чертова негодяя, когда чертов негодяй начинает говорить.

— Простите, профессор Снейп…

— Ты не должен извиняться, Гарри, — бормочет Блэк.

— Попрошу заметить, мальчик должен был быть в моих комнатах час назад.

— Хорошо, — говорит Поттер, успокаивающе поднимая руки. — Ладно, Сириус. Мне нужно идти.

— Нет, Гарри, не нужно. Я не видел тебя несколько месяцев. Я думаю, что можно пропустить один урок, чтобы повидаться со своим крестным. — Он смотрит на меня с вызовом.

Я усмехаюсь. — Крестный или нет, Блэк, но он мой студент. И я вправе решать, нужны ему уроки или нет. Если ты хочешь увидеться с крестником, делай это в свободное время. Если хочешь поспорить — обратись к Дамблдору.

— Отлично, — вскипает он. — Гарри, собирай свои вещи.

— Нет, правда…

Мое терпение кончается.

— Это не твое дело, Блек. Пока мальчик в школе, он под моей ответственностью и подчиняется мне. Если ты хочешь его видеть, дождись выходных, как все чертовы родители…

Он не слушает меня, но что-то кричит в ответ. Я не слышу, что, потому что тоже кричу. Какая-то часть моего мозга проклинает меня за то, что каждый раз в присутствии этого ублюдка я опускаюсь до подросткового поведения. Потом, когда я проигрываю эти сцены в голове, меня ужасно раздражает то, что он так на меня влияет. Но в этот момент я озабочен только тем, чтобы сдержаться и не превратить его в слизняка.

— Стоп! — кричит Поттер. — Вы оба просто смешны. Если вы уже выяснили, кто из вас имеет больше прав меня контролировать, я, пожалуй, пойду заниматься. Сириус, увидимся завтра, ладно? — он переводит сердитый взгляд с меня на Блэка и исчезает в камине.

Я вижу, как он уходит, и пользуюсь воцарившейся тишиной, чтобы собрать все свое спокойствие. Потом поворачиваюсь к Блэку, — Всегда пожалуйста, — рычу я и собираюсь уйти.

— В какую игру ты играешь, Снейп?

Я раздраженно вздыхаю и оглядываюсь на него.

— Я не позволю тебе использовать Гарри, чтобы раздражать меня, — говорит он сквозь зубы.

Я совершенно искренне недоверчиво фыркаю.

— Ох, черт. Ты меня разоблачил. Конечно, позлить тебя — отличная плата за ту пытку, когда я весь прошлый год занимался только тем, что следил, как бы мальчик не сбросился с Астрономической башни. Спокойной ночи, самодовольный ублюдок.

— Да хватит, Снейп. Ты же прекрасно знаешь, что меня сегодня выпустили. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, что мальчик захочет со мной встретиться. Можешь не строить из себя заботливого профессора. Это тебе не идет.

Я разворачиваюсь и свирепо смотрю на него.

— Во-первых, Блэк, я не настолько интересуюсь твоим делом, чтобы знать, что тебя сегодня отпустили. Будь на то моя воля, ты бы сгнил в Азкабане. Во-вторых, я не претендую на то, что беспокоюсь о мальчике. Мне хватает беспокойств о том, как спасти свою задницу. Я потратил столько сил на то, чтобы оправдаться, что не желаю обвинений в заговоре с целью его уничтожения.

Он молча открывает и закрывает рот. Я победно усмехаюсь.

— Ты больше не нужен ему, Снейп.

Его слова сползают по моему позвоночнику и стекают в желудок, как кислое молоко.

Я глубоко вздыхаю.

— Слава Мерлину за его маленькие милости, — выдавливаю я и ухожу в свои комнаты.

***

— Прости меня, — говорит он, когда я выхожу из камина.

Я выпрямляюсь и отряхиваю мантию от копоти. — Мне безразличны ваши извинения, Поттер, — говорю я, не глядя на него.

— Ты беспокоился? — я гляжу на него и вижу улыбку. Сразу появляется мысль наложить на него проклятие.

— Даже не смей думать, что моя злость есть проявление заботы, маленький ублюдок, — рычу я и иду к своему столу. Не потому, что у меня есть дело, а чтобы просто быть подальше от него. Мне нечем заняться, и я начинаю раздраженно ворошить бумаги.

— Северус?

— На твоем месте я бы не стал так говорить, — тихо отвечаю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать.

— Он был там, когда я туда пришел. Я не видел его с тех пор, как вышвырнул его из Лазарета. Нам нужно было кое-что обсудить.

Мне хочется поинтересоваться, что же они обсуждали. Но не сейчас. Сейчас я слишком зол.

— Кое-что обсудить, — повторяю я, глядя на него. — Час, Поттер. Знаешь, сколько раз ты можешь умереть за час?!

Я кричу. Сердце колотится в голове, и я вдруг понимаю, что дрожу. Он понимающе смотрит на меня, но губы искривляются от негодования.

— Я же сказал, что прошу прощения. Чего ты еще от меня хочешь? — он вздыхает и добавляет, — Этого больше не произойдет, я обещаю.

— Лучше бы не случилось, или твои уроки закончатся.

— О чем это ты? — сердито кричит он.

— О том, что я отказываюсь тратить свою жизнь на неблагодарного безответственного балбеса. Если уроки отнимают у тебя слишком много времени, тогда просто позволь мне распоряжаться моим личным временем так, как я захочу, вместо того чтобы сидеть перед камином и ждать, когда ты соизволишь появиться.

— Ты злишься, потом что я разговаривал с Сириусом. Если бы это был кто-нибудь еще…

— Нет. Я злился, когда ты опаздывал. Я был взбешен, когда нашел тебя и увидел, что с тобой все в порядке. Когда я увидел его, я подумал, что ты не стоишь того, чтобы тратить энергию на проклятие, — говорю я с ненавистью.

Он открывает рот, — Ты… это…

— Молчать. Убирайся отсюда.

Он мигает, потом трясет головой. — Нет.

— Поттер, я не прошу тебя, я говорю тебе выйти из моей комнаты.

— Не делай этого! Боже, ты всегда так делаешь! — он кричит. Его лицо краснеет, и я вижу, как он подбирает слова. — Ты… — он задыхается. — Я правда так мало для тебя значу, что ты так легко можешь меня вышвырнуть?

*Нет, дурачок, ты значишь так много*

Эта мысль оглушает меня. Я могу только смотреть на него. Потом мне удается проглотить застрявший в горле комок, и сказать, — Неважно, что ты для меня *значишь*, Поттер. Я говорю с тобой как твой профессор, и как профессор я приказываю тебе убираться к черту из моих комнат. Класс свободен. Вон отсюда. — Я хлопаю по столу чем-то подвернувшимся под руки. К несчастью, это пергамент. Он бессильно шлепает по дереву.

Он замолкает и не делает ни малейшей попытки уйти. На что я рассчитывал?

— Если бы ты был моим профессором, ты бы назначил мне взыскание, а не вышвырнул из класса. — замечает он.

*Черт бы побрал тебя и твою логику*

— Поттер…, — говорю я предупреждающим тоном.

— Это… это глупо. Тебя не было на обеде! Но я же не обиделся. — Он садится на стул, ясно давая понять, что он не собирается уважить мою просьбу и оставить меня в покое.

— Хотя это не должно тебя волновать, но я и не собирался здесь обедать. Я сказал об этом единственному человеку, который должен был знать. Если тебе было интересно, где я, нужно было спросить у директора.

— Дамблдор знал, где я, — дерзко отвечает он. — Он был в хижине, когда я туда пришел. Я слышу веселье в его голосе.

— Уходи

— Северус, — он снова встает.

— Поттер…

— Мне правда жаль. В следующий раз я скажу тебе, ладно? — он подходит ко мне. — Хорошо? — повторяет он и кладет руку мне на плечо.

Я скриплю зубами и смотрю на него. Я не позволю ему так легко отделаться. Я сержусь. И я имею на это право. Я сбрасываю его руку.

— Раз ты настаиваешь на том, чтобы остаться, ты будешь заниматься. — Я отталкиваю его и иду в спальню. К счастью для меня, он не следует за мной. В последнее время я стал очень чувствителен к его настойчивому присутствию.

Укрывшись в безопасности спальни с бутылкой виски, я сажусь на диван и пытаюсь успокоить бушующие эмоции. Весь сегодняшний день стал подтверждением того, что Гриффиндор существует только для того, что бы свести меня в могилу. Дамблдор — гриффиндорец. Пара жалких псов — гриффиндорцы. Этот мальчишка — гриффиндорец. С этой точки зрения, ключ к решению всех моих проблем прост — устранить гриффиндорцев и не давать появиться следующему поколению.

Да, вот так. Ключ к моему счастью.

Легче сказать, чем сделать. Один взгляд на семейство Визли говорит, что гриффиндорцы размножаются с большей скоростью, чем все остальные. Мне понадобится куча времени, чтобы их остановить. Разве что удастся подмешивать стерилизующее зелье в тыквенный сок.

Но я отвлекся. Предотвращение размножения Визли вряд ли спасет меня от уже существующих отвратительных гриффиндорцев. И те, на которых обращена моя ненависть, вряд ли переведутся.

Кроме, может быть, Блэка.

Я содрогаюсь при мысли о потомках этого человека. И потом понимаю, что у него уже есть потомки. Его крестник. Мой любовник.

Я фыркаю с горечью. Прошло то время, когда я чувствовал удовольствие от того, что развратил его доверенное мне потомство. Теперь мое удовлетворение сменилось страхом.

*Ты ему больше не нужен*

Какая-то часть меня пытается сказать, что я остаюсь единственным человеком, рядом с которым Поттер чувствует себя хорошо. Он упорно приходит сюда каждый вечер, и это доказывает, что Блэк неправ. Я ему нужен. Я даю ему…

А что именно?

Часть ответа очевидна. Но даже *это* прекратилось после начала семестра, после его яростного признания он не пытается сделать ничего большего, чем поцеловать меня. Самыми интимными моментами стали те, когда он сидит у моих ног, положив подбородок мне на колени. Я пытаюсь убедить себя, что я благодарен. Наконец-то мальчик уважает мои желания.

...*Осторожнее со своими желаниями…*

Точно.

Возможно, Блэк прав. Я потерял актуальность. Убежище, которое мальчик находило в моих комнатах, он может найти в любой части замка. Он мог найти тихий уголок, чтобы прятаться от мира. С теми заклинаниями для концентрации, которым я его научил, он может заниматься хоть в середине Главного Зала.

Я не поддерживаю его эмоционально. Я не выслушиваю его — сама идея нелепа. Даже если бы я и хотел его выслушать, он не стал бы со мной говорить. Это не моя роль. И никогда не было моей ролью. Я просто позволяю ему все отрицать. Позволяю делать вид, что у него нет проблем.

Я ему больше не нужен. Я не могу сказать, почему меня это так беспокоит. Я не хочу, чтобы он во мне нуждался.

Я говорю себе, что сам факт того, что мне доверили мальчика, еще ни о чем не говорит. Дамблдор кинул мне его, чтобы он был в безопасности. В то время он не мог рассчитывать на Блэка. Теперь, когда Блэк на свободе, я клянусь, что он будет настаивать на опекунстве. И если он это сделает, Дамблдор не сможет поспорить.

*Сириус позаботится о нем*

Блэк заберет его у меня.

История повторяется. Хоть бы он сгнил в аду.

Я в тысячный раз проклинаю себя за то, что подпустил мальчика так близко. Я должен был подумать. Я и подумал. Это полностью вина Поттера, это он влез в мою жизнь. И вина Дамблдора, который заставил меня наслаждаться мальчиком против моей воли. Я был вполне доволен в одиночестве. Даже счастлив. И вот теперь…

Я решаю перестать думать об этом, пока не начал причитать о том, что жизнь несправедлива. Вместо этого я вспоминаю об одной вещи, которую должен ему отдать. Я поднимаюсь и иду к кровати и беру дневник в кожаном переплете, который я купил для мальчика, у которого так много проклятых тайн. Я не стал его упаковывать, чтобы меньше было похоже на подарок. Если все пройдет хорошо, мальчик примет его с минимальными проявлениями благодарности.

Подойдя к двери спальни я собираюсь с силами, затем уверенно открываю дверь. Он сидит за столом, полностью сконцентрировавшись на лежащем перед ним тексте. Я вздыхаю и немного расслабляюсь, прежде чем положить дневник рядом с его учебником Зельеделья. Я иду к своему столу, взяв стопку сочинений первоклассников. Я знаю, что не сосредоточусь на них, мое внимание принадлежит Поттеру. Я всегда удивляюсь, как быстро взрослеют дети. Их черты из округлых становятся угловатыми и резкими. Год за годом они становятся зрелыми. Гарри Поттер, маленький и неуклюжий, превратился в красивого молодого человека. Так же как и его отец до этого. Ничего особенного. Самые обыкновенные черты. Но есть что-то, напоминающее о том, что он Гарри Поттер. Он перерос свою случайную славу. Это сильнее, чем шрам на его лбу.

И, может быть, это просто тот факт, что я его трахнул.

Я смотрю на его губы, которые шевелятся, пока он скользит взглядом по странице. Розовые. Пухлая нижняя губа и тонкая верхняя. Время от времени он останавливается, кусая нижнюю губу. Он морщит нос и хмурит брови, затем продолжает.

К дурному предчувствию, преследовавшему меня весь день, примешивается сожаление. Я даже не знаю, о чем жалею. Может быть, это не сожаление, а желание — часто неразличимые понятия. Всего две недели назад я целовал эти губы. Две недели назад я видел его лицо, искаженное страстью.

Кто же знал, что две недели могут длиться так чертовски долго?

Мой обет безбрачия не был сознательным решением. Упрятанный в этой школе, я забыл о сексе. Я даже не замечал его отсутствие. Как и прошедшее время. И в итоге секс стал одной из тех вещей, которые остались в прошлой жизни.

Как убийство.

Вернуться к воздержанию сложно. Особенно когда объект моих ночных фантазий сидит передо мной. Я не удивлен, что он не пытается спровоцировать контакт. Подозреваю, что теперь, когда я знаю его секрет, он чувствует стыд. Он считает, что я не захочу его после того, что с ним сделали. Глупый мальчишка. Если бы я был лучше, я бы нашел способ убедить его, что он не стал менее желанным.

Если бы я был лучше, я должен был бы перестать считать мальчика-подростка желанным.

— Ты все еще на меня сердишься?

Его голос испугал меня. Я понимаю, что он уже черт знает сколько за мной наблюдает. Я быстро перевожу взгляд на стопку сочинений перед собой.

— Да, — бормочу я, но это не звучит сердито. Скорее, как будто у меня перехватило дыхание. Я сжимаю зубы.

— Что мне сделать? — спрашивает он хрипло.

Ну, есть кое-что…

— Не будь смешным, — быстро отвечаю я и беру свое перо, делая вид, что пишу.

— Что это?

Я не смотрю на него. Сердце колотится в панике, которую я всегда испытываю, когда позволяю себе быть великодушным.

— Это дневник. Я подумал, тебе пригодится

— А, — в его голосе слышится недоумение. Я осторожно смотрю на него. Он открывает тетрадь и проводит пальцем по чистым страницам.

— Не волнуйся. Там внутри нет Волдеморта, — дразню его я.

Он фыркает и смотрит на меня, — Я даже об этом и не думал. Вот гад. Но… — он поднимает бровь, — Ты за этим сегодня ходил в Хогсмит?

— Конечно, нет. Стал бы я рисковать жизнью из-за какого—то дневника

Я бесстыдно вру и сурово смотрю на него, прежде чем опустить взгляд. Потом до меня доходит…

— Как ты узнал, что я был в Хогсмите?

Он поджимает губы, — Я беспокоился, когда ты не пришел обедать. И тебя не было ни в классе, ни здесь. Тогда я спросил у Дамблдора. — Он прищуривается и улыбается, — Спасибо за дневник.

Я уже открываю рот, чтобы отругать его за то, что он нелепо беспокоится за меня. Но даже я не могу этого сделать. Я просто киваю и отвожу взгляд.

— Северус?

— Хм?

— Мы не могли бы ненадолго прилечь? — неуверенно говорит он. Я поднимаю глаза и вижу беспокойный взгляд. Я не знаю, из-за чего. Это что-то, чего он не хочет мне говорить. Что-то для его дневника. — Просто лечь, — поясняет он, догадавшись о причине моего молчания, — Пожалуйста.

Я киваю, встаю и направляюсь в спальню. Он останавливает меня, взяв меня за руку, потом обнимает меня за шею и опускает лоб мне на плечо. Мне удается сдержать вздох облегчения, когда я обнимаю его.

— Прости, — шепчет он. Я прижимаю его к себе на мгновение, потом отталкиваю. Мы входим в комнату, он снимает мантию и ложится по одеяло в джинсах и майке. Я снимаю ботинки и ложусь рядом.

— Nox, — шепчет он и прижимается ко мне, обнимая меня одной рукой. — Я скучал по тебе. По этому.

У меня появляется чувство, как будто я вернулся в мир, который, как я себя убедил, уже исчез. Я глажу его по руке и закрываю глаза, наслаждаясь ощущением его близости. Я забываю проклясть себя за глупость. Я забываю побеспокоиться о том, что так сильно наслаждаюсь этим. Я забываю прошедший день и понимание того, что я ему не нужен. Он легко скользит коленом между моих ног. Но он все еще поддерживает целомудренную дистанцию, верный своему слову, что собирается только прилечь. Я раздражен его упрямством и, не думая, прижимаюсь к нему. Прежде чем я понимаю, что мне в бедро упирается его эрекция, он отстраняется.

— Прости, — бормочет он и переворачивается на спину.

Мне удается не выругаться вслух. Я так хочу назвать его дураком и вытащить из стыда и унижения. Стараясь удалить из своего голоса раздражение, я говорю, — Гарри…

— Что?

— Хватит извиняться.

Я стараюсь не надеяться, что когда-нибудь он меня действительно услышит.

Глава 6. Восстановление

Дорогой Гарри,

Все готово. Я не могу дождаться, когда ты это увидишь. Тебе достанется моя старая комната. Ничего особенного, но я думаю, что она лучше, чем те темницы, в которых тебя держит Дамблдор. Я нашел несколько коробок вещей твоих родителей. Наверное, мои родители не знали, куда их деть.

Дамблдор действительно хорошо замаскировал это место своими заклинаниями. Я даже испугался, что если отсюда уеду, то никогда не смогу снова найти его. Так что тебе не о чем беспокоиться.

Я надеюсь, что ты приедешь ко мне на каникулы. Скажи, если тебе что-нибудь нужно. Что ты любишь из еды? Рон и Гермиона могли бы приехать сюда на несколько дней. Здесь много комнат. Честно говоря, слишком много комнат. Думаю, что мне понадобится домашний эльф, чтобы со всем справиться. Если они захотят приехать, скажи мне, чтобы я впустил их.

Ну все. Учись хорошо и не позволяй Снейпу собой управлять. Не ищи проблем, и если что-то случится, сразу беги к Дамблдору.

Увидимся через неделю!

Сириус.

Я откладываю пергамент и угощаю Либерти, сову Сириуса, кусочком хлеба. В голове крутятся слова "увидимся через неделю". Я должен быть счастлив. Я должен быть благодарен, что наконец смогу провести каникулы со своим крестным, как в настоящей семье. И я уж точно не должен чувствовать себя так, как будто мир погиб на моих глазах.

— О, Гарри… это… — Гермиона вздыхает, — У тебя наконец-то есть свой дом. Я имею в виду… Ты это заслужил…

Она вытирает глаза салфеткой, извиняясь за то, что ведет себя так глупо.

Я заставляю себя улыбнуться. Настоящий дом. Это понятие еще не отложилось в моем сознании. Я никогда не думал ни о чем, как о доме. И вот в прошлом году я связал это слово с одним человеком.

И его там не будет.

— Это замечательно! — восторгается Рон. — Может быть, мы сможем там встретить новый год. Думаю, мама разрешит мне, она ведь теперь знает, что Сириус не убийца.

— Гарри, с тобой все в порядке? — Гермиона поднимает бровь.

Я ухмыляюсь. — Да. Это просто… ошеломляет…

— Ты же не волнуешься из-за Сам—знаешь—кого, правда? — Об этом волнуется она. - Я уверена, что Дамблдор не отпустил бы тебя туда, если бы не был уверен?

— Нет, я не волнуюсь. — Я не волнуюсь. Правда. Во всяком случае, не о Волдеморте. Вы тоже не беспокойтесь.
Гермиона улыбается, и Рон пытается успокоиться, как всегда, когда мы заговариваем об этом. Я думаю, что он чувствует себя неудобно, но еще больше он сердится. Даже того, что они знали о моем Большом Трахе было достаточно, чтобы сделать их почти одержимыми защитниками. Даже если Малфой бросает лишний взгляд в мою сторону, Рон хватается за палочку. Гермиона пришла к этому более постепенно. После того, как я удовлетворил ее любопытство — Да, я был похищен. Нет, Снейп не виноват. Да, со мной все в порядке, — она стала выглядеть более настороженной.

И со мной все в порядке. В основном.

Они не спрашивают о том, что я сказал Малфою. Они не сомневаются, что это правда. Гермиона предложила мне свое плечо, чтобы выплакаться, Рон сделался моим персональным телохранителем.

Мне повезло, что они у меня есть. Я это знаю. Они не взваливают на меня лишних проблем. Они не заставляют меня отвечать на вопросы, на которые я не могу ответить, и не заставляют говорить, когда я не хочу. Они гадают, что есть между мной и Снейпом. Иногда мне кажется, что Гермиона что-то разведала, хотя я даже не намекал на то, что что-то есть.

Дело не в том, что они не умеют хранить секреты. Они умеют. И не в том, как они примут эту новость. Я знаю, что Рон ужаснется, но в конце концов смирится. Проблема в том, что случившееся между мной и Северусом, произошло в мире, который не имеет ничего общего с этим. В том мире нет Рона и Гермионы. Сказать друзьям правду означает соединить эти два мира.

И оба они разрушатся.

Становится трудно не воспринимать всех в этом мире как врагов. Например, Сириуса. Я знаю, что должен чувствовать благодарность за то, что он на свободе. Я должен быть счастлив, что у меня есть настоящий дом с настоящим родителем, для которого я не просто заноза в заднице. Я ему нужен. Может быть, он даже любит меня. Но он меня не знает. И не понимает. И я даже не уверен, что хочу этого. Не то чтобы у меня был выбор. Я собираюсь "домой". К худу или к добру.

Я беру кусок пергамента и перо.

Дорогой Сириус,
Звучит просто прекрасно. Рон и Гермиона спросят у родителей, смогут ли они ко мне приехать. Я ем абсолютно все, кроме фасоли. Не могу дождаться, когда увижу дом, и я уверен, что комната замечательная. В любом случае лучше, чем у Дарсли.
Увидимся на следующей неделе.
Гарри.

***

Я удивленно моргаю, глядя в книгу, когда заканчивает действовать заклинание для концентрации. Странно ощущение — как будто ты целый час пробирался по тоннелю, и наконец достиг выхода, где все светло и ярко. Даже если выход ведет в темницу.
Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он меня разглядывает. Я не чувствую себя неудобно, как если бы это делал кто-то еще. Мне просто интересно, о чем он думает. Может быть, и ни о чем. Бог его знает. Я столько раз пялился на него и без всяких причин. Я улыбаюсь и поднимаю глаза. Он тут же переводит взгляд на книгу, которую держит на коленях. Я смеюсь.

— Тихо, — ворчит он.

Я снова смеюсь и убираю Историю Магии в сумку. На самом деле мне не нужно ничего учить, потому что завтра начинаются рождественские каникулы. Но это дает мне повод прийти сюда.

И, возможно, я просто хотел, чтобы на меня посмотрели.

Я знаю, что ему известно, что я проведу каникулы с Сириусом. Он ничего не сказал об этом, и я не стал заводить разговор, предпочитая не думать на эту тему. Всего три недели, говорю я себе. Конечно, я смогу прожить три недели, не видя его. Без него. Без мира.

Я вздыхаю и подползаю к нему, сажусь у его ног и кладу подбородок ему на колени. Он машинально начинает перебирать мои волосы. Я люблю это. В такие моменты окружающий мир словно исчезает, и существуем только мы вдвоем. По крайней мере, так бывает всегда. Но сегодня вечером нас слишком угнетает предстоящий день, и в комнате висит напряженная тишина.

Я прочищаю горло, откашливая застрявший в нем страх.

— Я уезжаю завтра утром, — говорю я. Конечно, он это знает, но мне необходимо, чтобы мы, по крайней мере, признали этот факт.

— Я слышал, — бормочет он.

Я смотрю на него и усмехаюсь.

— Северус, я знаю, что трудно прожить без меня, но это же всего на три недели. С тобой все будет в порядке. — Я ухмыляюсь и жду, чтобы он ответил что-нибудь резкое и саркастичное. Что-нибудь, чтобы разрядить напряжение.

Он смотрит на меня, выражение его лица невозможно понять. У меня снова перехватывает горло, я не могу проглотить, не могу говорить. Я ложусь щекой на его колено и пытаюсь забыть о завтрашнем дне. Воздух сгущается настолько, что я еле дышу.

— Думаю, мне нужно найти другого маленького задиру, который бы нарушал мой покой, пока тебя нет, — говорит он после долгой паузы. Я чувствую острый укол ревности, который прорывается через навалившееся на меня дурное предчувствие. Я знаю, что он не это имеет в виду. Но все же. Я поднимаю голову и свирепо смотрю на него. Он усмехается.

— Не выйдет, — говорю я. — Никто не сможет надоедать тебе так, как я. — Я показываю ему язык.

— Уж в этом-то я не сомневаюсь, мистер Поттер, — вздыхает он. Я ухмыляюсь и снова опускаю голову, борясь с отчаянным желанием залезть к нему на колени. Или утащить его в постель. Или поцеловать его.

Я отгоняю эти мысли. — А чем ты будешь заниматься? Я имею в виду, на каникулах.

— Думаю, что тем же, чем занимался раньше, когда еще не был твоей нянькой. Я буду пить и пытаться не наложить проклятие на своего шефа, когда тот решит доставать меня своими дурацкими шляпами.

Я смеюсь над его словами, внезапно вспомнив Невилловского боггарта — Снейпа. Он сердито смотрит на меня, заставляя меня смеяться еще сильнее.

— Ты можешь идти, — коротко говорит он. Он совсем не хочет этого. Да я бы и не ушел, даже если бы он хотел.

— Ты относишься к себе слишком серьезно. Тебе идут страусиные перья, — хихикаю я.

— Уходи, — он убирает мою голову с колена и встает. На мгновение мне кажется, что он и вправду рассердился. Я прекращаю смеяться.

— Куда ты? — спрашиваю я, когда он проходит по комнате.

— Я ложусь спать. У меня от тебя голова болит.

Мой желудок сжимается, когда я смотрю, как он обходит стулья и идет в спальню. Я не уверен, должен ли я пойти за ним. Он не приглашал меня, но… ладно, не приглашал. После последнего раза, когда мы вместе ложились в постель, я не хочу присоединяться к нему без приглашения. Но я не планировал так рано вернуться в гостиную. Мне хочется провести с ним немного больше времени, прежде чем мне придется уехать.

— Если хочешь, можешь присоединиться ко мне. Но при первом же упоминании боггарта я навсегда наложу на тебя заглушающее заклинание.

Я не могу справиться с улыбкой, которая расцвела на моем лице, так же как с радостью, забившейся в груди. Когда я встаю, он уже скрывается в спальне. Я иду туда, нервничая. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз лежал рядом с ним, и я пытаюсь забыть, почему так произошло. Прекрати извиняться. Я пытаюсь. Прекратить. Прекратить хотеть большего. Прекратить надеяться, что когда-нибудь он забудет о том, что знает, и все пойдет, как прежде — до того, как я стал Мальчиком, которого изнасиловали.

Но даже если бы он смог забыть, я не уверен, что смогу я. Часть меня все еще чувствует вину за то, что я лгал ему. И что не лгал настолько, насколько он этого заслужил. Я знаю, что случившееся тогда — не моя вина. Но все, что произошло потом — моя. То, что я не рассказал ему. Делал вид, что ничего не случилось, и он единственный, кто прикасался ко мне.

Он не прикоснулся бы ко мне, если бы знал. И я знал, что не прикоснется. Вот почему я не сказал ему. Но не только поэтому — я хотел чувствовать себя нормальным. Быть нормальным.

Я отчаянно пытаюсь не думать об этом, входя в спальню. Я снимаю мантию и ботинки и залезаю под одеяло. Он в ванной. Я слышу шум воды и пытаюсь сосредоточиться на нем, а не на стуке своего сердца. Не могу сказать, боюсь я или жду. Все это нелепо. Он не собирается ничего делать. Он никогда не делал. Каждый раз, когда что-то происходило, инициатива исходила от меня. Иногда мне хочется, чтобы он что-нибудь сделал. Поцеловал меня. Прикоснулся ко мне.

Шум воды стихает, и через минуту он выходит, одетый в ночную рубашку. Кровать прогибается, когда он ложится. Это так странно — лежать с ним в постели, и так далеко от него. Это полностью уничтожает смысл того, чтобы лечь вместе. Я придвигаюсь ближе, пока не начинаю чувствовать его тепло. Не то же самое, что прикосновение, но по крайней мере я не чувствую себя таким одиноким.

Через мгновение он вздыхает. Похоже на раздражение. Он поворачивается на бок и смотрит на меня. Я поворачиваю к нему голову. Он открывает рот и снова закрывает.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Он пристально смотрит на меня, потом закрывает глаза. — Надеюсь, ты найдешь время на каникулах, чтобы сделать домашнее задание, — это совсем не то, что он хотел сказать.

— Северус? — я поворачиваюсь на бок и убираю прядь волос, закрывающую его лицо. Он не открывает глаза. — Может быть, тебе удастся что-то сделать, если я не буду отвлекать тебя своей неземной красотой, — шепчу я.

Он фыркает и смотрит на меня. — Просто постарайся вернуться целым и невредимым.
На его лице нет эмоций, но голос предает его. Он действительно этим обеспокоен.

— Не волнуйся. Ты же знаешь, я буду в безопасности. Дамблдор об этом позаботится.
Он снова фыркает и закрывает глаза, сердито нахмурив брови.

Я ложусь на спину и смотрю в потолок. — Я буду скучать, — тихо шепчу я. Не знаю, будет ли он. Думаю, что да, даже если он этого никогда и не скажет.

Я напрягаюсь, когда чувствую его руку у себя на груди. Она скользит вниз и неуверенно гладит меня по животу, как будто не может решиться, нормально это или нет.

Я задыхаюсь от нахлынувшего на меня счастья, облегчения, страха и еще целой бури эмоций, которые вызвало всего лишь одно прикосновение. Я кладу свою руку под его ладонь. Потом поворачиваюсь на бок и обхватываю его руку, прижимаясь спиной к его груди. С губ срывается тихий вздох. Я чувствую, как он дышит мне в шею, посылая мурашки вдоль позвоночника. Я вздрагиваю и прижимаюсь к нему сильнее, зажмуриваясь, когда начинает пощипывать глаза.

Мы не двигаемся и не разговариваем. Я ощущаю кожей каждый его вздох. Слышу, как колотится его сердце, и мое начинает биться в унисон. Тут до меня доходит, что, наверное, я уже сломал ему руку — так сильно я прижимаю ее к себе. Я отпускаю его, и он пробегает пальцами по моему плечу и потом вниз вдоль руки. Я снова начинаю дрожать. Не знаю, почему, но я хочу, чтобы это прекратилось. А то начнет дрожать он.
Он обнимает меня, и я чувствую, как он прижимается губами к моей шее. Я выгибаюсь и случайно касаюсь его бедер, ощутив его эрекцию.

Я замираю на мгновение, наслаждаясь ощущением его возбужденного пульсирующего члена, прижимающегося к моей заднице. Он тоже замирает, и тут мне приходит в голову отодвинуться. Он тут же кладет руку мне на бедро, удерживая на месте.

— Гарри, — он поднимает голову. — Посмотри на меня.

Я заставляю себя повернуться. Сначала мне кажется, что он хочет что-то сказать, но он лишь смотрит на меня. Я отвожу взгляд. Он медленно опускает голову и целует меня в губы, еле касаясь их, пока я не начинаю сходить с ума от предвкушения. Я обхватываю его за шею, и приоткрываю рот, отчаянно желая снова ощутить его вкус. Прошло так много времени, и я почти убедил себя, что мне достаточно просто быть рядом. Легкого напоминания оказалось достаточно, чтобы уничтожить мою решительность.

Он отстраняется для того, чтобы вздохнуть, и целует меня снова, умеряя мой пыл медленными ласками. Он приподнимается на локтях, наполовину накрывая меня своим телом.

— Я не хочу заставлять тебя делать того, чего ты не хочешь. Но я не позволю тебе страдать от несправедливой вины, — тихо и уверенно говорит он, приподнимая голову, чтобы посмотреть на мою реакцию.

Я чувствую, как краска заливает мои щеки. Я не могу посмотреть ему в глаза. Какая-то часть меня хочет убежать в гостиную. Другая часть хочет, чтобы он заткнулся и поцеловал меня, прикоснулся ко мне, и это никогда не прекращалось.

— Гарри.

Я закрываю глаза и пытаюсь заставить его замолчать. — Пожалуйста, — шепчу я, поднимая голову и прижимаясь к нему. Я не хочу, чтобы он думал о том, что случилось. Это все разрушит. Я не хочу, чтобы он был осторожным и беспокоился о том, что я что-то помню или не помню. Я не хочу, чтобы воспоминания об этом присутствовали в этой постели. Я хочу его. Каким он был. Каким я был.

— Не думай, — умоляю я.

Он вздыхает и целует меня, проникая языком в мой рот. Я снова откидываюсь на подушку, заставляю его приподняться и раздвигаю ноги так, чтобы он разместился между ними. Его вес давит на меня, и я начинаю стонать. Как я жил без этого?

Он становится на колени и начинает расстегивать мои джинсы, взглядом спрашивая одобрения. Я улыбаюсь, стягиваю с себя майку и отбрасываю ее в сторону. Потом приподнимаюсь, чтобы он мог снять с меня джинсы. Я остаюсь в трусах. Он скидывает свою рубашку. Тонкая ткань его боксеров натянута возбужденным членом. У меня холодеет в животе от нервного возбуждения.

Он хочет меня. До этого он никогда не признавал этого. Не думаю, что он скажет об этом, но тот факт, что он первым прикоснулся ко мне, поцеловал меня, подтверждает это. Я почти жду, что сейчас он опомнится и уйдет. Если он так сделает, я умру.

Я резко сажусь и тянусь к нему. Я не хочу давать ему времени, чтобы задуматься о том, что он делает. Я сам не хочу думать об этом. Я целую его живот, пока мои пальцы скользят по его члену. Он резко вздыхает и опускает руки мне на плечи.

Его запах и вкус сводят с ума. Я стягиваю с него боксеры и беру его в рот. Он сжимает мои плечи мертвой хваткой. Он вздыхает, когда я начинаю помогать себе рукой, обводя языком головку.

— Гарри, — голос запыхавшийся и ослабевший от желания. Я постанываю от счастья и беру его глубже в рот. Он хватает меня за голову и заставляет поднять лицо. Я вижу, как он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но останавливается в нескольких дюймах от моих губ. Он смотрит на меня так, что я начинаю дрожать от возбуждения и в то же время от страха. Он пытается что-то увидеть, и я не хочу знать, что. Я отвожу взгляд.

— Хватит, — говорит он так твердо, что мне становится страшно.

— Что? — У меня бешено колотится сердце. Я проклинаю все и падаю лицом в подушку. Каким—то образом мне удалось все испортить. Впервые он сам захотел контакта, впервые за много месяцев он так прикоснулся ко мне, а я все испортил.

Я слышу, как он тяжело вздыхает и ложится рядом со мной. Я должен что-то сказать. Извиниться. За то, что не могу встретиться с ним взглядом. За то, что слишком хотел прикоснуться к нему. За то, что хочу забыть.

— Прости, — шепчу я, ложась на спину и разглядывая игру теней на потолке. Так не должно быть. Не здесь. Не в этой постели. Теперь я нигде не чувствую себя в безопасности.

— За что?

Я должен был предвидеть, что все рухнет. Снова перехватывает горло, и глаза начинает щипать. Я зажмуриваюсь. Я не могу ответить на его вопрос, даже если бы я и мог говорить.

— Долго еще ты будешь истязать себя?

Пока это не пройдет. Что за вопрос? Как будто я делаю это специально. Как будто мне нравится быть мальчиком, которого изнасиловали, и ему это понравилось. Я молчу. Я не знаю, что сказать, и предпочел бы, чтобы он просто забыл обо всем. И дал забыть мне.

— Думаю, тебе нужно найти любовника.

Сначала мне кажется, что я ослышался. Когда я понимаю, что нет, я задыхаюсь от ярости. — Что?

— Тебе нужно пройти через это, Поттер. Найти кого-нибудь, кто не связан с этим. Учитывая твой свободный доступ к хижине, ты в выгодном положении, и можешь все уладить.

Я поворачиваюсь к нему и недоверчиво смотрю на него. Он же не может говорить серьезно? Он назвал меня Поттером, как делает каждый раз, когда сердится и хочет сохранять дистанцию. Он не может говорить серьезно. И, хотя я понимаю это, мое сердце все равно разрывается на части. — Ты же не серьезно?

Он смотрит на меня, и я понимаю, что имеет в виду именно это. У меня челюсть отваливается. Я чувствую тошноту. — Я же попросил прощения.

— Я же не сказал, что это наказание, Поттер.

— Перестань меня так называть.

Он закрывает глаза и говорит, — Это не наказание. Это предложение. Я не вышвыриваю тебя. Я просто подумал…

— Так хватит думать! Как… боже! Тебя это не волнует? То, что я буду… — я замолкаю. Я не могу объяснить ему, что здесь не так. Как он мог подумать… Я сажусь, крепко обняв себя за колени, чтобы не дрожать. Мне приходит в голову, что это он хочет найти себе нового любовника. Потому что я не был им для него. Или он просто больше не хочет меня.

— Меня волнует, то, что ты мучаешься о того, чего не можешь изменить. Меня волнует, что твоя привязанность ко мне только ухудшает дело. Меня волнует, что ты тратишь свою жизнь на стыд и ненависть к себе, когда мог бы провести гораздо лучше то небольшое время…

Он вдруг прекращает кричать, и я вижу, как он зажмуривается и стискивает зубы.

— Fuck you… — бормочу я и падаю на кровать, отвернувшись от него.

Он глубоко вздыхает и тихо отвечает. — Если ты думаешь, что это поможет…

До меня доходит, что он только что пошутил. Неподходящая шутка в очень неподходящий момент. Он разорвал мне сердце и растоптал душу, а теперь пытается шутить?

— Я тебя ненавижу.

— Я тебя тоже ненавижу, — отвечает он. Слишком мягко, чтобы быть правдой. Он самый непонятный человек на планете. Насколько я доверяю ему свой душевный покой, настолько же сильно он пытается выходить из образа.

Я делаю резкий выдох, прежде чем задать вопрос. — Ты действительно хочешь, чтобы я нашел любовника?

Я задерживаю дыхание в ожидании ответа. Он не может хотеть этого. Он просто в очередной раз жертвует собой. Мысль о том, что он может действительно этого хотеть, просто невыносима.

— Я действительно хочу, чтобы с тобой все было в порядке, — говорит он после долгой паузы.

Я фыркаю, — И это твое решение?

— Мне это помогло.

Его слова ударяют меня в живот. Я подскакиваю и смотрю на него, потом он отводит взгляд.

— Ты…

— Много лет назад. Я не хочу это ворошить, — быстро отвечает он, не позволяя мне задать вопросы, вертящиеся на языке.

Теперь загрузился я.

Я оглушен.

— Почему ты мне не рассказал? — я тут же понимаю, насколько глупый вопрос только что задал. На случай, если я не понял, он одаривает меня взглядом. Я не должен был это говорить. Но мне было бы легче, если бы я знал, что он понимает, на что это похоже. Во всяком случае, я бы надеялся, что он поймет меня. Как всегда понимает.
В любом случае, это глупый совет. Не можешь трахнуть того, кого любишь — трахни кого-нибудь другого. Ему это помогло.

— Мне это не поможет, — упрямо говорю я. Он раздраженно хмыкает. — Я не хочу быть с кем-то еще, — настаиваю я. Я не хочу.

— Гарри, тебе шестнадцать лет.

— Какая, к черту, разница? Я счастлив с тобой, ты же знаешь! — кричу я.

— Ага, прямо лопаешься от радости, — саркастически замечает он. — Веди себя так, как хочешь. Я не позволю тебе терять молодость только потому, что ты чувствуешь себя обязанным.

Я хочу проклясть его. Но моя палочка лежит на полу. — Я не чувствую себя обязанным, — рявкаю я.

Он закрывает глаза и сжимает губы, как будто пытается сдержаться.
— Дело в том, что тебе не становится лучше. Ты доверился мне, но мое присутствие делает все только хуже. Если ты когда-нибудь пройдешь через…

— Прекрати! Ты не делаешь хуже.

— Нет? — он переворачивается и ложится, опираясь на локти, приблизив лицо ко мне.

Я рефлекторно отстраняюсь, чтобы сфокусировать взгляд. — Посмотри на меня.

Сердце начинает биться быстрее, когда я встречаюсь с ним взглядом. Его глаза такие темные и глубокие, что в них можно утонуть. Инстинкт подсказывает мне отвести глаза, пока меня не убила сила его взгляда. Но я продолжаю смотреть на него, пока не чувствую, что время остановилось, и что-то сломалось. Я не знаю, что произошло, но напряженность между нами исчезла. Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. Он раздраженно фыркает и откидывается на подушку.

— Доволен? — говорю я с намеком дерзости, обнимаю его и целую его плечо. Я слышу, как он вздыхает, как будто собирается начать длинную речь. Я закрываю ему ладонью рот, прежде чем он успевает что-то сказать.

— Если ты мне еще раз скажешь, что я должен найти любовника, я заколдую твои волосы в розовый цвет. Ты не отделаешься от меня, так что хватит пытаться.

Я говорю это шутливым тоном, но пристально смотрю на него, чтобы он понял, что это серьезно. Я ухмыляюсь. — Кроме того, ты бы не знал, чем заняться, если бы я согласился.

В течение бесконечного момента я боюсь, что он не даст идее развиться. Но тут же чувствую облегчение, когда он самодовольно усмехается, — Глупости. Я бы просто подождал, когда ты вернешься. — Он обнимает меня за шею и целует.

Я отстраняюсь, чтобы спросить, — Правда? А если бы я не вернулся?

— Ты бы вернулся, — отвечает он с раздражающей уверенностью.

— Почему… — ты так уверен, хочу сказать я, но он заглушает меня своим поцелуем. Остаток фразы растворяется в стонах, и я вдруг забываю, о чем мы говорили.

Он стонет в ответ, и я чувствую, как вибрирует его горло. Он захватывает зубами мою нижнюю губу, ласкает меня языком. Потом он тянет меня на себя. Я накрываю его тело, мыча от удовольствия, когда чувствую его кожу. Как будто мы вернулись туда, где должны быть. Тело и разум. Мы вместе.

Я тереблю зубами его губу и открываю глаза. Он тоже открывает.

— Ты же не собираешься останавливаться, правда? — шепчу я.

Он проводит рукой по моей спине снизу вверх. — Ты этого хочешь?

Я ухмыляюсь и прижимаю к нему бедра. — Я думал, это очевидно.

— Скажи мне, — говорит он, наклоняя меня к себе и пробегая языком по моим губам.
Я вздыхаю, оглушенный властью его прикосновений.

— Я этого хочу. Тебя. Во мне, — после каждого слова я его целую, и опускаю голову к его шее. — А ты меня хочешь?

— Снимай штаны, — говорит он, запыхавшись. Я смеюсь. Если бы он хотя бы однажды дал мне прямой ответ, я бы не знал, как себя вести. Я приподнимаюсь и стаскиваю свои боксеры. Я просто смотрю на него, скользя пальцами по его груди. Он такой бледный. Когда он в последний раз видел солнце? Если он вообще видел солнце. У него ввалился живот, и ребра явно выпирают под кожей.

— Ты похудел, — замечаю я, пробегая пальцами по его животу и улыбаясь, когда он напрягается от моих прикосновений.

— Ты тоже, — отвечает он и становится на колени за моей спиной, лаская мою грудь и живот. Я откидываю голову ему на плечо. Он целует меня в шею, потом легонько кусает за мочку уха.

— Ты скажешь мне, если я сделаю что-то, что тебе не понравится, — шепчет он, обхватывая рукой мой член. — И скажешь мне, чего ты хочешь. У нас вся ночь впереди. И я собираюсь отправить тебя к крестному абсолютно развращенным.

— Черт побери, — выдыхаю я, когда наконец обретаю способность говорить. Мысли путаются от такой перспективы.

Я пытаюсь не думать о том, как я завтра взгляну в глаза Сириусу после того, как всю ночь трахался с его злейшим врагом. Но сейчас это не имеет значение. Сейчас я могу думать только об этой руке, ласкающей мой член, и об эрекции, упирающейся мне в бедро. Я думал все эти дни, а сейчас хочу просто наслаждаться ощущениями, обещающими удовольствие, которое только он сумеет мне дать.

Он абсолютно прав. Я бы вернулся.

***

— Вот это твоя комната, — говорит Сириус, открывая дверь и приглашая меня внутрь. Он ухмыляется, я улыбаюсь и прохожу в огромную спальню, которая по размерам больше, чем все комнаты Снейпа. Светлая и просторная — скорее квартира, чем спальня.

— Черт, Сириус, ты вроде сказал, что она небольшая, — говорю я, рассматривая место, которое должен считать своим домом.

— Ну, может быть, я немного неверно выразился, — отвечает он, хлопая меня по плечу.

— Ты здесь вырос?

Он смеется. — Точно, вырос. Это моя спальня. — Он вздыхает, как будто вспоминая что-то. — Конечно, она немного изменилась с тех пор. По крайней мере, стало чище. Раньше наши домашние эльфы падали в обморок всякий раз, когда речь заходила об уборке этой комнаты. В конце концов родители махнули на меня рукой. Кстати, когда летом приедет моя мать, скажи ей, что я отлично слежу за домом. Она боится, что я здесь все разрушу.

Я морщусь от мысли провести здесь все лето. Но сейчас я не хочу об этом думать. Сейчас мне нужно пережить три недели. Или сконцентрироваться на том, как пережить один день.

Я… ошеломлен. Да, ошеломлен. Всем. Дом ужасно большой. Думаю, что здесь смог бы разместиться весь Гриффиндор, и еще осталось бы место для нескольких слитеринцев. Одного слитеринца. Декана Слитерина.

В углу я вижу кровать, занавешенную тяжелым бордовым пологом. По размеру почти такая же, как кровать Северуса. Кровать, из которой он жестоко вышвырнул меня рано утром, чтобы я смог поехать сюда. Один. Без него.

— Ну как тебе? Неплохо для тюрьмы, да?

— Тюрьмы? — фыркаю я. — Скорее похоже на пятизвездочный отель. Здесь все такое… огромное. *показуха* Я не знаю, что и сказать. Это… *не темницы*

— Это дом, Гарри.

Я придаю лицу выражение радостной усмешки, хотя меня заполняет паника. Это. Не. Дом. Он не пахнет и не выглядит как дом. Он слишком большой, слишком яркий и чертовски теплый.

— Пойдем. Я покажу, где мои комнаты, а потом мы чего-нибудь съедим. Боюсь, что я неважный повар, но Муни… то есть профессор Муни, обещал прийти и помочь мне.

Я молча иду за ним. Все — от каминов до многочисленных ванных — ужасно большое. Абсурд, учитывая, что Сириус будет проводить здесь большую часть времени в одиночестве — когда его родители в Америке, а я в Хогвартсе. Я не представляю, зачем человеку так много свободного пространства.

Я пытаюсь представить, как это выглядит снаружи, но потом думаю, что, скорее всего, как обычный дом. Когда мы добираемся до кухни, такое ощущение, что я прошел десять миль и посетил сорок стран.

Я сажусь за круглый столик, радуясь тому, что наконец-то нашел хоть что-то нормального человеческого размера. Сириус ставит передо мной тарелку с бутербродами, потом достает палочку и вызывает две бутылки Усладэля. На мгновение я задумываюсь, как же он должен быть счастлив просто вот так сидеть и пить, как нормальный человек. Иметь палочку и свободно ей пользоваться. Здесь я чувствую себя странно. Но как же должен чувствовать себя он?

— С тобой все в порядке? — спрашивает он.

Я киваю и делаю глоток из своего стакана. Я же и забыл, насколько хорош Усладэль. Как он разливается теплом по телу, пока не начинаешь чувствовать себя так, как будто сделал глоток огня в холодную зиму. Северус мог бы пользоваться им, чтобы согреть темницы. Хотя вряд ли он пьет Усладэль.

— Должно быть, хорошо вернуть себе палочку и все остальное? — спрашиваю я.

— Сначала немного странно, но потом все вернулось, — он улыбается, но в его глазах снова появляется затравленное выражение. — Ужасно. Сначала я не мог вспомнить простейшие заклинания. Сложные помнил, но Lumos… — он смеется, тряхнув головой.

— Теперь дырки в памяти постепенно заполняются.

Несмотря на веселый тон, его глаза пусты.
Мне вдруг срочно хочется сменить тему.

— Ты сказал, тебя есть какие-то вещи моих родителей?

Он кивает. — Есть пара ящиков. Они в твоей комнате. Я пока не смотрел, что там. Решил, что ты должен взглянуть первым.

Я улыбаюсь и откусываю бутерброд. В комнате воцаряется тишина. Не такая, как с Северусом. Эту тишину нужно чем-то заполнять. Я не знаю, что сказать. Сириус тоже не знает.

— Ремус сказал мне, что ты лучший в классе по Защите от темных искусств?

— Ага. Ну, думаю, что у меня просто было больше практики, — до меня доходит, как он может понять мои слова. Разговор о Волдеморте не очень-то подходит для ланча. — Я имею в виду, после дополнительных уроков со… — еще одна тема, которую лучше не обсуждать.

— Снейпом, — говорит он, втягивая воздух сквозь зубы.

— Ага.

Молчание. Напряженная, неудобная тишина. Мы здесь всего два часа, а нам уже не о чем поговорить.

— Знаешь, Гарри. Я подумал, что теперь, когда Муни начал преподавать, тебе больше не нужно тратить время на занятия со Снейпом. Я имею в виду… Ремус был бы более чем счастлив, если бы мог заниматься с тобой.

Я давлюсь непрожеванным куском и делаю глоток из своего стакана, пытаясь справиться с внезапным гневом. — Нет, все нормально. Это действительно не так уж плохо. К тому же это придумал Дамблдор.

— Ну, — начинает он со вздохом. — Я уже поговорил с Дамблдором, и он сказал, что ты должен решить сам.

Замечательно.

— Я не возражаю. Я… я привык к нему.

Он фыркает. — Я привык к Азкабану, но это же не означает, что я хотел бы там остаться. Я видел, как он с тобой обращается, Гарри. Ты ничем ему не обязан. Он ничуть не заботится о тебе.

Я быстро встаю, чувствуя, как вспыхиваю от гнева. — Слушай, это неважно, ладно? Он мне помогает. Я… пойду прилягу. — Я поворачиваюсь и выхожу, не оглянувшись, когда он зовет меня. К счастью, он не идет за мной.

Я легко нахожу свою комнату и запираю дверь. Сердце колотится в голове от ярости и паники. Как он смеет врываться в мою жизнь через шестнадцать лет и все менять? Он ни черта не знает обо мне и Северусе. И что меня действительно беспокоит, это то, что он действительно *может* все изменить. Он имеет право войти в мою жизнь и послать все к черту. По крайней мере, Дарсли в это не вмешивались.

Я оглядываюсь и вижу свой сундук у входа. Я открываю его в поисках чего-нибудь, что меня успокоит. Что-нибудь более личное, чем стерильная пустота огромной комнаты. Я вытаскиваю тетрадь по Зельеделию и подношу ее к носу, находя странное успокоение в резком запахе зелий. Он напоминает мне о нем. Это мой источник мира.

А Сириус его заберет.

Я достаю дневник, который он мне дал и иду в кровать, опуская тяжелый полог. Здесь темно и тесно, и можно представить, что я в темницах. И он скоро придет. Скоро я буду дома.

***

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я услышал стук. Кажется, я заснул, но я не уверен. Он что-то говорит, кажется, о еде. Я не открываю дверь, и он прекращает стучать.

Я начинаю чувствовать вину. Он же не знает, как важен для меня Северус. Я не мог рассказать ему об этом, и он все еще думает, что я ненавижу этого человека. Думает, что пытается помочь мне. Он и вправду пытается. Вернуться сюда, наложить все эти охраняющие чары, пожертвовать обретенной свободой на те несколько недель, пока я здесь. Все, что он сделал с тех пор, как вышел из тюрьмы, было для меня.
Я неблагодарный ублюдок.

Застонав от отвращения к себе, я встаю с кровати и обнаруживаю, что в комнате совсем темно. То есть я провалялся здесь целый день. И он, наверное, уже с ума сходит от беспокойства.

Я буду умолять его о прощении, но прежде объясню, что моя жизнь в школе должна остаться такой, как есть. Снейп ублюдок, но он, по крайней мере, постоянно остается ублюдком, и помогает мне именно потому, что он ублюдок. Это не облегчит ситуацию для Сириуса, но облегчит для меня.

Я иду по коридору, проигрывая в голове предстоящий разговор. Я решаю искать его на кухне, хотя бы потому, что это единственное место, куда я знаю дорогу. Когда я прохожу мимо гостиной, я слышу голоса и заглядываю внутрь.

— Слушай, я понимаю не больше, чем ты. Все, что я мог сказать, что Гарри не захотел бы оставаться с ним, если бы там не было чего-то еще. И я уверен, что Снейп не стал бы заниматься с Гарри, если бы не заботился о нем хотя бы немного.

Я быстро отклоняюсь, чтобы не быть замеченным. Меня можно обвинить в подслушивании, но ведь они говорят обо мне.

— Он сам мне сказал, Муни. Он заботится о нем только для того, чтобы защитить собственный зад.

Я улыбаюсь. Конечно, он так сказал. Если бы он сказал что-нибудь другое, я бы начал сомневаться в его вменяемости.

— А *мне* он сказал, что делает это по просьбе Дамблдора. Факт в том, что он это делает. И если Гарри не жалуется, я не вижу причин все менять. — Пожалуй, мне нравится профессор Люпин. Он мне всегда нравился, но теперь я люблю его еще больше.

— Он урод, Ремус. Какие еще нужны причины? Он всегда был уродом. Грязный носатый урод, одержимый Темными искусствами.

— Ох, пожалуйста. Снейп не одержим Темными искусствами. Не больше, чем я, — смеется Люпин.

— Одержим. Он в первом классе знал больше проклятий, чем семиклассники.

Люпин громко смеется. — Сириус! Ты завидуешь.

После короткой паузы Сириус отвечает, — Нет.

— Да. Ты начал распускать эти слухи во втором классе, когда он победил тебя в Дуэльном клубе. — Я подавляю смех и борюсь с желанием заглянуть в комнату.

— Я? — Я слышу, как он ставит чашку на блюдце. — Ладно, но это не отменяет того, что он всегда был сумасшедшим, и Гарри не может быть хорошо с ним.

— Ты заблуждаешься, если думаешь, что твой крестник легко управляемый. Он такой же настырный и упрямый, как Джеймс. И веришь ты в это или нет, но Снейп пытается ему помочь. Взять хотя бы дневник.

— Что?

— Он купил ему дневник в тот день, когда тебя выпустили, помнишь? Я ходил с Северусом в Хогсмид. Я говорил тебе, что он купил дневник. Потом я видел его у Гарри. Это точно был подарок, Сириус. Думаю, что он наложил на него шесть или семь заклинаний.

— Так он дал Гарри заколдованную книгу! Гарри не сказал мне об этом.

— Я не думаю, что он должен был сказать, правда? И это были не проклятия. По большей части восстанавливающие и охраняющие заклинания. Очень сложные и очень дорогие. Такие вещи не дарят тем, кого ненавидят.

Я ухмыляюсь от мысли, что он так позаботился обо мне. Конечно, он забыл сказать мне об этом. Меня начинает подташнивать, когда я думаю о том, что так и не написал в дневнике ни слова.

— Если он прикоснется к Гарри, я его убью, — заявляет Сириус. Я едва сдерживаю рычание.

— Боже, ты ужасен…

— А почему нет? Ты знаешь, что у него было с Джеймсом. Гарри выглядит в точности как он. И Снейп Пожиратель Смерти, — я вздрагиваю от упоминания имени моего отца и снова задумываюсь, что же произошло между ними.

— Он был Пожирателем Смерти, — уточняет Люпин.

— Да ладно, Ремус. Однажды совершивший зло, навсегда станется злобным ублюдком. Люди не меняются настолько сильно.

— Однажды ты пытался его убить, — ровным голосом говорит Люпин.

— Ой.

— В молодости люди совершают много глупостей, согласен? — После долгой паузы Люпин продолжает. — Никто не собирается заставлять Гарри делать то, чего он не хочет.

— Ну, такое уже было, не так ли? — вздыхает Сириус.

— Ты говорил с ним об этом?

Я весь напрягаюсь, когда понимаю, о чем они говорят. Я зажмуриваюсь и сползаю по стене.

— Я даже не знаю, с чего начать. Эй, парень, тебя случайно недавно не изнасиловали?

— Думаю, что это немного грубовато. Даже для тебя.

— Он не рассказывал ничего Снейпу?

— Снейп сказал, что они не говорили о том, что случилось.

— Он не ведет себя… ну, не знаю… странно?

— Я бы не сказал, что он ведет себя странно. Для мальчика, который прошел через ад, он вполне нормален.

— А ты не говорил с Роном и Гермионой?

— Я пытался. Они делают вид, что не знают.

Я сердито поднимаюсь и вхожу в комнату. — Могли бы попытаться спросить у меня.

***

Оба смотрят на меня. Ремус ставит чашку на стол. Сириус встает. — Знаете, почему я хожу к Снейпу? Потому что он не делает этого. Не сидит и не рассуждает обо мне так, как будто я для него проблема. И не пытается меня ограничивать. — Я глубоко вздыхаю и продолжаю, — И если отвечать на твой вопрос — да, изнасиловали. Полшколы знает, так что это давно не секрет. И я рад, что Снейп вам не сказал. Это доказывает, что я действительно могу ему доверять.

Я смотрю на их лица. Люпин сложил руки на коленях и опустил глаза. Сириус сжал губы. Я встречаюсь с ним взглядом. — Мне нравится Снейп, Сириус. Он забавный, умный и… и с ним я чувствую себя нормальным. Он купил мне дневник, хотя я и не знал о заклинаниях. Он просто подкинул мне его. Он подумал об этом… и… теперь, когда я знаю об этом, он нравится мне еще больше. Даже если он и ублюдок. Я не рассчитываю, что ты меня поймешь, но ты должен это принять и… — Я снова набираю воздух в легкие, прежде чем сказать, — Я гей. Думаю, что ты должен узнать об этом от меня. И прежде чем ты скажешь какую-нибудь глупость — нет, это не вина Снейпа.
Я замолкаю и смотрю на них, стиснув зубы в ожидании реакции. Профессор Люпин начинает смеяться. Абсолютна не та реакция, на которую я рассчитывал.

— Прости, — выдавливает Люпин. — Просто это именно та глупость, которую должен был сказать Сириус.

Я слабо улыбаюсь Сириусу. — Да, это не его вина. Он выглядел не лучше тебя, когда я ему об этом сказал.

Сириус выглядит озадаченным. Очень похоже на Северуса. Бессмысленный потрясенный взгляд. Я улыбаюсь еще шире.

Сириус наконец обретает дар речи. — Ты ему сказал?

Я киваю. *С днем рождения, профессор Снейп. Я гей* Я понимаю, что это было почти год назад. Кажется, что дольше.

Люпин прикрывает рот, — Я не думаю, что он хорошо с этим справился.

— Хорошо. После того, как напился. — Люпин прекращает попытки бороться со смехом, и я ухмыляюсь.

Сириус садится, закрывая голову руками. — Так этот… наш разговор летом… боже, Гарри. Почему ты мне не сказал?

А. Разговор. Когда я решил, что мне не нравятся девушки. Совсем не нравятся. Я вздрагиваю от этого воспоминания. — Я хотел тебе сказать, но потом… ну… — Я замолкаю. Я не хочу, чтобы он чувствовал вину.

— Черт, — восклицает он, вероятно, вспомнив о разговоре. — Я дурак. — Он снова хватается за голову.

— Сириус, что ты сделал?

— Я рассказал ему о Снейпе и Джеймсе.

— Точнее: "Снейп был извращенцем, который влюбился в твоего отца", — поправляю я.

Люпин вздрагивает. — Ты сволочь.

— Неудивительно, что ты так обиделся, — стонет Сириус.

Примерно так. Ему не нужно знать, почему именно я рассердился. Я уже и так достаточно наболтал.

— Слушай, не важно. Просто… если хотите что-нибудь узнать, спросите у меня. Я могу не ответить, но, по крайней мере, вам не придется хитрить и выпытывать у моих друзей. Они все равно ничего не скажут.

— Конечно, Гарри, — говорит Люпин. — Ты прав.

— Я знаю, — улыбаюсь я. — Спасибо.

Сириус поднимает взгляд. — Ты хочешь что-то еще мне сказать*

*Я люблю Северуса Снейпа*

— Не сейчас.

— Ладно. Можно мне сказать?

Я неуверенно смотрю на него. — Ну ладно.

Он собирается с силами и говорит. — Во-первых, я бы предпочел, чтобы ты приходил ко мне поговорить, чтобы у меня не было необходимости собирать информацию. Может быть, я и сволочь, — он бросает быстрый взгляд в сторону Люпина, — но я очень беспокоюсь о тебе. Во-вторых, перестань затыкать меня из-за этого ублюдка. Я это ненавижу. И в-третьих, я могу принять, что ты… не ненавидишь этого гада, если ты примешь то, что я его ненавижу, всегда ненавидел, и всегда буду ненавидеть. И я верю, что это взаимно.

Он кивает в знак того, что закончил. Я тоже киваю. — Хорошо, — осторожно говорю я.

— И… Гарри, если он когда-нибудь к тебе притронется, я его убью. — Он улыбается.

— Если он когда-нибудь ко мне притронется, у меня хватит ума не говорить тебе об этом. — Я ухмыляюсь. У Сириуса отваливается челюсть.

— Отлично сказано, Гарри.

— На чьей ты стороне? — рычит Сириус, свирепо глядя на Люпина.

Люпин поднимается со стула. — На стороне разума, конечно. Мы есть будем?

***

Сириус входит в комнату с упаковкой портера. — Профессор Муни любезно предложил это, чтобы занять вечер. — Говорит он, демонстративно открывая бутылку. Люпин входит вслед за ним с бутылкой виски и страдальческим выражением лица.

— Я никогда этого не делал. Этот претит моей профессиональной этике, — говорит он и садится.

Я смеюсь и смотрю на Гермиону, которую я еще никогда не видел настолько смущенной за все пять лет, что ее знаю. Я успокаивающе похлопываю ее по плечу.
Сириус предлагает мне бутылку. Я трясу головой. — Если вы не против, я бы предпочел виски.

Сириус поднимает бровь и отдает бутылку Рону. — Ты слышал, Муни? Мистер Гарри Джеймс Поттер предпочитает виски.

Люпин усмехается и протягивает мне стакан. — Я где же мистер Поттер приобрел пристрастие к виски?

Я молча открываю рот.

— Ладно, ладно, профессор, — говорит Сириус, ставя бутылку перед Гермионой. — Нечестно выпытывать у волшебника секреты его магии.

Надеюсь, мой вздох облегчения был не слишком очевидным. Мы с Сириусом умудрились обходить эту скользкую тему в течение недели. Он даже воздержался от язвительных комментариев, когда я читал по ночам Зельеделие. Было бы стыдно нарушить перемирие сейчас.

Я смотрю на Гермиону, которая теребит этикетку на своей бутылке. Сомневаюсь, что ей удастся расслабиться. Я привык видеть Люпина в домашней обстановке. В этом доме о нем трудно думать как о профессоре. Как будто он другой человек. Но для Гермионы он все еще тот, на кого нужно произвести впечатление.

С другой стороны от меня ухмыляется Рон. Он был ужасно рад, когда сегодня приехал сюда с Гермионой. Думаю, что его порадовала перспектива провести неделю в таком месте, где у него будет собственная ванная и отдельная комната.

Я рад видеть их. Странно встречаться с ними вне школы. Сириусу с трудом удалось убедить Дамблдора, чтобы тот разрешил им приехать. Директор согласился с условием, что мы вернемся в школу все вместе за день до конца школьных каникул.

Еще шесть дней. Хотя каникулы прошли весело, я скучаю по Хогвартсу. По темницам. По нему. Я не думаю о нем постоянно, как в первый день. Но когда вечером я пытаюсь уснуть, я начинаю размышлять, что он делает, как у него дела, и думает ли он обо мне.

Сириус выходит на середину моей спальни, где мы собрались, чтобы отметить Новый год. Откашлявшись, он начинает.

— Раз уж мы все здесь оказались, мы можем отметить окончание 1996 года, хорошенько напившись.

— Ты замечательно влияешь на своего крестника, Сириус, — перебивает его Люпин.

Сириус насмешливо смотрит на него, потом поворачивается к нам. — С этой минуты профессор Муни будет называться "Профессор Лицемер". Как я говорил, мы начнем наш праздник с небольшой игры, которая называется "Без лица". Профессор Лицемер поможет мне показать ее вам.

— Если Папочка Мягколап не перестанет называть меня лицемером, мне придется продемонстрировать несколько проклятий, которые действительно оставят его без лица, — усмехается Люпин. Сириус смеется.

Это было самой замечательной частью каникул — наблюдать за ними, слушать их болтовню и небылицы о школьной жизни. Они постоянно что-то затевают друг против друга, и втягивают меня в свои выходки. Как будто они все еще студенты, и рядом мой отец. И Червехвост. До того, как они попали в ад.

— Профессор Лице… Черт! Муни продемонстрирует свои преподавательские способности, чтобы объяснить правила. — Сириус разглядывает свою ногу, чтобы оценить нанесенный ей ущерб. Люпин поворачивается к нам.

— Суть игры в том, чтобы заставить своего оппонента потерять лицо. Это игра ума и силы характера, и вы обнаружите, что я посмеюсь над этим. Первый игрок должен выпить. Я же, со своей стороны, попытаюсь сохранять порядок, хотя не ручаюсь за мистера Неуча.

— Муни. Я и не думал, что ты обо мне такого мнения. — Сириус делает вид, что обиделся. — Ну, так мы начнем?

Они поворачиваются друг к другу. Мне приходит в голову, что я уже играл в эту игру. Давно. Я отталкиваю эту мысль и делаю глоток виски.

— Итак, Муни. Когда ты осознал, что ты лесбиянка, застрявшая в теле оборотня?

Люпин, кажется, не поражен ни вопросом, ни реакцией аудитории.

— Я не уверен, но, кажется, тогда, когда я увидел твою умопомрачительную задницу.

— Мы с Роном громко хохочем. Лицо Гермионы приобретает опасный красный оттенок, и она нервно хихикает. Похоже, она сегодня напьется.

Люпин продолжает. — К вопросу о задницах, что ты делал вчера вечером в зоопарке?

— Это было в зоопарке? А я думал, что провел ночь в пабе. Что же, это объясняет, откуда взялась шерсть в моей кровати. Или это твоя?

Люпин долго смотрит на него, затем кривится и закрывает лицо руками. Сириус хохочет, видя, как его друг покраснел. Люпин поворачивается к нам и трясет головой. — Я никогда не был хорош в этой игре, — говорит он, делая глоток виски. Он морщится от резкого вкуса и продолжает, — Теперь один из вас должен принять вызов от мастера.

Сириус смотрит на меня, и Рон ободряюще хлопает меня по плечу. Я ставлю стакан и глубоко вздыхаю. Сириус устрашающе смотрит на меня. — Итак, я начну?

Я киваю и собираюсь с силами.

— Итак, Гарри, тебя когда-нибудь заставали мастурбирующим в душе? — Все громко стонут. Трудно удержать невозмутимое лицо под такой рев.

Но я справляюсь. — Пока нет. Но как говорится, кто ищет, тот найдет. — Чуть заметный растерянный блеск его глаз пробуждает во мне жажду триумфа. Меня уже спрашивали о мастурбации в душе. Так просто меня не возьмешь. Я продолжаю. — Что ты обнаружил под мантией Дамблдора?

— Гарри! — вскрикивает Гермиона. Я подавляю улыбку.

— Причину мерцания его глаз. Волшебная палочка в заднице. Люмос.

Я внутренне содрогаюсь от того, как громко аудитория выражает свое отвращение. Но мое лицо не дрогнуло. Он продолжает. — Скажи мне, Гарри, что прежде всего привлекло тебя в Снейпе?

Я смотрю на него, стараясь не покраснеть и представляю, как мусор всплывает в кипящем котле. Набрав воздуха, я отвечаю. — Ну, ты же знаешь, что говорят о мужиках с большими носами. Действительно большая палочка.

Сириус резко вздыхает и его лицо кривится. — Боже, Гарри! — Он отворачивается и закрывает лицо рукой. Я победоносно ухмыляюсь. Люпин стонет от смеха. Гермиона роняет голову на руки и трясется от хохота. Рон выглядит не намного лучше, чем Сириус.

Сириус берет бутылку и делает большой глоток, обнимая меня за плечи. — Ты ужасный мальчик. — Он смеется. — И настоящий сын своего отца.

Сириус кланяется и занимает свое место. Я ожидаю следующего вызова.

***

Я чувствую странное опустошение, когда разбираю вещи родителей. Бумаги и безделушки разбросаны по дивану и столику. Альбом с моими фотографиями. Детство, которое я не помню.

Слева от меня Гермиона разворачивает пергамент со стихами.

Я и не знал, что моя мама писала стихи.

Я разбираю стопку магловских фотографий — моя мама в детстве. Даже тетя Петуния кажется на них почти нормальной. Дед, которого я никогда не видел, улыбается мне застывшей улыбкой.

Это все, что от них осталось. Обрывки воспоминаний. Бессмысленные. Мертвые. Вот это, кажется, День рождения. Мама в желтом костюмчике и белых носочках. Ей лет семь или восемь, не больше. Она показывает язык, беззубо улыбаясь. Знала ли она, что станет ведьмой?

— Гарри? — хрипло зовет меня Рон. Он смотрит на меня, потом переводит взгляд в альбом, лежащий него на коленях. Я придвигаюсь ближе. — Это…? — он умолкает, показывая мне фотографию.

Я вижу моего отца с каким-то мальчиком. В руках у них письма из Хогвартса. За ними стоят двое мужчин. Возможно, один из них мой дед. Он гордо ухмыляется и похлопывает отца по плечу. Время от времени он похлопывает по плечу второго мужчину.

— Вау, — восхищаюсь я. Вот так это и должно было быть. Я улыбаюсь, как будто я тоже получил свое письмо из Хогвартса, а не был вынужден за него бороться. Возвращая альбом Рону, я говорю. — Мне нужно выпить.

— Гарри, ты хотя бы посмотрел?

— Да, очень мило. Вам чего-нибудь принести? — спрашиваю я, поворачиваясь к Гермионе, которая отрывается от чтения и смотрит на меня.

— Гарри, — снова говорит Рон. Я нетерпеливо гляжу на него. — Гарри, это Снейп.

— Что? — я забираю него альбом и падаю на диван. Я снова разглядываю фотографию. Второй мальчик улыбается почти восторженно, черные глаза радостно блестят. Нос не выглядит большим, в сочетании с круглыми щеками. Черные волосы острижены до ушей. Мой отец обнимает его за плечи.

Я смотрю на его отца. Угловатые черты лица, похожий подбородок. Больше они ничем не похожи. 

— Может быть, это и Снейп. Это может быть кто угодно.

— Переверни страницу.

Я переворачиваю и вижу подобную фотографию, только годом позже. Мой отец так же ухмыляется. Вместо письма он держит метлу и гордо выпячивает грудь со значком Гриффиндора. Мой дед обнимает его за плечи. Другая его рука лежит на плече второго мальчика. Его темные волосы скрывают уши. Он немного натянуто улыбается и непрерывно бросает взгляды на моего отца, который, похоже, этого не замечает. Значок Слизерина почти спрятан в складках мантии.

Сердце замирает, кода я вижу следующий снимок. Вместо отца мальчика на нем его мать. Твердый взгляд, черные волосы. Ее темные глаза грустно блестят, и она пытается улыбнуться. Она стоит немного в стороне от… Снейпа. Насмешка легко узнаваема. Его шевелюра уже приобрела характерный сальный вид. Нос выделяется на худом лице. Он сильно подрос, и теперь дюйма на три выше моего отца, который смотрит на него почти извиняющимся взглядом. Снейп уверенно смотрит на меня, сложив руки на груди под Слизеринским значком. Мой дед не улыбается. Одна рука лежит на плече отца, другой он пытается успокоить женщину. 

Я переворачиваю страницу и вижу своего отца в компании Сириуса, Люпина и Питера. Сириус с отцом толкаются, чтобы занять место в центре. Люпин хохочет над ними. Питер стоит за Люпином и нервно хихикает.

— Вот он, — говорит Гермиона. Я и не заметил, когда она успела сесть рядом со мной. Она показывает на мальчика, сидящего с книгой на заднем плане, сложив ноги в такой знакомой мне позе. Рядом с ним его мать с другой женщиной, которая похожа на его бабушку.

Я листаю альбом дальше, ища какие—нибудь его фотографии, но их там нет. Я возвращаюсь к первой странице и смотрю на неузнаваемого улыбающегося мальчика.

— Что ты с ним сделал? — шепчу я своему отцу. Тот смотрит на меня.

— Я думала, они всегда ненавидели друг друга, — тихо говорит Гермиона.

Я закрываю альбом. Пустота сменяется подташниванием. Северус рассказал мне, что случилось. По крайней мере, частично. Я знал, что он не врет, но все-таки я рассердился. И я не уверен, рассердился на Северуса или на своего отца за то, что он причинил ему боль.

Я поднимаюсь, решив пока что ненавидеть их обоих. — Мне нужно полежать, — говорю я, прежде чем у меня перехватывает дыхание. Я иду к себе, ложусь в кровать, задергиваю полог и слышу щелчок закрывающейся двери.

***

Дорогой Северус,

Я не знаю, зачем я это пишу, потому что это все равно дневник, и ты его не прочитаешь, но ты — единственный, с кем я хочу поговорить. Я чувствую себя глупо за то, что пишу без особой причины. Как будто болтаешь только для того, чтобы услышать собственную речь. Вчера у тебя был День рождения. Интересно, ты удивился моему подарку? Удивился, что я помню? Боже, как я по тебе скучаю.

Я нашел твои фотографии, на которых ты с моим отцом, и обалдел. Я хочу знать так много, но никогда не спрошу. Типа того, что же, черт возьми, произошло? И когда именно вы трахнулись? И, боже… Ты думаешь о нем, когда трахаешься со мной? Что случилось между вторым и третьим классом, чтобы ты так скалился? Почему ты мне не говорил, что мой дед и твой отец были знакомы? Что случилось с твоим отцом? Когда умер мой дед? И, черт возьми, почему ты мне ничего не рассказываешь?

Что он с тобой сделал, Северус?

Это не важно, правда? Все в прошлом. Я не хочу ненавидеть воспоминания о своем отце. Ты знаешь, я его совсем не помню. Ни одного воспоминания. Я помню только маму, которая умерла, чтобы меня защитить. Я вспомнил благодаря Дементорам. И я почти чувствую благодарность — по крайней мере, это хоть какое-то воспоминание.

Почему ты стал Пожирателем Смерти? Я всегда думал, что ты из семьи темных магов, как Малфой. Но твои родители показались мне скромными и добрыми. А твоя мама была такой грустной. Ты на нее похож. Она еще жива?

Я о тебе ничего не знаю. Ничего. Я хочу знать, но никогда не спрошу, а ты мне не расскажешь. Да это и не важно. Я люблю тебя таким, какой ты сейчас. Думаю, мне не обязательно знать, что сделало тебя таким.

Ты меня любишь?

Ладно, это глупо, так что хватит писать. Увидимся завтра. И я надеюсь, что вопросы исчезнут.

С любовью, Гарри.

***

Он скоро появится. На день раньше. И у нас будет целая ночь, чтобы обсудить так называемые факты, которыми напичкал его этот ублюдок. Не то чтобы я собираюсь защищаться. Но я полностью готов увернуться от любых его вопросов.

А потом я его отругаю за его подарок. Я нашел его на своем столе. *Это не подарок на День рождения* Точно. Я провожу пальцами по изумрудной инкрустации на серебряной фляжке. На дне написана безнадежно-романтическая бессмыслица шестнадцатилетнего негодяя.

*Ничто больше не важно*

Прекрасные слова, чтобы написать их на фляжке для спиртного. Я готов согласиться. Пока она наполнена янтарной жидкостью, ничто больше не важно.

Я подношу фляжку к губам и делаю хороший глоток виски. Он обжигает горло и согревает грудь. Только виски — мой верный друг. У него нет каникул. У него нет крестного, который настраивает его против меня. От него я не чувствую угрызений совести. У него нет судьбы, которая стремится его уничтожить, и он не оставляет психических травм.

Выпивка. Моя единственная любовь. Ничто больше не важно.

Из камина доносится свистящий звук, и огонь вспыхивает зеленым. Он поднимается и отряхивает джинсы от копоти.

— Привет, — улыбается он.

— Поттер, — киваю я.

Он подходит ко мне. — Ты по мне скучал?

— Так же как крыса скучает по мышьяку.

— Я так и знал, — ухмыляется он и опирается руками на спинку стула, потом наклоняется и целует меня. — Северус, пойдем в постель.

— Ты что, не выспался за каникулы?

— Я не собираюсь спать, — отвечает он, снова целует меня и уходит в спальню. Я иду за ним, оставив фляжку на стуле. Я отругаю его потом.

Глава 7. Отмеченный.

Господин директор,

Настоящим сообщаю Вам, что мой сын, Драко Малфой, будет отсутствовать в школе с 4 по 9 февраля. Прошу, чтобы материалы занятий и задания за это время были подготовлены для него заблаговременно. Портключ будет доставлен 3 февраля, чтобы он покинул школу в конце дня. 

С уважением,

Люциус Малфой.

*С, пожалуйста, зайдите ко мне сегодня днем. Д.*

Желудок сжимается от дурных предчувствий, и я выпускаю пергамент из рук. Не говоря уже о буре эмоций, захлестнувших меня от просьбы Люциуса. Дамблдор знает, что это значит. И я знаю. И Люциус знает, что мы знаем. Он усмехался, когда это писал. Я уверен.

Я смотрю на часы, желая перевести стрелки назад. Они продолжают тикать, насмехаясь надо мной. Я выхожу из кабинета, запираю дверь и шагаю по коридорам, стиснув зубы. Коридоры и лестницы, и еще раз эти чертовы лестницы. Наконец, я оказываюсь перед горгульей, которая свирепо смотрит на меня. Я отвечаю ей тем же.

— Тянучки, — рычу я. Проклятое создание смотрит на меня и открывает проход.

— Добрый день, Северус, — говорит Дамблдор, как будто я зашел к нему в гости. Как будто мы собираемся обсуждать модели абажуров, а не горькую судьбу мальчика. — Щербет…

— Альбус, — нетерпеливо рявкаю я.

— Садись, — он ставит вазу со сладостями и наливает две чашки чая — так медленно, насколько это вообще возможно. Блюдце начинает скользить по столу, и он ловит его. — Что ты предлагаешь? — спрашивает он глухим голосом, поднося чашку к губам.

На мгновение я потрясен тем, насколько быстро он перешел к делу. Я ожидал минут пять разговоров о сладостях и дурацких шуток. Я чувствую благодарность. Благодарность и растерянность. — Я думаю, мы не сможем удержать его здесь под благовидным предлогом.

— Люциус Малфой должен подумать, что все изменилось в последние секунды. И Драко должен быть на нашей стороне. Иначе, боюсь, мы его ничем не удержим. — Он смотрит на меня.

И тот до меня доходит, что это мне предстоит убедить мальчика быть на нашей стороне. Кто-нибудь может мне объяснить, почему я должен быть спасителем для всех Хогвартских шестиклассников из группы риска? Северус Снейп против Волдеморта. Часть вторая.

— Я поговорю с ним, — отвечаю я, держа себя в руках. — Но не думаю, что смогу сильно на него повлиять. — *Да вообще никак не смогу *. — В случае если мне удастся настроить Драко против отца, школа предоставит ему защиту?

— Конечно, — кивает он.

— А если он с нами не согласится? — я не хочу слышать ответ. Я его знаю. Я прошел через это около двадцати лет и сотни смертельно опасных опытов назад.

Дамблдор опускает глаза и вздыхает. — Обсудим это, если появится такая необходимость.

Я пялюсь в свою чашку. У меня столько же шансов настроить Драко Малфоя против отца, сколько убедить Волдеморта вплести в волосы цветы и воспевать мир и свободную любовь. От такой мысли я фыркаю и замечаю, что Дамблдор за мной наблюдает. Он выглядит усталым, как будто его неизменный оптимизм потерял свою силу.

— Как вы, Альбус? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подумать. Звучит немного странно, и я хотел бы вернуть свои слова обратно.

Его глаза вспыхивают, и я чувствую досаду. Он находит забавным, что я спрашиваю о его самочувствии. Я снова напоминаю себе причину, по которой никогда не задаю ему таких вопросов — мне это все равно, черт побери.

— Это был год испытаний, — улыбается он.

Да уж. Это был год испытаний и для меня — с частыми приступами жгучей боли в левой руке, отчаянной борьбой здравого смысла и моего либидо, и обязанностями посредника между светлой и темной сторонами Хогвартса. Но, несмотря на все это, Дамблдору пришлось пережить в десять раз больше. Попытки наладить работу Ордена Феникса, подпольная война, споры с Министерством. Не говоря уже о скучных обязанностях директора школы. На своих старых плечах он держит тяжесть всего волшебного мира, и, похоже, его спина начинает прогибаться.

Я ставлю чашку на стол, пытаясь не думать о том, что только что понял — Дамблдор не вечен. — Я поговорю с ним.

— Скажешь мне, если понадобится моя помощь, — говорит он, печально улыбаясь и глядя на меня с надеждой. Мне будет больно разочаровывать его.

Я киваю и ухожу. Его взгляд преследует меня до самого подземелья.

***

— Класс свободен. Мистер Малфой, зайдите ко мне в кабинет на минутку, — говорю я и вижу вспышку нехорошего предчувствия в его глазах. Он знает, что я хочу с ним обсудить. Он кивает и продолжает собирать вещи. Я иду в кабинет, оставив дверь полуоткрытой. Я сажусь за стол и жду его.

Осторожные шаги. Он заглядывает в кабинет и проскальзывает внутрь.

— Закройте дверь и садитесь — говорю я, не отрывая от него взгляда.

Он поворачивается и немного неуверенно закрывает дверь. Потом садится, стараясь держаться прямо. Его лицо непроницаемо, если не считать его обычной усмешки.

— Ваш отец прислал директору письмо, в котором просит отпустить вас на несколько дней в феврале.

— Да, сэр, — отвечает он и поджимает губы.

— Не могли бы вы сказать мне, зачем? — я спрашиваю как бы невзначай, но он уже знает, к чему я веду. Думаю, что Люциус подготовил его к этому разговору. Он смотрит на меня с искренностью человека, держащего шпаргалку под партой.

— Мой День рождения, сэр. Нет ничего необычного в том, что студенты отмечают свое совершеннолетие дома, правда?

Я качаю головой. — Должен спросить — вы действительно этого хотите?

Он еле заметно колеблется, потом вздыхает. — Это мое совершеннолетие, сэр. Я должен приехать домой. Такова традиция Малфоев. — Его голос холоден. Я смотрю на него. — У меня нет выбора, — говорит он сквозь зубы.

Я поднимаюсь и подхожу к нему, присаживаюсь на край стола и складываю руки на груди. — Если вы хотите покинуть школу, никто не будет вас удерживать. Когда вы вернетесь, за вами будут наблюдать, и если вы сделаете что-то неподобающее, вы будете исключены. Вашу палочку сломают, а вас передадут в руки ауроров. Большая жертва в пользу семейных традиций.

Он краснеет от гнева, — Не могу поверить, что вы… Вы будете проверять всех, профессор? Пойдете против собственного факультета?

Я злобно усмехаюсь. — Нет, напротив. Я освобожу факультет от чумы, которая его съедает, мистер Малфой. И если для этого нужно проверять каждого из вас, я это сделаю. Я смотрю на него, пока он не отводит взгляд. — Вы должны решить, стоит ли ломать свою жизнь ради возможности упасть на колени перед Темным Лордом.

Он вздыхает и трясет головой. — Это не о нем. Вы просите, чтобы я сделал выбор между своим отцом и…

— И собой. Вот уж дилемма, — я издеваюсь над ним.

Он негодующе смотрит на меня. — Вы не понимаете.

— Я не понимаю?

— У меня нет выбора, — настаивает он.

— Я предлагаю вам выбор, мистер Малфой. Здесь вы будете в безопасности.

Он фыркает. — Замечательно. Вы закроете меня здесь, как Поттера.

— В вашем случае все совсем не так, как с мистером Поттером. Темный Лорд не будет тратить время на вас. У него уже полно упрямых маленьких негодяев в услужении.

— Отец лишит меня наследства.

Я смотрю на него и понимаю, что мои усилия бессмысленны. В конце концов, я попробовал. Сыновья любовь к отцу. Малфоевская гордость за свое происхождение. В груди оседает неприятное чувство беспомощности, и я набираю воздух, чтобы заговорить снова. — Можете подумать, хотите ли вы иметь что-то общее с человеком, который отдает вас в рабство.

Я вижу, что мои слова его задевают, и возвращаюсь за свой стол. — Но сейчас речь о другом. Сейчас, мистер Малфой, я предлагаю вам выбор, который был у меня много лет назад. Я советую вам выбирать с умом. Если вы передумаете после того, как все будет сделано, вы не представляете, насколько сложно будет все изменить. Пожалуйста, сообщите мне о своем решении, чтобы я смог подготовить для вас задание на дом.

Он пристально смотрит на меня, потом решительно кивает и поднимается. Когда он оглядывается у дверей, мое сердце замирает.

— Вы можете заставить меня остаться?

Я вздыхаю, собираясь с силами для ответа. — Боюсь, что решение за вами.

Он поворачивается и уходит, захлопнув за собой дверь.

***

**— Вы хотели меня видеть, профессор Дамблдор?

— Заходи, Северус. Хочешь чаю?

— Да, сэр. Спасибо. — Я сажусь в кресло, зажав потные ладони между коленями. Сердце колотится, когда я вспоминаю горечь, переполнявшую меня, когда я в последний раз был в этом кабинете. Тайна, преследующая меня в ночных кошмарах.

— На каникулах тебе исполнится семнадцать, верно? — он любезно улыбается, но я чувствую, как он изучает мою реакцию. Я концентрируюсь на том, чтобы выглядеть непроницаемым, как научил меня Люциус.

— Да, сэр.

Он смеется. — Вспоминаю свое совершеннолетие. Отцу пришлось тридцать раз чинить окна в нашем доме. Меня заперли на восемь дней. — Его глаза затуманены воспоминаниями. Мне неинтересно слушать об этом, но я впечатлен. Обычному волшебнику требуется около двух дней, чтобы вступить в силу.

Я нетерпеливо ерзаю на стуле. Я почти уверен, что он знает, что я собираюсь сделать. Не удивительно. Дамблдор знает все.

Он прищуривается. — Я говорил с твоей матерью, Северус. Она говорит, что все готово. Хотя, подозреваю, что ты не вернешься до начала семестра. — Он смотрит на меня, и у меня сводит живот от смеси отвращения и вины. И от гордости за его веру в мою мощь. Я отбрасываю эту мысль. Мне все равно, что там бормочет магглолюбивый ублюдок.

— Твоя мать сказала мне, что ты хочешь провести эти дни в поместье Малфоев, это так? — невинный тон, но глаза обвиняюще поблескивают.

— Я хотел, сэр. Но она мне не разрешает. — Отвечаю я, стиснув зубы. *не твое дело, старый ублюдок*

— Ну, я уверен, что у нее есть на то причины. Ведь в это время волшебник становится наиболее уязвим. — Улыбается он. Я пытаюсь сохранять усмешку. Я же не идиот. И не один из его домашних магглокровок, которым все нужно объяснять. — Меня беспокоят слухи о том, что Лорд Волдеморт в последнее время проявил странную заинтересованность в колдунах и ведьмах, стоящих на пороге совершеннолетия.

Я холодею. Вот он — разговор, к которому я готовился. Я собираюсь с силами и придаю лицу удивленное выражение при упоминании Темного Лорда.

— По некоторым данным, он нашел способ усиливать мощь входящих в силы волшебников, чтобы привязать их к себе и использовать в своих целях. — Он откидывается на спинку стула и задумчиво теребит кончик носа. Я заставляю себя выглядеть потрясенным. Он улыбается, видя мои старания. — Кажется, ты понимаешь, почему мы должны быть осторожны, Северус.

Я киваю и пытаюсь сдержать усмешку. Ага, осторожны. Человек, который наводнил школу грязнокровками и оборотнями, говорит мне об осторожности. Я в ярости. Вот против таких людей мы и боремся. Против людей, которые обвиняют Темного Лорда в зверствах, а потом позволяют своим драгоценным гриффиндорцам безнаказанно убивать.

Он пристально смотрит на меня, и снова глупо улыбается. — Я не задерживаю тебя, мой дорогой мальчик. Желаю тебе хороших каникул и поздравляю с Днем рождения. Удачи.

Я смотрю на него, на мгновение позволяя своему презрению отразиться на лице, чтобы он смог его увидеть. Потом я улыбаюсь, — Спасибо, профессор Дамблдор. Вам тоже счастливых каникул. — Я иду к двери.**

— Северус?

Я поднимаю голову и вижу, что он закончил свои исследования. Он поднимает бровь.

— Что? — раздраженно спрашиваю я.

— С тобой все в порядке? — Вопрос, который в последнее время он задает слишком часто. Я вздыхаю.

— Ты закончил?

Он кивает и откладывает книгу, потом подходит ко мне и кладет голову мне на колени.

— Хочешь поговорить об этом? — тихо спрашивает он.

Я поджимаю губы, — Поговорить о чем?

Он пожимает плечами, — Ну, о том, что тебя беспокоит в последние недели.

— У меня все хорошо. — Я вру, и он мне не верит. Он кривится. Я пытаюсь посмотреть на него свирепо, но не надеюсь, что он поймет намек.

— Хочешь прилечь?

— Я же сказал, что у меня все хорошо, Поттер. Будь добр, отвали.

— Я не спрашиваю, все ли у вас в порядке, профессор Сволочь. Я спрашиваю, хочешь ли ты со мной в постель.

— Нахал.

— Невозможный нахал, — ухмыляется он.

— Уходи.

— Пойдем со мной. — Он встает и берет меня за руку. Я почти с благодарностью принимаю его приглашение и иду за ним, как безвольный подкаблучник, как жалкая тень человека, которым я был. Я позволяю ему увести меня в тот мир, где нет Драко Малфоя, и где он не заклеймен.

Он ложится рядом со мной, прижимаясь ко мне своим горячим телом. Я вздыхаю с облегчением. Он обнимает меня, пальцы зарываются в мои волосы. Он целует мое плечо.

— Это Малфой, да?

— Поттер…, — предупреждаю я.

— Не называй меня так. Я заметил, что… что все это с тобой происходит с тех пор, как он уехал.

— Я прошу тебя заниматься своими проблемами. Мои студенты тебя не должны беспокоить.

— Ты прав, — говорит он, накрывая меня своим телом. — Но они беспокоят тебя.

— Как трогательно, — усмехаюсь я и пытаюсь сердито на него посмотреть. Достаточно затруднительно, учитывая то, что мы оба раздеты. Я закрываю глаза. — Но мне не нужно твое сочувствие.

— Ладно, не буду. И ты будешь просто жить с этим, да?

Я открываю рот, чтобы возразить, но он меня перебивает.

— Молчи. Я буду волноваться за тебя, даже если ты меня выгонишь. — Я открываю глаза и вижу его усмешку.

— И почему я это терплю?

Усмешка становится еще шире. Он вздыхает и говорит, — Наверное, потому, что ты меня любишь. — Он наклоняется, чтобы меня поцеловать.

Я напрягаюсь, как и всегда, когда он произносит это отвратительное слово. Он закатывает глаза. — Я всего лишь пошутил.

Я провожу рукой по его волосам. — И я так думаю. Как можно любить мальчика, который постоянно тебя раздражает? — усмехаюсь я, поднимая бровь.

Он игриво прищуривается. — Потому что я очаровательный, умный, внимательный молодой человек, да к тому же еще и великолепный любовник. — Он двигает бедрами.

— О? Великолепный любовник? И скажите же, мистер Поттер, кто же вам сказал, что вы великолепный любовник?

— Я не слышал, чтобы ты жаловался.

— Ну, я стараюсь поощрять своих студентов, — бормочу я, закрывая глаза.

Он фыркает. — Ага. Если ты будешь поощрять нас еще хоть чуточку сильнее, у нас у всех будут нервные расстройства.

— О, заткнись!

— Заставь меня, — шепчет он с вызывающей улыбочкой.

Так я и делаю.

***

Я не сплю. Я лежу и пытаюсь сконцентрироваться на тепле тела, лежащего рядом. Напрасно. Мои мысли заняты мальчиком, который сегодня вечером принесет себя в жертву темным силам. Я проиграл борьбу. Я потерял его. Я не оправдал надежды Дамблдора. И каким-то образом, я потерял себя. Вот почему я взялся за эту адскую работу. Было понятно, что пока волшебный мир празднует победу маленького мальчика над могущественным колдуном, чудовище где-то прячется. Пока Знак Мрака был еле виден на коже, сила где-то копилась. Все последователи Волдеморта знали, что это только вопрос времени. Я работал здесь и наблюдал.

Дамблдоровский ручной Пожиратель Смерти.

Метка не беспокоила меня до появления Квиррела. Потом я ощутил легкое щекотание под кожей. Темный Лорд был слаб, но становился все сильнее. Я пытался сказать Альбусу о своих подозрениях, но этот старый дурак меня не слышал. Я все еще уверен, что он знал, что я был прав. А когда мальчик снова победил Волдеморта, Метка успокоилась.

Я не могу взять на себя всю ответственность за то, что не удержал младшего Малфоя от Темной стороны. Он готовился к этому все семнадцать лет с той ночи, когда он родился. Группа риска. Интересно, как я собираюсь удержать их? Если это вообще возможно.

Мои размышления прерываются слабым стоном. Он напрягается. Я не уверен, стоит ли спросить его о том, что ему снится. Я чувствую, как магия начинает царапаться под кожей, и рассеянно почесываю руку. Я поворачиваюсь к Гарри и вижу его искаженное лицо. Он вскрикивает и садится, хватаясь за шрам. Я лежу молча, ожидая, когда это закончится. Он падает головой мне на грудь, хватаясь за затылок. Я глажу его по спине. Это скорее привычка, чем желание успокоить. Так его не успокоишь.

Через некоторое время по его телу пробегает дрожь и он расслабляется. Тяжело дыша, он поднимает голову. Глаза полны слез. Я не могу сказать, от боли это или от чего-то еще. Он всхлипывает и падает на спину, закрывая лицо. До меня доходит, что он рыдает. Я даю ему выплакаться.

Проходит несколько бесконечно длинных минут, и он садится, размазывая слезы по лицу. Он поворачивается и видит, что я на него смотрю. Он глядит на мою левую руку, которую я инстинктивно прячу под одеяло. Он фыркает и трясет головой, — Ты разрешил ему забрать твою магию.

— Не совсем так, — еле слышно шепчу я.

— Я видел это… *почувствовал* это. Он забрал магию Малфоя, — настаивает он. Его глаза сердито блестят.

— Он не *забирает* ее. Он просто связывает ее с меткой и с собой. Он может пользоваться твоей силой, но не может ее забрать, — пытаюсь объяснить я. Отвращение на его лице заставляет меня замолчать и отвести взгляд.

Он опускает голову. — Это больно, да? Он… он кричал.

Я киваю, не в силах сказать ему, чтобы он убирался. Он вытягивается на кровати и смотрит на меня, скользя рукой под одеяло. Он берет меня за запястье, — Можно я на нее посмотрю?

Он никогда раньше не уделял ей внимания, так же, как я стараюсь не замечать его шрам на лбу. То, что он хочет видеть ее сейчас, беспокоит меня сильнее, чем должно было. С каких это пор он стал таким любопытным?

Вздохнув, я позволяю ему вытащить мою руку из-под одеяла. Я много раз лежал рядом с ним раздетым, но никогда не чувствовал себя таким беззащитным. Это мое клеймо. То, за что мне всегда стыдно. И сейчас я боюсь того дня, когда скрываемая в нем магия освободится. Эта метка связана с мальчиком, который сейчас разглядывает ее с благоговейным ужасом, так же, как и с ублюдком, который выжег ее на моей коже. Пожелать смерти одному — означает пожелать смерти и другому.

Я сдерживаю иронический смех.

Он не прикасается к ней, только смотрит. Его лицо кривится от отвращения, он нервно сглатывает. Думаю, что он проглатывает вопросы, которые лезут из него. Один все же вырывается. — Почему? — шепчет он, потом мигает и смотрит на меня.

Я пытаюсь вытащить руку, но он сжимает ее и извиняется.

— Прости, - быстро говорит он. — Я не должен был… это не важно… — Он вздыхает и смотрит на безобразную метку, которая уже почти погасла. Большим пальцем он ласкает мое запястье. — Можно… можно я к ней прикоснусь? — Он смотрит мне в глаза.

Мне требуется мгновение, чтобы справиться с раздражением. — Если ты чувствуешь, что должен это сделать, — бормочу я. Он напрягается и набирает в легкие воздух, прежде чем медленно потянуться к цели.

— Да черт тебя побери, — рычу я и тяну его руку к своей. Он закусывает губу и касается пальцем метки.

На мгновение мы оба замираем. Я почти ожидаю, что что-то произойдет, когда он ко мне прикоснется. Но ничего нет. Похоже, он тоже ожидал большего. Он проводит пальцем по коже и убирает руку. — Что с ним теперь будет? — спрашивает он, машинально вытирая палец об одеяло.

— С кем? — спрашиваю я, хотя знаю, о ком он говорит.

— С Малфоем. Его исключат?

Я поднимаюсь с кровати. — Это касается мистера Малфоя, директора и меня, и я попрошу тебя в это не вмешиваться. — Я натягиваю на себя мантию и вижу, что он тоже одевается.

— Ты не можешь разрешить ему остаться, — настаивает он. Он не смотрит на меня, поэтому не замечает моего предупреждающего взгляда. Я не отвечаю на его глупость, и ухожу в гостиную. Через минуту он приходит ко мне.

— А если Волдеморт прикажет ему тебя убить? — звенит его голос.

Я фыркаю, понимая, что он имел в виду на самом деле. — Ты не окажешься в опасности. Метка не изменит поведения Малфоя. Он никого не убьет. *в Хогвартсе* — молча добавляю я.

Убийство совершится еще до того, как он вернется в школу. Как часть обряда. Я задумываюсь, сколько времени это у него займет. Мне потребовалось больше суток, чтобы проклятие заработало. У Малфоя есть четыре дня.

Он подходит ко мне и обвиняюще заявляет. — Так ты позволишь ему остаться?

Меня охватывает злость и негодование. Да кем он себя считает, черт побери? — Надеюсь, что ты не вообразил, что если мой член побывал у тебя в заднице, ты имеешь право критиковать мои профессиональные способности. Что бы ты там ни думал, Поттер, это не твое дело. Ты вмешиваешься в очень деликатную ситуацию. Очень жаль, что ты стал свидетелем этого. Но это не означает, что тебя это касается. И я попрошу тебя не совать свой нос в эту историю.

Он краснеет, потом бледнеет, — Как ты можешь его защищать? Зная, что он сделал… как ты можешь? — он пялится на мою руку.

— Спокойной ночи, мистер Поттер.

— Это не то же самое. Ты, по крайней мере, из нормальной семьи, а он…

Я удивленно поднимаю брови. Он отводит взгляд. — Ладно, делай что хочешь. — Он берет сумку с книжками и банку дымолетного порошка. Я все еще заинтригован его упоминанием моей семьи, и даже еще больше — тем уверенным тоном, которым он говорил об этом. Возможно, он что-то услышал от Блэка, хотя тот практически ничего не знает о моей семье. Он лишь однажды видел мою мать, и даже здоровался с ней, но не более. В конце концов, я решаю, что не хочу знать о том, что он там обнаружил.

— Увидимся, — ворчит он и исчезает в камине.

Я едва подавляю желание чем-нибудь в него кинуть, и игнорирую мысль о том, что это очень напоминает ссору двух любовников. Я поднимаюсь со стула и возвращаюсь в постель, где собираюсь проклинать себя за еще одну потерянную душу, и пытаться не думать о своей собственной.

***

Прошло двадцать лет с тех пор, как я принял сторону Темных сил. И теперь, видя лицо Драко Малфоя, в моей голове рушится старательно воздвигнутый барьер, который охранял меня от жутких воспоминаний. Излечивающие заклинания и обезболивающие средства ничего не сделают с болью и пустотой, которая поселилась в серых глазах мальчика — неизгладимые последствия Смертельного заклинания.

Где-то сейчас лежит тело маггла, с написанным на лице облегчением от того, что наконец-то наступила смерть после мучительных дней, проведенных в качестве мишени для тренировки нового прихвостня Темного Лорда. Семнадцатилетнего мальчика, обладающего теперь всей своей силой. Навсегда связанного с темнотой.

Я слышу звонок и отпускаю класс. — Мистер Малфой, на пару слов, пожалуйста. — Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, как побледнело его лицо.

Вместо этого я иду в свой кабинет, слыша, как он следует за мной. — Закройте дверь.— Я не смотрю на него, пока не слышу щелчок закрывающегося замка. Я поворачиваюсь и протягиваю руку, — Вашу палочку.

На его лице вспыхивает страх, сменившийся гневом. Он послушно протягивает мне палочку. Я не ожидаю, что смогу что-то обнаружить. Наверняка Люциус поработал с ней перед его возвращением в Хогвартс. Но неуверенность, которую я чувствую в воздухе, делает мои действия менее бесполезными. Он боится. И у него есть причина.

— Priori Incantatem, — серебристое облачко заклинания появляется на конце палочки. Я повторяю его несколько раз. Заклинание левитации, несколько проклятий — но ничего противозаконного. Я возвращаю ему палочку и сажусь за стол. — Это все.

— Вы не хотите проверить мою руку? — дерзко спрашивает он.

— Я предоставлю это директору. Думаю, скоро вы получите приглашение на чай, — усмехаюсь я.

Он упрямо смотрит на меня, — Он ничего не найдет.

Я фыркаю и складываю руки на груди и смотрю ему в глаза, пока он не отводит взгляд. — Знак Мрака — не единственная улика против вас, мистер Малфой. Думаю, что Дамблдор точно знает, когда вы вернулись в школу. И я могу сказать, что несмотря на всю маскировку, у вашей церемонии был невольный свидетель. 

Его глаза расширяются, и он озадачено смотрит на меня. Я неприятно улыбаюсь.

— Будет проще, если вы не будете играть в невинность. Вам пора на следующий урок. Думаю, мы еще увидимся.

Он сжимает губы, и мне приходится отвести взгляд, чтобы не видеть отчаяния на его лице. Я начинаю копаться в своих бумагах и слышу, как он открывает дверь.

— У меня не было выбора, профессор, — мягко говорит он.

— Отлично, — отвечаю я своему столу. — Значит, ничего не изменилось.

***

**— Вы хотели меня видеть, директор? — Я пытаюсь улыбнуться. Напрасно. Вряд ли я когда-нибудь снова улыбнусь.

— Да, заходи, Северус. — Я чувствую, как он следит за мной глазами, и не могу выносить его разочарования. Я падаю на стул и отказываюсь от предложенной конфеты. Вряд ли мой желудок сможет что-то принять.

— Как ты, Северус? — его глаз ждут моей лжи. И я осмеливаюсь солгать.

— Все в порядке, сэр, — отвечаю я, пытаясь расправить плечи. Я знаю, что он знает, что случилось. Я чувствую, как он читает меня, проникая в глубину моего сознания. Я пытаюсь заглушить растущее во мне сожаление. Я стараюсь убедить себя, что все сделал правильно.

Он откидывается на спинку стула и смотрит на меня. Я начинаю ерзать. Метка, выжженная на моей коже, кажется, каким-то образом поселилась на моих веках. Каждый раз, закрывая глаза, я снова вижу ее.

Она напоминает мне, что я ничем не обязан этому человеку. Он собирается дать доступ куче магглов в волшебный мир, несмотря на то, что мы сильнее. Эти ублюдки никак не могут этого понять.

Я поднимаю голову и заставляю себя встретиться с ним взглядом. Он грустно улыбается. Меня пронзает острое чувство вины.

— Боюсь, что ты сделал большую глупость, Северус. — Он поднимает руку, не давая мне сказать. — Все, что я хочу знать — это собираешься ли ты после этого остаться в школе.

Я хмурю брови и киваю.

— Итак, мы пришли к согласию. — Он наливает две чашки чаю. Я смотрю на него, гадая, к какому же согласию мы только что пришли. Он придвигает ко мне фарфоровую чашку, и подносит свою к губам. Я не пью.

— Всего лишь Earl Grey, Северус. Вполне безопасно, — говорит он, мерцая глазами впервые с тех пор, как я вошел. Я не могу сказать, чувствую благодарность или хочу убить старого ублюдка за это. Я делаю глоток, наблюдая за ним. Я почти ожидаю ощутить вкус Веритасерума. Но это всего лишь чай. Я ставлю чашку на блюде и нервно складываю руки на коленях.

— Что он ожидает от тебя, пока ты находишься в школе? — спрашивает он.

Первым желанием было изобразить из себя дурачка. Но Дамблдора это не впечатлит. Я опускаю глаза. — Он ничего не ожидает. Пока я здесь. Волдеморт не настолько глуп, чтобы думать, что Пожиратель Смерти может безнаказанно действовать в Хогвартсе. Нас просят вести себя как обычно, и возвращаться к нему во время каникул.

Я вижу, как он понимающе кивает. Интересно, что же он нашел в моем ответе. Я прокручиваю в голове свои слова, чтобы найти, где я промахнулся.

— Хорошо. Ты с ним говорил? Он чем-нибудь интересовался?

Я поджимаю губы и качаю головой. Правда, когда я с ним говорил, он не интересовался ничем, кроме меня. Но что-то удерживает меня от того, чтобы сказать об этом Дамблдору. Я боюсь, что он увидит в этом что-то, чего не заметил я. Я не хочу, чтобы он снова делал из меня дурака.

Он изучающе смотрит на меня, потом кивает.

— Конечно, я должен передать тебя в руки ауроров, Северус. Но не думаю, что это будет верным решением. Я разрешу тебе остаться, если ты пообещаешь делиться со мной информацией, которую узнаешь. Ты сам решишь, о чем мне стоит рассказывать. Я верю, что ты меня не разочаруешь. — Слово "опять" остается невысказанным. Он смотрит на меня, и я киваю. Я жду, когда он скажет мне о своих условиях. Молчание затягивается, и у меня появляется нехорошее предчувствие.

— Это все, — говорит он и встает, Он открывает для меня дверь. Я тоже поднимаюсь. Это не все. Я кого-то убил. И, если это возможно, то, кажется, он не знает об этой части обряда. Сам факт того, что я стал Пожирателем Смерти, заслуживает гораздо большего наказания чем то, которое он дал мне.

Я неуверенно иду к двери, все время ожидая, что он меня остановит и договорит то, чего я боюсь. На пороге я поворачиваюсь к нему. — Сэр вы… вы скажете моей маме?

Он тяжело вздыхает. — Северус, твоя мама и без того много страдала. Ты принял это решение как взрослый волшебник, и я не думаю, что ей нужно знать.

Благодарность, вина и негодование наполняют меня. Я иду на обед в Большой зал, и по пути встречаю Джеймса, ту магглокровку и оборотня. Чувство вины тут же исчезает, и я свирепо смотрю на них.

— Привет, Сев. С Днем рождения, — неловко говорит Джеймс, обнимая девушку.

Я фыркаю и прохожу мимо. Люциус уже занял мне место. **

— Сэр? Дамблдор сказал, что вы хотели меня видеть.

Я открываю глаза и вижу Малфоя, чье лицо слегка искажено страхом. Я горько улыбаюсь.

— Думаю, вы поняли условия, которые поставил вам директор. — Он кивает и пытается сделать лицо менее самодовольным. У него почти получается. — Итак, вы будете сообщать мне всю информацию, которую считаете важной, — резко говорю я, давая ему понять, что я ему не доверяю. 

— Да, сэр.

— Вы хотите что-то еще мне сказать?

— Нет, сэр.

Я позволяю себе усмехнуться. Он уже не выглядит уверенным. — Можете идти на обед, мистер Малфой.

Он смотрит на меня обалдевшими глазами и выходит. Занимая свое место за учительским столом, я вижу, как он здоровается с друзьями. Я чувствую на себе пронзительный взгляд зеленых глаз. Входит Дамблдор и похлопывает меня по плечу, проходя на свое место.

Я смотрю на Гарри. Он трясет головой и поворачивается к друзьям. Когда-нибудь я объясню ему, что все под контролем.

Когда-нибудь я поверю в это сам.

Глава 8. Разрыв.

— Хватит.

— Что хватит?

Я пристально смотрю на него. Он опускает глаза.

Это уже начинает раздражать. Его постоянные взгляды, грусть, вечная надутость. Он тратит больше времени на разглядывание меня, чем на уроки. Он не задает мне вопросов, и я уже не знаю, что лучше — рассказать о моем прошлом или терпеть повисшее в воздухе напряжение. Это раздражает настолько, что я уже готов признаться в чем угодно, только бы он перестал так смотреть на меня.

Чтобы он перестал рассматривать меня. Он вечно за мной наблюдает. И постоянные вопросы, которые я вижу в его глазах, приводят меня в ярость. Я не люблю, когда на меня так смотрят. Если он не перестанет, я его убью. Или просто вырежу ему глаза.

— Черт побери, я сказал хватит!

— Я ничего не делаю.

— Насколько я помню, я не вхожу в программу обучения. Если ты хочешь мне что-то сказать, говори сейчас. Но если ты еще хотя бы минуту продолжишь на меня пялиться, я наложу на тебя проклятие. — Я сверкаю глазами. Он сердито прищуривается, но молчит. И не прекращает пялиться на меня.

Я устало вздыхаю. — Что?

— Ты мне все равно не ответишь.

Я хватаюсь за стул, чтобы не взяться за свою палочку. Его обиженный тон окончательно исчерпывает мое терпение. Я и так на грани срыва уже несколько недель. — Что? — рычу я.

— Ты… — он отводит взгляд.

— Что я?

— Убил кого-нибудь… — заканчивает он шепотом. Он не смотрит на меня, как будто боится моего ответа.

— Не будь смешным, — я пытаюсь проглотить желчь, обжигающую горло, и возвращаюсь к куче контрольных, лежащих на столе.

— Вот видишь, я же говорил, что ты не ответишь, — он вздыхает, и я молю о том, чтобы он замолчал. — На что это похоже?

— Гарри.

— Я просто хочу знать.

— Зачем?

— Ты об этом жалеешь?

Я сжимаю зубы и смотрю на него. Я должен жалеть, не так ли? Думаю, что в конце концов человек перестает думать об этом. Но мальчик склонен романтизировать мою жизнь, и считает, что чувство вины все еще преследует меня. Он не поймет, если я скажу, что даже не думаю об этом. У меня есть более серьезные вещи, о которых я жалею, чем смерть нескольких безымянных магглов.

— Нет, — отвечаю я. — Не жалею. Я их не знал, и их жизни ничего для меня не значили. — Я злобно улыбаюсь над его ошеломленным выражением лица.

Он трясет головой. — Нет… я не верю…

Я фыркаю.

— Ты… ты не такой…

— Черствый? Нет. Никто еще не смел обвинять меня в черствости, — усмехаюсь я. — В будущем, Поттер, задавай только те вопросы, ответ на которые ты готов услышать.

Меня охватывает почти забытое ощущение восторженной злобы. Как и всякий раз, когда я разочаровываю чьи-то ожидания. Я уже не помню, когда в последний раз удовлетворял свои садистские наклонности и получал от этого такое удовольствие. Не помню, когда в последний раз он позволял мне делать это с собой.

— Сколько?

— Непосредственно — одного.

— А вообще?

— Не знаю.

— Не знаешь, потому что не помнишь, или потому что их было слишком много?

— Как насчет того, что я не знаю, потому что это не твое дело, и я отказываюсь обсуждать вещи, которые произошли еще до твоего рождения? Теперь, если ты закончил свой допрос, я бы попросил…

— Не волнуйся, — рявкает он, резко поднимаясь со стула. — Я ухожу.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня, как будто ждет, что я что-то скажу. Может быть, попрошу его остаться. Его глаза умоляют меня все вернуть. В комнате висит драматическая тишина — такая, которая следует за звуком разбитого стекла. Конечно, если бы это было стекло, я бы восстановил его простым движением палочки. То, что разбилось сейчас, так просто не восстановишь. Я не уверен, стал бы я восстанавливать, даже если бы и мог.

Если бы я был лучше, я бы объяснил ему, что с таким количеством вещей, за которые я должен чувствовать вину, я забываю о некоторых из них, чтобы тяжесть этой вины меня не раздавила. Но так как я не хороший человек, я скорее бы помочился на могилу моей дорогой мамочки, чем стал бы рассказывать ему про свои преступления двадцатилетней давности. Я не объясняю свои поступки. Я не должен.

Он начинает складывать вещи, а я возвращаюсь к контрольным, как будто в этих листках пергамента можно найти ответ на вопрос что же мне делать дальше. Он заканчивает и поворачивается ко мне.
— Ты должен что-нибудь сказать.

В голове проносится слово "прости". К счастью, оно не достигает моих губ. По телу разливается холод, которого я не чувствовал уже очень давно. Как будто я вернулся домой.

— Спокойной ночи, мистер Поттер.

***

— Привет, — он входит в мой кабинет, но стоит у двери, как будто не собирается задерживаться надолго.

— Поттер, — отвечаю я, мельком взглянув на него.

Он вздыхает и говорит, — Слушай, насчет вчерашнего вечера…

— Я бы предпочел обсудить это позже, если вы не возражаете.

— Позже я не приду, — зло отвечает он. Дверь захлопывается. Я удивлено смотрю на него. — Я просто… не думаю, что я смогу…

— Что? Говорить? Может, дать вам перо и пергамент, чтобы вы изложили в письменном виде все, о чем хотели сказать, пока мы оба не состарились?

— Я больше не приду, — коротко говорит он, следя за моей реакцией.

Неожиданная тяжесть в желудке удивляет меня даже сильнее, чем его слова. Я поднимаю бровь и смотрю на него. Когда мне удается перевести дух, я отвечаю, — Прекрасно. Я сообщу об этом директору. Доброго дня.

— Это все, что ты хочешь сказать? — его голос дрожит, и я вижу, как он пытается справиться с собой.

Я усмехаюсь. — Что? Ты ждал, что я упаду на колени и буду умолять тебя о прощении? Пора повзрослеть, глупый мальчишка. Уходи.

Я не знаю, что раздражает меня больше — то, что он не вздрагивает от моих слов, или то, что я сам почти вздрагиваю. Я смотрю на него в упор.

— Я скажу Дамблдору, — отвечает он. — Будет лучше, если я сделаю это сам. — Он поворачивается и открывает дверь. Прежде чем уйти, он шепчет что-то вроде "увидимся".

Я перевожу дыхание и долго смотрю на дверь, ожидая, что он вернется. Он не возвращается.

Тяжесть в животе постепенно ходит. Я достаю свою фляжку, пытаясь не думать о том, что это он мне ее подарил. Бренди смывает с языка слова, которые я должен был ему сказать. Я должен что-то чувствовать — что-то кроме пустоты и странного веселья, охватившего меня.

Он и правда думает, что все кончено.

Я недоверчиво фыркаю и делаю еще глоток.

Я должен быть таким счастливым.

**

Я быстро выхожу из Большого зала. Я знаю, что он пойдет за мной. Я чувствую, как сверлит мой затылок его взгляд из-под очков полумесяцем. Мне почти удается добраться до лестницы, ведущей в темницы, когда он зовет меня.

— Северус.

Черт.

Я не останавливаюсь, а только замедляю шаг. Две недели я избегаю его, вежливо уворачиваюсь от приглашений на чай и стараюсь не сталкиваться с ним в учительской. Я устал убегать. Этот разговор неизбежен.

— Альбус, — говорю я тоном, означающим, что меня нет времени на разговоры. Но он знает, что теперь у меня нет ничего, кроме времени.

— Как ты? — спрашивает он.

— Прекрасно. Почему вы спрашиваете?

Он смеется. — Я всегда спрашиваю.

— Да. Но почему?

Он снова смеется и кладет руку мне на плечо. Я раздражено вздыхаю и поворачиваюсь к нему.

— Альбус…

— Как ты? — он разглядывает меня из-за очков.

Мне удается сдержаться и не закатить глаза. Но мое неуважение сквозит в голосе. — Спасибо, прекрасно. А как вы?

Под его взглядом я чувствую себя, как провинившийся ребенок.

— Что случилось? — спрашивает он почти обвиняюще. Я обдумываю возможность поиграть в дурачка, но вряд ли он на это купится.

— Ничего не случилось. Ему больше не нужны дополнительные уроки.

— Он так и сказал. Я ему тоже не поверил. Что случилось? — снова спрашивает он.

Я усмехаюсь. — Любовная ссора. — Я снова пытаюсь уйти. Он преследует меня.

— Надеюсь, ничего серьезного.

Я смотрю на него. Он улыбается.

— Он шестнадцатилетний мальчик, который наконец-то решил, что глупо проводить молодость взаперти с человеком, который тебя презирает. Он достоин аплодисментов за первое в жизни мудрое решение. Которое вполне может стать последним.

Он хмурится, и до меня доходит, что я только что сказал.

Итак, я бесчувственный. Прокляните меня.

Он молча идет за мной, и воздух звенит от ожидания. — Он так решил, — снова говорю я. — И он это обдумал. Он больше во мне не нуждается, а я буду рад вернуться к нормальной жизни.

Глупая мысль.

Стоп.

— Возможно, ты прав, — говорит он после паузы. — Ты и так дал ему больше, чем я мог от тебя ожидать, Северус. И если Гарри хочет прекратить занятия, мы должны признать это успехом. Похоже, он держит себя в руках.

Слишком хорошо. Я не знаю, обижаться или нет на то, что его, похоже, не расстроил наш разрыв. Я разрываюсь между желанием хорошенько отшлепать маленького негодяя и странной гордостью за то, что он так хорошо справляется с собой. Он выглядит почти нормальным. Даже иногда смеется с друзьями, как будто ничего не изменилось. Как будто его жизнь не перевернулась с ног на голову. Если бы не то, что он не может встречаться со мной взглядом, можно было бы подумать, что прошлого года просто не было.

Я его презираю.

— Ну что же, Альбус. Если вам больше ничего не нужно, меня ждут новые жертвы среди студентов, — я усмехаюсь, и он смеется.

Он хлопает меня по спине, — Мальчик всегда хорошо врал. — Говорит он.

Я удивленно поворачиваюсь и вижу его удаляющуюся спину. Похоже, он хочет успокоить меня, как будто думает, что я жалею о том, что мальчик ушел. Мне пришлось заботиться о мальчике, потому что он не смог сделать этого сам. И даже если мы с мальчиком стали гораздо ближе, чем мог предположить Дамблдор, я все равно привязан к Поттеру не сильнее, чем к своей работе. И то, и другое только сводит меня в могилу, и углубляет язву в моем желудке. Избавившись от одной из своих проблем, я должен только радоваться.

В конце концов, никто же не плачет по вырезанной опухоли.

С такими мыслями я иду в свой кабинет, где собираюсь зажечь камин и выпить стаканчик за свое освобождение. А потом еще один. И так до тех пор, пока сам в это не поверю.

***

— Профессор Снейп?

От его голоса у меня по спине бегут мурашки. Я пытаюсь не зарычать на него.

— Вы отработаете взыскание с мистером Филчем.

— Он сказал, что ничего об этом не знает, — отвечает он почти с тем же отвращением в голосе, что и я.

— Чушь, я… — до меня вдруг доходит, что я забыл уведомить Филча.

— Ты пьяный, — продолжает он. — И чертовски плохо выглядишь.

— Двадцать баллов с Гриффиндора, мистер Поттер. Не забывайте, кто я.

— Снова то же самое, да? Ты ублюдок. — Он закрывает дверь, проходит и садится на стул перед моим столом.

Я точно знаю, что у меня больше нет сил, которые могли бы его остановить. Но если я намерен продолжать играть роль его учителя, это не должно сойти ему с рук. Хотелось бы так думать.

— Вы пришли, чтобы меня оскорблять и терять баллы, или есть еще какая-то причина?

— Мое взыскание, — невинно отвечает он.

— Я освобождаю вас от него. Уходите.

— Я думаю, что ты специально не сказал Филчу. Потому что ты по мне соскучился. — Он улыбается. Меня охватывает ярость от его наглости. Или от попытки быть очаровательным… неважно, от чего.

— Пятьдесят баллов, мистер Поттер. Если мне придется попросить вас выйти еще раз, вы получите взыскание на все оставшееся до конца семестра время. И уверяю вас, что на этот раз я об этом не забуду. — Я рад, что мне удается довести свою речь до конца, потому что слишком много сил отнимает необходимость выдерживать его взгляд. Я прищуриваюсь. Через минуту до меня доходит, что он еще не ушел, и, судя по поведению, не собирается.

— Черт побери, Гарри, что ты хочешь? — вздыхаю я, оставив попытки играть роль учителя. Я сажусь на стул, закрываю глаза и кладу голову на руки. Потом я буду проклинать себя за слабость, но сейчас я ничего не могу с собой поделать. Он молчит, и я открываю глаза. Он странно смотрит на меня.

— Я больше на тебя не сержусь, — мягко говорит он.

Я недоверчиво фыркаю. — Ах, какое счастье. Теперь я могу жить спокойно.

— Я просто… от этого не легче, ты же знаешь. Я понимаю, что ты не любишь разговоры о том, что случилось, но… ладно, Волдеморт трахнул всю мою жизнь. И… — он делает глубокий вдох, вспоминая заранее заготовленную речь. Он смотрит на меня и тут же отводит взгляд. — Мне нужно понять. Я хочу знать, почему ты стал одним из них, и почему ты от них ушел. Может быть, ты скажешь, что это не важно, но это важно. Для меня.

Он стряхивает несуществующую соринку со своей мантии. Он выглядит таким несчастным, каким должен выглядеть, как я думал все это время. Как будто упала маска самодовольного балбеса, которую он носил весь месяц, открыв лицо несчастного подавленного мальчика. Мне тут же хочется сказать что-то, чтобы успокоить его.

Потом я вспоминаю, что меня это не волнует. Я не желаю это обсуждать. Я уже открываю рот, чтобы сообщить ему об этом, но он перебивает меня.

— Ты знал, что он собирается убить моих родителей?

Прежде чем я успеваю послать его к черту, он встает и трясет головой, — Прости. Неважно… Спокойной ночи, Севе… профессор Снейп.

От скорости, с которой он меняет темы, у меня кружится голова. Или это от бренди? Неважно. Я закрываю глаза, чтобы остановить вращение мира. Он что-то говорит, но я не слышу слов. Я открываю глаза и вижу, как он пристально глядит на меня.

Он ждет ответа. — Спокойной ночи, мистер Поттер.

Он сердито поджимает губы. Похоже, ответ неверный. — Это были мои родители. Раз ты не отрицаешь, то я буду считать, что ты знал. Или еще хуже. — Я не мог разглядеть выражение его лица, но в голосе явно слышится обвинение.

В миллионный раз проклиная себя, я отвечаю ему. Не знаю почему. Может быть, я предпочитаю делать то, что ненавижу? Не глядя на него, я отвечаю, — Я знал. Я пытался это остановить. Ваш отец не… — послушал бы, почти говорю я. Мне пришло в голову, что он послушал. Но не должен был.

От этого у меня сводит живот. Я закрываю рот, чтобы не вернуть наружу свой обед. Какая-то часть мозга говорит мне, что я не мог знать, что это Петтигрю, а не Блэк. Но ведь это я пришел к нему. Я убедил его в том, что Блэк ненадежен. Я показал ему Метку. Никогда не забуду отвращение на его лице. Предательство. Недоверие. Высокомерие.

— Северус?

— Хм? — отвечаю я и понимаю, что замолчал на полуслове.

— С тобой все в порядке? — Он подходит ко мне и убирает волосы с моего лица. Они упрямо падают обратно.

— Уходи, — я встаю и отталкиваю его. Мне приходится ухватиться за стол, чтобы устоять на ногах.

— Северус…

— Я в порядке, Поттер. Убирайся к черту, — отвечаю я с твердостью в голосе, которая должна бы порадовать меня.

Боль в его глазах злит меня еще больше. Он не имеет права обижаться. Это он решил покончить со всем. И я не позволю ему заставить меня почувствовать вину.

Он глубоко вздыхает и идет к двери, которая громко захлопывается за ним. В тишине я пытаюсь вспомнить о том, что мне все равно, что он обо мне думает. Пытаюсь не думать о том времени, когда он не уходил, если я его выгонял. Воздух сгущается от моей злости и отвращения к себе.

***

Два месяца ушло на то, чтобы привыкнуть жить без него. Можно было подумать, что его никогда и не было, если бы не *это* кресло и фляжка. Они стали такой же частью моего существования, как и моя палочка. Стол исчез, его стул пуст, и мне давно не приходилось очищать простыни от следов наших преступлений. Он растворился в толпе бесцветных дураков, наполняющих школу.

Я… ладно, я никогда не был счастлив, но горечь, наполняющая мою жизнь так много лет, напоминает мне, почему я предпочитаю одиночество.

После полуночи воздух в замке неподвижен. В тех редких случаях, когда я кого-то встречаю в такое время, легкого колебания воздуха достаточно, чтобы определить, где происходит движение. Есть какое-то ощущение силы, когда слышишь только звук своих шагов, отражающийся от каменных стен. Тени слушают тебя, и портреты сонно приоткрывают глаза. Чувствуешь себя властелином мира.

Или просто очень одиноким.

Я уже перестал ждать, что встречусь с ним в Холле или врежусь в его невидимую фигуру под плащом. Я не пользуюсь своей картой, потому что мне все равно, чем он занимается по ночам. Если он бродит по замку, я предоставлю поймать его кому-нибудь другому. Он больше не моя забота. Не моя проблема.

Он больше не мой.

Слава Мерлину за счастливое избавление.

Я умышленно поворачиваю к башне Рэйвенкло, игнорируя гриффиндорскую. Надеюсь, что сонная тишина, царящая в этой части школы, поможет мне поспать хотя бы несколько часов до рассвета. Нет ничего лучше, чем претензия на интеллект, чтобы заставить человека отупеть. От башни Рэйвенкло разит этим.

Чем дальше я иду, тем сильнее меня охватывает беспокойство. Может, лучше сегодня выпить снотворного зелья, хотя я его и ненавижу.

Я уже готов развернуться, когда вдруг чувствую легкое колебание в воздухе. Кто-то наложил заглушающее заклинание. Обычно это означает только одно… Зловеще улыбаясь, я подхожу к двери. Когда я тянусь к дверной ручке, я кожей ощущаю заклинание. Я открываю дверь и вижу что-то вроде кладовки. Вздохнув, я прохожу через пелену заклинания и слышу чье-то частое дыхание. Мне ничего не видно из-за большого шкафа, и я заглядываю за него.

Сначала я не понимаю, кто это. Бледная кожа, темные растрепанные волосы, длинный шрам на спине, синеватый в лунном свете. Только когда я слышу его голос, мой разум выходит из оцепенения. Я резко выдыхаю остатки воздуха из своих легких, делая осторожный шаг назад. Каблук скользит по каменному полу, и от этого скрипа они подпрыгивают. Один сворачивается в углу, другой обалдевшим взглядом смотрит на меня. Даже в этом свете видно, как он покраснел.

— Профессор! Мы…

Мальчик замолкает. Поттеру не приходит в голову прикрыться. Мне не приходит в голову сказать ему что-нибудь. Меня охватывает невыносимое желание развернуться, убежать к себе в комнаты и напиться так, чтобы забыть обо всем. Или хотя бы так, чтобы меня уже ничего не волновало.

Но я должен что-то сказать.

— В свои гостиные. Немедленно, — голос предательски хрипит.

— Да, сэр, — отвечает мальчик из Рэйвенкло. Я свирепо смотрю на него. Они уходят, и я слышу его шепот "он даже не снял баллы. Я думал, что он с нас шкуру сдерет".

— Просто заткнись, — шепчет Поттер в ответ.

Я возвращаюсь к себе, не разбирая дороги.

Глава 9. Секреты.

Меня почти тошнит, когда я подхожу к кабинету Дамблдора. Не знаю, почему, но у меня есть предчувствие. Очень нехорошее предчувствие.

Которое подтверждается, как только я вхожу и вижу три стула перед столом. Над спинкой одного из них торчит голова Сириуса. Он поднимается и делает шаг ко мне, но останавливается. Мне даже не нужно смотреть на того, кто сидит во втором кресле. Я чувствую его присутствие. Он не оборачивается.

— Добрый день, Гарри, — приветствует меня Дамблдор с улыбкой. Но его глаза не улыбаются. Я смотрю на Сириуса. Его глаза налиты кровью, а уголок рта подергивается, как будто он улыбается с большим усилием. Мне не нужно смотреть на НЕГО. Я знаю, как он выглядит. Думаю, выражение его лица остается таким же, как и на протяжении последних недель. Холодное. Мертвое.

Если бы он на меня наорал, мне бы не было так плохо. Мне почти хочется, чтобы он на меня рассердился. Ревновал. Даже отомстил. Я могу перенести его ненависть. Я не могу переносить его апатию. Как он смотрит на меня, словно на пустое место. Лучше бы все было по-прежнему. Когда он ненавидел меня, а я думал, что он пытается меня убить. По крайней мере, тогда хоть что-то было.

Только не это.

— Привет, Сириус. Профессор Дамблдор, — говорю я и иду к стулу в центре комнаты. Только тогда я, наконец, вижу его и киваю. — Профессор.

— Мистер Поттер, — отвечает он, не глядя на меня. То есть его взгляд направлен на меня, но он не сфокусирован. Он отворачивается и смотрит на директора. Я сажусь.

Я должен был пойти к нему после того, как он меня поймал. После того, как вошел и увидел…

Я должен был. Я бы объяснил ему, что это был не я, а тот, кем я пытался быть. Что Джереми и Эрик, и Тадеуш и все остальные не были моими любовниками. Они прикасались к мальчику, с которым я даже не знаком.

К тому, которого я не особо люблю.

Я отказываюсь от предложенного чая и уже знаю, о чем сейчас пойдет речь.

— Гарри, мы обсуждали планы на лето и решили, что лучше всего тебе провести первую половину каникул здесь, в Хогвартсе.

Вот оно. Это уже нелепо. Интересно, ему тоже так кажется?

Я смотрю на него, потом на Сириуса. Они не глядят на меня. Я вздыхаю и встречаюсь взглядом с Дамблдором. — Почему? — спрашиваю я, зная, что не получу ответа. Во всяком случае, честного ответа.

Сириус откашливается и смотрит на меня, неловко улыбаясь, — Это только до твоего дня рождения, — говорит он. Голос чуть хрипловат. — Просто чтобы быть уверенным, что ты в безопасности. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Я все еще не до конца освоился с магией, и не хочу рисковать. — Он смотрит на Снейпа, потом на Дамблдора, потом опускает взгляд.

Он врет.

Я сжимаю губы и киваю.

— То есть, тебя не будет на моем дне рождения, — говорю я, чувствуя тяжесть в груди. Я и не знал, что для меня это так важно. Сделать что-то как настоящий волшебник. С почти нормальной семьей.

— Прости, — тихо отвечает он.

Я заставляю себя улыбнуться. Нет причины устраивать сцен. — Хорошо. Мы отпразднуем потом.

Слова выходят более бодрыми, чем нужно. Внутренне я морщусь от своих бедных актерских способностей. К счастью, Дамблдор начинает говорить, спасая меня.

— Хорошо, Гарри. Если ты не возражаешь, мы сделаем все так же, как в прошлом году. — Он улыбается, глядя на меня поверх очков. Он ждет моей реакции, и я прикладываю усилия, чтобы не показать ее. Я улыбаюсь в ответ, невольно переводя взгляд на НЕГО. Он кратко кивает и встает.

— Если это все… — говорит он, направляясь к двери. Я тоже встаю.

— Еще минутку, Северус. Гарри, можешь идти на обед. Поговорим перед началом каникул.

Убирайся, мы будем говорить о тебе.

— Увидимся позже? — спрашиваю я Сириуса.

— Позже, — отвечает он и неловко хлопает меня по плечу.

Выходя из кабинета, я заставляю себя посмотреть на НЕГО. Я улыбаюсь ему.

Мне кажется, что уголок его рта чуть дернулся в ответ. Остаток вечера я пытаюсь убедить себя, что мне это не почудилось.

***

Я выхожу из кабинета Дамблдора, чувствуя себя на сто пятьдесят фунтов тяжелее, чем когда пришел к нему. За спиной слышны шаги Блэка. У самого входа в Холл шаги затихают, и я слышу тяжелый вздох. Этот звук вытаскивает откуда-то из глубины моей ненависти к нему что-то подозрительно похожее на сострадание. Невольно я оглядываюсь. Он смотрит на меня.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я, и проклинаю себя за это. Пытаясь вспомнить, каково это — услышать ужасную правду о мальчике, я задумываюсь, что бы я почувствовал, если бы уже тогда заботился о нем.

Он тупо кивает, и я не уверен даже, понял ли он вопрос.

Не важно.

Я продолжаю свой путь в темницы, пытаясь защититься его невнятным ответом от вины, готовой навалиться на меня.

— Ты давно знаешь?

Как бы я не мечтал о том, чтобы увидеть Сириуса Блэка несчастным и подавленным, я не готов к этой пустоте в его голосе. И к его беспомощному взгляду, который я вижу, повернувшись. — Достаточно долго, чтобы не обращать на это внимания. — Отвечаю я.

Он снова кивает, и я пытаюсь продолжить свой путь еще раз. Но нога отказывается сделать шаг. Внутренне поежившись, я опять поворачиваюсь.

Я хочу убедить его в том, что его крестник — все еще его крестник, несмотря ни на что. Что мальчик не изменился. Он все еще чертов Гарри Поттер, вечно храбрый и веселый очаровательный юный негодник, каким он всегда и был. Но я не могу сказать ни слова. Вместо этого я смотрю на него с таким же ужасом, что и он на меня.

Через мгновение он спрашивает, — Так вот почему ты ему помогал, да?

— Я помогал ему, потому что это моя работа. Он мой студент, — отвечаю я, не задумываясь. Я не уверен, ложь это или нет.

Он не отвечает, я поворачиваюсь и ухожу. На середине лестницы я снова слышу его шаги. Я иду через холл к лестнице, ведущей в подземелья. До меня доходит, что он все еще идет за мной. Я поворачиваюсь к нему, подняв бровь.

Он останавливается, и я вижу, как на его лице появляется понимание. Он озирается по сторонам, как будто желая убедиться в том, что он действительно идет за мной. Он похож на потерявшегося щенка.

— Я что-то могу для тебя сделать? — Пренебрежение, которое я пытался вложить в свои слова, сдерживается раздражающей меня жалостью к нему.

— Я… — начинает он и оглядывается, как будто ответ на загадку лежит у него за спиной. Глупец. Ответ лежит на дне бутылки виски.

— Пойдем, — вздыхаю я. Не знаю, что заставляет меня помогать этом ублюдку, но я не забуду потом убить в себе это чувство. Когда мы доходим до темниц, мой желудок сжимается от страха, и звуки его шагов вызывают у меня тошноту. Я ненавижу этого человека. Я ненавижу его с того момента, как впервые увидел его самодовольную усмешку за Гриффиндорским столом. 

Я вздыхаю, открывая дверь и оборачиваюсь. Он входит, двигаясь медленно, точно лунатик. Я закрываю за ним дверь и иду к своему бару.

— Сюда. — Я даю ему стакан виски. Он берет его двумя руками и смотрит на прозрачную жидкость. Через мгновение он меня благодарит, и я не могу отделаться от мысли, что его признательность глубже, чем того заслуживает стакан виски.

Он садится в *это* кресло. Я поджимаю губы, но молчу и сажусь на стул. И еле сдерживаюсь, чтобы не сползти с него на пол. Похоже, сидеть там было бы удобнее.

Мы молчим. Мне кажется, что он не вполне понимает, где он. Я пытаюсь подавить собственное понимание этого, но безуспешно. Какого черта я его сюда пригласил? Я точно не собираюсь его утешать. Мне это не интересно. Я молча клянусь больше никогда не делать что-то из сострадания. Было время, когда я не должен был в этом клясться.

В тысячный раз я проклинаю мальчика за то, что он разрушил мою жизнь.

— Боже мой, бедный ребенок, — конечно же, когда он заговорил, он тут же ляпнул глупость. Я ничего другого и не ожидал. Я усмехаюсь, но держу язык за зубами.

Честно говоря, услышав о тяжелом положении мальчика, я снова вспомнил о том, как он балансирует на грани жизни и смерти. Блэк только что узнал эту новость. У него есть право быть потрясенным.

— В смысле… черт… — он проводит рукой по лицу и делает большой глоток из своего стакана. Похоже, он совершенно забыл о моем присутствии. Я бы предпочел, чтобы он меня не заметил. Чем меньше я должен буду с ним говорить, тем лучше.

Он трясет головой и пристально смотрит на огонь. — И что я теперь должен делать?

Я раздраженно вздыхаю, и тут же жалею об этом, потому что этим привлекаю его внимание. Он смотрит на меня, и я напрягаюсь. Я почти слышу, как он пытается придумать, как бы сделать так, чтобы все происходящее стало моей виной. Я прищуриваюсь и готовлюсь ответить на его обвинения.

Удивительно, но он ничего не говорит и только еще раз вздыхает. Я не знаю, что раздражает меня сильнее — его глупость или его отчаяние. Я собираю весь свой самоконтроль, чтобы не проклясть его, ставлю свой стакан на столик и прижимаю руки к коленям.

— Думаю, ты должен сделать то же, что и я. Забыть об этом до того момента, пока не понадобится об этом вспомнить, — говорю я, мысленно аплодируя своей стойкости. Это на самом деле удивительно, учитывая обстоятельства.

Он смотрит на меня так долго, что мне начинает казаться, что он отключился. Я уже почти готов ткнуть его чем-нибудь, когда он кивает. — Я ненавижу, что ты узнал об этом раньше, чем я.

— Я и не знал, что мы соревновались. Если тебя это утешит, я могу сказать, что я бы предпочел совсем этого не знать.

— Почему ты? Я имею в виду… почему Дамблдор сказал тебе? — Он правда пытается понять логику Дамблдора. Как будто поступки директора когда-то поддавались логическому объяснению. Я фыркаю.

— Если ты когда-нибудь это поймешь, не забудь сказать мне. Думаю, потому, что ты играл в беглого преступника. — Я усмехаюсь, но чувствую легкую досаду от того, как мало эффекта произвела на него эта усмешка.

— Ты даже никогда его не любил, — добавляет он, глядя на колени.

Я сжимаю губы и вздыхаю. — Ему не нужен был кто-то, кто бы его любил. Те, кто любили его, убивали его. Я его понимал. Этого достаточно.

— Ты его не понимаешь! — кричит он, и меня поражает гнев в его глазах. Не без испуга я понимаю, что не желаю спорить с ним на эту тему. Или на любую другую.

— Отлично, — говорю я, проглатывая отвращение к себе. Так вот на что это похоже — становиться старым.

— Он тебя не любит, — настаивает Блэк.

Я вздыхаю и беру свой стакан. К черту самоконтроль. — Ты абсолютно прав, — говорю я и делаю глоток. Вкус виски горек, как горечь поражения. Он смотрит на меня с подозрением, как будто ждет перепалки.

— Не любит, — повторяет он и ставит стакан на стол.

Я фыркаю и трясу головой.

— Факт остается фактом — когда он наконец узнает о своем положении, он не побежит к тебе, — я рад слышать злость в своем голосе. По крайней мере, я не утратил способности быть жестоким.

— Похоже, ты думаешь, что он побежит к тебе, чтобы успокоиться? — рявкает он. Я мельком задумываюсь, испытывает ли он такое же облегчение от того, что мы вернулись к своим обычным ролям.

— Нет, он придет ко мне, чтобы забыть, — усмехаюсь я и заставляю себя выглядеть уверенно. На самом деле этого не будет. Он. Не. Придет ко мне. Ни для чего.

И я не хочу, чтобы он приходил.

— Это не должен быть ты, — спорит он.

Как будто мне нужно об этом говорить. Конечно, это должен быть не я. Я не просил об этой работе и чувствовал бы себя намного лучше, если бы она не свалилась на мои плечи. Я предпочел бы погрязнуть в многолетней ненависти, чем проводить ночь за ночью, мучаясь от воспоминаний.

Или, вернее, вспоминая. Желудок болезненно сжимается, когда до меня доходит, что все начнется сначала. Что его снова заталкивают в мою жизнь, чтобы начать новый раунд любимой игры Альбуса Дамблдора "Сколько Еще Он Выдержит?".

Я наливаю себе еще стакан и быстро осушаю его. — Ну ладно, мы мило поболтали, Блэк, но я попрошу тебя уйти. Похоже, мне предстоят еще одни ужасные каникулы, когда я вынужден буду делать то, чего делать не обязан. Я хотел бы провести хотя бы немного времени в одиночестве. 

— Ты покинул его. Ты не заслуживаешь его расположения.

Смешок вылетает из моего рта прежде, чем я успеваю сдержаться. Расположения? Я его покинул? — Что это ты несешь?        

— Почему на самом деле прекратились ваши уроки, Снейп? Он отнимал слишком времени, и тебе было некогда выпить?

Я прищуриваюсь. — Возможно, так оно и было. Или он просто прекратил занятия, чтобы посвящать больше времени сексу, но ты можешь верить во что захочешь. Теперь если ты не возражаешь… — Я открываю дверь и указываю ему на нее.

Он стоит на месте, разглядывая меня, как будто пытается понять, вру я или нет. Потом трясет головой, — Он не говорил мне, что…

— У Гарри Поттера есть секреты? Чудесам нет конца?

— Что ты с ним сделал?

Что я не сделал с ним, вот что я хотел бы ответить. Таким образом, я избавился бы от своего последнего обязательства. Или от всех обязательств. Думаю, я бы сразу получил лекарство от этой ужасной болезни, называемой жизнью. Но мазохист, живущий внутри меня под названием "инстинкт самосохранения", отвечает по-другому. — Не будь идиотом. Он ушел, потому что почувствовал себя достаточно хорошо. Ты должен радоваться. Он во мне не нуждается.

Он скептически смотрит на меня и вздыхает. — Мне нужно поговорить с Ремусом.

— Замечательно. Думаю, что здесь ты его не найдешь. Можешь попробовать в его комнатах, — я усмехаюсь и снова указываю ему на дверь.

К счастью, на этот раз это срабатывает. Он идет к двери, и я уже начинаю надеяться, что он больше ничего не скажет, когда он останавливается. — Он тебе доверяет, Снейп. Мерлин знает, почему, но он доверяет не многим. Просто… просто не дай чему-нибудь случиться с ним. Пожалуйста.

Как трогательно. Как будто у меня есть силы, чтобы спасти его. Как будто хоть у кого-то есть на это силы. Нет. Я не позволю, чтобы ответственность за его жалкую душу вешали мне на шею. Только не снова.

Он выходит и закрывает за собой дверь. Я оглядываю комнату и решаю, что прежде всего нужно переставить мебель. А потом напиться.

Или сначала напиться.

***
— Я рад, что они умерли.

— Кто?

— Лили и Джеймс. Ты представляешь…

— Это не честно, Сириус.

— Это бы их убило.

Я стою за дверью Люпина. Я не собирался подслушивать… но… ладно, я подслушиваю.

— Может, они уже знали, — тихо говорит Люпин.

— Джеймс сказал бы мне.

— Может быть, поэтому они и прятались. Поэтому Волдеморт гонялся за ними. За Гарри.

— Они не знали. Они не могли знать… — голос Сириуса затихает, и я слышу его вздох. — Я же его крестный, черт побери. Я имел право знать.

— Они не знали, что тебе можно доверять, Сириус. Они не знали, кому можно доверять.

— Не они. Дамблдор. Он должен был мне сказать. У меня же больше прав, чем у Снейпа.

— Ты же не собираешься начать все заново. Единственный, кто имеет право знать — это Гарри.

Тут я выхожу из-за угла. — Знать что? — Они ошеломленно смотрят на меня. Я встречаюсь взглядом с Люпином, и он отводит глаза, качая головой. — Что? — настаиваю я. — Сириус? — Сириус тоже не смотрит на меня. — Профессор?

— Прости Гарри, но это вопрос не ко мне, — отвечает Люпин.

— Точно, — говорю я. — А к кому?

Я жду, пока они что—нибудь ответят. Прикажут мне убираться. Или скажут правду. Неважно. Что бы это ни было — это именно то, почему Сириус вел себя вчера так странно. Причина, по которой я не смогу провести лето дома.

Через некоторое время я понимаю, что мне никто ничего не ответит. Я вылетаю из комнаты. Кто-то из них произносит мое имя, но я слишком зол, чтобы обратить на это внимание.

Спустя шесть лет со дня моего дебюта в волшебном мире окружающие все еще знают обо мне больше, чем я сам. Через шесть лет это порядком надоело. Чтобы узнать хоть что-то, мне приходится сталкиваться со смертью. Если бы люди просто рассказали мне, что они знают, это сохранило бы всем кучу сил.

Я поворачиваю к темницам, к его кабинету. К единственному человеку здесь, который не беспокоится о том, чтобы не причинить мне боли. Мне приходит в голову, что он также не дает мне никакой информации, но я надеюсь, что его садистские наклонности одержат победу над стремлением к уединению. Черт, в последний раз это сработало.

Проблема с долгими прогулками состоит в том, что ты успеваешь задуматься о том, куда идешь. И меньше всего мне нужно было думать о том, что значит встретиться с ним. Когда я поворачиваю в последний коридор перед темницами, я уже не так уверен. Меня ведет вперед только дерзкое любопытство. Отчаянная смелость покинула меня еще где-то в холле.

Стоя перед его дверью, я представляю, как войду к нему. Я войду, крича. Требуя ответов. Не дав появиться неловкости. Мы же должны избавиться от этого, правда? От неловкости. Пустоты.

Я войду и задам вопросы. На которые он не ответит.

Я войду…

Черт.

***

Обычно в последний день семестра я счастлив, потом что знаю, что завтра в это же время замок избавится от назойливого присутствия студентов. Стены замолчат, и я тоже. Даже в течение последних двух лет, когда я проводил с ним конец лета, у меня было время, чтобы подготовиться.

Я не помню, чтобы в моей жизни был хоть один день, которого я боялся бы так же, как завтрашнего.

Конечно, я должен был это предвидеть. В моей жизни все было слишком гладко. И как только я подумал, что наконец-то избавился от этого негодяя, все мои ожидания свободных каникул рухнули. К черту Дамблдора. К черту Волдеморта.

И в задницу Гарри Поттера.

Или нет.

Скорее нет.

Отбросив мысль о том, что завтра наступит уже через несколько часов, я сосредоточиваюсь на проверке ТРИТОНов. Вскоре меня прерывает звук распахнувшейся двери. Я вижу его — покрасневшего и запыхавшегося. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он прищуривается и выпаливает, — Что вы знаете, чего не знаю я?

Я поднимаю бровь и усмехаюсь. — Не могли бы вы уточнить, мистер Поттер? Или мы будем обсуждать эту тему все последующие три недели?

Несмотря на то, что он сильно покраснел, он глядит на меня с яростью. — Секрет. То, что знают обо мне все, кроме меня. У меня есть право знать.

Я гадаю, о чем это он. Единственное, о чем он может говорить, это секрет, о котором он даже не должен догадываться. Я точно ему не рассказывал. Дамблдор тоже.

Остается только один человек.

— Ваш крестный — идиот.

— Севе…

Я бросаю на него взгляд, и он замолкает и отводит глаза. — Просто скажи мне.

— Нет.

— Почему?

— По нескольким причинам. Из которых не последняя заключается в том, что я не хочу. — Я возвращаюсь к контрольным на столе. Я. Не. Хочу. Не могу представить, чего на свете я не хочу больше.

— Это не честно. У меня, черт побери, есть право знать.

— Ты абсолютно прав, — голос пугает меня, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть старика у двери. Думаю, что обалдевшее лицо Поттера смотрится великолепно, но он повернулся к директору, и я его не вижу. Мне хочется рассмеяться.

Но я не смеюсь.

— Профессор Дамблдор, я…

Дамблдор останавливает его извинения взмахом руки. Думаю, я не должен чувствовать разочарование. Хотя если бы я так выругался, я заслужил бы укоризненный взгляд директора.

— Садись, Гарри, — говорит он. Поттер смотрит на меня, а я на директора, не без примеси паники.

Я встаю. — Если не возражаете, я вас оставлю, — говорю я, собирая контрольные со стола в попытке убежать от предстоящей тяжелой и эмоциональной сцены.

— Ты можешь остаться, Северус, — говорит Дамблдор, закрывая дверь.

— Нет, Альбус, мне бы не хотелось.

— Сядь.

Я бросаю бумаги и сажусь, бросив взгляд на старого зануду. Я решаю отбросить все приличия и закрыть голову руками прямо сейчас. Хотя я знаю, что аппарировать на территории Хогвартса невозможно, я все же собираюсь попробовать.

— Профессор Люпин сказал мне, что ты подслушал один разговор между ним и Сириусом. Это несколько удивительно, потому что подразумевалось, что профессор Люпин не знаком с сутью вопроса. — Я стискиваю зубы, и чувствую, как он улыбается. Он должен быть в ярости. — Тебе будет приятно узнать, Гарри, что профессор Люпин много говорил в защиту твоего права на знания.

Люпин придурок. Поттер имеет право на жизнь в блаженстве неведения. А теперь, благодаря тем, кто так сильно о нем заботится, у него не будет даже этого.

И кому придется иметь дело с последствиями в течение следующих недель?

Я мысленно вношу самоубийство в свой список дел на сегодня.

— Некоторые вещи, Гарри, держатся в секрете ради твоей безопасности, потому что ты еще не готов воспринять их. Знание может быть большим грузом, если мы не знаем, как им распорядиться.

— При всем уважении, сэр, для меня самой большой проблемой является то, что от меня что-то скрывают, — говорит Поттер с тщательно скрываемым раздражением. Я смотрю на него с легким удивлением.

Дамблдор улыбается. — Может быть, ты и прав. Но я все еще уверен, что некоторые секреты лучше держать в тайне до тех пор, пока действительно не возникнет необходимости их раскрыть.

— Но вы сказали Сириусу.

— Я сказал Сириусу, чтобы уберечь его от ужасной ошибки.

— Какой ошибки?

— Я не могу тебе сказать, — отвечает Дамблдор. Поттер вздыхает.

Мне становится легче, когда я понимаю, что Дамблдор ничего ему не расскажет. И чем дольше он не знает, тем более вероятно, что я не буду иметь дело с последствиями.

— Я не мог тебе сказать, потому что ты не поймешь, что это было бы ошибкой.

Поттер падает на стул, надувшись. Я не могу винить его. Я сам часто чувствую себя так же во время бесед с Дамблдором. Я смотрю на директора, который погрузился в созерцательную тишину.

Поттер нарушает ее. — А когда я буду готов узнать?

Дамблдор поворачивается к мальчику и смотрит на него так, что даже мне хочется заерзать на стуле. Потом он вздыхает. — Ты как-то спрашивал меня, почему Волдеморт хочет твоей смерти.

Поттер кивает. У меня сводит живот от страха.

Он собирается ему сказать.

— Я сказал тебе, что отвечу на этот вопрос, когда почувствую, что ты готов. Правда, Гарри, заключается в том, что ответом на этот вопрос может быть как простое объяснение того, что Волдеморт — ужасный человек, так и сложная лекция с выкладками и диаграммами.   

Поттер хмурит брови. Я поднимаю свои. Сколько бы я не прожил, мне никогда не понять этого человека. И я никогда не перестану благоговеть перед его способностью не отвечать на вопрос прямо. Я вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. Похоже, это займет некоторое время.

— Причина, по которой на вашу семья напали, Гарри, была в том, что твой отец и ты — последние наследники Годрика Гриффиндора.

Многообещающая пауза перед следующей фразой. Я трачу остатки сил на то, чтобы не засмеяться истерически. Я провожу руками по лицу, чтобы стереть прилипшую улыбку. 

— Вот почему? Но это так…

— Нелепо, — завершаю я за него и удостаиваюсь Дамблдоровского взгляда.

— Ага… — ошеломленно говорит Поттер. — Он убил моих родителей, потому что… боже. — Неверие превращается в негодование. — Я имею в виду, я знал, что он сумасшедший, но это… 

— Я бы не стал говорить, что он сумасшедший, Гарри. Злой, да. Но не сумасшедший.

Дамблдор поднимается и кивает мне, его глаза самодовольно мерцают над чертовыми очками. Он снова выкрутился. Я поворачиваюсь к Поттеру и вижу, как он пытается переварить полученную информацию.

— Мне пора вернуться к себе, у меня там один важный гость, — говорит он, открывая дверь. — Думаю, твои друзья хотели бы провести с тобой немного времени перед каникулами, Гарри. Северус, — кивает он, затем исчезает, оставляя меня и мальчишку в напряженной тишине, которая, как мне кажется, скоро разрушится. 

Как только он разберется в той ерунде, которой его напичкали.

— Они должны были умереть, — говорит он.

— Что?

— Так сказал Сириус. Большой секрет не в том, что я наследник Гриффиндора, правда?

Усмешка прочно поселилась на моем лице. В груди растет странное чувство гордости. Хотя и не могу полностью взять на себя ответственность за цинизм мальчика, проведенные со мной полтора года несомненно научили его многому.

— Ты мне скажешь, что за ошибку мог совершить Сириус?

— Поттер.

— Пожалуйста.

Я вздыхаю. Хорошо, если он хочет запутаться еще сильнее, я не собираюсь препятствовать этому. — Он хотел убить Волдеморта.

— Но почему…

Я прерываю его, подняв бровь. Он поджимает губы.

— Ты мне не скажешь, да?

— Да я скорее проглочу свой язык.

Он закатывает глаза и улыбается. — Ты мог бы просто сказать "нет".

На мгновение атмосфера в комнате становится почти уютной. Но потом, как будто этот уют разбудил какого-то ужасного монстра, воздух сгущается от воспоминаний и слов, которые слишком долго оставались невысказанными.

— Доброго дня, мистер Поттер, — говорю я, не заботясь о том, чтобы посмотреть на него.  

Я слышу, как он встает и идет к двери. Наступает тишина, такая долгая, что я мог бы подумать, что он ушел, если бы не чувствовал его присутствие всем телом.

— А ты знал, что я наследник Гриффиндора? — спрашивает он.

— Да, вместе с тысячей людей, которые знали твоего отца и бабушку.

Он кивает. — А почему никто мне не сказал?

— Ты всегда был Мальчиком, Который Выжил, — усмехаюсь я.

Он вздыхает и прислоняется к косяку. Я смотрю на него. Он кажется мне выше, чем я помню. Глупости, я ведь вижу его каждый день. Его лицо потеряло юношескую свежесть, черты заострились. На первый взгляд, он не особо изменился. Это почти не заметно. Как будто он только что освоился с телом, в котором рос семнадцать лет.

Я на мгновение встречаюсь с ним глазами, и тут же перевожу взгляд на свои бумаги. Сердце отчаянно колотится.

— Увидимся завтра, — тихо говорит он. Дверь закрывается за ним.

Я остаюсь в раздумьях о том, как мне пережить сегодняшний вечер.

Глава 10. Возвращение.

- Здравствуйте.

- Мистер Поттер, - говорит он, не считая нужным даже взглянуть на меня. Я оглядываю комнату и вижу, что он все переставил. Его кровать стоит в дальнем углу рядом с рабочим столом, который теперь повернут к стене. Не хватает нескольких книжных полок. И, конечно же, моего стола. Кресла все еще на месте.

Он опускает свою книгу на колени и смотрит на меня. Я не могу понять его выражения лица. Я чувствую, как мою грудь переполняет что-то...          

Чувство вины.

Кажется, после вчерашнего, я надеялся…

Да, я надеялся.

- Вещи можешь положить там, - говорит он, показывая в сторону той комнаты, которая была раньше его спальней, а теперь, очевидно, будет моей.

Я киваю в ответ, но не двигаюсь. Я не могу сдвинуться с места. Я нервничаю, меня подташнивает. Это совсем не похоже на то, что я чувствовал раньше, приходя сюда. Все изменилось. Как будто все прошлое стерлось, и мы стали чужими друг другу.

Но и это не так. Если бы мы просто были чужими, не было бы всей этой дряни между нами. Это все из-за меня. Думаю, я это заслужил.

Я перехватываю поудобнее ручку сундука и быстро прохожу в его бывшую спальню.         

Там он поставил для меня кровать. Мой стол стоит на том самом месте, где я провел бесчисленное количество часов, слушая, как он спит. Диван остался там, где был всегда – перед камином.

Я с тяжелым стуком опускаю на пол свой сундук. Кажется, я слышу вздох из соседней комнаты.    

Лучше умереть, чем пройти через все это.

Я бы извинился, если бы думал, что это поможет. Мне действительно жаль. Больше всего в жизни. Но я жалею не о том, что я сделал. Я чувствую себя виноватым за то, что он это видел. И я думаю, что эта разница будет иметь для него значение. Так что, если я скажу ему, что прощу прощения, это будет похоже на ложь. И он это поймет.

Я подхожу к кровати и ложусь. У меня сводит живот от злости, обиды, стыда и полной путаницы других эмоций, которых я ухитрялся избегать несколько месяцев. Я почти хочу того, чтобы мы никогда…

Нет. Этого я не хочу. Я хотел бы, чтобы он был откровеннее со мной. Чтобы я был настолько дорог ему, чтобы он попросил меня остаться. Или чтобы у меня хватило ума не уходить.

А больше всего я хочу, чтобы все вернулось назад, стало таким же, как раньше, когда это место было моим раем. Когда одного того, что я рядом с ним, хватало, чтобы забыть про все остальное. С тех пор, как я ушел отсюда, у меня такое чувство, что я все время убегаю. Думаю, я все время бежал. Но раньше, я хотя бы знал куда.

Я слышу стук в дверь, поднимаю глаза и вижу, что он стоит в дверном проеме, с тем же неприступным выражением лица, которое выглядит тверже, чем камни подземелья. Я сажусь, слабо улыбаюсь и слышу, как отчаянно бьется мое сердце.             

Помолчав некоторое время, которое мне кажется вечностью, он проходит в комнату. – Боюсь, что нам по-прежнему придется пользоваться общей ванной.              

Он исчезает за дверью. Что-то внутри меня раскалывается от боли.

Лучше бы я умер.

***

.

Я смотрю на игру черных и оранжевых теней на потолке. Я начинаю глохнуть от тяжелого звука напряженного молчания. Я уже наполовину сошел с ума, а ведь не прошло еще и двадцати четырех часов. Голос разума подсказывает мне, что мы не сможем существовать подобным образом. Что необходимо установить перемирие на каких-то условиях, или ни у кого из нас не будет ни единого шанса дотянуть до его дня рождения, оставаясь в здравом уме.

Два дня назад мне почему-то показалось хорошей идеей подготовить для него отдельную комнату. Та моя часть, которая отвечает за появление этого маленького плана, все еще продолжает настаивать на том, что сохранение дистанции поможет мне забыть о существовании мальчишки. Но это будет не просто сделать, особенно если учесть, что я буду видеть его каждый раз, когда мне приспичит помочиться.

Так не может продолжаться. Даже пытаться глупо. Он, сидящий в своей комнате и стыдливо молчащий. Я, продолжающий держаться за свое глупое упрямство. Я даже не уверен, что этим причиняю ему боль.

Это, по крайней мере, не изменилось.

Я поднимаюсь с кровати, решив, что если бессонница – это моя судьба, лучше сходить в туалет, а потом почитать. Я иду через комнату и машинально смотрю на дверь. Из-под нее видна светлая полоска. Или он заснул при свете, или он тоже не спит.

Первый вариант мне нравится намного больше, но я не хочу об этом думать.

Я зажигаю лампу и достаю свое фирменное успокоительное – книгу по преобразованиям и бутылку скотча. Вернейшее лекарство для беспокойного разума. Я сажусь в кресло с книгой на коленях и бокалом в руке. Все было бы совершенно замечательно, если бы я смог не обращать внимания на свой мочевой пузырь.

И как будто сама эта мысль работает, как заклинание, эта штука тут же напоминает о себе. Я стискиваю зубы и ставлю назад свой бокал со скотчем, стараясь думать о чем-нибудь сухом. Я открываю книгу и погружаюсь в главу об оживлении неодушевленных предметов. Я не знаю более сухой темы, чем эта. Но каждое слово, которое пробегают мои глаза, тут же становится жидким. Я практически слышу, как они капают, стекая со страниц.

Все это чертовски нелепо. Это мои проклятые комнаты. Моя ванная. Моя личная жизнь.

Я решительно встаю, сердито швыряю на кресло книгу и направляюсь к двери. Перед тем, как постучать, я успеваю пожалеть, что не поселил его в переднюю комнату. На мой стук никто не отвечает. Я осторожно опускаю руку на дверную рукоятку и медленно поворачиваю ее. Если он спит, я буду его ненавидеть. Я буду его ненавидеть со всей своей признательностью.       

Я открываю дверь и проскальзываю в комнату. Он лежит на боку, спиной ко мне. Не шевелясь. Я ухмыляюсь его затылку и быстро прохожу вперед. Я уже почти около туалета, когда слышу, как он фыркнул.

- Я не верю, что ты действительно постучал.

Оправившись от тупого удара его безжизненного голоса, я заставляю всю накопившуюся горечь ответить. – Я извинялся за нарушение твоего уединения.

- А если я не хочу, чтобы мое уединение не нарушалось? – зло бросает он мне в ответ. Я собираюсь возразить, сообщив, что к сожалению он уже достаточно ясно это продемонстрировал, но он тут же продолжает. – Это чертовски глупо. Я не собираюсь притворяться, что я с тобой не знаком. – Он поворачивается ко мне. Его глаза блестят от гнева и еще чего-то, очень похожего на боль.

Не то, ни другое не способно меня тронуть.

Я хмурюсь при виде этой демонстрации эмоций, но ничего не отвечаю. Я не вполне уверен, что смог бы ответить. Я молча захожу в туалет и освобождаю свой ноющий мочевой пузырь, цепляясь за надежду на то, что после этого я смогу восстановить контроль, необходимый для того, чтобы снова с ним столкнуться. Вместо этого, мое внимание обостряется достаточно для того, чтобы заметить странное ощущение в животе и понять, что это не что иное, как дурное предчувствие.

Это неизбежно. Когда-нибудь нам все равно пришлось бы это сделать, говорю я себе и в тысячный раз даю себе хорошего пинка за то, что связался со студентом. С ним. Раньше я был осмотрительнее.

Я брызгаю водой себе в лицо и смотрю на свое отражение. Довольно кошмарное зрелище. Лично я не захотел бы со мной разговаривать.

Вздохнув, я смотрю на дверь, а потом неохотно выхожу, продолжая надеяться на то, что свершилось чудо, и он заснул. Но не зря я никогда не верил в чудеса. Он сидит на кровати, поджав колени к груди.

- Я не говорил, что ты не должен выходить отсюда, - сухо замечаю я. И я действительно этого не говорил. Я только надеялся, что он не захочет выходить.

- Я не хочу выходить отсюда, если ты собираешься меня игнорировать. – Мой рассерженный взгляд встречается с его, не менее сердитым. Неплохо у него получилось, должен сказать.

- Ну, как хочешь, - спустя мгновение отвечаю я, и делаю попытку сбежать. Если бы дверь была ближе, у меня бы это получилось.

- Прости меня.

Я останавливаюсь и быстро поворачиваюсь к нему. Его слова уничтожают все сочувствие, которое я мог к нему испытывать. – За что? - Все во мне бурлит от еле сдерживаемого раздражения.

Он опускает голову на руки. – За… - делает глубокий вдох. –Я не хотел, чтобы ты это видел. Я прошу прощения за то, что тебе пришлось это увидеть. И за то, что еще раньше сердился на тебя. Я думал… Я не знаю, Северус, я просто не смог с этим справиться.

- Во-первых, я и не думал, что вы хотели, чтобы я вас увидел, мистер Поттер, хотя я посоветовал бы вам в следующий раз использовать одну полезную мелочь, называемую запирающим заклинанием. Оно гораздо эффективнее, чем заглушающее, охраняет от проходящих мимо людей. Во-вторых, ваше извинение отклоняется по причине его полной бессмысленности. Вы не первый шестнадцатилетний мальчишка, который решил использовать первую попавшуюся кладовку для ночных забав. И наконец -

- Замолчи! – кричит он. – Перестань изображать, что это тебя не касается. Ты что, идиотом меня считаешь?

Я распрямляюсь и вдыхаю поглубже, прежде чем зло усмехнуться. – Мои извинения. А что вы хотели от меня услышать? Что я проводил ночь за ночью, рыдая от одиночества и жалости к себе?

Он смеется. – Нет. Я точно знаю, что ты сделал. Ты продолжил пить и убеждать себя в том, что тебе лучше одному. Ты снова стал плохо спать. Ночи ты проводишь разглядывая стены, а целыми днями сидишь в своем кабинете, если, конечно у тебя нет уроков, и делаешь вид что меня вообще не существует.            

Ну что же, в целом, не плохое заключение. Чертов маленький поганец. – Другими словами, я вернулся к той жизни, которую вел до того, как ты стал моей проблемой. – Я замечаю, что мои слова причиняют ему боль, но это не доставляет мне ожидаемого удовольствия. Тем не менее, я еще раз ухмыляюсь напоследок, и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Только раньше ты знал, что я существую, - тихо говорит он.

Как будто я смог бы об этом забыть.

Я с горечью фыркаю и выхожу из комнаты.

***

- Доброе утро

- Чаю?

- Да, пожалуйста.

Я подхожу и сажусь во второе кресло. Сердце отчаянно колотится, но голова удивительно ясная. Я все еще не оставил мысли все уладить. Сделать все, что смогу, чтобы дела изменились к лучшему.

Если только он этого захочет.

Я беру чай, который он мне предлагает, и сажусь, но тут же вспоминаю, почему я раньше никогда не садился на это кресло. Я как можно быстрее соскальзываю на пол, и, подняв глаза, вижу, что он смотрит в сторону. Я вытягиваю ноги к камину. Я и забыл, как чертовски холодно в подземельях. Особенно, если спать там одному.

- Хорошо спалось? – спрашиваю я. Идиотский вопрос. Он поднимает бровь. – Ладно, - бормочу я, и подношу к губам чашку с чаем.

Я столько раз сидел молча рядом с ним, но никогда это не было так тягостно. Никогда не было настолько…безмолвно. Вся моя энергия уходит на то, чтобы не дать себе кинуться к нему и уткнуться головой в его колени. Мне даже кажется странным, что меня так тянет это сделать. Как будто ничего не случилось. Интересно, что бы он сделал. Наложил проклятие? Или, может быть, просто не дал бы мне подойти настолько близко. Может быть, он остановил бы меня уже в тот момент, когда я сделал бы первое движение к нему.

Я тяжело вздыхаю и делаю еще один глоток. Вдруг мне кажется, что до моего дня рождения еще годы. Целые годы до завтрашнего дня.

Я пытаюсь вспомнить, как мы проводили время раньше. Но раньше мне никогда не хотелось сделать так, чтобы время шло быстрее, и в моменты нетерпения…ну…

Мне вдруг хочется заскулить, захныкать, вообще как-то пожаловаться. Вслух и громко. Не на что-то конкретное. Вообще на жизнь.

Все было бы намного проще, если бы мы были раздетыми. Ему никогда не удавалось оставаться таким несговорчивым, если на нем не было трех слоев одежды. Я снова смотрю на него – он отводит глаза. Я улыбаюсь, потому что это очень мне знакомо. Он все-таки смотрит на меня и пытается сделать взгляд сердитым.

Я смеюсь. – Это становится нелепым, тебе не кажется? Я имею в виду, что, что бы не случилось… как бы мы не старались… ну, мы же здесь.

Он смотрит на меня, пока моя улыбка не исчезает. – Это уже давно стало нелепым, - медленно произносит он.

- Ты ненавидишь меня? – Вопрос слетает у меня с губ прежде, чем я смог бы его остановить. Я в ужасе жду его ответа. Я не буду знать, что делать, если он скажет «нет». Мне приходит в голову, что это очень странно – хотеть, чтобы кто-нибудь сказал, что ненавидит тебя.

- Я тебя презираю, - отвечает он.

Я слегка улыбаюсь. – Прекрасно, я подозреваю, что тут ничего не изменилось, правда?

На короткое время на его губах появляется что-то типа улыбки, но быстро исчезает. – Ты собираешься чем-нибудь заняться? – с раздражением спрашивает он.

- Ты имеешь в виду, кроме того, чтобы постоянно тебя раздражать следующие несколько недель? Нет, я больше ничего не планировал.              

- Я могу запереть тебя в твоей комнате.

- И мочиться в кружку.

- Не искушай меня.

- Но у меня это так хорошо получается, - говорю я, ухмыляясь.

Пристальный взгляд. – Считаешь себя настолько обаятельным?

 - А ты нет?

- Примерно так же, как и домового эльфа, напившегося Перечного зелья, - говорит он, поднеся к губам кружку.

- Это, - ужасная картина, - и в самом деле достаточно привлекательно, - усмехаюсь я.

- Вполне достаточно.

Я смеюсь, и отзвук эмоций, скрывающихся за этими словами, напоминает о том, что встало между нами в последние несколько месяцев. В какой-то, почти пугающий, момент мне кажется, что я сейчас закричу.

Он долго рассматривает меня, а мне хочется знать, не чувствует ли он того же самого. Мне кажется, чувствует.             

- Еще раз этого не произойдет, Га…. – он делает глубокий вдох – Поттер.

- Этого, - тихо повторяю я. Потом я подношу к губам чашку и пытаюсь не обращать внимания на внезапно свалившееся на меня понимание того, что я провел два года уничтожая стену, которая теперь возникла снова за какие-то секунды. Я долбанный идиот.

Этого больше не случится. – Печать поставлена, и стена между нами теперь еще прочнее, чем раньше. Тяжелое молчание поглощает звуки моего дыхания, стук моего сердца и мою умирающую надежду.

- Я знаю, - говорю я, - извините.

Он фыркает, встает и идет в спальню. Я слышу, как захлопывается дверь в ванную. Я смотрю на огонь в камине и пытаюсь понять, куда девается все тепло.

*****

Мы мирно сосуществуем в обстановке вежливого молчания.              

Или, лучше сказать, мы влачим жалкое существование в тягостной могильной тишине. Большую часть времени он сидит в своей комнате, записывая что-то в свою чертову книгу, и всегда с удивлением смотрит на меня, когда прохожу через его маленький мирок. И никогда не обходится без того, чтобы не улыбнуться мне с самым несчастным видом.

Ночью еще хуже, потому что мне все время кажется, что я слышу, как он дышит. Я думаю, что могу чувствовать, когда он просыпается, чтобы слушать меня. Я знаю, что если я приду к нему, он меня примет. А если он придет ко мне…

Нет, я не буду думать об этом, в любом случае, это бессмысленно. Он не придет, я бы мог поручиться за это. К тому же, через два дня все это закончится. Его день рождения. И несколько дней после него. Но во время его дня рождения, по меньшей мере, я смогу удовлетворить свое идиотское желание смотреть на него, а он не сможет осознать этого. Моего наблюдения и реальности вообще.

- Профессор?

Слово произнесено с усилием. Все обстоятельства подсказывают, что нелепо требовать от него этого обращения. Все обстоятельства подсказывают, что по-другому просто невозможно. Я только очень хотел бы, чтобы мне не было настолько больно это слышать.

- В чем дело?

- Вы спите?

- Не будьте идиотом.

- Можно с вами поговорить?

- Тот факт, что вы со мной уже разговариваете, не подсказывает вам, что вы можете это делать?

Я слышу звук шагов босых ног, шлепающих прямо к моей кровати, и поднимаю голову как раз в тот момент, когда он садится рядом со мной. – Что вы делаете? – Спрашиваю я, приподнимаясь на локтях.

- Я не хочу, чтобы все оставалось так, как сейчас.             

- Поттер, - вздыхаю я, снова опускаясь на подушку. – Я не намерен начинать этот разговор сначала.

- Ты тоже несчастлив из-за всего этого, - настаивает он.

- Счастье? – насмешливо переспрашиваю я – Ты когда-нибудь видел меня счастливым?

- Да, - уверенно говорит он. Я не столько удивлен его ответом, сколько уверенностью, с которой он это произнес. Он не прав. И как только у меня из горла исчезнет вот этот комок, я так ему и скажу. – Хотя ты никогда в этом не признаешься. Знаешь, ты и правда дурак – Говорит он, повернувшись, чтобы добить меня окончательно.

- Отправляйся в кровать, - твердо говорю я.

- Это ничему не поможет.

- А приставать ко мне – поможет?

- Раньше помогало, - тихо говорит он. Я замечаю в его голосе некоторую долю развлечения.

Туше.

- И я все равно не смогу заснуть из-за этого дерьма, которое ты заставил меня выпить, - добавляет он.

- Это дерьмо поможет тебе выжить на следующей неделе. Уже не говоря о том, что оно не даст тебе превратить в месиво себя и мою комнату.

- Я хочу, чтобы у нас снова все было хорошо, - тихо говорит он. – Я знаю, что ты скрытный человек. И я действительно тебя понимаю. Но еще я знаю, что ты не настолько плохой, каким хочешь мне казаться. Я не хочу плохо думать о тебе. Я не могу.

- Как трогательно. Ты закончил?

- Северус! Боже, ты можешь прекратить быть совершенно невыносимым хотя бы на одну чертову секунду?

- Нет.

Он смеется. Я надеялся вызвать гнев. Нет. Он смеется. А потом с сердитым стоном падает на кровать рядом со мной.

Результат моего упрямства не мог быть дальше от цели, более того, он еще и вздыхает и во вздохе слышится что-то подозрительно напоминающее удовлетворенность. Он не прикасается ко мне, но я могу чувствовать тепло его тела. Его голова сейчас буквально в дюйме от моей и, когда я вдыхаю, я почти дотрагиваюсь до него плечом.

Это нелепо.

Я проглатываю что-то, что может с равным успехом быть гневом и паникой, и говорю. – Я бы попросил тебя быть настолько любезным, чтобы убраться из моей кровати.

- А я отказываюсь. Очень любезно.

- Поттер.

- Не называй меня так.

- Мистер Поттер, я не знаю, что вы, черт побери, задумали, но если вы через три секунды не уберете вашу упрямую задницу с моей кровати, я наложу на вас проклятье!

- Ну да? – говорит он, без всякого намека на страх. – А где твоя палочка?

У меня в голове тут же возникает изображение моей палочки, совершенно бесполезно лежащей на ночном столике рядом с ним. Следующая мысленная картина изображает, как я тянусь через него, чтобы достать палочку. Я уныло вздыхаю и немного отодвигаюсь, чтобы увеличить расстояние между нами.

- Я не уйду, пока мы обо всем не договоримся. - Упрямо говорит он.

- У нас все прекрасно. Лучше может быть только если ты уберешься отсюда к чертовой матери.

- Ты совсем по мне не соскучился?

Некоторое время до меня просто не доходит этот вопрос. Соскучился? Как я мог соскучиться по нему, когда он меня уже достал за последние три недели? Я ругаюсь себе под нос. – Я чуть не зачах от тоски. Я буквально пропадал без тебя. – Сообщаю я. – Марш в постель.

- Я тоже скучал по тебе.

- Прелестно. Теперь закончил?

- Знаешь, я не собираюсь заставлять тебя снова спать со мной, Северус! – восклицает он, поворачиваясь на бок и сердито глядя на меня.

 А почему бы и нет!

Я успеваю сжать рот прежде, чем эта мысль успевает вылететь из него. Я лежу, уставившись в потолок, и возмущенно молчу. Больше я просто ни на что не способен.

Он вздыхает, и снова опускается на подушку. – Я имел в виду, что я скучал по тебе. По тому, что бы просто быть рядом с тобой. И я думаю, что ты тоже по мне скучал. Потому что просто невозможно проводить с кем-то каждый чертов день, и не скучать, когда все это закончиться. 

- Люди – создания, способные к адаптации, Поттер. Я выжил. Ты тоже, - я говорю это тихо, потому что не могу поднять голос от гнева и тошноты в горле. – Нам нужно только пережить следующие несколько дней, и потом, надеюсь, нам уже не придется делать этого снова.

Я еще раз повторяю про себя эту фразу и понимаю, что вполне возможно, я прав. Когда он станет вступившим в силу колдуном, я уже больше ничего не смогу для него сделать. К этому все подготовлено. А после этого…

- Почему ты так говоришь? – Он поднимается на локте и смотрит на меня с выражением, очень похожим на страх.

Я сажусь и спускаю ноги с кровати. – В каком-то смысле, ты станешь взрослым. Рождественские каникулы ты проведешь с Блэком, а потом ты закончишь школу. У тебя больше не будет причины для того, чтобы находиться здесь.

Или он закончит школу, или умрет еще до этого.

В любом случае, он уйдет.

Я иду к бару и достаю первую попавшуюся мне бутылку. Чтобы отметить свою треклятую свободу. По пути к креслу я бросаю взгляд на кровать, и вижу, как он смотрит на меня, онемев от понимания ситуации.

- Я не хочу этого, - выдавливает из себя он.

 Я тяжело опускаюсь в кресло и наполняю стаканы. Мне нужно утопить в них еще одно откровение.

*****            

- Я надеюсь, все в порядке? – улыбаясь, спрашивает Дамблдор. Ну конечно, ему можно улыбаться. Это не он будет наводить здесь порядок после беспорядочных выбросов магической энергии, которые неизвестно сколько будут продолжаться.             

Я глубоко вздыхаю и киваю. – Что-нибудь слышно?

Он качает головой и похлопывает меня по плечу. Я бормочу себе под нос проклятия. Я все же беспричинно надеялся, что личные интересы Драко перевесят чувство долга перед фамильными безрассудными поступками. – Возможно, он просто не знает планов Волдеморта, Северус, - он еще и пытается утешать меня.

Конечно, возможно и это. А еще возможно, что Волдеморт решил начать все сначала, осознал ошибочность своего пути и начал новую деятельность, как защитник мира во всем мире, равенства и братства.

Правда и то, и другое не слишком вероятно.

- Так что мы все еще не знаем, чего нам ожидать?

- Ты просто можешь быть уверен, что он что-то планирует, - отвечает директор.

Что-то планирует. Ну конечно же, он что-то планирует. Именно этим и занимаются обычно Темные Лорды. Они планируют. Они составляют заговоры. Они плетут интриги. Если осведомители Дамблдора могут сообщить только то, что он «что-то планирует», тогда им самое время завязывать со своей шпионской карьерой и переключаться на что-нибудь более подходящее для глупых бездельников. Что-то вроде политики, например.

Если бы я был там….

То я был бы убит за предательство раньше, чем успел бы сказать Expelliarmus.

 - Здравствуйте, профессор Дамблдор.

Я поворачиваюсь, и вижу его, выглядящего очень маленьким в моей старой пижаме, которой я пожертвовал по такому случаю. Думаю, я никогда больше ее не увижу. Я могу представить себе, что где-то в мире есть место, где свалена груда выкинутой ночной одежды, от которой избавились в неконтролируемом приступе магии. Я не знаю, почему одежда всегда погибает первой. По-моему, тут замешано желание оказаться раздетым, очень свойственное для семнадцатилетних подростков.

- Здравствуй, Гарри. Как у тебя дела?

- Все в порядке, - улыбается он, теребя пижаму. – Только немного нервничаю.

Дамблдор негромко смеется. – Нервничать тут не из-за чего. Все будет замечательно, - успокаивает он. Подмигнув мне, он добавляет, - Ты в хороших руках. – Я отвечаю старому придурку разъяренным взглядом, который он вполне заслужил, и он снова смеется. – Ладно, не буду вам мешать. Вы сами со всем справитесь. Северус, ты знаешь, как связаться со мной, если будет необходимо.

Он бросает многозначительный взгляд из-под своих несчастных очков и жестом приглашает нас зайти в спальню. У меня появляется ощущение, как будто вокруг моей груди замыкается металлическая цепь. Я не думаю, что мне придется это использовать. Со всеми охранными заклинаниями, маскирующими чарами и прочими бесчисленными средствами предосторожности, о многих из которых я и понятия не имею, моя спальня сейчас – самое безопасное место на этой планете. Если Волдеморт ухитрится найти это место и проникнуть сюда, я признаю, что он достоин того, чтобы править миром.

С другой стороны, установленный Дамблдором портключ, которым я полностью могу управлять, может иметь свои забавные преимущества. Я усмехаюсь про себя, представляя, как вытаскиваю его из-под душа, и он появляется перед нами голый и ошарашенный, и вода капает с него на каменный пол.

А может и нет. Я вздрагиваю при воспоминании картины, которая, похоже, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Я захожу вслед за Поттером в спальню. Дамблдор провожает нас еще одним пожеланием всего хорошего, и дверь закрывается. Тяжелый поток магии запирает нас внутри.

Я смотрю на Поттера. Он нервничает, но отвечает на мой взгляд с улыбкой. – Ха-Ха! –заявляет он. – Теперь ты попался!

Его удивляет то, что я смеюсь. Впрочем, я тут же прекращаю это. - Действительно. На вашем месте, мистер Поттер, я бы был осторожнее. Я не давал обязательства не сдерживать вас во время этого кошмара.

Он ухмыляется. – Звучит, как шутка.

Я поднимаю бровь и открываю рот, чтобы ответить, но решаю этого не делать. Меня слегка раздражает то, насколько легко мы вернулись к прежней, совершенно неуместной сейчас, модели поведения. Потерпев неудачу с попыткой преодолеть мою неуступчивость, он изменил стратегию. Теперь он настойчиво делает вид, как будто между нами ничего не изменилось.

И ведь это, черт побери, срабатывает. Хитрый маленький негодяй.

- Ты должен постараться отдохнуть, - говорю я и иду к дивану.

Он идет за мной, и садится рядом, хотя все же оставляет между нами почтительное расстояние. – Я не устал.

- Тогда я бы попросил тебя сделать мне одолжение и заткнуться, чтобы я мог отдохнуть.

- Ты тоже не устал, - фыркает он, и смеется в ответ на мой сердитый взгляд.

- А ты раньше это делал? – спрашивает он, прерывая настолько долгое молчание, что я уже начинал надеяться, что разговоров не будет.

- Несколько раз.

К счастью, мне обычно удавалось избегать подобной ответственности. И это не удивительно. Студенты, которые остаются на это время в Хогварце, обычно выбирают того профессора, рядом с которым они чувствуют себя наиболее спокойно. Но со мной спокойно себя не чувствуют даже мои студенты. А так как большинство студентов, которые встречают семнадцатилетие в замке – это магглорожденные, меня редко беспокоят по этому поводу.

- А как это происходит? Ну, то есть… - Он замолкает, морщит нос и жалобно смотрит на меня.

- Ты несколько дней валяешься без сознания, а я стараюсь, как могу, чтобы ты не убил ни меня, ни себя.

Он вытаращивает глаза. – Я же не буду… я не могу… или я могу?

Я смеюсь над ужасом в его глазах. – Убить меня? Думаю, сил бы хватило. Но все заклинания, которые могли бы меня убить, требуют большей концентрации, чем то, на что ты будешь способен. – Я вижу, что тревога все еще остается у него на лице, и внезапно чувствую боль и раскаяние за то, что решил так позабавиться. – Все будет в порядке, Поттер. Даже если ты настолько могущественен, как нравится думать о тебе всему миру, я уверен, что смогу справиться с любым магическим ударом, который ты сможешь на меня направить. Я еще не встречал студента, с которым не смог бы справиться.

Правда была одна молодая женщина, которая упорно и неоднократно старалась меня раздеть. Странная это была девочка. Хотя потом я был вполне удовлетворен видом ее лица, перекошенного от шока, когда она пришла в себя. Я не думаю, что она еще когда-нибудь осмелиться посмотреть мне в глаза.

Это воспоминание заставляет меня ухмыльнуться. Услышав участившееся дыхание, я перевожу взгляд и вижу его лицо: глаза расширенные и несфокусированные, рот открыт, руки вцепились в диванную подушку.

Началось.

Я отвожу взгляд, игнорируя и собственные возбужденные нервы и мысль о том, что он выглядит так, как будто кончает. То есть, я пытаюсь игнорировать эту мысль. У меня не получается. Это именно то выражение лица, которое навсегда врезалось в мою память с того самого момента, когда я его увидел год назад.

Год назад.

Это наша годовщина.

Я фыркаю и встряхиваю головой, чтобы избавиться от этой бессмыслицы. Он начинает тяжело дышать, и я понимаю, что первая волна прошла.

- О, мой бог, - говорит он, задыхаясь. – Это было так…странно.

Я скрещиваю ноги, стараясь помешать внезапному приливу крови. – Будет еще более странно, могу тебя заверить. – Я говорю это, не глядя на него.

- Черт. Это было похоже на… ну… И что, все время так будет?

- Сначала будут периодически повторяться похожие приливы. Это займет несколько часов. Они будут становиться более продолжительными и интенсивными, а потом ты потеряешь сознание.

Он немеет.

Я вызываю себе кружку с чаем.

- Я не думаю, что смогу это сделать, - говорит он. – У меня сердце разорвется. Или я сойду с ума.

- Все будет нормально. Ты выживал в гораздо более худших обстоятельствах.

К несчастью, я не вполне представляю себе, как я смогу присматривать за ним, когда он несколько дней будет в состоянии постоянного возбуждения. Я потягиваю чай и думаю о том, каковы мои шансы обойтись без мастурбации.

После того, как первоначальное волнение сменяется приятным успокаивающим молчанием, я слышу, как он глубоко вдыхает и устраивается в углу дивана, слегка вытянув ноги. Почувствовав на себе его взгляд, я тоже смотрю в его сторону. Он улыбается. – О чем ты думаешь?

- Об игре в снежки в аду, - отвечаю я.

Он смеется. – О чем?

- Не твое дело.

*****

Я наконец прихожу в себя после трех дней, проведенных в тумане лихорадки, жара, энергии, покрытый потом и спермой и Мерлин знает, чем еще. Я чувствую силу, которая бурлит во мне, готовая к тому, чтобы ей пользовались. Я чувствую, как она бежит у меня по жилам и жжет кожу. Возбуждающая. Волнующая. Полная жизни.

- Мам, - выдавливаю я из себя, потому что горло у меня слишком пересохло, и я могу только выдохнуть слово.

Я должен идти. Меня ждут.

- Я здесь, Северус. – Я вижу, как она поднимается из кресла, стоящего в углу комнаты. Ее усталые глаза светятся, как мне кажется, от гордости. Я убеждаю себя, что меня это не волнует.

- Мне кажется, я готов. Только может быть немного поесть сначала, - я улыбаюсь.

- И помыться тоже, как мне кажется, - она ласково улыбается и откидывает назад грязную прядь волос, а потом подзывает мою одежду. Я встаю, чтобы взять ее. И чувствую, как волна энергии буквально бьет меня. Я снова сажусь на кровать.

- Медленнее, Северус. Не нужно спешить.

Но спешить надо. Я не знаю, сколько может пройти времени до того, как я стану бесполезен.

- Можно я возьму свою палочку?

Она смеется. – У тебя еще будет для этого время. Помойся, а я пока приготовлю ланч.

Потренироваться мы успеем, когда к тебе вернуться силы.

Я сжимаю зубы и снова пытаюсь встать. – Пожалуйста, я хочу взять мою палочку. – Снова раздраженно повторяю я. 

- Северус, не глупи! Что, Мерлина ради, тебе нужно…

Она замолкает, глаза ее расширяются и на лице появляется выражение, которое выглядит, как шок, прежде чем стать ужасом. Я ошеломленно смотрю на нее, мой гнев остывает от смущения, а потом и от страха, когда ее руки поднимаются к ее горлу. Она задыхается.

- Мам? – Я делаю шаг к ней, но она поднимает руку, как будто хочет меня остановить. Я понимаю, что делаю ей больно, но я не знаю, как это остановить.

Она вынимает из рукава свою палочку и бормочет обратное заклинание. На какой-то момент я оказываюсь парализованным, а она наклоняется, откашливаясь и стараясь отдышаться.

- Извини, я….

Она слабо смеется и смотрит на меня. – У тебя характер твоего отца, - говорит она.

Какое-то время я внимательно смотрю на нее, но сейчас меня полностью поглощает одна мысль – я должен сбежать. Я подхожу ближе и опускаю ладонь на ее плечо. – Мне нужна моя палочка, - спокойно говорю я. Ее улыбка исчезает, а взгляд застывает. Она достает палочку и протягивает ее мне. Я не могу понять выражения ее лица. Хотя ей приходится смотреть вверх, чтобы заглянуть мне в глаза, мне кажется, что я меньше ее.

- Я люблю тебя, Северус, - ровным голосом говорит она перед тем, как повернуться к двери, которая открывается по ее приказу, со вздохом освобождаясь от магических охранных заклинаний.

Она выходит из комнаты, не оглядываясь. Она знает, что я собираюсь сделать, но сейчас я не могу позволить себе думать об этом. Я плотнее заворачиваюсь в мантию, понимая, что я весь грязный и от меня воняет. Я засовываю свою палочку в рукав и аппарирую в поместье Малфоев, где Лициус и его отец ждут меня, чтобы доставить к Темному Лорду.

Я чувствую, как моя рука зудит от предчувствия

- Северус.

Я открываю глаза, чтобы увидеть, что он стоит передо мной на коленях, раздетый, но с накинутой на плечи простыней. Я морщу лоб. Нет сомнений, что это еще не должно было закончиться.

-Поттер?

Он улыбается, и эта улыбка бросает меня в дрожь, такую же несвойственную для меня, как эта гримаса – для его лица. Его глаза мерцают в свете ламп. Они странно сфокусированы, кажется, что он смотрит через какой-то предмет.

- Северуссс, - снова шепчет он, это шипение проходит сквозь меня, вызывая инстинктивное ощущение опасности. Я хочу достать из рукава свою палочку.

Ее там нет.

Тихий сдавленный смех. Его ухмылка становится еще шире, но в ней нет ни капли радости. От его вида у меня перехватывает дыхание. Он выглядит, как дьявол. Или сумасшедший. Или оба одновременно.

- Гарри, вернись в кровать, - говорю я, пытаясь нашарить под диванными подушками свою палочку.

Он встает, простыня соскальзывает с его тонких плеч. Затем он делает неловкий шаг назад, выглядя так, как будто в любой момент может напасть. Мальчик дрожит, и в его руке я вижу мерцание гладкой поверхности моей палочки.

То, что происходит со мной, я могу назвать только настоящим страхом. – Отдай мне мою палочку, - задыхаясь говорю я, и поднимаюсь с дивана. Он отступает. Я замечаю, как свет отражается от предмета, который он держит в другой руке. Я не могу его разглядеть. Он замечает, на что я обратил внимание, и прячет этот предмет за спину.

Я кидаюсь к нему, но замираю, когда он поднимает палочку. Я отскакиваю в сторону, мои руки начинают бороться с проклятым воротничком рубашки, стараясь добраться до амулета. Хотя мне и противно вызывать Дамблдора из-за того, что я был настолько неосторожен, что позволил мальчику стащить мою палочку, я сделаю это, если так нужно.

Он бормочет слова, которые я не могу разобрать. Я чувствую, как поток магической энергии заполняет все вокруг и вижу слабый ореол света вокруг него. Он закатывает глаза, и это позволяет мне надеяться, что сейчас он снова потеряет сознание. Он роняет на пол мою палочку, спотыкается и падает.

Я бросаюсь вперед, чтобы вернуть палочку, но меня отбрасывает назад что-то вроде барьера, окружающего его. Я, как идиот, хлопаю глазами, пока мой разум борется с изумлением и старается вернуть контроль над ситуацией. Я опускаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня.

- Гарри, - одними губами говорю я.

- Скажи мне до свидания, Северус. – Он поднимает предмет, который оказывается разбитым стаканом, и его губы искривляются в зловещей ухмылке.

Я лишь краем сознания понимаю, что активизировал портключ. Стекло впивается в его шею, разрезает кожу, а сам он оседает на пол, как тряпичная кукла. И кровь. Потом крик Дамблдора.

Волна энергии прокатывается по комнате и Дамблдор опускается рядом с мальчиком и склоняется над ним, выкрикивая слова, которых я не понимаю. И я снова вижу его, лежащего в центре расползающейся лужи крови, которая выглядит как тень, ползущая по полу. Его тело вздрагивает, а я ничего не могу сделать. Я только смотрю. Онемевший и неподвижный. Ошеломленный. Я смотрю на него.

Я смотрю, как он умирает.

Глава 11. Вина.

Я молча смотрю на огонь, чувствуя, как в воздухе проносятся импульсы неизвестной мне магии. Через два часа я перестал обращать на них внимание, находя надежду в том, что это все еще продолжается. Пока эта магия есть, остается надежда, что не все потеряно.

Я пытался понять, что произошло. Бесполезно. Лучшее, до чего я смог додуматься, это то, что Волдеморту удалось наложить проклятие Imperius. Но это невозможно. Даже если бы он мог колдовать на таком расстоянии, заклинание не пробилось бы через все охранные чары. И в любом случае, оно не подействовало бы на Поттера. Выход магии был слишком сильным. Чтобы Imperius подействовал на жертву, ее разум должен быть доступен для контроля. Разум Поттера был занят высвобождением магии, следовательно, он был недоступен.

В любом случае это не важно. Важно то, что я должен был быть готов. То, что я задремал — еще не преступление. В конце концов, этого можно было ожидать после того, как я восемнадцать часов подряд отражал вспышки магии, уничтожал созданные снитчи, тушил начинающиеся пожары, чистил комнату от слюны и спермы. Поднимал его каждый раз, когда он в судорогах сваливался с кровати. 

Можно было ожидать, что я усну.

Непростительно то, что я потерял палочку. Моя неосторожность.

И моя глупость. Я должен был сразу позвать Дамблдора, как только почувствовал, что что-то не в порядке. Я знал. Где-то в глубине души я знал, но не мог поверить. Не мог понять, как это возможно. Но я знал с того момента, как его увидел. Когда он назвал меня по имени. Он не должен был меня узнать. Не должен был причинить себе вред. Я должен был активизировать портключ, как только его увидел. Но я не подумал…

Я не подумал. Вот в чем мое преступление.  

Мне становится плохо. Снова.

Я проглатываю подступившую к горлу желчь и напрягаюсь, слыша звук в камине. Блэк получил мое сообщение. Если он меня убьет, я скажу ему спасибо.

Не то, чтобы я заслужил такую милость.

Я отвожу взгляд, когда он входит.

— Что случилось? — в его голосе слышна паника.

Я тупо качаю головой. — Я не знаю.

— С ним все в порядке?

 У меня перехватывает дыхание и жжет глаза. Я зажмуриваюсь и трясу головой.

Он проносится между моим стулом и чайным столиком, чуть не опрокинув его по дороге к двери. Воздух становится напряженным. Меня покидают остатки энергии. Распахивается дверь в спальню.

— Боже! Гарри!

Я съеживаюсь, представив, что он увидел. Ту же картину, которую я уже два часа пытаюсь забыть. Голый мальчик лежит на спине в луже собственной крови, которая уже, наверное, запеклась на его коже и волосах. Альбус, склонившийся над ним, колдующий, не замечая, что стоит коленями в крови.

Я ничего не мог сделать.

Если попасть в нужную точку, человек может истечь кровью за девяносто секунд. Девяносто секунд, прежде чем надежда будет потеряна. Я не помню, откуда это знаю.

Он был еле жив, когда Дамблдор заставил меня уйти. И я ждал, когда он умрет. И где-то далеко Волдеморт тоже ждал. Может быть, ожидания уже оправдались. Тем лучше для мальчика.

— Гарри! — я снова слышу крик Блэка и пытаюсь расслышать, что ответит Дамблдор. Утешение? Ободрение?

Я ничего не слышу.

— Снейп, твою мать! Помоги мне!

Я слышу тяжелые шаги Блэка и поворачиваюсь к нему. Он держит безвольное тело мальчика на руках. — Возьми Альбуса. Быстро.

Я встаю и несусь в спальню. Мне никогда не приходило в голову беспокоиться за Дамблдора. Циник, живущий во мне, хохочет от мысли о том, что я виноват в смерти двух самых могущественных волшебников в мире. Я вхожу в комнату и вижу, что он лежит на спине, застывшим взглядом глядя в потолок.

— Альбус, — говорю я, и меня покидают жизненные силы. Я падаю на пол рядом с ним. Он переводит взгляд на меня, глаза прозрачные и водянистые. Я цепляюсь за эту надежду. Когда я поднимаю его с пола, к горлу подступает тошнота от того, как моя мантия липнет к ногам.

Он легче, чем я мог себе представить.

Я вижу свою палочку, валяющуюся на полу, перешагиваю и иду в госпиталь.

У меня дрожат руки, когда я беру чашку чая и обхватываю ее ладонями, концентрируясь на ее тепле. Я не встречаюсь взглядом с Люпином и виновато бормочу "спасибо".

Я не должен быть здесь.

От одной мысли у меня сводит живот. От мысли о крови, пропитавшей каменный пол так же, как мою мантию, которая встала колом на коленях. Перед глазами встает его образ — сумасшедшая улыбка, с которой он режет собственную шею, горящий от садистского удовольствия взгляд. Глаза, которые знают, как это представление подействует на публику. Тонкое тело, упавшее на пол, как сброшенная одежда.

Я. Не могу. Вернуться.

— Он жив, Северус, — слышу я голос Люпина. Я смотрю на него и вижу его сочувствующий взгляд. Я отвожу глаза. Мне не нужно утешение.

Случайно я встречаюсь взглядом с Блэком. Он на мгновение останавливается и пристально смотрит на меня. Я сказал ему, что я знаю. Я сказал ему, что я сделал. Чего не сделал. Что должен был сделать. Обвинение в его глазах вполне законно.

Я отвожу глаза, и он снова начинает кружить по комнате. Образы снова плывут перед глазами.

— Как он это сделал? — бормочет Люпин. — Как… Я не понимаю, как это возможно.

— Вопрос в том, что этого не должно было произойти. Ты был там, чтобы гарантировать безопасность! — кричит Блэк.

Я съеживаюсь, несмотря на промелькнувшее в душе негодование. Он абсолютно прав.

— Сириус, — говорит Люпин предупреждающе.

— Он должен был его защищать, — настаивает тот, голос дрожит от плохо сдерживаемых эмоций.

— Я уверен, что он сделал все, что мог, — отвечает Люпин.

Из глубин моей ненависти к себе вырывается горький смех. — Я ничего не сделал. Я тупо сидел там и смотрел, как мальчик перерезает себе горло. Я смотрел, как он истекает кровью, а Альбус чуть не загубил себя, пытаясь ему помочь. Я ничего не сделал.

Ничего. Меня оглушило дурацкое заклинание, с которым справился бы и четвероклассник. И я бы справился, если бы не потерял свою чертову палочку.

— Он жив. Они оба живы, — твердо говорит Люпин.

Я поднимаю глаза. В комнате висит напряженная тишина. Блэк смотрит на меня с непонятным выражением. Он садится на подоконник и складывает руки на груди. За его спиной серебрится уходящий свет последнего июльского дня. Я вспоминаю, как ровно год назад мы делали то же самое — ждали, удастся ли ему выжить. Интересно, повезет ли нам настолько, чтобы в следующем году гадать о том же.

Мои мысли прерываются приходом Помфри. Она тяжело вздыхает. — Он должен вытянуть. Я дала ему успокаивающее, пока его тело восстановит потерянную кровь. Обычно это не занимает много времени, но, учитывая, что он перенес за последние двадцать четыре часа и то, что он не ел несколько дней, я думаю, что зелье будет работать дольше. — Она качает головой. — Он или самый везучий мальчик в мире, или самый невезучий. За все это время я так и не поняла. — Она прислоняется к косяку и проводит рукой по волосам.

 — А Альбус? — спрашиваю я.

Она поджимает губы. — Он истощен. И он самый невозможный пациент, которого я когда-либо имела несчастье лечить. Как бы он ни был болен, ему все же повезло, что это его не убило.

— Болен? — спрашивает Люпин за всех нас.

Помфри озадаченно смотрит на нас. — Я понимаю, что Альбус прекрасный актер, но вы же не могли не обратить внимания… — она фыркает. — Ладно, я не думаю, что он это покажет. Он не верит в болезни. Честно. Мерлин, помоги тому духу, которому придется убедить его в том, что он мертв.

— С ним все в порядке? — спрашивает Блэк.

— Он стар, мистер Блэк. Независимо от того, понимает он это или нет. У него нет сил, чтобы спасать мир. Мистер Поттер должен быть благодарен, что Альбус отказывается с этим согласиться. Сейчас он спит, и я считаю, что он должен оставаться в постели до конца лета. Но не думаю, что у меня хватит сил его удержать, — вздыхает она. — В любом случае, вы зря здесь сидите. Сегодня я вас к ним не пущу.

— Кто-то должен остаться с Гарри, пока освобождается магия, — настаивает Блэк, делая шаг вперед.

— Гарри спокойно спит. Я пригляжу за ним.

Блэк недоверчиво улыбается. — Но это невозможно. Не прошло даже дня.

— Возможно, мистер Блэк, — настаивает Помфри. — Гарри теперь взрослый колдун, несмотря на его попытку покинуть этот мир.

— Но… он не мог…

— Мальчик только что спасся от смерти. Радуйтесь, что он жив, и не думайте о том, какие надежды вы на него возлагали. Спокойной ночи, джентльмены. — Она разворачивается на каблуках и выходит.

Блэк озадаченно смотрит на дверь. Я выгляжу не лучше.

— Я не думаю, что все это как-то могло остановить процесс? — тихо говорит он.

— Я  тоже так не думаю, — осторожно отвечает Люпин. — Северус, он успел закончить освобождение магии?

— Я не знаю, — отвечаю я. — Но он не мог. Даже у Лонгботтома это заняло полтора дня.

Конечно, я не могу придумать никакого другого объяснения тому, как он стал настолько прозрачен для…

Нет. Я не хочу об этом думать.

Блэк фыркает. — Ты не знаешь? Ты что, все время проспал, Снейп?

— Сириус!

— Блэк, за сколькими взрослеющими волшебниками приходилось присматривать тебе? — он злобно смотрит на меня, я продолжаю. — Ты четко видишь, когда это начинается. Но не можешь быть уверенным, когда это закончится. Индивидуальные особенности невозможно определить, — говорю я дрожащим от усилия голосом. — Поэтом, я не могу сказать тебе, закончилось все или нет. Но он был в сознании, чтобы взять мою палочку, разбить стакан и перерезать свою чертову глотку. Во время высвобождения магии ни один волшебник на это не способен.

— Это был не он! Он не… Ты чертов ублюдок, он не мог этого сделать!

Он поворачивается и пристально смотрит в окно.

— Факт остается фактом — он был в сознании, чтобы сказать заклинание, — отвечаю я, направляя свою ненависть на новую цель. На себя.

— Слушайте, это ерунда, — говорит Люпин. — Сириус, это же не значит, что Гарри сквиб. Возможно, мы переоценили его силы. Вместо того чтобы обсуждать то, что не имеет значения, нам лучше разобраться        в том, что произошло, и как не допустить этого в будущем.

Мне приходит в голову, что я никогда не видел Люпина сердитым. Или хотя бы раздраженным. Я видел его в облике дикого зверя с капающей с клыков слюной. Но никогда сердитым.

Я не уверен, что впечатляет меня сильнее.

— Как мне кажется, — спокойно продолжает Люпин, — есть только два возможных объяснения: заклинание или вселение в разум.

— Ни одно, ни другое не возможно. Никакое заклинание не могло проникнуть в мои защищенные комнаты. К тому же хочу напомнить, что вселиться может только дух, а Волдеморт пока еще жив. — Как будто кто-то из нас может об этом забыть.

— Он как-нибудь мог использовать его… ну… — Блэк замолкает.

— Не знаю, — тихо отвечаю я. — Но почему в таком случае он не использовал это раньше?

— Возможно, ему было нужно, чтобы Гарри не был в ясном уме, — тихо говорит Люпин. — Это может иметь смысл. Для проникновения в разум нужно, чтобы жертва не могла сопротивляться. Может, так оно и было. — Он смотрит на меня, его взгляд как будто предлагает мне попробовать убедить его в том, что он не прав. — И если ты прав насчет его существования, Северус, он и до этого ухитрялся прибегать к методам, лежащим за границами нашего понимания. Не стоит ожидать, что он воспользуется известной нам магией.

Я вздыхаю и признаю, что это логично. Но на самом деле мы никогда не догадаемся о том, что произошло. Если использованная им магия могла воздействовать только на отключенный мозг Поттера, то есть надежда, что это не повторится вновь. Но глупо думать, что мальчик в безопасности.

Хотел бы я понять это несколько часов назад.

— Что бы он ни затевал, он не хотел, чтобы ему помешали. Там все кишело дементорами. — говорит Блэк. Я вижу, как он вздрагивает. — Я имею в виду… я знал, что он что-то затевает, но я думал… что это будет атака или что-то такое.

Дементоры. — Ты сказал Альбусу о дементорах?

Он озадаченно смотрит на меня. — Он знает о них. У Волдеморта их много, он использует их как охрану.

— Прошлым летом он использовал их, чтобы обнаружить Поттера.

— Но как… — я взглядом заставляю Люпина замолчать. Он хлопает ресницами и хмурит брови, пытаясь решить логическую задачу.

— Так ты думаешь, он мог использовать их, чтобы снова подключиться к Гарри.

— Думаю, что это возможно, — доносится слабый голос от двери.

Мы дружно поворачиваемся и видим Дамблдора. Я мог бы рассмеяться над тем, как нелепо он смотрится в больничном халате с ярким рисунком из летающих воздушных шариков, но я потрясен тем, насколько хрупким он выглядит. Как будто вся его сила хранилась в складках его мантии. Я быстро встаю, желая ему помочь, но Блэк меня опережает. Я предлагаю ему свой стул.

— Альбус, Поппи нас убьет, если увидит тебя здесь, — с осуждающей улыбкой говорит Люпин.

Дамблдор вздыхает. — Она довольно настойчивая, правда? Но я ее убедил дать мне немного времени. — Он посмеивается. Я отвожу взгляд, не в силах на это смотреть. Сколько раз я желал ему смерти, а теперь, когда я сталкиваюсь с реальной возможностью исполнения моего желания, меня начинает тошнить. Как бы то ни было, этот человек нужен миру.

Он привлекает мое внимание, взяв меня за руку. Я чувствую его сухую тонкую кожу. Он сжимает мою руку, глядя на меня. — Ты не мог его остановить, Северус. Никто не мог этого предвидеть. 

Я убираю руку. Он не прав. Но у меня нет ни сил, ни желания спорить.

— Теперь, пока Поппи не уложила меня обратно, я хочу вас кое о чем попросить. Сириус, пожалуйста, найди всех и попроси завтра прийти в мой кабинет. — Он поднимает руку, не дав ему возразить. — С ним все будет хорошо. Волдеморт так разочарован, что упустил еще одну возможность, что ему понадобится время на новый план. Иди. Пожалуйста.

Блэк обиженно вздыхает. Он имеет на это право. Дамблдор и раньше уверял его в безопасности мальчика. Нет причин верить ему теперь. На мгновение я удивляюсь, что принимаю сторону Блэка.

Это все нервное перенапряжение.

— Ремус, я прошу тебя собрать всю возможную информацию о вселении в разум и контроле сознания. И, если не сложно, напиши Минерве и попроси ее приехать в Хогвартс.

Люпин встает и кивает. У двери он улыбается мне.

— Северус, — мягко говорит Дамблдор, поворачиваясь ко мне с грустной улыбкой. — Я хотел бы, чтобы ты посидел со мной и попил чаю.

Я стискиваю зубы, а желудок сжимается от страха. Я не хочу это обсуждать. Я не хочу, чтобы меня успокаивали и говорили, что это не моя вина. Я там был. Я знаю, что случилось. И никогда не забуду.

Но я сижу, потому что он все еще Дамблдор, и ему невозможно сказать "нет". Я начинаю наливать ему чай, но он меня останавливает.

— Я бы предпочел Earl Grey, — говорит он, хлопая ладонью по столику. Я лезу за своей волшебной палочкой.

У меня нет палочки.

Я роняю свои бесполезные руки на колени. — Я потерял палочку…

— А… — кивает он с тенью разочарования на лице. Я морщусь от отвращения к себе. — Не важно, — говорит он, указывая на чайник. — Я налью.

Я наклоняюсь и ставлю перед ним чайник и пустую чашку, удивившись, почему он сам не сделает чай. Хотя, возможно, у него просто нет сил.

Долгий звук льющейся жидкости прерывает новый приступ вины.

Он расслабляется и подносит чашку к губам, пристально глядя на меня. — Ты странно выглядишь.

— Ну так и вы не выглядите как образец здоровья.

— Ну, я умираю.

Таким же тоном он мог сказать "Ужасная погода сегодня". В его голосе нет ни намека на сопротивление. Ему не пришлось убеждать себя в этом. Звучит, как сознательное решение.

Я не желаю в это верить.

Я сглатываю и сжимаю кулаки, пока не чувствую, как ногти врезаются в ладони. Я коротко киваю, но не гляжу на него.

— Сегодняшние события не имеют к этому отношения, — говорит он. — Я уже давно знаю. Я стар, и пришло мое время.

Конечно, это должно произойти. Люди умирают. Я только надеялся, что он меня переживет. И я не ожидал, что его смерть будет такой… спокойной. Я мог представить, что он героически погибнет в последней битве с Волдемортом.

Но "я умираю"…

И каким-то странным образом это кажется нормальным.

— На этот раз он поймет.

До меня не сразу доходит, что он имеет в виду. Горло перехватывает от осознания. Он. Поймет.

— Я не могу… — задыхаюсь я. — Я не могу сказать ему, Альбус. — Много лет я ни в чем ему не отказывал, но сказать мальчику, что он…

Кровь застывает в венах от одной мысли.

Он улыбается. — Конечно, нет, мой мальчик. Я не хотел просить тебя об этом. Я только хочу, чтобы ты был к этому готов.

Готов? От этого слова я невольно фыркаю, несмотря на все мое отчаяние. Готов. К тому, что разрушит жизнь мальчика. Готов. К тому, чтобы видеть, как он испытывает моральные страдания, которые я даже не мог себе представить. Как я могу быть к этому готов?

— Я надеялся хранить все это в тайне немного дольше. Чтобы Гарри успел освоиться со своей новой силой, и вы оба наладили свои отношения… — Он смотрит на меня поверх очков, не давая возразить, что нам нечего налаживать. Хотя, наверное, лучше не врать умирающему. — Но, похоже, что у нас нет времени. Я дал мальчику все, что мог.

Он опускает глаза, и я вспоминаю смерть близких мне людей. Мой отец умер неожиданно, и никто не успел подумать о том, что могла означать его смерть. Когда умерла моя мать, я чувствовал почти благодарность за то, что она больше не должна жить. Поттеры, Джеймс, несколько старых друзей — после их ухода в душе не было той пустоты, которую я чувствую сейчас.

Он откашливается и продолжает. — Я хочу рассказать Минерве все, что мне известно, и убедить ее оставить мальчика под твоей заботой. То есть, если ты не против.

Под моей заботой? Опять? — Альбус, мальчик лежит в госпитале при смерти из-за моей чертовой заботы. Так же, как он лежал в прошлом году, когда я заботился о нем. Вы могли бы найти кого-то…

— В обоих случаях ничего не изменилось бы, если бы с ним был кто-то другой, — спокойно отвечает он. — И если ты не возражаешь, я не вижу причин, почему бы не оставить его с тобой.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он не дает мне шанса.

— Я только знаю, что если Гарри будет нуждаться в ком-то, когда все узнает, так это в тебе. Но если тебе неудобно…

Мое терпение не выдерживает той лапши, которую он вешает мне на уши. — Чушь, — говорю я, не в силах больше сдерживать гнев. Я сегодня перенес слишком многое, чтобы меня держало от гнева то, что я говорю с умирающим человеком. Чушь, говорю я. И тут же замираю, не понимая, с чем я спорю. Что ему со мной будет безопасно? Что он будет нуждаться во мне? Что мое удобство что-то значит для сумасшедшего старика?

— Если бы вы заботились о моем удобстве, Альбус, вы бы не доверили мне его в первый раз… — Все. Я это сказал. Я разорвал сеть иносказаний, сплетенную этим человеком за годы.

Я полный ублюдок.

Он смотрит на меня терпеливо и печально. Мне хочется выцарапать ему глаза. Вместо этого я стискиваю зубы.

— Только ты мог справиться с этим, Северус, — тихо говорит он. — Я выбрал тебя, потому что только у тебя есть достаточная квалификация для этого. Когда я сказал тебе о его судьбе, я хотел дать тебе шанс отказаться. Но я знал, что независимо от своего решения ты сохранишь все в тайне. — Он улыбается. — Такой старый человек, как я, никогда не может рассчитывать только на себя. Кто-то должен быть в курсе на случай того, если со мной что-то случится. Я мог рассчитывать только на тебя. Но ты ошибаешься, если думаешь, что я не принимал во внимание твои чувства.

Он вздыхает и устремляет на меня один из своих проникающих до глубины души взглядов. Мне хочется послать его подальше, но у меня перехватывает дыхание. Все силы уходят на то, чтобы держаться спокойно и не показывать, как он на меня влияет. — И, в конце концов, Северус, и это самое важное, я выбрал тебя, потому что душа должна найти свое счастье, даже если покой она обретет только после смерти.

Я закатываю глаза. — Простите, но я скажу, что не мог заботиться о душе мальчика еще меньше. Я…

— Точно, — говорит он с улыбкой.

Я морщу лоб, окончательно запутавшись. Меня ужасно раздражает то, что умирающий человек может выглядеть настолько самодовольным. Я усмехаюсь. — Серьезно, Альбус. Неужели я похож на человека, который может принести счастье чьей-то душе?

Он улыбается. — Думаю, ты себя недооцениваешь. И ты неправильно меня понял. Я говорил о твоей душе.

Моей. Душе. И у него хватает наглости мерцать глазами, как будто он думает, что у меня есть душа.

Я смотрю на него в шоке, пока в голове проносится тысяча и одна причина того, почему этот человек ведет себя как полный идиот. Я не могу выбрать что-то одно, и недоверчиво фыркаю. — Это нелепо.

Он не выглядит менее убежденным. Честно говоря, если он настолько сумасшедший, чтобы думать, что я мог быть счастливым хоть на минуту за все это время, его бесполезно переубеждать. Насколько бы блестящим волшебником не был Дамблдор, он все же сумасшедший.

Он все еще смотрит на меня.

— Альбус…

— Ты сомневаешься, что я в своем уме.

Я мигаю.

— Да все нормально, многие так думают, — улыбается он. Я поднимаю бровь и открываю рот, чтобы что-то сказать. Что-нибудь.

Но мне нечего сказать.

— Факт в том, что в первое утро, когда я вошел в твою комнату и увидел вас обоих, я знал.

— Вы знали… — повторяю я. — Что. Именно. — Я поджимаю губы.

— Что вы оба нашли покой, — он выглядит самодовольным. Как же мне хочется стереть этот взгляд с его лица.

— Мы проспали, Альбус. Едва ли…

— Суть в том, мой милый мальчик, что вы оба уснули. Вы оба нашли покой в обществе друг друга. И я должен сказать, что меня это порадовало. Ты заслужил покой, Северус.

То, что он говорит, настолько неправильно, что я даже не знаю, что сказать. Неплохо было бы начать с того, что называть покоем то, что я пережил с Поттером,— просто смешно. Вся моя жизнь пошла прахом из-за этого мальчишки. С тех пор, как я взялся его защищать, он не вызывает во мне ничего кроме постоянного беспокойства и гнева. И если это правда, что я иногда испытывал с ним … ну, это ни в коем случае не было… я не хочу называть это покоем. И точно не счастьем.

Скорее это было…

Это было…

Ну ладно. Назовем это покоем, раз нет более подходящего слова. Но он не имел к этому никакого отношения. Более того…

Я свирепо смотрю на него и вижу его довольный взгляд. На его лице блуждает то, что я назвал бы усмешкой, если бы я хоть когда-нибудь видел Дамблдора усмехающимся. Вдруг до меня доходит. Я замираю, челюсть отваливается…

Он знает.

Все.

Остатки логики заставляют меня блокировать эту мысль, пока она не превратилась в слова. Он не может знать. И было бы глупо сказать что-то, после чего он отправит меня прямиком в ад и умрет от сердечного приступа.

Но мысль назойлива. Что если он знал? И принял это?

Когда я совершил это преступление впервые, это было неправильно. Хотя вполне объяснимо, учитывая обстоятельства. Но то, что он знал об этом и закрыл глаза на то, что у меня были преимущества перед моим студентом, перед мальчиком, за которого Дамблдор несет полную ответственность…

Недопустимо. Непростительно.

Я понимаю, что кипящая во мне ярость необоснованна. Чем больше я об этом думаю, тем меньше меня это удивляет. И чем больше я думаю, тем сильнее становится ощущение, что он знал об этом все время. И он не только не сделал ничего, чтобы это прекратить, но и всячески этому способствовал.

— Северус, с тобой все в порядке?

Я поворачиваюсь к нему. — Нет, Альбус, не в порядке. — Я пытаюсь успокоиться, проводя рукой по лицу. Он не дождется моей исповеди. Я возьму себя в руки.

О чем это мы?

— Я думаю, что должен извиниться, — говорит он, прерывая мои отчаянные попытки найти способ выйти из этого разговора. — В моем возрасте определенные вещи кажутся очень простыми. Я и забыл, каким сложным казалось все в молодости.

Я удерживаюсь и не закатываю глаза, вспомнив, что, возможно, я говорю с ним в последний раз. — Альбус, о чем вы?

— О любви.

— Прошу прощения? — во мне снова растет ярость.

Он смеется и поворачивается к окну.

— Вы знали, — говорю я, не успев сжать губы. Но я не жалею об этом. Пусть он меня уволит. Это могло бы стать последним великим делом перед смертью.

— Знал? — спрашивает он, подняв бровь. — Я ничего не знал, Северус. И не хочу знать. Но я не настолько наивен, чтобы поверить, что двое молодых людей могут проводить столько времени вместе, если в основе их отношений не лежит что-то более глубокое, чем дополнительные уроки.

— Как вы могли… почему… — вопросы вылетают один за другим. Я закрываю рот.

— Северус, мальчику отпущено судьбой ужасно мало времени. Я не хотел лишать его той малости, что он мог получить. И я не хочу отнимать у тебя возможность найти лучик света в темноте, в которую ты добровольно себя заключил. Я не настолько жесток.

— Не настолько жесток, — повторяю я. — Вы вталкиваете умирающего мальчика в мою жизнь, позволяете мне влю…— я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Если вы правда считали, что Поттер принесет счастье в мою жизнь, то вы всего лишь предложили мне счастье, которое неминуемо закончится. Если это не жестокость, Альбус, то я не знаю, что это. — Я встаю и хочу уйти. Иначе я убью его. Но так как он все равно умирает, я не буду зря тратить энергию.

— Северус, — говорит он. Я останавливаюсь у двери, но не поворачиваюсь. — Все хорошее когда-нибудь кончается. И если ты отказываешься от счастья только потому, что оно временно, ты проживешь очень долгую и очень печальную жизнь. Все, что мы можем — это наслаждаться миром, который у нас есть.

После этого очаровательного монолога я ухожу.

Оставляя старика умирать с его счастливыми воспоминаниями.

Стук в дверь моего кабинета пугает меня до полусмерти, отвлекая от размышлений. Начинались они как мысли о том, как можно изменить учебные планы в этом году, чтобы маленькие небрежные негодяи не взрывали постоянно свои котлы, а превратились в призрак Поттера с осколком стекла в руке, прокалывающего все воздушные шарики на пижаме Дамблдора.

Я выпрямляюсь в кресле, поморщившись, когда моя спина напоминает мне о том, что я слишком стар, чтобы спать сидя. — Войдите, — рявкаю я, готовясь враждебно встретить любого, будь то безмозглый анимаг или сумасшедший ублюдок со склонностью к иносказаниям.

Я не готов увидеть сухую фигуру МакГонагалл, с поджатыми губами и красным носом. Я не желаю думать, почему заместитель директора решила нанести мне визит. Я поднимаю бровь и киваю. — Минерва.

— Здравствуй, Северус, — вздыхает она, и ее взгляд на мгновение смягчается, хотя губы по-прежнему упрямо поджаты. — Альбус попросил меня спуститься и кое-что принести в госпиталь. Кажется, мистер Поттер очнулся. Я не нашла тебя в комнатах, так что подумала, что ты можешь быть здесь.

Желудок опускается, и мне требуется время, чтобы поставить его на место. — Что именно принести?

— Его очки. Что-нибудь из одежды. Альбус планировал поговорить с ним сегодня, — добавляет она с многозначительным кивком.

Я сглатываю. — Неужели, — бормочу я, не желая продолжать разговор на эту тему. Я не хочу об этом говорить. Я даже думать об этом не хочу. Я поднимаюсь, иду к шкафу и достаю старую школьную мантию, которую храню на тот случай, если у кого-то во время занятия растворится одежда. Я вкладываю ее ей в руки, подхожу к полкам с зельями, и наливаю бокал зелья, оставшегося с прошлого лета. Я принюхиваюсь к жидкости, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

В порядке.

— Пока этого должно быть достаточно, — говорю я, передавая ей бокал. Если я должен вернуться к себе, я буду откладывать это настолько, насколько это вообще возможно. Я должен морально к этому подготовиться. А пока я еще не готов.

Она удивленно смотрит на зелье, потом на меня. — Северус… ну ладно, конечно. — Я буквально вижу, как в ее голове проносятся вопросы.

Я быстро пытаюсь придумать причину, по которой я не могу пойти в свои комнаты и принести его вещи. — У меня здесь варится очень важное зелье. Я схожу за его вещами позже. — Я не уверен, звучит ли это убедительно. Должно звучать.

— Если ты позволишь, я могла бы пойти…

— Я не позволю.

— Северус, это глупо, — устало говорит она.

— Минерва, пожалуйста! — мой крик удивляет даже меня самого. Я вижу ее изумленное лицо и представляю, как нелепо я выгляжу. Решив, что извиняться не стоит, я сажусь за стол, потирая переносицу.

— Я могу попросить кого-нибудь прибрать там вместо тебя, — тихо предлагает она.

Я замираю, чувствуя себя абсолютным идиотом, и не желая беспокоиться по этому поводу. Я трясу головой. Я не хочу, чтобы кто-то шел в мои комнаты. Это бессмысленно, уверяю я себя, незачем сохранять там все, как есть. И все равно я не хочу. — Как там Альбус? — спрашиваю я, чтобы сменить тему разговора.

— Он… — она замолкает, и я поднимаю глаза, пытаясь встретиться с ней взглядом. Но она упорно разглядывает что-то на полке за моей спиной. — Он сумасшедший старый человек, — смеется она, шмыгая носом. — Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь понять, почему он… делает то, что он делает. Казалось бы, за столько времени я могла бы уже привыкнуть к его маленьким секретам. Но когда это происходит прямо у тебя под носом…

— Минерва…

— Не надо, Северус, — сердито говорит она, одаривая меня прощальным взглядом, и выходит. Я слегка (и приятно) удивлен, что ее глаза сухи. И был бы благодарен ей за это, если бы почему-то не чувствовал себя так, как будто меня поймали, когда я подливал слабительное Блэку в тыквенный сок. — Меня это бесит. Ты и Альбус… — она глубоко вздыхает. — Все утро он только и делал, что загружал меня информацией, которую он решил передать мне прежде чем… Каждой из этих вещей в отдельности было бы достаточно, чтобы похолодеть от ужаса. И… — она вздыхает, расправляет плечи и поджимает губы, прежде чем продолжить. — Ладно. Я думаю, что каждый, с кем он поговорит у себя в кабинете, выйдет оттуда абсолютно обалдевшим, правда? Теперь, если ты позволишь, я должна пойти и привести к нему мальчика, чтобы тот услышал свой смертный приговор. Она покидает комнату, держа в руках одежду и кубок.

На мгновение я поднимаюсь из глубин жалости к себе, чтобы поблагодарить судьбу, что не я обречен делать эту проклятую работу. Быть доверенным лицом Дамблдора довольно трудно. Быть вторым в его команде невыносимо.

Конечно, быть его последней надеждой — хуже всего.

На этом поток сознания останавливается, и меня снова заполняет негодование.

Черт бы побрал старика с его благими намерениями.

Глава 12. Секреты раскрыты.

После того, как я целый час боролся с ярким светом, раздражающим даже закрытые глаза, до меня доходит, что я не понимаю, откуда этот свет. И тут же я замечаю, что в этом месте не так холодно, как должно быть в подземельях. Я моргаю, пока мои глаза привыкают к свету и к белизне больничного крыла.

Черт побери. Теперь-то что случилось?

Если не считать того, что я чувствую себя так, как будто бегал, не останавливаясь, всю прошлую неделю, у меня ничего не болит. Я осторожно пробую пошевелить пальцами, потом сажусь. Ничего не болит, все вроде бы нормально.

За исключением того, что я в больничном крыле.
 
Я протягиваю руку за очками, но не нахожу их. Только подтянувшись к краю кровати, чтобы заглянуть за полог, я замечаю повязку, неплотно повязанную вокруг моей шеи. Я дотрагиваюсь до нее сначала осторожно, потом смелее, стараясь понять, что она закрывает, и вздрагиваю, дойдя до болезненного места.

Я копаюсь в памяти, пытаясь найти какое-нибудь логическое объяснение, но последнее, что я помню, это то, что он снял с меня очки. Прямо перед тем, как все это началось снова.

Где он?

Я начинаю беспокоиться при мысли, что мог что-нибудь ему сделать. Но ведь он сам говорил, что способен со всем справиться. И мне кажется, что в госпитале я один. Если бы действительно произошло что-то серьезное, кто-нибудь дежурил бы около моей кровати и ждал, когда я проснусь..

Правильно?

- Северус? – шепчу я, думая, что он может прятаться где-нибудь в углу. Через пару секунд я фыркаю, потому что это глупо. Я тяжело вздыхаю и стараюсь не думать о том, что, по крайней мере раз в году, я просыпаюсь в госпитале, не зная, что со мной случилось и как я здесь оказался. Я надеялся, что в этом году я смогу прервать эту традицию.

По крайней мере, на этот раз это был не Волдеморт.

Я надеюсь.

Я слышу звук шагов и вижу, как из-за полога появляется Помфри. – Как хорошо, ты проснулся, - радуется она и протягивает мне стакан воды, который я с благодарностью принимаю.

Я медленно сажусь и с трудом делаю глоток, а потом спрашиваю – Что случилось на этот раз?

Ее улыбка застывает, и она тут же начинает тщательно взбивать мои подушки. – Я думаю, будет лучше, если профессор Дамблдор объяснит тебе это сам. – Она собирается уходить.

То, что она не хочет сказать мне об этом сама – плохой признак. То, что она оставляет что-то для объяснения Дамблдору, означает, что больше никто не хочет об этом говорить. У меня сводит желудок от одного подозрения. – С профессором Снейпом все хорошо, правда? – спрашиваю я.

Она оборачивается. – Да, все хорошо. Я думаю, что он будет рад узнать, что ты проснулся. А теперь ты отдыхай, а я всем расскажу, что у тебя все в порядке.

Я киваю. Моя рука снова начинает теребить повязку, напрасно пытаясь вспомнить, что произошло.

- Оставь это в покое, - раздраженно бросает она на ходу. Я не понимаю, как она догадалась, что я делаю. – Таким глубоким порезам требуется время для того, чтобы зажить, и я не хочу, чтобы ты снова навредил себе.

Только когда звук ее шагов затихает в коридорах, я задумываюсь над тем, как долго я был без сознания. С Роном это продолжалось два с половиной дня, с Гермионой – три с лишним. Рон сказал, что Фред и Джордж заключили пари на то, сколько я проведу в отключке. Честно говоря, я был бы счастлив, если бы все прошло хотя бы не быстрее, чем у Рона. Меня немного беспокоит что, если не считать того, что я выжат, как лимон, я не чувствую никакой разницы. Никаких всплесков энергии, о которых говорили Рон с Гермионой. Ничего похожего.

Может быть, я проспал все время, когда можно было заметить все эти эффекты. А может быть я просто не настолько могущественный колдун, как они, - тут же неуверенно отвечает мне какая-то часть моего разума. Люди считают, что я обладаю большой мощью только потому, что я выжил, столкнувшись с Волдемортом, причем не один раз. Но ведь по-настоящему, это просто каприз судьбы – то, что он до сих пор не смог меня убить.

Звук других шагов, раздавшийся в палате, избавляет меня от необходимости продолжать думать на эту тему. Я пододвигаюсь к краю кровати, выглядываю, и вижу высокую, тонкую фигуру, входящую в дверь и направляющуюся ко мне.
 
- Мистер Поттер.

МакГонагалл. Это еще более странно. Обычно никто не знает, что я здесь. – Здравствуйте, - неуверенно говорю я.

- Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

- Немного устал.

- Что же, думаю, этого можно было ожидать. – Она протягивает мне кубок. – Выпей это.

- А что это? – Спрашиваю я, поднося кубок к губам. Судя по запаху, это зелье для улучшения зрения, вроде того, которое я пил в прошлом году. Оно пахнет морковкой. Я выпиваю все до конца. – А где мои очки? – Спрашиваю я, вытирая рот рукой.

Я смотрю на нее. Теперь ее уже гораздо лучше видно. Она недовольно сжимает губы, перед тем, как со вздохом ответить. – Профессор Снейп сказал, что найдет их позже. – Она протягивает мне комплект одежды.

Я беру ее, не понимая, почему Северус должен искать мои очки. Я думал, что они так и лежат рядом с диваном. – Почему я здесь? Я имею в виду…

- Оденься. Директор все тебе объяснит.

Она говорит сдавленным голосом, и чем лучше я ее вижу, тем яснее становится, что случилось что-то ужасно неправильное. Я соскальзываю с кровати с растущим подозрением, что еще пожалею об этом. Она опускает полог, я снимаю больничную пижаму и надеваю то, что она принесла. Одежда слишком велика для меня.

Выйдя из-за полога, я смотрю на нее. – У меня нет никаких ботинок, - говорю я и поднимаю край мантии, чтобы показать ей мои босые ноги.

Она смотрит вниз и снова сжимает губы. – Ладно, я не думаю, что они понадобятся тебе прямо сейчас. Пойдем. - Она резко поворачивается и идет вперед. Ее каблуки громко стучат по каменному полу.

Я тихо иду за ней, чувствуя себя как приговоренный Гиппогриф.
 

К тому времени, как мы добираемся до кабинета Дамблдора, я успеваю убедить себя в том, что каким-то образом ухитрился полностью разрушить подземелья. Может быть, я что-нибудь поджег. Поэтому мне приходится носить чужую одежду, и у меня нет ботинок. И именно поэтому Северус не может найти мои очки.

МакГонагалл оставляет меня одного, как только открывается проход в кабинет в кабинет Дамблдора. Я сбил дыхание, стараясь не отставать от нее и размышляя, как могут наказать за непреднамеренное разрушение части школы. МакГонагалл бросает на меня странный взгляд – не то, чтобы сочувственный, но и не обвиняющий – и удаляется в сторону своего кабинета. Я поднимаюсь по ступенькам, мой живот сводит от ужаса, который только усиливается, когда вокруг меня воцаряется могильная тишина.

Я открываю дверь.

Дамблдор сидит за своим столом и, если бы он не улыбался, я подумал бы, что он умер. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел человека, выглядящего таким…старым. Он, должно быть, выглядел стариком еще за пятьдесят лет до моего рождения, и я ничем не могу ему помочь, но почему-то чувствую себя виноватым. Сириус приподнимается с одного из кресел. Я выжидательно смотрю на другое кресло.

Из-за спинки выглядывает профессор Люпин. – Добро пожаловать обратно.
 
Мое разочарование удивляет меня самого, и я не успеваю убрать его с лица.

Сириус выглядит так, как будто проглотил какую-то гадость. Я иду вперед, чтобы сесть между ними, но останавливаюсь, когда он кидается ко мне, чтобы обнять. Я стою, не способный ни двигаться, ни дышать, и снова, еще больше чем обычно, хочу узнать наконец, что, черт побери, происходит. Через некоторое время я начинаю бояться, что он вообще не собирается меня отпускать. Выглядывая из-за его плеча, я безмолвно прошу кого-нибудь помочь мне.

Но на нас никто не смотрит.

- Сириус, - беспомощно хриплю я.

Он глубоко вдыхает перед тем, как разжать руки, а потом опускает глаза вниз, подозрительно часто моргая. Похоже, до него доходит, что, не понимая, что случилось, я не могу разделить чувства, которые вызвали эти горячие объятия. Он неловко улыбается и отпускает меня.
 
Я очень смущен.

Я смотрю на Дамблдора в ожидании объяснений. – Присядь, Гарри, - говорит он очень серьезным голосом.

Я с готовностью подчиняюсь. Я не только не заметил потока энергии, которого ожидал по рассказам, я чувствую, что и та, которая была у меня, скоро закончится. И конечно же, страх и беспокойство, которые сейчас прочно поселились в моем теле, положения не улучшают. Я смотрю на Дамблдора и жду.
- Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

- Нормально, - отвечаю я, не зная, стоит ли мне спросить у него тоже самое. Я не уверен, что хотел бы услышать честный ответ. Он ужасно выглядит.

- Тебе, должно быть, очень хочется знать, что произошло, - говорит он. И я не вижу в его глазах привычного блеска. В них ничего нет. Пустота.

- Да, сэр.

Я следую за его взглядом и обращаю внимание на Сириуса, который изучает свои ногти, и старательно ни на кого не смотрит. Мне приходит в голову, что когда все мы собирались здесь в прошлый раз, он выглядел так же подавленно. Похоже, все это связано с Большим Секретом, который все настойчиво от меня скрывают.

- Мне кажется, - вздыхает Дамблдор, - что несмотря на все наши усилия, Волдеморт нашел способ добраться до тебя.

Я моргаю. На меня это не производит большого впечатления. Я не сказал бы, что я удивлен. Он всегда находит какой-нибудь способ. Эта новость вызывает у меня только бесцельный гнев. – Ну так и что же случилось? – На этот раз, мысленно продолжаю я, но решаю оставить эту часть фразы при себе. Всем здесь и так достаточно хреново.

- Хороший вопрос. Но он потребует долгих объяснений, если ты хочешь полностью во всем разобраться. – Он задумчиво сцепляет пальцы.

Это звучит, как вступление к следующему отказу от этих самых объяснений. Я нетерпеливо ерзаю в кресле и жду, когда он скажет мне, что я все еще не готов во всем разобраться.

- Я собираюсь рассказать тебе все, что я знаю о сложившейся ситуации. Тебе будет тяжело это слышать, но ты заслуживаешь того, чтобы знать правду, как бы неприятна она не была, - серьезно продолжает он.

Наверно, удивление заметно у меня на лице. У меня получается только кивнуть и сесть поглубже в кресло, стараясь собраться для того… для того, что сейчас произойдет. После такого вступления, я уже не уверен, что хочу это знать.

Он начинает наливать чай в чашку, и, спустя вечность, передает ее мне. Он предлагает подлить чая Сириусу и Люпину, но они отказываются. Тогда он с тяжелым вздохом ставит на место чайник и снова поворачивается ко мне.

- Я думаю, ты уже знаешь, что Волдеморт добивается бессмертия. – Он наклоняет ко мне голову, и я коротко киваю. – Он перепробовал множество заклинаний и прошел через очень серьезные и мучительные преобразования, но с минимальным эффектом. Наконец, он остановился на заклинании, которое до него смог успешно использовать только один человек. Этот колдун исчез из поля зрения в 19 веке – через 1200 лет после своего рождения.

Я вытаращиваю глаза и вздрагиваю при мысли о Волдеморте, который проживет еще тысячу лет. Мне даже немного интересно, не устанет ли он быть таким зловредным ублюдком после нескольких первых столетий. Я не представляю себе, почему кто-то может захотеть жить так долго. Но я и не считаю, что смог бы объяснить большинство из поступков Волдеморта.

Дамблдор продолжает. – Ритуал состоит из трех частей. Первая, возможно наиболее трудная, требует, чтобы душа колдуна отделилась от его тела – отделилась, но при этом не потеряла с ним связь. Это очень тяжелый процесс, требующий нескольких лет подготовки. Большинство тех, кто пытался это сделать, умирали. Волдеморту это удалось.

 Я чувствую, как мое лицо перекашивается от смеси ужаса и отвращения. Меня не удивляет, что у Волдеморта нет души, но я не могу себе представить, что он сознательно изгнал ее из тела. Я помню, как Люпин рассказывал мне о поцелуе Дементора и о том, что люди считают это худшим, чем смерть. Может быть, это не кажется таким ужасным, если ты хочешь, чтобы из тебя высосали душу. Внезапно то, что Волдеморт обнимался с Дементорами, обретает смысл.

Что-то вроде того.

Я вздрагиваю от этой мысли. – А вторая часть? – спрашиваю я, с ужасом ожидая той части, которая будет иметь отношение ко мне.

- Вторая часть, - повторяет он. Он склоняет голову и замирает на добрых десять секунд. Я вижу, как стиснуты его челюсти и вдруг понимаю, насколько напряженным стало молчание с обеих сторон от меня. – Душа колдуна остается связанной с ним тем, что мы называем серебряными струнами души.

Я морщу нос, борясь с настойчиво возникающей передо мной картиной – Волдеморт стоит на ветру, а его душа болтается над ним как воздушный змей. Я киваю и плотно сжимаю губы. Все это совершенно не смешно, и что-то подсказывает мне, что Дамблдор не обрадуется, если я захихикаю.

- Обычно, когда мы умираем, эта связь прерывается и душа отправляется в загробную жизнь, неся на себе отпечаток той жизни, которую она провела на земле. До тех пор, пока тело окончательно не умрет, струны остаются неповрежденными. Пока тебе все понятно? – спрашивает он, глядя из-под очков.

Не совсем. – Я думаю, да.

Он улыбается. – Тело может выжить без души, но душа не может долго оставаться на земле без тела. Следующая часть ритуала, следовательно, заключается в том, чтобы найти тело, в котором эта душа может перевоплотиться. Когда это сделано и ребенок родился, можно завершить третью часть. Ребенок должен умереть.
 
Все говорят, что Волдеморт великий колдун, но это уже выше моего понимания. Значит, где-то живет бедный ребенок, в котором скрывается душа этого монстра.

Эта мысль заставляет меня вздрогнуть.

Я начинаю чувствовать тяжелое напряжение, в котором заметно какое-то ожидание. Я смотрю вокруг и замечаю, что все не отрывают от меня глаз. Я нервно улыбаюсь, не зная, что сказать о том, что я только что услышал. – Он ведь пока еще… - Я замолкаю, вздрагивая от озноба. Если Волдеморт бессмертен, я проведу остаток жизни спасаясь от его попыток убить…меня…

Я начинаю понимать, но раздраженно отталкиваю эту мысль.

Нет…
 
- Гарри, - говорит Дамблдор, наклоняясь вперед.

Нет.

Я смотрю по сторонам. Сириус уронил голову на руки, а Люпин трет переносицу.

- Я?

Нет, нет, сейчас они засмеются. Ты же Гарри Поттер, Мальчик Который Выжил, Наследник Гриффиндора, Самый Молодой Ловец Столетия, Будущий Капитан Команды. Ты, конечно, не можешь быть следующей реинкарнацией ненужной Волдеморту души.
 
Но они не смеются. Почему они не смеются?

Вместо этого смеюсь я. Истерически.

- Вот как он сумел добраться до тебя, - тихо говорит Дамблдор.

Нет, только не это.

- Он нашел способ управлять связью, пока ты был без сознания. Он завладел твоим телом и пытался убить тебя.

- Завладел моим телом, - тупо повторяю я.

Мой разум отчаянно пытается переварить все, что он мне сказал. Но это просто невозможно. Я трясу головой, у меня мурашки бегут по коже от одной мысли о том, что я мог….

Нет, это не правда.

- Гарри, - хрипло говорит Сириус и тянется ко мне. Я отшатываюсь от него. Я не хочу, чтобы он меня успокаивал. Мне не нужно, чтобы меня успокаивали, потому что это НЕПРАВДА.

Я рад, что они умерли.

Не правда.

Это убило бы их.

Не. Правда.

Некоторые секреты лучше никогда не раскрывать...

- Но это не имеет никакого смысла. У него даже не было тела, правда же? Так как же он мог….Я имею в виду…

- Душе необходимо только одно тело, что выжить, Гарри. Достаточно было того, чтобы какая-то часть Волдеморта выжила. Он столько сделал для того, чтобы никогда не умереть, что когда ты отразил убийственное проклятие, ему удалось это пережить. Но он потерял все. Все, кроме, как я полагаю, некоторой части его сознания, поддерживаемой энергией, которую он получает от своих последователей или от… - он вдруг останавливается.

- Меня, - заканчиваю я. Я – средство существования Волдеморта. Кажется, меня сейчас стошнит.

Он кивает. – Мы не можем сказать ничего определенного. Мы очень мало знаем об этом заклинании, Гарри, поэтому я не могу объяснить тебе, как это все работает. Но мы знаем, что когда Волдеморт восстановил свое тело, он снова стал уязвимым. До этого он был просто сгустком энергии и, по существу, не мог быть уничтожен. Теперь, когда он вернул себе тело, его можно убить, - говорит он, выглядя слишком мрачным для сообщения о том, что Волдеморт может умереть.

- Ну, это же хорошо, правда? – спрашиваю я. Я действительно не понимаю, чем возможность избавиться от Волдеморта может его расстраивать. Но тут я вспоминаю, что он остановил Сириуса, собиравшегося его убить. – Или не хорошо?

Сириус бормочет себе под нос какие-то проклятия, потом вдруг встает и начинает ходить по комнате. Люпин внимательно изучает свои руки.

- Значит, это не хорошо, - говорю я.

- Если умрет Волдеморт, ты тоже умрешь.

Я смотрю перед собой, на какое-то время онемев от шока. Я не понимал, как убийство Волдеморта может быть большой ошибкой. Кажется, теперь я понимаю. – А если Волдеморт убьет меня…

- Душа, освободившаяся после смерти, покинет этот мир, но по-прежнему будет связана с Волдемортом. Волдеморт станет таким же бессмертным, как и его душа.

- Но если умрет Волдеморт, со мной этого не произойдет? То есть… Все это относится только мне? – Это же и моя проклятая душа, тоже.

Взгляд на его лицо равносилен смертному приговору.
 
Откуда-то из глубины моего горла появляется хриплое хихиканье. – Так значит, я могу умереть в любой момент. Какой-нибудь Аурор найдет Волдеморта…. и Авада Кедавра! Я падаю мертвым прямо в овсянку. – Я снова смеюсь, хотя это и не смешно. Смех затихает, захлебнувшись у меня в груди. Я не могу дышать.

- Ну так и что же нам делать? Должен же быть какой-то выход? – Он опускает глаза. – Профессор?

- Извини, Гарри. Я провел большую часть последних двадцати лет… - он качает головой. – Извини.

Я неожиданно чувствую ненависть. Я ненавижу его. Их. Я ненавижу то, как они смотрят на меня. Я должен уйти отсюда. Пойти куда-то, но я не знаю, куда мне идти. И я все равно не смогу убежать от этого и от Волдеморта…

Он связан со мной струнами. Чертовыми струнами. Он внутри меня и я хочу умереть, но даже этого мне нельзя сделать. Потому что, если я умру, то сам сделаю так, что Волдеморта никогда не угрохают. Только если…

 
- Тогда убейте его. – Единственное логичное решение.

- Гарри…

- Мне же в любом случае придется умереть, правильно? Тогда лучше быть уверенным, что он сдох первым.

Дамблдор глубоко вдыхает. – Гарри, это несколько..

- Убейте! Его! – кричу я и быстро встаю, вырывая свою руку у Сириуса. Я должен уйти. Хоть куда-нибудь.

Куда-нибудь, где этого не было. Потому что это неправильно. Куда-нибудь, где он не сможет меня найти.

Я не знаю, сколько я ходил. Но я думаю, что я прошел каждый чертов коридор в этом замке, и бродил достаточно долго для того, чтобы зелье перестало действовать и у меня отчаянно заболела голова.

Мне нужны мои очки.

Реальность – забавная штука. Этой идиотской слабости в моем теле оказалось достаточно для того, чтобы отвлечь меня от факта, что во мне находится душа монстра. От того, что он управляет всем, что я делаю. Куда бы я не повернул, он все равно рядом. Дышит мне в затылок, шипит на меня своим пронзительным холодным голосом. Смотрит на меня.
 
А мне нужны мои очки.

Это единственная мысль, которая может занимать мое внимание, когда мое сердце колотится в висках. У меня нет собственной души, но астигматизм – он уж точно лично мой.

Итак, я иду в подземелья, в его комнаты, которые, если есть Бог, будут пустыми. Потому что я не хочу его видеть.

В очках или без очков.

Странно снова идти по этим коридорам. Я уже целую вечность не входил в его комнаты через дверь. Но теперь мой летучий порошок в моем сундуке, а сундук в его комнатах. Мое сердце колотиться от волнения, когда я подхожу к двери. А еще у меня кружится голова, потому что я плохо вижу и не ел уже черт знает сколько времени.
 
Что я ему скажу, если он там? Он уже знает обо всем?

Я вспоминаю, каким было его лицо, когда Дамблдор собирался мне что-то рассказать. По крайней мере, теперь я понимаю, что это был Большой Секрет. Я не могу представить себе Еще Более Большого Секрета. Тогда он не смог достаточно быстро сбежать из комнаты.

Я не могу сказать, что я осуждаю его за это. Я бы скорее съел свой собственный язык, чем сказал бы кому-нибудь, что в нем душа самого кошмарного создания в мире.

Я стучу. Сначала тихо, потом, не получив ответа, погромче. Я удивлен внезапным чувством разочарования. Я удивляюсь тому, что вообще способен что-то чувствовать, после того, как провел столько часов в состоянии полного оцепенения.
 
Оцепенение плюс головная боль.

Я толкаю дверь, и она открывается. В камине горит огонь, но в комнате такая тишина, как будто прошло несколько дней с тех пор, как в ней кто-нибудь появлялся. Я громко выдыхаю, чтобы пошевелить застывший воздух, потом иду в спальню, чтобы убедиться, что мои очки по-прежнему лежат на чайном столике. Я моргаю, надев их, и снова удивляюсь тому, как могут изменить жизнь два маленьких стеклышка.

Потом я иду в туалет, чтобы найти зелье, которое сможет избавить меня от этой ужасной головной боли. Сделав шаг, я чувствую, как что-то впивается мне в ногу.

- Черт бы все побрал. – Я прислоняюсь к стене и вынимаю из-под кожи осколок стекла. Опустив взгляд, и вижу остатки разбитой бутылки. Я хмурюсь и осторожно обхожу их, решив, что следующим моим шагом будет поиск ботинок. Я нахожу в шкафчике с лекарствами зелье от головной боли и с благодарностью его проглатываю. Когда я закрываю дверь шкафчика, я снова вспоминаю про повязку на своей шее.

Последняя попытка Волдеморта. Он не просто связан с моей душой, он еще может добраться до моего тела. Если бы это случилось не со мной, это было бы смешно. Нет, это не смешно.

Я осторожно развязываю и разматываю марлю, позволяя ей опускаться в раковину. Марля прилипла к моей коже, и на какой-то момент я чувствую благодарность за то, что каким бы я не был, я хотя бы не волосатый. Потом я с ужасом смотрю на шрам, который пересекает мою шею. Это похоже на небрежно разорванные половинки пергамента, которые кто-то попытался снова соединить. Это рана не выглядит лучше от толстого слоя желто-оранжевой заживляющей мази.

Я это сделал. Мой разум кружится, пытаясь найти точку опоры. Я с отвращением отворачиваюсь от зеркала и резко замираю, бросив взгляд на стекло на полу и заметив рядом скомканное полотенце. Я пытаюсь представить себе, как я это сделал. Подошел сюда и разбил бутылку специально для того, чтобы перерезать себе шею. А что, черт побери, делал он, когда я все это вытворял? И почему он меня не остановил?

Ко мне возвращается то удушающее ощущение паники, которое я уже испытал в кабинете Дамблдора. Я перешагиваю через осколки и иду к моему сундуку. Я открываю его, достаю футболку и джинсы. Мне нужно идти. Я не знаю, куда. Я засовываю в карман свою палочку и натягиваю носки, не обращая внимания на кровь, выступающую из небольшого пореза на ступне. Мне нужны мои ботинки.

Я не помню, где я их оставил.

Я направляю палочку на один из висящих на стене светильников. "Incendio." Я чуть не падаю на задницу, когда каменную стену опаляет мощная вспышка огня. Какое-то время я могу только ошеломленно стоять и глазеть на огонь, который, похоже, не собирается угасать. Я чувствую его жар на своем лице, и комната освещена ярче, чем когда-либо на моей памяти.

Я отмечаю про себя, что в следующий раз мне нужно быть осторожнее с использованием магии, и начинаю искать ботинки. И снова замираю, заметив на полу очень большое темное пятно. В центре этого пятна лежит его палочка. Просто валяется там. Брошенная.
 
Я осторожно приближаюсь к пятну и наклоняюсь, чтобы поднять его палочку, которая, как мне кажется, вся измазана…

Кровью, понимаю я. Моей кровью. Я тяжело опускаюсь на пол.

Все это вытекло из меня. Я оглядываюсь вокруг, ища то, что, я уверен, должно тоже здесь лежать. И я нахожу это, зазубренное и окрашенное красным. Свет проходит через него. Через кровь.
 
Мою кровь.

Я должен был умереть.

Я смотрю на стекло в моей руке, пытаясь найти в памяти хоть что-то, подтверждающее, что я сделал это. Я ничего не помню. Какая-то моя часть кричит, что я никогда не дал бы такому случиться. Что я боролся бы с ним и не позволил бы ему просто войти в меня. Как это могло случиться, будь все проклято? Я должен был умереть. Столько крови. Я должен был умереть, но не умер. Они снова спасли меня. Они спасли меня, чтобы я мог умереть когда-нибудь в следующий раз.

У меня скручивает желудок, и я съеживаюсь, прижав к себе колени, с палочкой в одной руке и обломком стекла в другой. Оно врезается мне в ладонь, но я не могу заставить себя его выбросить. Весь мир замкнулся на мне. Я все теснее и теснее сжимаюсь в комок. Я хочу исчезнуть.
 
Я не хочу исчезать.

Я не хочу умирать.

- Гарри, – сухой надломленный голос.

Я поднимаю взгляд, с трудом понимая, что у меня текут слезы.

Он с ужасом смотрит на меня.

Я помню, что он не любит эмоций. Но сейчас мне на это наплевать.

Но я поднимаюсь, потому что мне нужно уйти. Его взгляд устремляется на его палочку, которую я все еще сжимаю в руке. Я фыркаю и протягиваю ее ему.
 
Он делает шаг назад, вздрогнув, как будто я могу наложить на него проклятие. – Я нашел ее. Она лежала там. – Говорю я, и снова делаю шаг вперед. Его глаза фокусируются на второй моей руке, все еще тесно обхватывающей осколок. – Это я тоже нашел. – Я сую палочку ему в руку и отхожу, вытирая лицо майкой. – Я просто искал мои ботинки, - бормочу я.

- Под столом.

- Спасибо, - говорю я, и оглядываюсь через плечо. Он пристально смотрит на пятно на полу. – Вам нужно сказать домовым эльфам, чтобы они это отмыли. В смысле… оно очень бросается в глаза. – Я пытаюсь надеть кроссовки, но не могу справиться с этим без помощи рук. Я понимаю, что мне нужно положить стекло. Выбросить его. У меня нет никакой причины, чтобы продолжать держать его в руке. Но я не могу этого сделать, и я продолжаю тупо смотреть перед собой, как будто решение моей проблемы придет само собой. Но я все еще не могу напялить мои чертовы кроссовки.

- Извини.

Я не знаю, звук его голоса или сами его слова действуют на меня, как брызги холодной воды, но я вздрагиваю. Я открываю рот, чтобы ответить и, после двух безуспешных попыток, наконец говорю. – Я все еще здесь. – Мальчик, который снова выжил. Я фыркаю. – И по-моему, это я должен извиняться. Я залил кровью весь пол. – Я наклоняюсь, и пытаюсь попробовать удачи с одной рукой. После короткой борьбы, моя ступня проскальзывает в кроссовку. Я тут же хватаю вторую.

- Я не мог…не сделал… - ожесточенно шепчет он. – Это Дамблдор спас тебя.

Я уже чуть не кричу от отчаяния. Мне просто необходим чертов рожок для обуви. – Ну что же, - бормочу я, пытаясь засунуть внутрь ногу. – Я и не считал, что вы каждый раз должны быть героем. – Я выпрямляюсь и заставляю себя улыбнуться. Когда я поворачиваюсь к нему, он все еще продолжает тупо смотреть на пол, пятно на котором обладает какой-то нездоровой притягательностью.

- Мне нужно идти.

Он кивает – это кажется мне странным, потому что я даже не начал идти к двери. Я снова смотрю на пятно, от которого он не отводит взгляда, раздраженный и испуганный тем, что он не собирается бросать это проклятое занятие. Как будто я все еще лежу там и умираю.

Но ведь я еще не умер.

Я достаю из кармана свою палочку и направляю ее на пятно, бормоча очищающее заклинание. С нее срывается яркий луч света, который с громким взрывом ударяет об пол. Я машинально прикрываю голову руками. Когда дым и пыль немного оседают, я вижу, что Снейп стоит в той же позе.

- Извините, - очень быстро говорю я.

- Что ты хотел сделать, черт тебя побери?! – орет он.

- Ну.. э-э-э…убрать пятно? – Я опускаю руки и смотрю на пол. Вместо пятна там теперь расположилась довольно большая воронка. Я поворачиваюсь к нему, морща нос. – Крови больше нет, - сообщаю я.

Он скептически смотрит на меня.
 
- Извините, - снова повторяю я.

Он переводит взгляд на светильник, как будто в первый раз его видит. Я снова шепчу извинения, вдруг почувствовав себя полным идиотом. Потом он снова смотрит на меня, и его застывший взгляд сменяется привычным раздражением. Странно, но это успокаивает. – Где ты шлялся все это время?

Я пожимаю плечами. – Гулял. – Я пытаюсь распрямить плечи. – Мне просто нужно было чем-нибудь заняться. – Объясняю я.

Его глаза снова останавливаются на моей руке. Я неуклюже пытаюсь спрятать ее за спину.

- Выкинь это сейчас же. Ты никуда не пойдешь, - рычит он. – И положи куда-нибудь свою палочку. Пока ты никого не убил.

Я засовываю ее в карман.
 
Он выжидающе смотрит на меня.

С тяжелым вздохом, я бросаю осколок в мусорную корзину, стоящую около стола. Я слышу, как он звякает на дне. На моей ладони и пальцах остались мелкие порезы. Я сжимаю ладонь и смотрю на него.

- Если тебе нужно израсходовать нервную энергию, я предлагаю тебе убрать весь этот беспорядок, - говорит он, и показывает на слои пыли, покрывающий все вокруг. – Без магии, - уточняет он, подняв бровь, а потом поворачивается, чтобы выйти из комнаты.

- Куда ты идешь? – быстро спрашиваю я.

- Ругаться с умирающим человеком. Постарайся не натворить глупостей, пока я не вернусь, - он говорит это уже на ходу. Я слышу, как захлопывается дверь.

Я полагаю, что он пошел к Дамблдору и задумываюсь, всерьез ли он назвал его умирающим человеком. Не похоже было, чтобы он шутил.
 
Умирающий..

Я должен был догадаться. Так или иначе, я сталкиваюсь с этим всю жизнь.

Глава 13. Преодоление.

Я возвращаюсь в свои комнаты после того, как два часа убеждал своего злейшего врага в том, что вполне могу позаботиться о его крестнике. Конечно, на моей стороне были Волшебный Эквивалент Купидона и, что более удивительно, Самый Гениальный Оборотень. Я был вынужден признать, что Люпин вполне может быть самым умным из всех нас.

Еще одна причина, чтобы ненавидеть сам факт его существования.

Я замираю, когда вижу ЕГО, свернувшегося в кресле, закрывшего лицо руками. Его колотит. Похоже, до него дошло. Я подавляю желание развернуться, отправиться прямиком в кабинет Дамблдора и сказать Блэку, что я не могу с этим справиться.

— Гарри, — неловко говорю я.

Он всхлипывает. Я подхожу ближе, сжимаясь от сочувствия и страха, и опускаюсь на колени перед креслом. За годы я овладел разными вариантами общения с людьми - манипулирование, принуждение, запугивание, - но боюсь, что потерял способность успокаивать.

— Гарри, — повторяю я более громко и тянусь к его плечу.

Он сбрасывает мою руку и вжимается в кресло.

Я пытаюсь придумать, что можно сказать, чтобы улучшить ситуацию. Но она не станет лучше. Это важно. Изменилась его суть.

По крайней мере, для него.

Я сажусь на краешек стула. Он свернулся в клубок. Я пытаюсь убрать его руки с лица, но он кричит. — Прекрати! Не прикасайся ко мне! Как…

Слова прерываются очередным всхлипом. Я поднимаюсь и вижу, как он пытается вжаться в спинку кресла. Он глядит на меня красными распухшими глазами. — Ты давно знаешь? — выдавливает он.

Я расправляю плечи, защищаясь от обвинения в его глазах. — Достаточно давно, чтобы не обращать на это внимания. — У меня такое ощущение, как будто этот разговор уже происходил.

— Как давно? — настаивает он и шмыгает носом.

— С тех пор, как начал учить тебя аппарированию.

Он съеживается и хрипит. — И ты… как ты мог ко мне прикасаться? Ты же знал… Как? — он вздрагивает.

Я смотрю на него, потрясенный его ненавистью к себе. Я должен что-то сказать. Я должен сказать ему, что мне все равно, чья душа в него вселилась. Я должен его убедить. Успокоить.

— Пойдем, — я протягиваю ему руку. Он смотрит на нее, не веря моему великодушию. Его невеселый смех снова превращается в рыдания, и он опускает голову.

Я стискиваю зубы, удерживая остатки своего терпения. Вот она, та причина, по которой я не пытаюсь успокаивать людей. Меня очень, очень раздражает, когда мои усилия оказываются напрасными. — Слушай, ты можешь сидеть здесь, задыхаясь от ненависти к себе, а можешь пойти и прилечь со мной.

Он поднимает голову, потрясенно глядя на меня. Он снова шмыгает носом и недоверчиво смеется. — Ты что, спятил?

Я смотрю на него так, чтобы ему стало ясно, что я вполне серьезен, и если кто-то здесь и спятил, так это он. Я снова протягиваю ему руку. Он смотрит на нее с подозрением, потом переводит взгляд на меня. Он вытирает слезы ладонью. Я не дышу. На мгновение мне начинает казаться, что это сработает. Но он снова кривится и отворачивается, уткнувшись лицом в спинку кресла.

Я разочарованно вздыхаю.

Я попробовал доброту. Я попробовал настойчивость. Теперь я сделаю все по-своему.

— Отлично. Проведи весь остаток жизни в ненависти к себе. Если ты ждешь, что я присоединюсь к хору, поющему "Ах, этот бедный мальчик", ты глубоко заблуждаешься. Я согласен, это ужасно. Но у тебя есть выбор, не так ли? Принять это или убить себя. А если твоя смерть вызовет вечные неприятности, так это не твоя проблема. Ты ничего не обязан волшебному миру. — Он и правда не обязан. Но я надеюсь, что он сам так не считает.

Он не смотрит на меня, но прекращает всхлипывать. Это обнадеживает. Когда ничего не помогает, нужно сменить жалкую беспомощность на праведный гнев. Это вытянет из глубин жалости к себе гораздо быстрее.

— А теперь прошу простить меня, я собираюсь принять душ и лечь спать. Последние три дня были самыми несчастливыми в моей жизни, и я хотел бы забыть о них, чтобы справиться с тем, что мне еще предстоит.

Я замолкаю на мгновение, ожидая какой-то реакции. Гнев. Негодование. Что угодно. Я не получаю ничего и молча ухожу в свою спальню. Я замечаю, что он не навел порядок, и не забываю покоситься на воронку на полу. Я все еще не понимаю, как можно освободить столько энергии за одну ночь. Усиление магических способностей после этого закономерно. Но такого я не ожидал. Думаю, что Дамблдор имел отношение к этому, но когда я его об этом спросил, он глупо улыбнулся и предложил мне чаю. Я иду в ванную. Что-то хрустит под ногами.

Осколки стекла.

Чтоб Волдеморт сдох тысячу раз медленной смертью. 

А может быть и нет. Я навожу порядок и раздеваюсь. Горячие струйки воды бьют по моим мышцам, которые настойчиво напоминают мне, что я постарел. Я прислоняюсь к стене и пытаюсь понять, как Дамблдору снова удалось уйти от разговора о силе Поттера. Он замечательно умеет делать это так, что я даже не успеваю понять, что меня одурачили. Полезное умение. У меня никак не хватает терпения этому научиться. Мне проще попросить кого-нибудь убираться и не совать нос в чужие дела. Не так красноречиво, но эффективно. Чаще всего.

Я пытаюсь думать о том, что завтра мы встречаемся, чтобы обсудить дальнейшую судьбу Поттера. Где он должен будет выбрать — вернуться "домой" или остаться со мной. Если он решит уехать, тем лучше. Но, как прекрасно знает старый мерзавец, я буду здесь, если он решит остаться.

Я набираю в ладонь шампунь и начинаю мыть голову. Уход за телом. Скучное занятие. Мир может катиться к черту, а мы все еще должны тратить время на умывание.

Я слышу, как открывается занавеска, и открываю глаза. Я подавляю абсурдное желание чем-нибудь прикрыться. Это действительно смешно, учитывая, сколько времени я провел обнаженным рядом с мальчиком, который сейчас глядит на меня красными заплаканными глазами.

Мой свирепый взгляд в сочетании с шапкой мыльной пены у меня на голове абсолютно бесполезен. Он делает шаг и прижимается ко мне, обнимая за плечи. Я испуганно отступаю, потом сдаюсь и обнимаю его.

— Ты бесчувственный мерзавец, — говорит он.

— Это часть моего имиджа, — вздыхаю я и зарываюсь лицом в его мокрые волосы.

***

Мы вшестером сидим в кабинете Дамблдора, слушая тяжелое дыхание старика, пока он рассматривает нас. Не понимаю, что здесь делает Люпин. Как будто знание о секрете сделало его членом тайного общества.

Поттер сидит справа от меня, не глядя ни на кого и пощипывая ткань своих джинсов. МакГонагалл сидит слева от меня, прямая и величественная, отделяя меня от человека, который без сомнения хотел бы оторвать мне голову за то, что мне поручили заботиться о мальчике летом.

Все мы выжидающе смотрим на Дамблдора, который тяжело вздыхает. — Минерва, я думаю, что мы могли бы попить чаю. — Все разочарованно выдыхают.

Если МакГонагалл и кажется странной просьба о чае, она не показывает вида. Она делает движение палочкой, и перед стариком появляется чайный сервиз. На его лице возникает выражение огромного облегчения, когда он начинает наполнять чашки — каплю за каплей, черт бы его побрал. Когда он заканчивает шестую чашку, я готов прыгнуть через стол и задушить его. Он становится все более раздражающим, приближаясь к смерти.

Как только каждый получает свою чашку, он говорит. — Думаю, что лучше всего для Гарри будет продолжить обучение по обычной программе. — Он улыбается.

МакГонагалл раздраженно отвечает. — Альбус, в данных обстоятельствах я…

— Что ты говоришь, Гарри? — перебивает он разъяренную женщину.

ОН выглядит удивленным, что кто-то обратил на него внимание, и немного разочарованным, что его попытки остаться незамеченным не принесли плодов.

— Мне все равно, — говорит он, пожимая плечами, и снова возвращается к попытке разобрать свои брюки по ниточкам.

Я не могу определиться, веселиться мне или чувствовать раздражение.

МакГонагалл встает и свирепо смотрит на Дамблдора, прежде чем перевести смягчившийся взгляд на Поттера. Она ставит чайную чашку в центр нашего полукруга. — Мистер Поттер, пожалуйста, поднимите в воздух эту чашку.

Он хмурит брови и достает палочку. Он бросает на меня неуверенный взгляд, и я еле сдерживаюсь, чтобы не спрятаться под стулом от одной мысли об этом. Он вздыхает и концентрируется. — Wingardium Leviosa.

Хотя он едва прошептал слова, чашка летит в потолок и разбивается. МакГонагалл заставляет осколки замереть в воздухе, прежде чем они свалятся нам на головы. Все остальные осторожно выглядывают из-за поднятых над головой рук.

Дамблдор весело смеется. Он точно выжил из ума.

После того, как осколки тщательно собраны, МакГонагалл садится с довольным выражением лица. Поттер убирает палочку в карман, отчаянно краснея и шепча извинения.

— Возможно, несколько дополнительных занятий, — предлагает Дамблдор. — Всем студентам требуется время, чтобы привыкнуть к свое новой силе.

— Привыкнуть? Альбус!

— Дай ему несколько дней, Минерва. Все устроится.

— Сэр, — тихо говорит Поттер. — Может быть… может быть, она права. Я правда могу кому-нибудь навредить. — Он сосредоточенно кусает губы.

— Ерунда, Гарри. Через некоторое время все наладится. — Его уверенный тон меня настораживает. Если бы у старика хватило сил подмигивать, он бы так и сделал. Странно. Он не встречается со мной взглядом, и смотрит на остальных. — Конечно, может понадобиться дополнительная подготовка. Думаю, что обычная программа не может предложить всего, что нужно Гарри.

Справа от себя я отчетливо слышу скрежет зубов. Однако его лицо спокойно. Угрюмое, но спокойное.

Люпин откашливается. — Я могу работать с Гарри вне класса. То есть если он этого захочет.

Он никак не реагирует. Его челюсть упорно двигается.

— И я могу, — предлагает МакГонагалл. — Но боюсь, что между занятиями и квиддичем него не останется времени…

— Я ушел из команды, — говорит он и продолжает скрипеть зубами, не обращая внимания на воцарившуюся тишину.

— Гарри, ты… — Блэк замолкает, встретившись взглядом с холодными зелеными глазами.

Я сам начинаю скрипеть зубами. Может быть, когда-нибудь я буду аплодировать ему за то, что он наконец понял, что это чертов спорт есть пустая потеря времени, но сейчас его решение продиктовано скорее покорностью судьбе. Но я молчу. Это его выбор.

МакГонагалл вздыхает и говорит. Конечно, мистер Поттер, мы не можем обязывать вас оставаться в команде, но я не вижу никаких причин…

— Слушайте, это не важно, ладно? — он встает. — Все не важно.

Он быстро выходит, и я слышу его сердитые шаги в коридоре.

Дамблдор опускает голову на руки и грустно смотрит в свой чай. В комнате повисает напряженная тишина. Через минуту он берет со стола кусок пергамента, смотрит на него, проводит пальцем и говорит — Он вернулся в темницы.

— Мы не должны были говорить ему, — бормочет Блэк, опуская голову и взъерошивая волосы.

— Ты ничего не сказал, Северус.

Я долго смотрю на старика, не зная, что ответить. Я ничего не сказал. Мне нечего к этому добавить. Я поднимаюсь. — Я согласен с мальчиком. Это все не важно. Вы хотите взвалить на него ответственность, с которой он не справится. Это слишком много, Альбус.

Гнев, кипящий во мне, не слышен в моем голосе. Вслед за Поттером я иду к двери.

Пусть они сами решают судьбу мальчика. Моя обязанность сделать его существование переносимым.

***

— Они ждут, что я его убью, да?

Его голос доносится откуда-то издалека, когда я вхожу в комнаты. Я иду на звук и обнаруживаю его свернувшимся на кровати. Я скидываю ботинки и ложусь рядом. — Не важно, чего они ждут.

— Но как они могут ожидать от меня…

—Я думаю, что Дамблдор вбил себе в голову, что только ты имеешь право это сделать, — говорю я, чувствуя нелепость того, что я должен объяснять логику старика. Я и свою-то понять не могу.

Я слышу прерывистый вздох и смотрю на него. Его лицо мокрое.

Но он хотя бы перестал кривиться. Я вижу, как по его носу ползет капля, за ней другая, они сливаются и падают в увеличивающуюся лужицу на подушке. За ними уже следует новая, зависнув на мгновение перед падением.

Поддавшись какому-то странному порыву, я протягиваю руку и вытираю ее. Он открывает глаза.

Я чувствую себя полным идиотом.

— Я не хочу умирать, — шепчет он.

Я поворачиваюсь на спину и начинаю разглядывать потолок, пытаясь совладать с ужасной тяжестью в груди. У меня перехватывает дыхание, и я не в силах что-то сказать. На меня наваливается тяжесть несправедливости. Он не хочет умирать. И он не должен. Он даже думать об этом не должен. Он должен быть молодым и понятия не иметь о том, что что-то может ему навредить. И это не честно, что он должен съеживаться на кровати, размышляя о вещах, гораздо более серьезных, чем думают нормальные семнадцатилетние мальчики. 

О чем думают нормальные семнадцатилетние мальчики?

Секс и квиддич. Я так думаю, но не уверен. Я никогда не был нормальным семнадцатилетним мальчиком.

В семнадцать лет у меня была своя цель. Я хотел умереть.

Он не хочет.

— Так и не надо, — шепчу я, закрывая глаза.

Он хмыкает в ответ и придвигается ближе ко мне. Он медленно протягивает руку и кладет ко мне на грудь. Я чувствую, как колотится мое сердце.

— Все нормально?

Я понимаю, что его вопрос касается меня и его, и это кажется мне глупым. Я накрываю его руку своей и пытаюсь вспомнить, почему это когда-то могло быть не нормальным.

— А что ты думаешь?

— О чем? — спрашиваю я.

— Ты думаешь, это должен быть я?

Я думаю. Если согласиться с Дамблдором, то он заслужил честь избавить мир от этого чудовища. После всего, что этот зверь сделал с его жизнью, Гарри заслужил право на месть. Но я не думаю, что мальчик готов принять ту же позицию. И он не готов к ответственности, которая свалится на него с этим заданием. Если он проиграет…

Если он победит…

— Просто радуйся тому, что ты не должен принимать решение прямо сейчас, — говорю я. Надейся, что ему никогда не придется его делать — вторит мой внутренний голос.

Он фыркает и прижимается ко мне еще сильнее, так, что я чувствую движения его груди при каждом вздохе. Его губы касаются моего плеча, теплые даже через ткань.

— Спасибо, — говорит он.

Я забываю спросить, за что он меня благодарит.

Воспоминания о кошмаре его совершеннолетия были заботливо подавлены памятью, и страхи побеждены радостью от того, что он все еще жив. Теперь я вспомнил, почему все это прекратилось в первый раз. Я вспомнил, почему он ушел, и, что более важно, почему я обещал себе больше никогда не попадать в это положение.

Это положение: удобно расположившись в кресле, он свернулся у моих ног, как большая кошка, положив подбородок и руки мне на колени. Я глажу его по голове. Теперь даже мысль о том, что я мог видеть его с другим мальчиком, кажется нелепой. Даже более нелепой, чем мысль о том, был ли он еще с кем-нибудь. Глупо ревновать из-за этого. Это не важно.

По крайней мере, это не должно быть важно.

В этом нет смысла. Меня не так волнует то, что он должен умереть и, как говориться, прорасти к нам травой, но он должен был как-то реально позаботиться о маленьком негоднике, который настолько усложнил мою жизнь.

Я улыбаюсь над нелепой мыслью и трясу головой.

— Над чем ты улыбаешься? — спрашивает он, и его губы растягиваются, как будто только ждут повода, чтобы улыбнуться.

— Это не улыбка, мистер Поттер. Это гримаса боли.

Он фыркает и кладет голову на прежнее место. Я продолжаю теребить его волосы.

— Ты такой странный, — вздыхает он. — И это часть твоего имиджа. — Он смеется и поднимается. — Я собираюсь принять душ. — Он потягивается.

Я прикидываю, было ли это предложением, и тут же выкидываю эту мысль из головы. Неважно, я бы все равно его не принял. Хотя у меня есть почти письменное разрешение директора.

Нынешнего директора, напоминаю я себе, и острая боль пронзает желудок. Вечно сующий нос не в свое дело старый мерзавец. Кто его просил заботиться о моей душе?

Проблема романтиков в том, что они и правда верят, что любовь сильнее всего на свете. Что ради нее стоит жить и умирать. Что любовь отличает пустую жизнь от полноценной.

Чушь. Они забывают о том, что из-за нее люди сходят с ума. Они живут ради этого жалкого чувства, а потом, когда его теряют, высыхают и умирают в мучениях. В пустоте.

Это привязанность. Глупая привязанность к кому-то. Когда человек к кому-то привязан, он теряет свою свободу. Мы даем другому человеку возможность разрушить мир, так заботливо создаваемый нами вокруг него. А когда центр мира исчезает, реальность превращается в хаос.

Трудно строить свой мир вокруг непостоянного чувства. Мне хватает холодной горечи. Зависимость, несчастье… Одиночество легко поддерживать, пока не появляются назойливые дураки с благими намерениями.

Или нуждающиеся в заботе мальчики с душой монстра.

Черт.

Я пристально смотрю в огонь, пытаясь смириться с тем фактом, что пока мальчик жив, моя жизнь никогда не будет спокойной. И игнорирую тот факт, что я не спешу изменить это. Тут до меня доходит, что я подозрительно долго не слышу шума воды. Вообще ничего не слышу, если сказать точнее. Я пытаюсь выбросить из головы беспокойство по этому поводу. Он может просто ничего не делать. Или заниматься вещами, которыми его сверстники занимаются в ванной — мастурбировать или ковырять прыщи. Мысль о первом намного приятнее.

Я пытаюсь не обращать внимания, но с каждой секундой беспокойство растет, пока у меня не появляется ощущение, что мои внутренности набиты флоббер-червями. Я поднимаюсь.

Покой, ага — думаю я, пока иду в ванную. Я стучу в дверь.

Тишина.

Я пытаюсь открыть ее, но что-то мешает… тело.

— Поттер?

Тишина.

— Гарри?!

— Черт. — Стон.

Я чуть не падаю от смеси облегчения, паники и возбуждения. — Какого хрена… — кричу я и замолкаю от растущего гнева и страха. Я поддаюсь импульсу и падаю на пол, обхватив голову руками. Я слишком стар для этого.

Он выползает из-за двери, раздетый до пояса, брюки до половины сняты. Он отпинывает их в сторону и садится рядом со мной, выглядя таким же обалдевшим и сумасшедшим, каким я себя чувствую.

— Что случилось? — спрашиваю я, как только мне дается вернуть желудок на место.

Он качает головой. — Я не знаю Я… мне было больно. — Он тянется рукой к груди. — Потом как будто у меня взорвалось сердце, и я упал. — Он смотрит на меня выжидающе, как будто у меня может найтись ответ. У меня его нет.

— Ты в порядке? — спрашивает он со смущенной улыбкой. Он убирает волосы с моего лица, задевая меня пальцами по щеке.

— Ты меня когда-нибудь убьешь, — бормочу я, успешно подавляя желание прижать его к себе и держать, пока я не успокоюсь, что он жив и будет жить всегда.

Увы…

— А ты в порядке? — спрашиваю я.

Он кивает. — Это было странно. — Он почесывает грудь, кожа краснеет, и он убирает руку. Я вижу… что-то…

— Что это? — я наклоняюсь, чтобы разглядеть проступающий на раздраженной коже рисунок.

— Что? — он опускает взгляд.

— Звезда, — отвечаю я. В центре его груди. Рисунок быстро угасает, и кожа возвращается к нормальному виду.

— Здесь началась боль, — говорит он. — Как будто меня кто-то ущипнул. — Его голос хрипит от паники.

Я замираю. — Сейчас ты что-нибудь чувствуешь?

— Немного пощипывает, — он сгибает пальцы.

И вдруг все встает на свои места. Я прислоняюсь к стене и поджимаю колени к груди.

— Мы скажем Дамблдору?

Чай. Его уверенность, что все образуется. Как мальчику удалось освободить столько энергии всего за двадцать часов.

— Северус?

*Все, что я мог дать мальчику, я дал*

Ублюдок. Сумасшедший, старый, невыносимый…

— Северус, мы должны сказать директору, — настаивает он.

Я опускаю голову на колени и смеюсь.

Он ушел.

— Он уже знает.

Глава 14. Силы.

Дамблдор умер, а мир все еще существует.

Чудеса вечны.

Конечно, насколько – вряд ли кто-то может догадаться. Где-то в Британии Волдеморт широко ухмыльнулся. Остальные пребывают в оцепенении и онемении, пытаясь не развалиться на кусочки под давлением всего того, о чем мы предпочитаем не говорить.

А может быть, все это касается только меня.

Остальные собираются идти на поминовение. Уникальное событие. Чествование одного из величайших колдунов из когда-либо живших на свете. То, что этот человек умер, практически превратившись в сквиба, не так забавно, как могло бы быть.

- Я пойду.

- Гарри, я знаю, как сильно ты этого хочешь, и я действительно тебя понимаю. Но это не…

- Я пойду.

- Это не безопасно.

Я не вмешиваюсь в борьбу между упрямым подростком и его крестным. Я благодарен тому (кем бы он ни был), кто решил сделать меня геем и, следовательно, особью, не склонной к воспроизводству.

- Сириус, меня не хрена не волнует безопасно это или нет. Я просто пойду на эту проклятую погребальную церемонию.

- Снейп! Скажи что-нибудь.

Я перевожу на него взгляд. – Нет. – И я снова продолжаю смотреть на огонь.

- Спасибо, - раздраженно бросает Блэк.

Я киваю в знак ответной благодарности, желая только одного – чтобы эти двое оставили меня наедине с моим горем. Главное, чтобы убрался Блэк. Сам мальчик превратился в такую же часть этих комнат, как и камин, в который я смотрю, не отрываясь. Он не причиняет мне беспокойства.

Блэк тяжело вздыхает от своего поражения, но все же предпринимает последнюю попытку уговорить настырного мальчишку. – Дамблдор ни за что не разрешил бы этого.

- Дамблдор ни за что не позволил бы тебе войти сюда.

Я даже слегка улыбаюсь от гордости. Нахальный паршивец. Конечно, я никогда не позволил бы этому ублюдку переступить мой порог, если бы не настойчивое требование МакГонагалл.
 
- Прекрасно. Но в толпу ты не полезешь. Ты будешь стоять в стороне, но так, чтобы я все время тебя видел. И…, - он замолкает. – Боже, я становлюсь похожим на свою мать.

Гарри фыркает. – Пойдем, мамочка, - говорит он, и берет его за руку. – Ты уверен, что не хочешь пойти? – спрашивает он меня.

 Я раздраженно ворчу в ответ. Он грустно улыбается, и они поворачиваются к двери.

Я смотрю, как они выходят, стараясь заглушить ноющую тревогу. Блэк абсолютно прав, хотя я и не захотел открыто с ним соглашаться. Это глупый риск – позволить ему пойти в такое людное место. Но я не захотел его останавливать. Он может поступать так, как ему нравиться. Он заслужил это право.

И в любом случае, нет ничего хорошего в том, чтобы держать его здесь. Куда бы он ни пошел, и какие бы меры безопасности мы не предпринимали, он все равно под угрозой. Постоянно.

Конечно, послать его в толпу людей, каждый из которых может быть его врагом, равносильно тому, чтобы заставить его крутиться перед глазами Волдеморта, повесив на шею табличку с надписью «Прокляни меня». Один человек. Нужен только один человек, которому нужно только достать палочку и сказать два слова, чтобы погрузить мир в вечный ужас. Не говоря уже о том, что жертва, принесенная человеком, которого сегодня оплакивают, станет напрасной.
 
Не удивительно, если МакГонагалл знала, что сделал Дамблдор. Это объясняет, почему она упорно настаивала на том, чтобы мальчик занимался отдельно от остальных студентов. И научился пользоваться той огромной мощью, которая теперь у него в распоряжении. Как и предсказывал Дамблдор, все само становится по своим местам. Сейчас он уже может выполнить несложные заклинания почти без сопутствующих разрушений. Еще немного практики, и это тоже пройдет.

Я хотел бы знать, планировал ли старик все это. Он всегда все планировал. Я полагаю, ему нужно было найти заклинание. Или создать его. Тут до меня доходит, что магия, использованная им для этого, должна быть очень похожа на ту, с помощью которой создается Знак Мрака. Но вот дальнейшее воздействие может быть совсем другим.
 
Вместе со Знаком Мрака энергия не передается. Наоборот, сила помеченных колдунов доступна Волдеморту, хотя он и не может забрать ее полностью. К счастью для нас. Нам не доступна никакая часть его мощи. Мне кажется, что процесс, с помощью которого Дамблдор ускорил освобождение энергии мальчика, впечатав магию в рисунок на его коже. Я вздрагиваю при воспоминании о боли, которая сопровождает этот процесс. Но как Дамблдор ухитрился передать ему свою собственную силу, я не имею никакого представления.

Это объясняет состояние, в котором я его нашел. Я думаю, что боль должна быть не меньше, чем при отделении души от тела.

И Гарри не расспрашивал меня об этом подарке.

Гарри Поттер, вечная жертва человеческого великодушия. Сегодня мы оплакиваем еще одного человека, пожертвовавшего своей жизнью, чтобы сохранить жизнь мальчика. Конечно, он ничего не знает о том, насколько многим обязан Альбусу. Он знает только то, что высвобождение магии было ускорено, чтобы он остался недосягаемым для Волдеморта. Он знает, что Дамблдор вложил часть своей энергии в метку. Другими словами, он знает достаточно для того, чтобы чувствовать себя в чем-то ответственным за смерть директора. Я не собираюсь быть тем человеком, который обременит его остальной информацией.

Даже если не принимать во внимание то, что, по-моему, с мальчика и так достаточно, у Дамблдора были причины не рассказывать об этом никому. Пока мальчик и сам не знает, насколько увеличилась его мощь, Волдеморт тоже не сможет узнать об этом. И если придет время, когда им придется встретиться в последней битве, я полагаю, Волдеморта будет ожидать весьма неприятный сюрприз.

Это если он не успеет первым удивить Гарри.
 
Мой желудок снова сводит от ужаса.

Я повторяю себе, что он там с Блэком и Люпином.

Не сказал бы, что это меня успокаивает.

*******

Мы стоим с краю – Люпин слева от меня, Сириус справа. Никто из них не слушает, что говорит старый колдун, который стоит в центре.

Я никогда не был на поминальных церемониях, но представлял я их себе по-другому. Во-первых, на кладбище. И мне казалось, что там же должно лежать тело. И могильный камень, на котором написано - Альбус Дамблдор, с такого-то года до 12 августа 1997; покойся с миром. Вместо того чтобы поставить там гроб с телом, они принесли дерево — что угнетает значительно меньше.

Толпа покачивается, потому что люди переминаются с ноги на ногу, изо всех сил стараясь терпеливо стоять, пока старик продолжает говорить речь, которую я перестал слушать полчаса назад. Полуденное солнце безжалостно жжет колдунов, одетых в траурные черные мантии.

Я решил, что не хотел бы никаких поминальных церемоний, когда умру. Я не хотел бы, чтобы какие-то парни из международной федерации, или откуда бы они не были, представляли мою жизнь как ряд разных достижений.
 Он был Мальчиком Который Выжил. Потом он был Мальчиком Который Умер. А еще он был Самым Молодым Ловцом Столетия и Хранителем проклятой души Того-Кто-Не-Должен-Быть-Упомянут.

Думаю, нет.

Толпа неожиданно приходит в движение, и я отступаю назад. Сириус и Ремус хватают меня за руку. – Что сейчас будет? – Шепчу я краем рта.

- Благодарственная церемония, - шипит Сириус.

- Что? – ответ мне не помогает.

В полной тишине все становятся кругами вокруг молодого деревца. Я, как и все, держу голову склоненной, но чувствую себя немного глупо. Я думаю, что остальные могут молиться, но я не уверен, молятся ли колдуны. Я смутно помню, что Дурслеи ходили в церковь, но они никогда не брали меня с собой. Не скажу, что я об этом жалел. Я помню, что Дадли для этого втискивали в неудобный на вид костюм и как следует приглаживали ему волосы.

Мои мысли прерывает дрожь, пробежавшая по моему телу. Воздух дрожит от сосредоточения магии. Я слегка приподнимаю голову, изучая людей, стоящих вокруг меня. Некоторые стоят молча, с закрытыми глазами. Другие шевелят губами, шепча какие-то слова.

 В воздухе возникает скрипучий звук, который нарастает, как ветер, хотя воздух остается таким же неподвижным и горячим. На нас падает огромная тень, как будто солнце закрыла большая грозовая туча. Я поднимаю взгляд и удивленно вытаращиваю глаза при виде дерева, разрастающегося над толпой. Оно раскидывает свои ветви, становясь все выше и выше. На его серых ветвях распускаются над нашими головами серебристо-зеленые листья, закрывая толпу от солнечного света.

Мне приходит в голову, что все могли молиться, чтобы появилась тень. Но, скорее всего, нет.

Постепенно, он круга отделяются небольшие группы людей, которые отходят к краю, продолжая что-то шептать. Остальные продолжают делать то, что делали до этого. Я догадываюсь, что они как-то заставляют дерево расти. Люпин берет меня за руку, и я делаю шаг назад. В это время кто-то берет за руку Сириуса, снова замыкая круг.

- Что это? – спрашиваю я, придвигаясь ближе к Люпину, чтобы не мешать Сириусу, который, как мне кажется, еще не закончил.

- Благодарственная церемония.

- Да, но… Что вы делаете? – Я морщу нос, чувствуя себя ужасным невежей. Кажется, предполагается, что об этом я должен знать.

Удивленный взгляд на его лице подтверждает мои мысли. – О, - он хмурит брови, - ладно, как бы это… ты думаешь обо всем, что связано у тебя с человеком, с которым ты прощаешься. Обо всем, что он сделал, чтобы помочь тебе и обо всем хорошем, что он принес в твою жизнь. И ты благодаришь его за это.
 
- А дерево?

Растет. Оно называется Благодарственное Дерево. Что-то вроде памятника человеку. Всему доброму, что он совершил в жизни. Тому, насколько мы благодарны судьбе за то, что знали его. – Он отводит глаза и грустно вздыхает.

- О. – Я поднимаю голову и отступаю назад, чтобы видеть эту штуку целиком. Оно продолжает расти, хотя медленнее, потому что круги становятся меньше. Я думаю о том, что мне стоит вернуться назад и присоединиться к остальным, раз теперь я знаю, что делать. Но как только я решаю это сделать, Сириус выходит из круга.

Люпин хлопает меня по плечу. – Я сейчас вернусь, - говорит он, кивнув Сириусу перед тем, как подойти поговорить к какой-то небольшой группе людей. Сириус начинает пробираться ко мне, когда вежливую тишину нарушает голос полной пожилой ведьмы, - Сириус Блэк! – Он поворачивается и оказывается заключенным в ее объятия.

- Здравствуйте, миссис Бартелби, - слышу я его слова.

- Ах! Сириус! – Она чмокает его в щеку и улыбается. – Ах! – она снова прижимает его к себе, из-за чего он даже немного теряет равновесие.

Я снова смотрю на дерево, жалея, что не знал, что должен был благодарить его. Плохо, что никто не догадался рассказать мне обо всем заранее. Я не думаю, что в Хогварце нашлось бы достаточно места для того, чтобы вместить всю мою благодарность. Я молча извиняюсь перед ним и оглядываюсь вокруг, ища, где бы присесть. Я замечаю в стороне от толпы дерево, которое достаточно близко, чтобы Сириус мог видеть меня, и направляюсь к нему.

- Гарри? – говорит Сириус.

- Я буду здесь.

Он кивает.

- Это …, - слышу я удивленный шепот женщины. Потом причитания продолжаются. – Ах!

Сидя в прохладной тени, я могу спокойно любоваться деревом Дамблдора. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел такое большое. Я думаю, таких вообще не бывает. 

Я должен был поблагодарить его, когда он был жив. Я чувствую себя ужасно виноватым за то, как глупо я вел себя в последний раз, когда я его видел. Я был очень расстроен. Но после всего того, что он сделал для меня, я не имел права так ужасно вести себя по отношению к нему.

И все равно, какая-то часть меня считает, что это он во всем виноват. Если бы меня не привезли сюда, ничего из этого не произошло бы. Я бы жил нормальной жизнью. Довольно жалкой жизнью с Дурслеями. Но, тем не менее, нормальной.

Но это тоже не так. Все равно у меня была бы душа Волдеморта. Волдеморт мог бы уже давно убить меня. И какая-то презренная часть меня задумывается, действительно ли это настолько плохо.

Я тереблю траву под ногами, ненавидя себя за подобные мысли. Потом я поднимаю голову и вижу, как Сириус беспомощно глядит на меня через плечо. Три пожилые ведьмы окружили его, и теперь то бурно жестикулируют, то сочувственно похлопывают его по плечам. Сириус виновато улыбается мне и снова поворачивается к ним.

Я слышу сзади звук шагов.

- Мистер Поттер. – От этого ровного холодного голоса, у меня по спине пробегают мурашки. Я вскакиваю, и вижу, как он выходит из-за дерева. Драко идет следом, презрительно усмехаясь. Я стараюсь не показать своего страха, сжимаю зубы и смотрю Люциусу Малфою прямо в глаза.

- Что вы здесь делаете? – Я заставляю свой голос звучать спокойно. Я готов вылезти вон из кожи, чтобы у меня это получилось. Сириус все еще разговаривает с теми женщинами. Через несколько секунд он снова повернется, чтобы посмотреть на меня. Через несколько секунд он увидит. Или Люпин. Хоть кто-нибудь.

- Я не мог упустить возможность заплатить дань уважения к покойному, великому Альбусу Дамблдору, - говорит он с притворной улыбкой.

Его голос проникает мне под кожу, заставляя болеть шрамы, о которых я давно заставил себя забыть. Вдруг мне кажется, что опять чувствую его горячее тошнотворное дыхание на своей шее и слышу, как он шипит мне в ухо. Я хочу отступить назад, но мне мешает дерево. Мои ногти беспомощно царапают кору.

Сейчас он повернется. Он увидит.

- О, дорогой мой, - тяжело вздыхает он. – Что же это ты опять с собой сделал? – Рука в черной кожаной перчатке тянется ко мне. Его пальцы прикасаются к моему подбородку, поднимая его и отводя в сторону, а другой рукой он проводит вдоль неровного шрама на моей шее.

Я хочу закричать, но не могу раскрыть рот, и не могу убежать, и если только он повернется….

Я зажмуриваюсь и прижимаюсь затылком к грубой коре дерева.

- У тебя есть привычка заполучать шрамы в самых неподходящих местах.

- Если ты еще раз до него дотронешься, я убью тебя, – рычание Северуса пробивается сквозь охватившую меня панику, и я чувствую боль в легких, когда снова начинаю дышать. Я все еще не открываю глаза, потому что не хочу видеть его. Его бледное лицо и ядовитую усмешку. Его глаза, которые скользят по мне, вспоминая.

Вспоминая...

Я хочу домой. Я хочу, чтобы Северус отвел меня домой.

****

Я стою, ненавидя себя за то, что подошел к двери, ведущей в этот коридор. Каждый новый шаг по направлению к западному внутреннему двору, в котором проходит церемония с деревом, вызывает у меня все большее и большее отвращение к себе. Но я не виноват. Защищать этого негодника стало второй натурой, несмотря на бесполезность этого занятия.

Я должен подчиниться моим инстинктам. Я вздрагиваю при мысли о том, что случилось в прошлый раз, когда я их проигнорировал. Что-то не так. А если все нормально, и я просто стал ярко выраженным параноиком, я устрою себе мысленную порку по полной программе.
 
Между тем я останавливаюсь и незаметно наблюдаю за происходящим из-за угла. Лишняя пара глаз не повредит. И никто не узнает, на какие идиотские поступки я теперь способен.

- Северус!

Вот черт.
 
- Минерва, - рявкаю я в ответ и иду дальше.

Она идет за мной по пятам. – Я думала, что ты не собираешься появляться на…как ты это назвал? Совместное рыдание?

- Минерва, я понимаю, что как новый директор ты должна взять на себя обязанности Альбуса. Но стоит ли тебе принимать на себя роль вечной занозы в моей заднице? – Я не останавливаюсь, когда она замирает на месте, и не оборачиваюсь, чтобы увидеть эффект, произведенный своим заявлением.

- Снейп! – Я прекрасно ее слышу, но все равно не останавливаюсь. – Северус Хейви Снейп, прекрати это немедленно.

Как насчет использования второго имени, чтобы заставить дрожать от страха ребенка, который все еще жив внутри тебя? Я резко поворачиваюсь, раздраженно подняв брови. Мне нужны все остатки моего чувства собственного достоинства, чтобы не сжаться под ее разъяренным взглядом.

- Тебе может быть удавалось одурачить Альбуса, но я еще не в том возрасте, чтобы считать забавным твое вздорное поведение. Тебе придется разговаривать со мной с тем уважением, которого я заслуживаю.

Я несколько секунд смотрю на нее, и мне уже мучительно не хватает Дамблдора. Хотя он часто меня раздражал, он, по крайней мере, умел отличить неуважение от поведения человека, которому не дают заниматься срочным делом. Наконец я тяжело вздыхаю. - Поттер настоял на том, чтобы пойти на поминальную церемонию, - объясняю я.

Ее пристальный взгляд остается таким же твердым и презрительным, но в нем мелькает искра удивления. Она кивает.

- Могу я идти? – я ничего не могу сделать со своим язвительным тоном.

Она улыбается. Я хотел бы наложить на нее проклятие.

Но я довольствуюсь тем, что бормочу проклятия себе под нос. Будь проклят этот мальчишка за то, что заставил принимать свою жизнь близко к сердцу. И главное, будь проклят Альбус Дамблдор за то, что умер, а меня оставил разбираться со всем этим.
 
Я дохожу до внутреннего дворика и встаю за колонной. Я вижу сотни людей в траурной одежде, которые размазывают по лицу слезы, рыдая, и говоря, что мир не будет таким, как раньше, без него. Какой-то тихий голос внушает мне, что нужно вернуться в подземелья. К счастью своему, я пропустил Благодарственную Церемонию, результат которой сейчас возвышается надо всеми. Толпа уже разбилась на группы, все разговаривают и беспрестанно льют слезы. Целый хор хлюпающих носом.

Этого достаточно, чтобы заставить меня скрыться в надежном убежище.

Но у меня есть цель.

Я осматриваю толпу, но по краям ее не замечаю ни Поттера, ни Блэка. Люпина я вижу, он разговаривает с Синистрой. Наконец я нахожу Блэка, который, как мне кажется, неохотно, разговаривает с несколькими незнакомыми мне хныкающими ведьмами.

Его рядом нет.

Я продолжаю высматривать его, уже начиная паниковать. Наконец я замечаю Драко, стоящего с двумя своими головорезами. Он смотрит с таким высокомерием и отвращением, на какое способны только Малфои. Он оглядывается через плечо, и я замечаю направление его взгляда.

И кровь застывает у меня в жилах.

Он стоит, стараясь сохранять спокойствие на лице, хотя его поза говорит об отчаянном желании слиться с деревом, к которому он прижался спиной. Перед ним, на безопасном расстоянии стоит Люциус. Он поднимает руку в перчатке и Гарри зажмуривает глаза.

- У тебя есть привычка заполучать шрамы в самых неподходящих местах, - со злобой в голосе урчит он, когда я появляюсь у него за спиной. Моя палочка уже у меня в руке, и на языке вертится тысяча проклятий.

- Если ты еще раз до него дотронешься, я убью тебя. – Спокойно произношу я прямо у него над ухом.

При звуке моего голоса он вздрагивает и быстро разворачивается. За то время, пока я заканчиваю свою угрозу, он успевает успокоиться. Его лицо перекашивает неприятная улыбочка. – Северус, - говорит он, отступая на шаг назад. – А я думал, что ты не любишь общественных мероприятий. Но конечно, директор, какая ужасная потеря, не правда ли? – Зловещая ухмылка. – Кто же теперь защитит мальчика? – Он оборачивается, оглядывая сверху до низу Гарри, который все еще стоит с закрытыми глазами прижавшись к дереву. Мальчик вздрагивает, как будто физически ощущая скользящий по нему взгляд.

Мои пальцы сжимаются вокруг палочки, и я снова перевожу взгляд на Люциуса. Холодная ярость, которой я не чувствовал уже много лет, смешивается со жгучим собственническим инстинктом. Я могу убить его. Сказать два слова и закончить жизнь чертового ублюдка, глазом не моргнув. Я обнажаю зубы в кровожадной усмешке.
 
- Гарри! – Озабоченный голос бестолкового оборотня.

- Дерьмо! – Виноватый лай никудышной сторожевой собаки.

Люциус наклоняет голову. – Северус, мистер Поттер, всегда рад увидеться. – Он идет к сыну, Люпин рычит что-то в его сторону, но я не успеваю разобрать что, потому что он уже спешит к Гарри, который все еще продолжает стоять, как примерзший к дереву.

Я поворачиваюсь и смотрю на него.

- С тобой все в порядке? Где Сириус? – говорит Люпин, и отводит руку, потому что Гарри отшатывается от нее.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Блэка, поглощенного односторонней перепалкой с Пожирателем Смерти, который от души развлекается при этом.

Гриффиндорцы. Они никогда не смогут понять, что нам нравится видеть их взбешенными.

Я поворачиваюсь назад и замечаю, что его силы начинают иссякать. Он согнул колени, и кажется, что ему тяжело выдерживать собственный вес.

- Поттер, - жестко говорю я, вызывая его из кошмара, в котором он пребывает.

Он открывает глаза, и его взгляд сосредотачивается на мне. Он хватается за последние остатки контроля над собой, кивает мне и отрывает себя от дерева.

- Извини меня, Гарри, я…

Он уходит, не оборачиваясь. Я понимаю, что это не каприз и не упрямство. Он старается удержаться на ногах достаточно долго для того, чтобы зайти в замок. Он идет как будто в трансе.
 
- Гарри! – Пронзительные голоса двух взволнованных приятелей Поттера.

Поттер колеблется какое-то мгновение, и потом бросается бежать к входу. Его друзья замирают и смотрят ему вслед с одинаковым удивленным видом.

- Поговори с ними, - бормочу я Люпину перед тем, как пойти за ним.

*****

Войдя в свои комнаты, я обновляю охранные заклинания и активизирую маскирующие чары, чтобы никто не мог нас найти. Я сажусь на кровать рядом со скорчившимся на ней мальчиком. Он лежит спиной ко мне. Я снимаю ботинки, ложусь лицом к нему и осторожно прикасаюсь к его плечу.

- Сириус будет беспокоиться, - говорит он, шмыгая носом.

- Он увидится с тобой первого сентября, - раздраженно бормочу я.

- Мне не нужно было туда ходить. Извини.

- Я думал, что ты уже научился не извиняться за то, в чем ты не виноват. Ты имел полное право туда пойти. – Он имел это право. Я только хотел бы, чтобы он им не пользовался.

- Он мог меня убить. Я был таким эгоистом…

- Ох, да перестань наконец, - рявкаю я, переворачиваясь на спину. – Теперь ты решил стать страдальцем за человечество. Никто не ожидает, что ты проведешь всю жизнь, трясясь от страха. – Я выпускаю долгий, разочарованный вздох. – Черт, - бормочу я себе под нос, стараясь сдержать гнев, который все равно нельзя будет направить по назначению.

- Мне все время снится этот сон, - тихо говорит он. – Что я в Тайной Комнате и сражаюсь с Волдемортом. Сначала все идет хорошо, но потом я спотыкаюсь и роняю палочку. – Он всхлипывает. – И я просто сижу там. Беспомощный. И просыпаюсь в том момент, когда вижу зеленую вспышку.

У меня пересохло горло. – Это вполне нормально….

- Нет. Нет, это не нормально. Я как застыл, Северус. Я даже не подумал о своей палочке. Я просто стоял как пристукнутый испуганный маленький ребенок и …

- Ты не должен все время быть героем. – Я сжимаю зубы. Теперь мне хочется, чтобы я все-таки убил ублюдка. Я думаю, что Азкабан – справедливая цена за удовлетворение, которое я мог почувствовать, видя страх в его глазах, когда в него попадет проклятие.

- Я всегда теряю палочку, - тупо повторяет он.

- Это всего лишь сон, - у меня не получается полностью убрать раздражение из голоса.

- Нет. Я имею в виду, что это происходит каждый раз. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с ним. Я теряю свою палочку. Или ее у меня просто нет. И что я должен делать, если у меня нет палочки? Или если я застыл?

Какая-то незначительная часть меня находит юмор в том факте, что самый могущественный колдун в мире боится потерять свою палочку. Он и сам должен был обладать очень значительной силой. А дополнительный подарок Дамблдора, который был, по меньшей мере, раза в три сильнее меня, делает его живым божеством. Или сделал бы, если не одно маленькое слабое место – его душа.

- Где твоя палочка?

- Что?

- Твоя палочка. Где она? – Я сажусь.

- Воткнулась мне в бок, - говорит он, ворочаясь, и достает палочку.

Я беру ее, иду на другой конец комнаты и кладу палочку на чайный столик рядом с креслом. Я надеялся, что мне не придется с ним заниматься. Я надеялся, что проведу остаток его жизни, ограничившись ролью персонального утешителя и вынужденного компаньона – это, само по себе, заняло бы полный рабочий день. Я собирался быть с ним, чтобы помочь ему остаться человеком. – Возьми ее, - коротко командую я.

- Что?

- Возьми ее. Сосредоточься и заставь ее подлететь к себе.

Он хмурится. – Accio…

- Не суетись с заклинаниями, Поттер. Магия должна исходить от тебя. Не от слов, не из палочки, а от тебя.

Он скептически смотрит на меня и снова старается сосредоточиться. Я, затаив дыхание, жду, сработает ли это. Силы для этого у него достаточно.
После длительной попытки он снова падает на кровать. – Я не могу.

Я резко выдыхаю. – Нет, ты просто не можешь делать это правильно. Продолжай.

А я между тем буду сидеть в кресле и стараться не думать о том, что учу его как эффективнее убить самого себя.

****

Я подношу бокал к губам только для того, чтобы обнаружить, что он исчез еще до того, как я успел сделать глоток. Мои руки держат пустоту. Я поворачиваюсь и вижу, как он хихикает в бокал. Я бросаю на него свой фирменный взгляд Это-не-смешно. Он допивает скотч и с ухмылкой возвращает мне стакан.

- А зачем тогда все пользуются палочками?

- Не все такие упорные как наш семнадцатилетний супергерой, - сухо объясняю я.

- Но все могут обходиться без нее, правда? Если потренируются.

- Нет, - говорю я, но воздерживаюсь от объяснений. Большинство из нас способно научиться очень эффектно открывать и закрывать дверь. Но даже это требует нескольких лет практики. Я пробовал.

Той силы, которая имеется в его распоряжении, более чем достаточно для того, чтобы делать это без признаков усталости. Я отчаянно стараюсь не завидовать.

- Так ты собираешься объяснить мне что-нибудь?

- Предпочел бы этого не делать, - отвечаю я и снова наполняю бокал.

- Почему? – спрашивает он.

- Потому что не знаю как, - вру я.

- Тогда откуда ты знаешь…

- Каждый способен делать что-то без палочки. Я не понимаю, почему у тебя это получается настолько легко. А еще я не понимаю, почему ты раздражаешь меня бессмысленными вопросами. – Я скрещиваю ноги и хмурюсь.

- Извини. – Он опускает руки на колени и смотрит на пол.

- И мне кажется, что будет лучше, если ты не будешь ни перед кем рисоваться.

- Я не рисуюсь!

- Это оружие, Поттер. И его лучше держать в тайне.

- Хорошо! Боже! Я же только спросил…ладно. Только перестань называть меня так! – Сердито говорит он, встает и топает к кровати. К моей кровати. Злится он только несколько секунд, а потом говорит со вздохом. – Извини. Спасибо за то, что помог мне. И там тоже. На поминальной церемонии. Спасибо.

- Если ты еще раз возьмешь мой скотч, я растворю тебе кости на руках, - говорю я.

Он смеется. – Если бы ты предложил мне стакан, мне не пришлось бы брать его без спроса.

 - И с каких это пор тебе стало нужно приглашение? Ты уже чувствуешь себя как дома в моей кровати, так что, думаю, мой бар будет логичным продолжением, - ухмыляюсь я. Потом я поднимаю бокал к губам. И он исчезает. Опять.

Я слышу, как он хихикает у меня на кровати. Я встаю, поднимаю палочку.

И он забирает ее.

- Это не смешно, — я начинаю сердиться.

Он ухмыляется как ребенок, которому в наследство досталась фабрика шоколадных лягушек. Я от всего сердца проклинаю Дамблдора. А потом проклинаю улыбку, которая пытается появиться у меня на губах. Это не смешно.

- Отдай мне мою палочку, кошмарный ребенок.

Он улыбается. – Нет.

- Поттер

- Не называй меня так.

Я сердито смотрю на него и сжимаю губы от разочарования. – Очень хорошо, замечательно, ты великий и могущественный колдун. Отдай мне мою чертову палочку.

- Подойди и возьми свою чертову палочку.

Я поднимаю бровь. От взгляда на лицо мальчишки у меня нервно сжимается желудок. Я с притворным раздражением иду к кровати. – Если ты пытаешься меня соблазнить, должен напомнить, что давно вышел из того возраста, когда на меня может подействовать подобное ребячество.

Он смеется. – Может быть я просто хочу, чтобы ты лег рядом со мной. Потому что, если бы я захотел тебя соблазнить, я бы не дал тебе возможности со мной спорить. – Он двигается в изголовье кровати и с умоляющим видом хлопает ладонью рядом с собой. – Так удобнее, - говорит он.

- Мне было вполне удобно там, где я был, - ворчу я, но все же опускаюсь рядом с ним, откидываясь на подушки. Он протягивает мне мою палочку, и я хмурюсь перед тем, как положить ее в стол. Я протягиваю руку за стаканом. В ней появляется стакан, но пустой.

- Это в высшей степени раздражает, - говорю я. Он хихикает, потом подзывает бутылку, наливает мне стакан и доливает свой.

- Это просто забавно, - говорит он.

Он должен устать. Он должен был тратить массу усилий на то, чтобы сконцентрироваться на любом из этих трюков. Я просто надеялся, что он будет в достаточной степени связан со своей палочкой, чтобы при случае не раздумывая призвать ее. Но за несколько часов он достиг совершенства в искусстве, которым владело, может быть, всего несколько человек. Я ничего не мог с собой поделать — я ему завидую. Его силе. И в то же время жалею его, потому что знаю, для чего, в конце концов, ему придется использовать эти способности.

Дамблдор не мог его защитить, но был практически уверен, что он выиграет сражение с Волдемортом. Какая-то часть меня продолжает надеяться на то, что мне никогда не придется проверять его способности. Я должен сознаться, что предпочел бы, чтобы Волдеморта уничтожил кто-нибудь другой, а мальчик умер внезапно и без страха. Другая моя часть знает, что так не получится.

Он опускает голову мне на плечо и довольно урчит. Через какое-то время он фыркает.

- Что еще?

- Я просто…Я подумал, что мог бы так сидеть рядом с тобой всю оставшуюся жизнь. А потом понял, что это вполне возможно. – Он снова фыркает.

Это не смешно.

Я молча допиваю то, что осталось в моем стакане. Я провел много времени, пытаясь выкинуть из головы эту информацию, и у меня это почти получилось. А теперь он настойчиво тащит этот факт в настоящее, где он будет мучить меня и разрушать тот покой, в который я заставил себя поверить.

- По крайней мере, если я скажу тебе, что всегда буду тебя любить, ты должен будешь поверить, что это правда, - смеется он.

- Прекрати, - я встаю и ставлю бокал на ночной столик.

- Северус?

- Отвяжись, - рычу я и иду в ванную, где собираюсь принимать душ и проклинать себя за свои эмоции. Я сердито захлопываю за собой дверь. Из-за двери доносятся его извинения.

***

Я просыпаюсь от уютного ощущения, что меня кто-то обнимает, и только после того, как сознание слегка просветляется от сна, мне приходит в голову, что это странно.

Я открываю глаза.

Он улыбается.

Все еще не проснувшись окончательно, я улыбаюсь в ответ. Через мгновение, до меня доходит, что я был должен рассердиться.
 
- Что…

Мне не дает продолжить фразу прикосновение губ. Мягких и знакомых. Он слегка отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза и дать мне шанс протестовать. Который я бы охотно использовал, если бы мои губы не дрожали при мысли о его легком прикосновении. Я восстанавливаю контроль как раз вовремя для того, чтобы снова быть остановленным, на этот раз решительней. Его язык легко скользит по моим губам, и мой рот полностью отказывается мне подчиняться, отвечая на поцелуй. Его руки скользят по моему телу. Я, как всегда, не могу придумать подходящей причины, чтобы остановить его.

Мой разум еще затуманен сном, но мое тело быстро просыпается под его прикосновениями. Его руки борются с моей ночной рубашкой, и я приподнимаю бедра, чтобы помочь ему. Я обнимаю его за шею. Какая-то часть меня понимает, что если он оторвется от меня настолько, чтобы я успел осознать, что я делаю, я остановлюсь.

Он тоже это знает. Если бы я захотел тебя соблазнить, я бы не дал тебе возможности со мной спорить. Его руки нигде не задерживаются надолго, стараясь отвлекать меня быстрыми, вызывающими вспышки удовольствия прикосновениями, и тут же находя новую цель. Это не изучающие прикосновения, и вроде бы ни на чем не настаивающие, он как будто старается записать в памяти каждый дюйм. Медленный, но постоянный, поиск пути. Возвращение на знакомые тропинки.

Он перекатывается и разрывает поцелуй только для того, чтобы снять через голову рубашку своей пижамы. Он подтягивает вверх мою ночную рубашку, подталкивая меня сделать то же самое. На какой-то тревожный момент наши глаза встречаются, и все происходящее становится мучительно реальным. Он не отводит глаз и продолжает поглаживать мою грудь, потом  берет мою руку и подносит ее к губам.

Я отвожу взгляд. – Гарри… - Это нужно остановить. Этого не должно произойти. Этого не должно произойти еще раз.
 
- Северус, - выдыхает он и наклоняется ко мне, удерживая мою голову руками. – Будь со мной, - шепчет он, и, не закрывая глаз, зажимает мою нижнюю губу между своими. – Пожалуйста.

Глядя на него, я понимаю, что моя капитуляция неизбежна. Даже если бы у меня нашлась сила воли продолжить бороться с ним, желания делать это у меня нет. Маленькая вечно ноющая тварь где-то у меня внутри напоминает мне, чем это угрожает. Он может стать слишком близок мне. И тут же ее заглушает внутренний голос, указывающий мне, что уже слишком поздно. Кроме того, у мальчика нет времени на то, чтобы бороться с моим сопротивлением.

Лови момент, снова то же самое.
 
 Мои руки скользят по его телу, пальцы поглаживают кожу и ощущают рубцы от шрамов, которые ясно остались в моей памяти. Он закрывает глаза, и исчезает из поля зрения, уткнувшись в мою шею. Он глубоко вдыхает, его губы осторожно прижимают кожу, целуя ее, прикусывая, поглаживая кончиком языка. Я вздрагиваю и прижимаю к себе его голову, целуя его и снова открывая для себя не совсем забытый ритм наших движений.

Я переворачиваю его, потянув пояс его пижамных штанов. Он помогает мне движениями бедер, стараясь одновременно освободить меня от трусов. Я неохотно отрываюсь от него, чтобы закончить эту работу. Отпихнув трусы и одеяло на край кровати, я снова откидываюсь на подушку и смотрю, как он делает то же самое.

Он наклоняет голову, прижимаясь своим лбом к моему. Я чувствую вес его бедер на своих боках. Я вдыхаю каждый его выдох, пока у меня не начинает кружиться голова и мне не начинает казаться, что я задыхаюсь. Но мне не хочется отворачиваться.
 
- Я всегда буду любить тебя, ты знаешь, - настойчиво говорит он.

- Перестань, - тихо прошу я, стараясь не поддаваться желанию просто сцеловать это обещание с его губ.

Что-то так и остается невысказанным. Он заставляет меня лечь на спину и вытянуться под ним, а сам садится мне на бедра. Только после этого я открываю глаза, чтобы увидеть, что он тоже смотрит на меня. Он держит баночку с любрикантом, и я не помню, чтобы он искал ее в ночном столике. Я решаю, что все это не имеет никакого значения, когда чувствую, как он наносит его на мой член. Его лицо искривляется от боли, когда он сжимается вокруг меня. Его тело сопротивляется ему, но он продолжает опускаться, и как бы я не хотел посоветовать ему делать это медленней, меня заставляет онеметь слегка болезненное и совершенно неповторимое ощущение. Единственная осознанная мысль, которая появляется у меня - «боже, как я соскучился по тебе».

К счастью, я не способен облечь эту мысль в слова.

- Я соскучился по тебе, - говорит он вместо меня, задыхаясь, и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Мое согласие вырывается из горла неясным звуком. Он двигает бедрами, впуская меня еще глубже, до тех пор, пока у меня не возникает абсурдной мысли, что я могу исчезнуть.

Его дыхание сбивается, и я чувствую, как он дрожит. Я открываю глаза, немного испугавшись этого. Мы просто не двигались так, чтобы это вызвало у него такую сильную реакцию. Он надо мной, слегка закусил губу, а его глаза зажмурены. Ладонями он упирается мне в грудь, слегка надавливая на нее, когда он поднимается. Он прекрасен. И все еще слишком молод для того, чтобы выглядеть настолько восхитительным. Теперь он скользит легче, поглощая меня с каждым вздохом и освобождая снова.

Я обхватываю рукой его напряженный член, который пока оставался без внимания, но он останавливает меня. – Я просто хочу чувствовать тебя.

Его слова вызывают необъяснимый страх. Я открываю рот, чтобы настаивать, но он тянет меня вверх, заставляя сесть, и обнимает за шею. Мы двигаемся только для того, чтобы чувствовать друг друга. Для того, чтобы чувства затопили нас, этого недостаточно. Где-то в окрестностях моего живота зарождается чувство, которое заполняет и опустошает меня одновременно, заставляет меня задыхаться, хотя и не могу сказать, что это. Я просто не могу дышать. Он снова прижимается ко мне лбом, а его руки закрывают весь мир от моего бокового зрения.

- Будь со мной, - задыхаясь, говорит он. – Просто будь со мной.
 
Я выполняю его просьбу настолько долго, насколько могу, больше из-за ослабляющей меня настойчивости, чем от желания быть настолько близко. Понемногу медленные круговые движения сводят меня с ума, и мое возбуждение чуть было не сменяется чем-то вроде паники. Я отрываю его от себя, чтобы освободиться, чтобы получить свободу движений. Но я все погружен в него. Он все еще держит меня.

Я вырываюсь из его настойчивых объятий, снова откидываясь назад. Его
 руки упираются мне в грудь. Он приподнимается, выглядя немного испуганно, но через миг его лицо расслабляется. Он опускает голову, наклоняясь к моему лицу для еще одного поцелуя, потом падает на бок и перекатывается на спину. Он увлекает меня за собой. Я поднимаю его ноги себе на плечи.

Я снова могу дышать, и мои бедра двигаются независимо от меня, и независимо от него, как будто в отчаянном желании сбежать от всего от этого, и от него, и особенно от его проклятой сентиментальности. Он смотрит на меня со слегка обезумевшей улыбкой, его колени упираются ему в плечи. Я так и не понимаю, чему он улыбается, но не могу не увеличивать темп. Мое дыхание все учащается и вскоре мне кажется, что я хочу только того, чтобы причинить ему боль.

Эти мысли вызывают новую волну страха, которая только толкает меня вперед. Я с силой вхожу в него. Каждый вдох, который я не могу сделать до конца, усиливает мое желание и сжимающая меня теснота сокрушает меня. Безумие охватывает меня и приводит на грань, и я кончаю с долгим стоном, уронив голову на подушку рядом с его головой. Я отчаянно сжимаю его, подчиняясь заливающей меня волне наслаждения.

Его ноги расслабленно опускаются, и я приподнимаюсь на локте. Его член вздрагивает между нами. Не удовлетворенный.

- Спасибо, - шепчет он, целуя мое плечо.

Я ненавижу его. За то, что он живет. За то, что он должен умереть.

Я просовываю под него руку, чтобы обнять, и жду, пока сила чувства, которое сейчас владеет мной, ослабеет. На какой-то момент я пугаюсь, что этого никогда не случиться. Я сжимаю руки, прижимая то ли его к себе, то ли себя к нему. Я думаю, это не имеет значения.

Раньше или позже, мне придется позволить ему уйти.

Глава 15. Обычные дела.

— Гарри, пора.

Я осторожно трясу его за плечо. Он пытается делать вид, что спит, но громкое всхлипывание его выдает. Я машинально сжимаю его плечо в попытке успокоить. Если я не буду осторожен, это может превратиться в привычку.

— Гарри, — снова начинаю я.

— Я не могу, — шепчет он. Я не могу просто войти туда и сделать вид, что меня все это волнует.

Я не могу винить его в этом. Я чувствую то же самое каждый чертов год. Конечно, если я скажу это ему, это его вряд ли утешит. — Глупости. Ты хороший актер. Могу сказать, что ты учился у мастера.

Он фыркает и переворачивается на спину с глухим стоном. — Все кажется таким бессмысленным, — говорит он, потирая глаза.

— Точно. Но это не избавляет нас от необходимости терпеть это каждый год.

Он улыбается, глядя на меня. — Как ты это делаешь? — спрашивает он.

— Напиваюсь, — отвечаю я, поднимаюсь и допиваю остатки из своего стакана. Он выскальзывает из постели, надевает очки и, надувшись, идет за мной. Он кладет голову мне на грудь, обнимая за бедра.

— Можно я приду вечером?

Я должен сказать нет. Если предполагается, что он должен вернуться к нормальной жизни, это означает, что начало семестра он должен провести в компании своих ужасных друзей. Он должен делать все это, хотя это и бессмысленно. Это все еще его жизнь. Он все еще жив.

Я должен сказать нет.

Но я не буду.

— Не думаю, что тебя кто-то сможет остановить.

Он обнимает меня за шею и бормочет "спасибо", потом смотрит на меня своими покрасневшими глазами. Я так привык видеть его в таком состоянии, что больше не обращаю на это внимания. Меня это даже не раздражает. К его чести, надо сказать, что он пытается это скрывать. И у него хватает совести извиняться, когда слезы прорываются неожиданно.

А я, в свою очередь, делаю вид, что не замечаю.

Я наклоняюсь и коротко целую его. — Я из-за тебя опоздаю, — бормочу я и отталкиваю его.

Он идет к камину. — Увидимся там.

Глубоко вздохнув и изобразив на лице холодную усмешку, я выхожу из своих комнат и направляюсь к Главному залу, с каждым шагом теряя царящие во мне спокойствие и меланхолию. Я слышу в холле гул студенческих голосов, звенящих от оптимизма, который, похоже, переполняет каждого студента в начале учебного года. 

Когда я добираюсь до лестницы, мне уже удается восстановить свою привычную раздраженность, которая поможет мне выжить в этом году. Я останавливаюсь наверху, чтобы окинуть студентов долгим многозначительным взглядом, который снижает накал их положительной энергии, как только они вспоминают, что я тоже буду частью этого семестра. Обрадованный результатом, я шагаю дальше, наблюдаю, как толпа расступается передо мной, словно по волшебству.

Войдя в зал, я смотрю на тех, кто уже собрался, и вижу, как он нервничает, сидя за своим столом. Он бледен, словно призрак. Заметив меня, он смущенно улыбается и указывает взглядом на главный стол. Я смотрю туда и натыкаюсь взглядом на…

Черт.

Мне приходит в голову вернуться к себе и собрать вещи.

Рядом с Люпином сидит Блэк. Сидящая рядом с Блэком МакГонагалл предупреждающе смотрит на меня. Мне хочется упасть на пол и заплакать.

Я был хорошим. Я мило общался с оборотнем и разделял свое жилище с мальчишкой последние десять тысяч лет. За что мне это наказание? Неужели я еще не расплатился за все свои ошибки? Разве не проще просто убить меня?

Мне кажется, что я слышу злорадный хохот Судьбы. Я понимаю, что умер. И попал в ад.

До меня доходит, что я остановился, и студенты напряженно смотрят на меня, чувствуя себя неуютно поблизости от меня. По крайне мере хоть что-то происходит так, как оно должно быть. Я иду дальше, не обращаю внимания на приветствие Люпина и сажусь рядом с МакГонагалл.

— Нам нужен был учитель Трансфигурации, Северус, — бормочет она, прежде чем я успеваю что-либо сказать. — Альбус рекомендовал его. Он анимаг, а это требует высокой квалификации. К тому же он единственный, кто обратился по поводу работы.

— Утром ты получишь мое прошение об отставке, — рычу я.

— Не надо сцен. И встань. Это место Катерины.

— Минерва, если я когда-либо сомневался, что ты можешь заменить Дамблдора, я серьезно ошибался. Ты отлично справишься, — я усмехаюсь, и вижу, как она подавляет разъяренную улыбку.

Я иду на свое место и справляюсь с желанием уронить голову на стол. Я смотрю на маленького негодяя. Он прикрыл лицо рукой, и его плечи заметно трясутся. Ему смешно. Я свирепо прищуриваюсь, и он пытается прекратить смех, запрокидывая голову. Его хихиканье слышно даже в общем гуле голосов. Многие поворачиваются, недоуменно глядя на него, но это только ухудшает дело.

Он быстро прекращает смеяться, когда слышит свое имя. Я порадовался бы его испуганному взгляду при виде спешащих к нему друзей, если бы не раздражающее чувство беспокойства, когда я вижу, как он сжимается в комок.

Вектор прерывает их болтовню, вводя в зал новичков. Я по привычке окидываю их взглядом, выбирая своих новых студентов. Я готовлюсь к Сортировочной игре — единственный способ пережить Сортировочную церемонию и не свихнуться. Но в этом году прежде чем названо первое имя, меня отвлекает безжизненный взгляд одного из моих префектов. Когда он замечает, что я смотрю на него, в его глазах мелькает что-то похожее на вину. Он быстро переводит взгляд на свою пустую тарелку.

На его лице лежит печать знания, которого не было раньше. Я с ним поговорю.

Когда я принимаю это решение, до меня доходит, что я больше не знаю, к кому пойти, и зал вдруг кажется мне пустым. Единственный человек, который что-то знал, умер.

— Снова голова болит, Северус? — Росток касается моей руки, и я дергаюсь, понимая, что все-таки обхватил голову руками.   

— Я в порядке, — отвечаю я так раздраженно, как только могу. Я снова смотрю на толпу и вижу, как он смотрит на меня, пока новый гриффиндорец присоединяется к своим товарищам. Он вопросительно поднимает бровь. Я почти незаметно киваю. 

Я в порядке.

Он кивает в ответ, потом смотрит на Минерву и снова переводит взгляд на новичков.

После того, как последний студент присоединяется к Хаффлпаффу, Вектор занимает свое место заместителя директора. Она стучит по бокалу, чтобы привлечь внимание. МакГонагалл встает, чтобы произнести свою первую речь в качестве директора. Я сжимаю кулаки, чтобы сдержаться и не наложить проклятие на самодовольные физиономии моих слитеринцев.

***

— Снейп!

— У меня нет настроения, Блэк, — рычу я в ответ и ускоряю шаг.

Он догоняет меня. — Черт побери, ты не пускаешь меня.

— На что это ты намекаешь?

— Ты сменил защитные чары. Ты спрятал его от меня.

Я усмехаюсь, вспоминая свою месть, и поворачиваюсь к нему. — Или я просто восстановил охранные чары, наложенные прежним директором, которые должны удержать нежданных гостей. Ты мог прийти за ним позже, но, если мне не изменяет память, ты был слишком занят перепалкой с Люциусом Малфоем и жалкими попытками его запугать. Так же как сейчас со мной, — я усмехаюсь над его взбешенным видом и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ты не имеешь права…

— Ты должен был присматривать за ним! — кричу я.

— А сколько раз можно сказать это о тебе? По крайней мере, он не оказался в лазарете!

— Вы же не собираетесь продолжать это, — доносится уверенный голос.

Я поворачиваюсь и вижу МакГонагалл. Я съеживаюсь, прежде чем вспоминаю, что я больше не ее студент. Блэк нервно переступает с ноги на ногу.

— Я не хочу назначать вам взыскания, — говорит она с легкой ухмылкой.

— Очень смешно, — бормочу я и собираюсь уйти.

— Я не закончила, Северус.

Я нетерпеливо вздыхаю и поворачиваюсь к ней.

— Я не собираюсь смотреть, как вы швыряете друг другу мальчика, как Квафл. В течение учебного года, Сириус, я несу за него ответственность, независимо от того, крестный ты или нет.

Я удовлетворенно усмехаюсь. Но моя усмешка исчезает, когда она переводит взгляд на меня. — А ты, Северус, будь любезен вести себя так, как подобает преподавателю. Я не потерплю, если вы будете ссориться, как второклассники. Ты не будешь его провоцировать. Это понятно?

Я поджимаю губы и коротко киваю, сдерживая рвущееся наружу утверждение о том, что я никогда его не провоцирую. Мальчик, которым я был когда-то, опасается, что она и правда назначит мне взыскание — тогда я вынужден буду убить Блэка, а я не хочу сгнить в Азкабане из-за него.

Я убью его, когда его смерть сделает меня героем.

Он вздыхает и сверлит нас долгим взглядом.

— Что касается Поттера, я обещала Альбусу, что предоставлю ему ту же свободу перемещений, которой он пользовался в последнее время. Так как до сих пор это помогало, я не собираюсь что-либо менять. Я ожидаю от вас того же отношения к мальчику. У него много проблем и без необходимости выбирать чью-то сторону в вашей дурацкой борьбе.

Меня пронзает острое чувство благодарности. Я понимаю, что это ради него. Он врос в холодную тишину подземелья так же, как и я. Я мог бы поклясться, что ему нужен покой, который дают эти камни.

Странный внутренний голос спрашивает меня, кого я пытаюсь обмануть. На мгновение это меня озадачивает, потому что голос звучит в точности как мой прежний босс. Тут я понимаю, что на меня снова устремлен жесткий взгляд светло-карих глаз.

— И, Северус, я хотела бы поговорить с тобой по поводу одного из твоих студентов, — она многозначительно смотрит на меня, и я киваю, удивляясь, как много успел свалить Дамблдор на бедную женщину, прежде чем ушел.

— Почему бы тебе не зайти ко мне на чай завтра вечером? — спрашивает она, не успев спрятать усмешку. Она поворачивается и идет к лестнице. Я смотрю на нее, разрываясь между ужасом и благоговением.

— Черт побери, она хороша!

Я и забыл, что Блэк тоже здесь. Я свирепо смотрю на него и начинаю спускаться по ступенькам. Он издевательским тоном бросает мне вслед. — Доброй ночи, Северус!

Я продолжаю свой путь, успокоенный тем, что это и вправду будет хорошая ночь.

Я собираюсь трахнуть его крестника.

***

— Входи, Северус, — говорит МакГонагалл, не отрывая взгляд от кипы бумаг на своем столе. Учитывая обстоятельства, кабинет не особенно изменился. Возможно, чуть меньше беспорядка. Из угла кудахчет Фокс. Висящий над его жердочкой портрет Дамблдора подмигивает мне. Я смотрю на картину с тяжелым чувством.

— Чертова птица, — бормочет МакГонагалл. Фокс отвечает ей таким же пренебрежительным звуком. У меня из горла вырывается неожиданный смешок. Я сажусь на свой обычный стул.

— Извини за беспорядок. Я не знаю, с чего начать, — говорит она, пытаясь сложить пергаменты.

— Да все нормально.

Она улыбается. — Чай?

— А как же лимонный шербет?

У нее доброжелательный взгляд. – Если ты этого еще не видел, могу показать тебе его запасы. Описать, сколько сладостей осталось после Альбуса, просто невозможно. – Насмешку сглаживает теплая улыбка. Она с упреком смотрит на портрет старика, перекатывающего во рту ярко-желтый леденец. Нарисованный Дамблдор исчезает с портрета, и тут же появляется на соседнем, изображающем Индигуса О’Флеттери, и начинает его чем-то угощать.
 
Да, на холсте он такой же бесцеремонный, как и в жизни. Почему-то это успокаивает.

Когда я снова поворачиваюсь к МакГонагалл, она уже заканчивает разливать чай. Причем без всякой наигранности. – Что же, - вздыхает она, доставая толстую папку и открывая ее. В папке несколько листов пергамента, исписанных аккуратным почерком Дамблдора. Я вопросительно поднимаю бровь. – Он оставил мне досье на нескольких студентов, - говорит она, избегая моего взгляда. – Я могу поклясться, что если бы я дожила до его лет, я не смогла бы со всем этим справиться. – Я смотрю на нее, испытывая неясную тревогу при мысли о том, что может быть в моем досье. – Не беспокойся, Северус. Твое я не нашла. – Она прищуривает глаза. – Пока. 

Она продолжает говорить, и я не успеваю отметить это «пока» и его смысл. Позже, меня долго будет беспокоить мысль о том, что не хотел бы, чтобы эта женщина знала, что обо мне думал Дамблдор. В то же время меня одолевает любопытство. Сам бы я очень хотел просмотреть это досье.
 
- Мы здесь, чтобы поговорить о мистере Малфое, - напоминает она мне. – Дамблдор, судя по всему, верил, что мальчик чудесным образом изменится к лучшему. Я же считаю его невыносимым маленьким негодяем. Твое мнение?

Это настолько отличается от привычных для меня разговоров в этой комнате, что я чувствую реальность происходящего, как пощечину на щеке. Это не Альбус Дамблдор. Не человек, который будет упорно верить, что в каждом есть что-то хорошее, как бы глубоко оно не пряталось. МакГонагалл предпочтет просто очистить школу от потенциальных источников опасности, чем попытаться найти другое решение. Я оказываюсь в тупике перед совершенно непривычной для меня задачей – пробудить сострадание собеседника.

Наконец, я откашливаюсь и прекращаю молча пялиться на эту женщину. – Он жертва своего происхождения. Но у него есть совесть, хоть она и спрятана под сотнями фамильных заблуждений, которые вдалбливали ему всю его жизнь. Услышит ли он голос своей совести – это мы еще увидим.

- Он получил Знак.

- У него практически не было выбора, - настойчиво убеждаю ее я. – Альбус разговаривал с ним, и я тоже. Он знает, чего от него ожидают. – *Не вмешивайся ты в это*.
 
- Да, об этом я здесь прочитала, - говорит она, прежде чем захлопнуть папку. – Не говоря уже о том, что видела эту сцену в мыслесливе Дамблдора. Еще один предмет, который я, к несчастью своему, получила в наследство. – Она снимает очки, которые теперь висят на серебряной цепочке у нее на шее. – Ты согласен взять на себя ответственность за мальчика?

Я моргаю. Хотя я убежден, что у мальчика есть совесть, я намного меньше уверен в том, что он когда-нибудь к ней прислушивается. И, по существу, он не сделал ничего из того, что от него ожидали в обмен за то, что он останется в школе. Я не уверен в том, что ему можно доверять. Зная, в каком положении он оказался, я также хорошо знаю, что он не расскажет нам ничего, что могло бы повредить ему или его отцу. А это делает его совершенно бесполезным для нашего дела.

Но как бы то ни было, сейчас я единственный человек в школе, который понимает его положение. До этого я мог рассматривать себя как неумолимого надзирателя при жизнерадостном и мягком воспитателе Дамблдоре. Теперь, если я не помогу мальчику, он пропадет в полном смысле этого слова.

Я неохотно киваю. – Кому мне сообщать, если я что-то узнаю?

- Мой связной – Фигг. Ты можешь идти прямо к ней.

Я морщусь. – От нее воняет кошками. – И тут же мне приходится пожалеть о том, что я это сказал, потому что ее взгляд может заставить застыть даже время. Я ухмыляюсь, причем не особенно сконфужено.

- Или, думаю, ты можешь обратиться к Сириусу. – Она поднимает брови. 

— Без него обойдемся.

Она смеется. – Очень хорошо. Если тебе так удобнее, можешь обращаться прямо ко мне. Полагаю, что я, в любом случае, должна первой узнать обо всем. – Она вздыхает и трет покрасневшие глаза.

- Я тебе не завидую, Минерва.

- Да уж, надо быть дураком, чтобы думать о чем-то подобном. Хотя я должна признать, что было чрезвычайно забавно оказаться посвященной в мысли этого сумасброда. – Она снова смотрит на портрет. Дамблдор уже вернулся за свой нарисованный стол, и теперь поглаживает красное оперение действительно бессмертного феникса. Настоящий Фоукс воркует с весьма довольным видом. – Дух захватывает, когда понимаешь, сколько помещалось у него в голове, - говорит она, ни к кому не обращаясь.

Я стою и жду, когда она вернется к реальности, чтобы ответить на ее последнюю фразу. – Я уверен, что ты со всем этим разберешься. – Я не уверен, но мне кажется, что эти слова хорошо подходят к моменту, когда ее пугает сложность стоящей перед ней задачи. К тому же, эти слова можно плавно перевести в «доброго тебе дня».

Но она останавливает меня.

- У меня нет его веры в людей, Северус, - говорит она неожиданно суровым голосом. – Если мальчик сделает хотя бы один неверный шаг, он будет исключен. Это касается и всех остальных учеников. Я не намерена подвергать опасности школу, чтобы дать шанс одному человеку. – Она поднимает брови, ожидая услышать мои возражения.

У меня внутри все горит от негодования. – Я не сомневаюсь, что ты будешь столь же неумолима в отношении к поступкам твоих любимых Гриффиндорцев, - с горечью отвечаю я, и сопровождаю слова неприветливой улыбкой.

- Мои студенты обычно рискуют только своей жизнью. Согласна, что это глупо, но они обычно действуют из благих побуждений. – На ее лице застывает упрямое выражение.

Я разжимаю зубы только для того, чтобы выдавить сквозь них имя «Сириус Блэк». Потом я разворачиваюсь и иду к двери.

- Прошу прощения?

- Проверь его досье. Или загляни в мыслеслив. - И с пренебрежительной усмешкой я оставляю ее заниматься поисками.

Я иду искать моего упрямого змееныша.

*****

- Мистер Малфой, - четко произношу я, отрывая его от разговора с двумя довольно крупными горгульями, которых он называет друзьями. Я слышу, как он с неохотой извиняется, после чего выходит вслед за мной из гостиной. Я молча веду его в свой кабинет.

- Надеюсь, ваши каникулы прошли без особых происшествий, - говорю я, садясь за стол. Когда я перевожу на него взгляд, он уже сидит передо мной.

- Более-менее, - отвечает он, пожав плечами. Он старается не встречаться со мной взглядом.

- Должен признать, я разочарован тем, что вы не нашли время для того, чтобы написать, - сообщаю я. После чего откидываюсь в кресле, сложив руки на животе.

- О чем написать, сэр?

Я молча удерживаю его взгляд до тех пор, пока он не отводит глаза.

- Мое внимание привлекли кое-какие новости. Возможно, вы не знали о многочисленных атаках на магглов, которые поставили в тупик их полицию. Или об одном, весьма загадочном, происшествии в маггловском Лондоне: над пабом, в котором нашли мертвыми двух магглокровок, висел в воздухе странный знак. Бармен, конечно же, не смог ничего рассказать. Меня устроило бы сообщение о любом из упомянутых мной событий. – Его щеки слегка розовеют. Какое-то время он не разжимает губ, потом открывает рот для того, чтобы разыгрывать полное неведение. Я обрываю его. – И потом, конечно, инцидент с нашим дорогим мистером Поттером.

Он упрямо морщит лоб. – Какой инцидент? – отрывисто спрашивает он. – На поминальной церемонии? Я даже не знал, что он там появится. А что, разговаривать с драгоценным Поттером теперь тоже запрещено? – Интересуется он со злой усмешкой.

- Разговаривать с Поттером не запрещено, хотя и не рекомендуется. Но я имел в виду тот довольно неприятный сюрприз, который он получил на день рождения. - Мой голос лишь слегка окрашен яростью.

- Я даже не знаю, когда у него день рождения, - возмущенно бормочет он.

Я пытаюсь понять, говорит ли он правду. В конце концов, это не имеет значения. Он в любом случае должен был хоть что-то знать. – Я считал, что выражался ясно, мистер Малфой, когда просил вас сообщать мне о любых действиях, которые могут подвергать опасности чью-либо жизнь.

- Я даже не понимаю, о чем вы говорите. Я не мыслеслив Темного Лорда, сэр. Он ни о чем мне не рассказывал. - Его голос дрожит от гнева.

- Это твоя работа – знать его планы. Ты согласился на это, когда решил остаться в школе. И хотя ты можешь и не быть доверенным лицом Волдеморта, ты очень близок к человеку, которому не повезло настолько, что он носит это нелестное звание. Нет, я не жду от тебя, что ты будешь сообщать мне о каждом его движении. Но если он планирует проклясть магический мир со всей своей бессмертной ненавистью, я хочу об этом знать, мистер Малфой! – Я теряю терпение и мой гнев выходит из-под контроля. Его защитная поза и упрямо поджатые губы вызывают во мне желание наложить на него какое-нибудь мучительное запрещенное проклятие.

Он опускает глаза. – Я ничего не знал, - выдавливает он сквозь зубы.

- Тогда я должен поверить и в то, что ты ничего не знал о его планах, касающихся семнадцатилетия Поттера? – усмехаюсь я.

- Говорю же вам, я даже не знаю, когда у него день рождения!

- Последи за своим тоном, - предупреждаю я его, понизив голос. – Тридцать первого июля.

Он что-то раздраженно пыхтит под нос, потом поднимает глаза, как будто стараясь вспомнить этот день. Я замечаю, как что-то меняется в выражении его лица. Он слегка прикрывает глаза под тяжестью осознания того, что происходит, но все же качает головой. – В этот день он никому не разрешил быть рядом с собой. Мой … мой отец был вызван для того, чтобы ему помогать. Но он не говорил о том, что случилось.
 
- Эти детали тоже могли быть полезными, мистер Малфой, - рявкаю я.

Он фыркает и скептически смотрит на меня. – Что? То, что он что-то планирует. Сэр, он всегда что-то планирует. Он только этим и занимается!

Я долго и пристально смотрю на него, слушая, как мой внутренний голос поддакивает его словам. Потом я делаю глубокий вдох. Вполне вероятно, что он ничего не знал. Дело было настолько важным, что о нем мог знать только самый узкий круг. Если мальчишка говорит правду, возможно, что Волдеморт рассказал о своих планах только Люциусу. Я не думаю, что он особенно доверяет остальному стаду. Даже среди его прислужников найдется всего несколько человек, которых не смущает мысль о бессмертном Волдеморте. Большинство служит ему только из-за страха. Если бы они знали, что им придется дрожать до конца жизни, а потом их дети продолжат это великое дело, бунт стал бы вопросом самосохранения.

Я решаю не настаивать на этом конкретном вопросе. – И что он планирует сейчас? – Я смотрю на него так, как будто хочу просверлить взглядом насквозь.

- Что? – Его голос ничего не выражает. Он изображает святую невинность и на мгновение встречается со мной взглядом. И тут же отводит глаза.

- Как вы метко заметили, он всегда что-то планирует. Сейчас он тоже что-то планирует. Я хочу знать что. – Невозмутимо объясняю я.

Он пожимает плечами, хотя я замечаю, что его самообладание пошатнулось.

Я поднимаюсь, и наклоняюсь к нему через стол. – Я знаю, что вы хотите мне сказать, так что бросьте играть в следователя и задержанного, который отказывается говорить, и расскажите мне, что вы знаете. Я предпочел бы, чтобы вы сделали это добровольно, хотя я не возражаю против применения зелий, которые заставят вас выложить все ваши секреты. – Я улыбаюсь – но это очень неприятная улыбка, и она очень быстро исчезает с лица. - Что он планирует? – Повторяю я, выделяя каждое слово.
 
Он тяжело вздыхает и закрывает руками лицо. И не убирает рук, пока наконец не выдавливает из себя. – Они собираются напасть на Хогсмид.

Эта информация лишает мою фигуру всей показной внушительности. Я позволяю молчанию затянуться, ожидая дополнительных сведений. Поняв, что продолжения не последует, я спрашиваю. – Когда?

Он качает головой. – Я не знаю. - Малфой закрывает глаза, а когда он снова их открывает, я замечаю в них намек на просьбу. – Сэр, я не должен этого знать. И если вы что-то сделаете, они поймут, что это я рассказал вам. Мой отец и я, нас обоих убьют. – На последнем предложении его голос срывается, но все же он сохраняет нейтральное выражение лица.

Меня охватывает волна сочувствия. Трудно втягивать во все это мальчика, по собственному опыту зная, каково оказаться между двух огней. Но его предупреждали. Как только я понимаю, что снова могу дышать, я говорю. – А кого убьют, если я ничего не сделаю?

На какой-то момент он теряет свою выдержку и переводит подавленный взгляд на край моего стола.

Я тяжело опускаюсь на стул. - Это все, мистер Малфой.

Еще пару секунд он сидит неподвижно, потом кивает и встает. Он идет к двери.

Я останавливаю его. – Да, и еще одно. Директор МакГонагалл просила меня передать вам привет. – Я дарю ему многозначительный взгляд и вижу, как его подбородок вздрагивает от нового опасения.
 
- Да, сэр, - с трудом отвечает он.

И Малфой уходит, оставив за собой легкий запах страха.

Я фыркаю, осознав с горечью, что предпочел бы сейчас занять его место информатора. По крайней мере, тогда на кону была только моя жизнь. Выбирать между сохранением своей жизни и жизнями других людей было трудно, но этот выбор не заставлял меня потерять сон. А теперь я оказался в положении, когда мне приходится выбирать между одной жизнью и несчетным количеством возможных смертей. На какой-то момент я начинаю лучше понимать последнего директора. Когда-то я по глупости думал, что он хорошо устроился.

Потом я вспомнил, что решил ненавидеть этого человека за то, что он посмел умереть, оставив меня разбираться со всем этим.

Я поднимаюсь со стула и иду назад в кабинет директора. Мою совесть обременяет лишняя информация, которая заставляет жизнь болтаться на волоске. Я напоминаю себе, что это было его решение. И что мы должны отвечать за свой выбор.

И тут же я обвиняю себя в том, что выбрал какие-то гипотетические жизни взамен очень реальной жизни мальчика, у которого, если уж на то пошло, никогда не было выбора.

Взрывной волной выбило окна в библиотеке.

Я сразу понимаю, что это такое и откуда доносятся звуки. Я дипломатично поделился информацией, которую получил от Драко, прекрасно зная, что он рассказал мне только половину того, что знал, что, в свою очередь являлось половиной того, что нам необходимо было знать. Ордену было известно, что должно произойти. Они могли прийти к выводу, что это, скорее всего, случится на выходных, когда можно нанести наибольший ущерб. Выходные в Хогсмиде. 

МакГонагалл решила не удерживать студентов в школе. Дамблдор сделал бы то же самое.

Дураки.

Я закрываю книгу, над которой сидел, выхожу из библиотеки и иду в Холл, где ожидаю увидеть испуганную толпу. Я спокоен, как может быть спокоен человек, который уже видел все это. Спокоен и шокирован пониманием того, что все началось снова. Террор. Загадочную смерть маггла можно расценить как совпадение. Появляющийся время от времени в различных местах Знак Мрака может быть шуткой подростков, развлекающихся с заклинаниями, о которых они и понятия не имеют. Или бывших Упивающихся Смертью, ностальгирующих по юности. Люди могут найти логическое объяснение всему, что им угрожает. Но когда это касается их лично, когда их дети в опасности, они начинают требовать экстренных мер.

Эта атака означает, что Волдеморт больше не собирается скрывать свои намерения. Дамблдор ушел, и он считает себя сильнейшим колдуном в мире. Нет причины, чтобы ждать.

Время пришло.

Испуганные детские голоса заполняют холл, все рассуждают о судьбе их старших товарищей. В углу прислонился Гарри Поттер. Я встречаюсь с ним взглядом. Я трясу головой. Он ищущим взглядом обводит толпу Гриффиндорцев.

Его друзей здесь нет.

В холле раздается голос МакГонагалл. — Вы все отправитесь в свои гостиные, там вас встретят ваши деканы. — К счастью, Префекты сегодня дежурят. Я не удивлен, видя среди них Драко. Он быстро проходит мимо меня, ведя за собой вереницу испуганных младшеклассников.

Холл пустеет с поразительной скоростью. Детьми легче управлять, если они напуганы. Феномен, которым я пользуюсь довольно долго. Однако это верно только для тех детей, которые не провели всю свою жизнь в страхе. Те упрямо прижимаются к углам, ожидая, что будет дальше.

— Северус, — голос МакГонагалл выводит меня из моей задумчивости. — Ты не мог бы остаться здесь и дождаться остальных. Мне нужно разобраться с Министерством.

Я смотрю на нее и коротко киваю.

— Поттер, — вздыхает она, пытаясь решить, что с ним делать. — Помоги ему. Ауроры скоро прибудут. — Она исчезает.

Он молча стоит, разглядывая пол перед собой. Я не могу сказать ему, что с его друзьями все будет в порядке. Я не уверен в этом. И мне не хочется думать о том, что будет с ним, если он их потеряет. — Вы будете разбираться с теми, у кого истерика. Отправляйте их к Помфри, — говорю я уверенным тоном. — Остальных в основном нужно отправить в гостиные. Те, кто потерял родственников или близких друзей, соберем в Большом Зале.

 Он пристально смотрит на меня. — Вы говорите так, как будто уже делали это раньше, — тихо говорит он.

— Не в качестве учителя.

— Вы знаете, что случилось?

— Могу догадаться. Не нужно быть гением Зельеварения, чтобы знать, что могут сделать определенные вещества, если соединить их. — Я прислоняюсь к стене и пристально смотрю на дверь.

— Ты… ты никогда… — тихо говорит он. — Неважно.

Я резко поворачиваюсь к нему, подняв бровь. Меня раздражает его вопрос, и даже еще сильнее раздражает то, что он его не задал. Несомненно, опасаясь моего ответа. Или того, что он станет причиной новой размолвки. Я должен оставить его в неведении.

— Нет, — быстро отвечаю я, не понимая, почему я вообще решил ответить. — Никогда. — Я всегда предпочитал тонкую игру. Я смотрю на дверь.

— Спасибо, — говорит он. Мне не нужно смотреть на него, чтобы увидеть благодарность на его лице. Она сквозит в его голосе, и на мгновение я ненавижу его за это.

— Они идут.

Два волшебника в светло-серой Аурорской форме открывают двери, впуская в Холл дрожащих студентов. Я собираюсь с силами и вспоминаю слова, которые слышал сам много лет назад. — В гостиную. Сохраняйте спокойствие. Если вы кого-то ищете, идите в Большой Зал. — Время от времени я вытаскиваю студента, близкого к обмороку. Один из ассистентов Помфри уводит их.

Залитые слезами лица смотрят на меня, ища успокоения. Я убираю с лица пренебрежительное выражение, но избегаю смотреть им в глаза, иначе я стану жертвой их слез и соплей и даже (я содрогаюсь от этой мысли) объятий.

Как он.

В другой ситуации я бы повеселился над отчаянием, появляющемся в его взгляде, когда студенты выстраиваются к нему в очередь за успокоением. Циничная мысль, но даже трагедия не успокоит бурю подростковых гормонов. В конце концов, давно известно, что после великих трагедий повышается рождаемость. Ничто так не заставляет думать о "спасении во имя того самого, единственного человека", и прочих глупостях, как смерть и разрушение.

— Джинни! — кричит он и освобождается от объятий рыдающей Гриффиндорской третьеклассницы, чтобы пробраться через толпу до встревоженной Уизли. Она бросается ему на шею и рыдает.

Я вспоминаю о такой же сцене, которую видел пару десятков лет назад. До меня доходит, что если бы мальчик был нормальным и достаточно сумасшедшим, чтобы связаться с вечно плодовитой Уизли, его семейный портрет носил бы таинственной сходство со старшим Поттером. Я содрогаюсь от этой мысли.

Он наклоняется, чтобы что-то сказать. Она трясет головой. На его плечи как будто сваливается тяжелый груз. Он утешающе хлопает ее по спине и оправляет ее в Большой Зал. В каком-то оцепенении он продолжает сортировать студентов.

Когда первая волна студентов спадает, он пробирается ко мне, держась на расстоянии. — Возможно, их все еще допрашивают, — говорит он. Он так бледен, как будто сам видел взрыв. — Ауроры… Они все еще расспрашивают людей, — у него перехватывает дыхание, и он не может закончить предложение. 

— Ты уверен, что не хочешь подождать в Большом Зале с остальными?

Он упрямо трясет головой и смотрит на двери. Мы оба делаем вдох, когда они снова открываются. Он встает на цыпочки, чтобы разглядеть толпу. Я понимаю, что смотрю на них с таким же волнением, как и он. И молча молю, чтобы судьба была милосердна к мальчику хотя бы на этот раз. Я не уверен, что он переживет смерть этой пары отвратительных зануд после всего, что ему пришлось выстрадать. Во мне вспыхивает радость, когда я вижу голову, которая может принадлежать только Уизли. Стараясь не задумываться о том, что я могу чувствовать что-то кроме отвращения от этого зрелища, я поворачиваюсь, чтобы сказать ему, и вижу его в объятиях долговязого Хаффлпафского шестикурсника. От моего взгляда не ускользает легкое прикосновение губ к щеке. Он неуклюже гладит мальчика по спине и отходит. Он смотрит на меня и виновато краснеет.

Я киваю в направлении его чертовых друзей и занимаюсь остальными студентами.

*****

Я не могу винить его в том, что он не пришел ко мне сегодня вечером. После такого потрясения нужно подтверждение того, что те, кто тебе дороги, все еще живы. Простое физическое присутствие, даже если они и рыдают на твоем плече.

Он со своими друзьями. Оставшиеся две трети ужасного трио. Он с ними. Он не успокаивает дрожащего Хапплпаффского мальчика. Хаффлпаффцев. Потому что после трагедии мы всегда хотим быть рядом с теми, кого любим.

Но его здесь нет.

Я не могу винить его за то, что его здесь нет. Так же, как не могу винить его за то, что он успокаивал подавленного мальчика. Смешно даже думать о том, что может означать это невинное поглаживание по спине или легкое касание губ, говорящие о прежней близости.

Я мысленно ругаю себя, понимая, что скалю зубы на безобидный камин. Я допиваю виски, пытаясь смыть то, что сверлит мой желудок. И проклинаю себя за то, как сжимается мое сердце, когда я слышу, как он появляется из камина.

Он делает несколько шагов и садится ко мне на колени. С тяжелым вздохом он прижимается ко мне. — Есть новости? Сколько потеряно?

— Неофициальная цифра — двадцать три, — отвечаю я, пытаясь убрать ненависть из своего голоса. Он здесь, напоминаю я себе. И я не его хранитель.

Ладно, хранитель. Но…

— Все в порядке?

— Отлично, — говорю я, откашливаясь. — Разве ты не должен быть с друзьями?

— Они спят. Что-то не так? — он поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

Я поджимаю губы и сердито смотрю на него. — А разве непонятно? Трое моих студентов, возможно, мертвы, Поттер. Не говоря уже о тех двадцати, которые весьма неудачно насладились своими выходными. Придется смириться с тем, что я не свечусь от радости. — Я раздражено двигаю коленями, но он прижимает своим задом мои ноги.

 Он пристально смотрит на меня так, что я начинаю гадать, не передалось ли ему вместе с магией Дамблдора его способность читать мысли. Я отвожу взгляд, чувствуя себя жалким и глупым.

— Я знаю, — грустно отвечает он. — Мне жаль. — Он откидывает голову мне на плечо. — Я думал, ты на меня сердишься, — он поднимает руку и проводит пальцами по моим волосам.

— Не будь смешным, — ворчу я. — Из-за чего мне на тебя сердиться? — Мне не из-за чего. Вот только как справиться с ревностью и ощущением предательства, поселившимися в моем желудке?

— Ты хочешь прилечь? — мягко спрашивает он.

Мгновение я делаю вид, что не хочу, потом сдаюсь. Что-то в этой кровати кажется мне многообещающим. Клянусь, что это даже сильнее, чем мой винный погребок. Я киваю, и он встает, поднимая меня.

Я иду за ним в спальню, где все приобрело свой первоначальный вид. Не считая бесполезной кровати, задвинутой в угол. Я уже привычно обхожу довольно большую воронку в полу и направляюсь к своей стороне кровати. Он переступает через нее и раздевается.

Ложась рядом с ним, я пытаюсь не думать о том, что это не просто тепло постели согревает и успокаивает меня. Когда я один, здесь меня встречает только беспокойство. Тревога и желание покоя. Я не знаю, сколько раз эта постель выкидывала меня в коридор в поисках транквилизатора, который теперь обнимает меня. Спокойное дыхание, влажное и теплое, согревает мое плечо. Он рассеянно стучит пальцем в такт моему сердцу.

Покой.

Пошел ты к черту, Альбус Дамблдор.

Я закрываю глаза и накрываю его пальцы своей рукой.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

Конечно, любишь, — молча отвечаю я. Ты здесь именно для этого.

*****

— Северус.

Я поднимаю глаза и вижу МакГонагалл на пороге своего кабинета. В ее руке зажат кусочек пергамента. Она подходит ко мне, закрывая за собой дверь, кладет пергамент на стол и разглаживает его, чтобы я мог прочитать.

Сын,

Думаю, вместо того, чтобы терять время в Хогсмиде, ты бы мог провести выходные с пользой. Но если тебе нужно туда сходить, не стоит торчать в магазине сладостей или глазеть на ерунду, которую продают у Зонко.

Я пришлю тебе все необходимое для твоих занятий по зельям.

Передавай привет Винсент, Грегори и Томасу.

ЛМ

Я долго разглядываю письмо. Первое, что приходит мне в голову — как мог Люциус быть настолько неосторожным, чтобы описать планы нападения в письме? Я поражаюсь неосторожности мальчика, который сразу же не уничтожил письмо. Потом я спрашиваю:

— Где ты это взяла?

— Сегодня ко мне пришел один из старост, — холодно говорит она. — Черт побери, Северус, если это не доказывает вину мальчика…

—

— Кто именно? — спрашиваю я, чувствуя гнев на ребенка, который пошел к МакГонагалл, прежде чем посоветоваться со мной. Как Слитеринец, он должен был подумать.

— Забини, — отвечает она. — Что ты собираешься с этим делать?

Конечно. Мой маленький начинающий Аурор. Тихий, незаметный, пронырливый. Вечные благие намерения. — Где он это взял?

Она нетерпеливо поджимает губы. — Он сказал, что нашел это в книге, которую одолжил. Разве это имеет значение?

Одолжил, и правда. Я долго смотрю на письмо, потом откидываюсь на стуле и перевожу взгляд на разгневанную женщину. — Это косвенные доказательства, Минерва. Этого недостаточно, чтобы обвинить такого могущественного человека, как Люциус. — мой голос спокоен.

 Она выпрямляется, расправляя плечи. По лицу идут красные пятна. — Что же, это достаточно убедительно для меня. Мальчик сказал тебе, где будет нападение.

— Его нельзя называть в качестве источника, — я смотрю на нее, показывая всем своим видом, что я не собираюсь этого делать. Она не понимает. Она никогда не поймет. Она никогда не играла в такие игры. Если бы Альбус был здесь…

Но его нет.

— Я пришла сюда в надежде найти твою поддержку. Если я ее не получу, ничто не помешает мне лично сообщить министерству. — Она разворачивается.

— Министерству? Скажи-ка мне, Минерва, и что сделает это сборище некомпетентных политиканов? Они все в кармане у Люциуса, так или иначе. Ты забыла? — я вздыхаю. Это не моя роль. Моя роль — собирать информацию и приносить ее Альбусу, чтобы он мягко и осторожно вселял в них ужас.

Альбус умер.

— Пригласи его к себе в кабинет. И ради Мерлина, дай мне с ним поговорить, — рычу я, поднимаясь и следуя за ней. Она оглядывается и начинает возмущаться. Я прохожу мимо нее прежде чем она успевает что-то сказать.

*****

— Мистер Малфой, — голос МакГонагалл полон пренебрежения. — Пожалуйста, садитесь.

Я слышу как он проходит. Когда он видит меня, он замирает и бледнеет.

— Профессор, — кивает он и садится на соседний стул.

Я поднимаю бровь и выжидаю паузу, заставляя его известись от ожидания, прежде чем показываю ему письмо. Он подозрительно смотрит на пергамент, потом берет его у меня. Когда он узнает письмо, его глаза расширяются. Этого достаточно, чтобы понять, что это не подлог.

Он просматривает пергамент с безразличным выражением лица и возвращает его мне. — Это письмо от моего отца.

Я усмехаюсь. — Да. Запрещающее своему сыну посещать два магазина в Хогсмиде, которые подверглись атаке. Написанное за неделю до нападения. Как удачно. — Он избегает моего взгляда. Если бы у меня был более острый слух, я бы мог услышать, как бегут его мысли, пытаясь придумать объяснение. Я продолжаю. — Вы могли бы оказаться в этих магазинах. Держу пари, что ни мистер Крабб, ни мистер Гойл не были в этот день в Хогсмиде. Редкий случай, чтобы они пропустили такую возможность. Вы не согласны? — мой голос спокоен, но во взгляде горит обвинение. МакГонагалл сидит за своим столом, излучая ненависть.

Он переводит взгляд на нее. — Мой отец считает, что я не должен тратить деньги на ерунду. — Он расправляет плечи. — Я не знаю, ходили ли Крабб и Гойл в "Горшочек с медом". Я был здесь на дежурстве. — Он смотрит на меня, осмеливаясь требовать доказательств. У меня нет доказательств. Но я могу заставить его считать, что есть.

— На дежурстве, точно. Как удачно. Если я правильно помню, в выходные была очередь мисс Пенит, не так ли?

— Она захотела сходить в город, чтобы сделать покупки, и мы с ней поменялись. Это не означает…

— Это ничего не означает. Просто наблюдение. Интересное совпадение, учитывая обстоятельства. Вы знали, что намечается нападение, вы получили письмо от своего отца, запрещающее вам посещать намеченные цели, и вы самоотверженно вызываетесь пропустить поход в город в тот самый день, когда были взорваны двадцать три ваших сверстника.

Он сникает и разглядывает свои руки. — Я не знал, что должно случиться, сэр, — говорит он. Он, вероятно, не знал всех деталей, а те, что знал, решил не распространять из чувства самосохранения. Я знаю эту дилемму. Я ему сочувствую.

— Вы знали достаточно, чтобы сохранить жизни, мистер Малфой. — Вот к чему это сводится. Он знал достаточно. — Факт остается фактом — если мы отдадим это письмо Аурорам, вы и ваш отец будете допрошены. Моих свидетельских показаний будет достаточно, чтобы отправить вас в Азкабан. А допроса под воздействием Веритасерума будет достаточно, чтобы ваш отец заслужил маленький поцелуй. — Он вздрагивает на каждом слове.

Я подавляю тошноту. — Я предлагаю вам выбор, мистер Малфой. Принять наш сторону, добровольно давать информацию и принять защиту, которую может обеспечить вам закон. Или не сделать этого и иметь дело с последствиями. — Я крепко сжимаю подлокотники кресла.

— Мистер Малфой, я советую вам хорошенько подумать, — говорит МакГонагалл. Я смотрю на нее и вижу, как она покраснела, пытаясь совладать с эмоциями. — Вы слишком молоды, чтобы губить свою жизнь.

— Мне нужно время, чтобы подумать, — хрипит он, не глядя на нас.

— Нет…

— Конечно. Мы будем ждать вашего ответа завтра утром.

— Профессор МакГонагалл, — говорю я, пристально глядя на нее. — Я не думаю, что это…

— Профессор Снейп, — отвечает она, прищуриваясь. — Дайте мальчику время.

Я закрываю рот и проклинаю глупую женщину. Первое, что он сделает — предупредит отца. Отец убедит его, что у нас нет надежных доказательств, и мальчик просто пошлет нас к черту.

— Спасибо, мэм, — он поднимается. — Я могу идти?

Она кивает, и он выходит, избегая моего взгляда. Я сдерживаю свой гнев, пока не слышу звук закрывшейся двери. Я встаю и свирепо смотрю на женщину, пытаясь помнить о том, что она старше и ее нельзя оскорблять.

В таком случае, мне нечего сказать.

— Он всего лишь мальчик, Северус, — говорит она, не обращая внимания на мой взгляд.

Я усмехаюсь. — Мальчик. Мальчик, которого час назад ты готова была отдать Дементорам, — я говорю тихо. Если я хоть немного повышу голос, то начну орать.

— Один из нас должен проявить милосердие, — шипит она.

Я фыркаю. — Что может быть более милосердным, чем спасти мальчика, который не может спасти себя сам? Мои методы могут показаться жестоким вам, директор, но они эффективны. И в этом случае цель оправдывает средства. Цель — это все, что имеет значение.

С этим, пока я не сказал чего-то, о чем потом пожалею (возможно, пару слов на латыни), я разворачиваюсь и выхожу, прорычав на прощание "хорошего дня". Он стоит на ступеньках.

— Мистер Малфой, — зову я.

Он замирает и быстро оборачивается.

— Учитывая обстоятельства, я бы попросил вас сегодня вечером не посещать Совятню. — У меня сжимается желудок, когда я вижу, что его глаза наполнены слезами. Он морщится от отвращения и убегает в Холл.

Я бессильно прислоняюсь к стене, повторяя себе, что цель оправдывает средства.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте