Смерть не за горами, А за плечами”.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 14Следующая ⇒

Ф. И. Тютчев

Далее Голова продолжает:

“Коварный, злобный Черномор,
Ты, ты всех бед моих виною!
Семейства нашего позор,
РОЖДЁHHЫЙ КАРЛОЙ, С БОРОДОЮ,
Мой дивный рост от юных дней
Не мог он без досады видеть
И стал за то в душе своей
Меня, жестокий, ненавидеть.
Я был всегда HЕМHОГО ПРОСТ,
Хотя высок, а СЕЙ HЕСЧАСТHЫЙ,
Имея самый ГЛУПЫЙ РОСТ,
Умён как бес — и зол ужасно.”

Рассказ Головы — пример того, как Пушкин немногими словами умел передать большой и содержательно значимый объём информации, изящно обходя при этом сложные завалы — нагромождения историков-мифотворцев. Образ Черномора в интерпретации Головы — это образ, навязанный Голове знахарством языческой военной “элиты” (в данном случае славянской), получившей в результате своего сотрудничества с мафией бритоголовых то, чего она и заслужила. Рассказ о конфликте Головы с “меньшим братом” ценен простотой, а на Руси простота всегда считалась хуже воровства. Голова и не скрывает своей простоты, но благодаря этому её качеству поэту удаётся вскрыть и передать потомкам (как бы в душевной простоте) самую великую тайну — на чем сломалось славянское знахарство и как мафии бритоголовых удалось на достаточно длительный период времени (до смены логики социального поведения) подмять под себя славянский этнос.

Военная языческая “элита” славян, не владея методологией на основе Различения, самоуверенно причислила жречество, превратившееся со времён введения на Руси письменности в знахарство, к своему семейству, посчитав его “меньшим братом”. Но это не значит, что такого же мнения о Голове был Черномор, даже если он её в этом и не разубеждал. “Элита”, эксплуатируя толпу, обеспечивала знахарству комфортные условия, а главное — свободное время, необходимое для овладения новым знанием в процессе обновления информации на внегенетическом уровне информационного состояния общества. Другими словами, военная “элита” создавала для Черномора условия как для “глупого”, так и для “дивного” роста, но история на уровне социальных явлений объективна и потому “глупый рост” Черномора — отказ от жизнеречения в пользу знахарства — также явление объективное настолько, насколько оно отражает исторически объективную, а не декларируемую нравственность общества в целом.

Рассказ идёт от имени славянской языческой военной “элиты”, лишённой Различения по её злонравию и не способной отличить даже своего жречества от чужого, а не то что жречества от знахарства. Так, например, тот же Плутарх сообщает, что Александр Македонский по завоевании Египта поклонялся египетскому жречеству в Фивах даже с большим усердием, чем своему греческому. Цари, короли, князья, императоры, восседавшие на тронах и со сладострастием принимавшие поклонение толпы, и в глазах жречества, и в глазах знахарства сами оставались толпой, «живу­щей по преданию и рассуждающей по авторитету». Если авторитет чужого знахарства был выше своего национального, то рассуждали и действовали по Черномору, а не по Финну. Ну а когда голова слетала с плеч, то начиналась истерика:

Коварный, злобный Черномор,
Ты, ты всех бед моих виною!

А на самом деле коварство и злоба Черномора ни при чём, ибо он и сам часто:

Клянёт жестокий жребий свой.

То есть он сам — порождение библейской концепции управления и вынужден делать свою работу, даже если порой она ему по каким-то причинам и не нравится. Слова Головы: «Рождённый карлой, с бородою», — результат эмоционально-эгрегориального искажения восприятия ею происходящего. Конечно, в жизни всё бывает, даже карлики-уроды рождаются, но видения типа — «рождённый карлой с бородою» — совместный плод творения собственного калейдоскопа Головы и некоего эгрегориального воздействия. В действительности же “роковая сила чудесной бороды” — в ростовщичестве — основе библейской концепции.

Существо библейской концепции вкратце выражено в доктрине “Второзакония-Исаии”, доктрине господства над всеми народами методами расовой ростовщической диктатуры:

«Не давай в рост брату твоему (т.е. иудею) ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что возможно отдавать в рост; иноземцу (т.е. не-иудею) отдавай в рост; а брату твоему не отдавай в рост, чтобы господь бог твой (если исходить из существа этих рекомендаций, то — сатана) благословил тебя во всём, что делается руками твоими на земле, в которую ты идёшь, чтобы владеть ею», — Второза­коние, 23:19, 20. «И будешь господствовать над многими народами, а они над тобой господствовать не будут», — Второзаконие, 28:12. «Тогда сыновья иноземцев (т.е. последующие поколения не-иудеев, чьи предки влезли в долги к паразитам-ростовщикам) будут строить стены твои и цари их (в системе образов поэмы — Головы их) будут служить тебе (“Я — еврей королей!” — возражение одного из Ротшильдов на неудачный комплимент в его адрес: “Вы — король евреев!”); ибо во гневе моём я поражал тебя, но в благоволении моём буду милостив к тебе. И будут отверсты врата твои, не будут затворяться ни днём, ни ночью, чтобы было приносимо к тебе достояние народов и приводимы были цари их. Ибо народы и царства, которые не захотят служить тебе (проще говоря: обслуживать паразитов), погибнут, и такие народы совершенно истребятся». — Исаия, 60:10 — 12.

Чтобы стать “витязем удалым” — нужны деньги и немалые. Деньги в рост и под большие проценты любой национальной Голове потому и давали наиновы рот-шильды (красные вывески), чтобы “витязи удалые” всех времён и народов «в кровавых битвах супостата себе равного не зрели».

«Банкирам пришлось разработать стратегию, которая позволяла им быть уверенными, что правительство, которое они ссудили, не аннулирует заем, предоставленный банками правительству.

Международные банкиры постепенно выработали свой план. Он был назван “Политикой силового равновесия”. Это означало, что банкиры ссужали два правительства одновременно, давая себе возможность натравливать одно на другое в качестве средства принуждения одного из них платить долги банкирам. Самым успешным средством обеспечения согласия в условиях платежа была угроза войны: банкир всегда мог пригрозить не выполнившему обязательства правительству войной, как средством принуждения произвести платежи. Это повторное вступление во владение государством будет почти всегда срабатывать, так как глава правительства, беспокоящийся о сохранении своего кресла, будет согласен на первоначальные условия займа и продолжит выплаты.

Ключевым же моментом здесь являлась соразмерность государств: чтобы ни одна страна не оказалась бы столь сильна, что военная угроза со стороны слабейшего соседа будет недостаточна для принуждения к платежам».

Это выдержки из книги американского политолога Ральфа Эпперсона “Невидимая рука” (Введение во взгляд на историю как на заговор). Автор изучал проблему, которую мы здесь затронули, более 20 лет. Впервые книга вышла в США в 1985 г., и за семь лет (к 1992 г.) была тринадцать раз переиздана, что довольно много для общества, лениво глядящего в телевизор. Если в западной цитадели мафии бритоголовых лишь к концу ХХ в. рассмотрели “невидимую руку” Черномора, то, как видно из поэмы, бесовский заговор горбатого урода для простоватого правительства России был оглашен ещё в начале XIX в.

Я был всегда немного прост,
Хотя высок; а сей несчастный,
Имея самый глупый рост,
Умён как бес — и зол ужасно.

Умён не как человек, а как «бес»! С точки зрения информации о типах психики, данной во Введении, бес — не животное, но и не человек. После того, как выявился демонический строй психики, можно сказать, что бес, с одной стороны, — разновидность демона, а с другой — некая программа, т.е. информационная сущность, не обладающая самосознанием и свободой воли, запечатлённая в биополях человека и Земли. В дальнейшем эта тема была развита поэтом в его последней и пожалуй самой символичной (а потому наверное и самой сложной для толкователей пушкинского наследия) поэме “Медный всадник”. В ней всё внимание читателя сосредоточено на мучениях потерявшего рассудок Евгения[32] — «ни зверя, ни человека»:

И так он свой несчастный век
Влачил, ни зверь, ни человек,
Ни то ни сё, ни житель света
Ни призрак мёртвый ...

Что касается Головы, то в её рассказе всё время идут как бы два смысловых плана. Первый — на уровне эмоций, — мера понимания происходящего со стороны Головы-правительства. Это план сознания. Второй — сам Пушкин, с его мерой понимания происходящих процессов. Это план подсознания. На уровне сознания — ЧУДО! Рок! На уровне подсознания — представление в образной, поэтической форме о методах управления социальными процессами.

Притом же, знай, к моей беде,
В его чудесной бороде
Таится сила роковая, (план сознания)
И, всё на свете презирая, — (план подсознания)
Доколе борода цела —
Изменник не страшится зла.

«Всё на свете презирая...» — это вседозволенность. На неё не имеет права никто, поскольку согласно Корану 6:12: «Бог избрал для самого Себя быть милостивым» и тем самым отказался от вседозволенности.

Столь важная тема не случайно затронута в поэме, поскольку благонамеренная вседозволенность — один из кратчайших путей к сатанизму. И нашим современникам не следует путать слова «вседозволенность» и «произвол», ибо произвол бывает нравственным и безнравственным. Нравственный произвол (закон неписаный, на основе которого и живёт народ), введённый в рамки закона писаного, народ принимает; институты управления укрепляются и государство под сенью таких законов благоденствует. Злонравный произвол народ отвергает, государственные структуры управления, основанные в этом случае на писаном законе, разваливаются, в стране наступает хаос.

Не одно тысячелетие продолжается экспансия библейской концепции благодаря вседозволенности “бороды Черномора” — ростовщической кредитно-финансовой системы (обобщённое средство управления четвёртого приоритета). Пушкин был один из немногих, кто понимал, что у приверженцев этой концепции есть определённые проблемы в её продвижении в России; особенно в отношении её основополагающего принципа — ростовщичества. На уровне подсознания он различал содержательную сторону откровений, даваемых человечеству через пророков, и рассказов об откровениях, записанных и отредактированных “обладателями писания” (коранический термин, дающий представление о различии между пророками, несущими людям благую весть — по-гречески — Евангелие — и теми, кто непосредственно записывал откровения, редактировал и цензурировал их в преемственности поколений).

С рассказом Моисея
Не соглашу рассказа моего:
Он вымыслом хотел пленить еврея,
Он важно лгал, — и слушали его.
Бог наградил в нём слог и ум покорный,
Стал Моисей известный господин,
Но я, поверь, историк не придворный,
Не нужен мне пророка важный чин!

Это из раннего Пушкина — из “Гавриилиады”, которую многие посчитали за “ошибки молодости”[33]. Но для посвящённых в искусство управления социальными процессами, для тех, кто осознанно уклонился от жизнеречения в знахарство — эти “ошибки молодости” были страшным знаком: появился некто, при определённых обстоятельствах способный отличить Откровение, данное Богом людям через пророка, от рассказа об Откровении непричастных; некто — готовый открыть человечеству истинные цели “обладателей писания”, способный продолжить дело, начатое три тысячи лет назад Эхнатоном. Для держателей библейской концепции это был шок, от которого они оправились не сразу, поскольку под угрозой оказалась устойчивость толпо-“элитарной” пирамиды, выстраиваемой ими более трёх тысяч лет.

В первой половине XIX в. (время написания поэмы) нравственность дворянства, которое было основным потребителем и, как оно мнило себя, — ценителем творчества Пушкина, оставалась толпо-“элитарной”. Многие вещи и явления мироздания, которые поэт видел и ощущал (а значит, и имел их образы на уровне подсознания), но не мог изъяснить своим просвещенным современникам в общепринятой тогда терминологии, ибо «многие вещи им были непонятны не потому, что их понятия были слабы, а потому, что сии вещи не входили в круг их понятий» (К.Прутков). Отсюда, как было показано в введении, — живой, а не варёный эзоповский язык поэмы и всего творческого наследия Пушкина. В нём индивидуальные образы подсознания поэта, обретая устойчивую меру (слово-код-мера), развивают чувство меры в поколениях читателей и формируют в них на основе этого чувства новую нравственность. В этом смысле поэтический язык — мощное оружие третьего приоритета (идеологического). Благодаря ему можно сохранить и донести до людей, стремящихся к расширению круга своих понятий, необходимый обществу объём стратегически важной информации в обход контроля сознания её противников.

Однако, вернёмся к Черномору, который в последней строке вышеприведённого отрывка назван «изменником». Кому же, по мнению Пушкина, он изменил? Мафия бритоголовых, формируя библейскую концепцию концентрации производительных сил и руководствуясь, по их мнению, благими побуждениями, исходила при этом не из декларируемой, а объективно существующей в обществе нравственности. Нравственность же, соответствовавшая логике социального поведения до смены отношения эталонных частот биологического и социального времени, была толпо-“элитарной” и она во многом предопределяла реальное поведение тех людей (в статистическом смысле), которые по своему положению в иерархии управления, обязаны были (перед Богом, природой и Человечеством) нести на себе функцию жизнеречения: предвидением, знанием, словом заблаговременно направлять течение жизни общества к безбедности и благоустройству, удерживая общество в ладу с биосферой Земли, Космосом и Богом. Изменив этому предназначению, они занялись эксплуатацией общества на основе освоенного ими знания, культивируя при этом в обществе невежество и извращённые знания. Измена подобного рода всему человеческому в жрецах, превратившихся в знахарей, позволяла им, тем не менее, при их “глупом росте” оставаться на вершине толпо-“элитарной” пирамиды и устойчиво возвышаться над Головой. Но это была измена Божьему Промыслу по отношению к природе и человеку, т.е. по существу — Богоборчество и сатанизм.

Истинные знания даются Богом по нравственности. Если нравственность порочна, то и знания будут ущербными, неполными. Знахарство, получившее в поэме имя Черномора, в принципе было не способно выработать концепцию, которая бы обеспечивала балансировочный, устойчивый по предсказуемости, режим развития человечества в гармонии с биосферой Земли. А случилось это потому, что меч методологии, добытый Черномором с помощью Головы, не мог быть использован в своекорыстных целях горбатым карлой, лишённым Различения. Черномору ничего другого не оставалось, как скрыть этот меч от человечества, положив его под голову всех правительств. Описанный в поэме в образной форме процесс добывания меча-методологии — это своеобразная демонстрация метода “культурного сотрудничества”, при котором каждый из “сотрудников” работает в меру своего понимания на себя, а в меру непонимания — на того, кто понимает больше.

Вот он однажды С ВИДОМ ДРУЖБЫ
“Послушай, — ХИТРО мне сказал, —
Не откажись от важной службы:
Я в чёрных книгах ОТЫСКАЛ ...”

В мафии всегда имеет место лишь “вид дружбы”; чаще же это просто служба, при которой понимающий меньше служит понимающему больше. Возможно, что “чёрные книги” — это упоминание о знаниях атлантов, каким-то образом попавших египетскому жречеству. Есть также версия о том, что египетские жрецы — потомки атлантов:

«Загадочный Сфинкс, застывший у подножия знаменитых египетских пирамид, попал в их тень и в прямом и в переносом смысле. Возможно, именно поэтому исследователи всегда воспринимали странную статую как нечто второстепенное, сопутствующее древним гробницам. Однако, есть основания предполагать, что Сфинкс намного старше пирамид, что он не просто страж у врат фараоновских сокровищниц, а сам таит в себе несметные богатства...

Тайна происхождения Сфинкса уходит ещё в допотопную историю. Что мы знаем о тех временах? Практически ничего. А многочисленные мифы и легенды дают большой простор для фантазий. Но с большой степенью достоверности можно предположить, что во глубине веков уже существовали на нашей планете высокоразвитые цивилизации. И они могли предвидеть грядущую катастрофу и постараться сохранить свои знания для потомков.

С этой точки зрения любопытны легенды о космическом возникновении древнего египетского государства, которое появилось как бы “вдруг” и изначально было по уровню цивилизации намного выше всех других окружавших долину Нила народов. Согласно этим легендам, в долину Нила прибыли боги на огромном шаре. Царь этих богов (по имени Тот) был “руководителем корабля Солнца”. Об этом говорится в выбитых на камне иероглифических текстах, дошедших без повреждения до наших дней. Эти боги, а их было девять, стали обучать аборигенов азам медицины, земледелия, математики, астрономии. Предания гласят, что они построили город с маяком в центре, специальное здание для измерения разливов Нила, нарисовали на стене храма календарь. Всё это мало похоже на поведение богов. Скорее, так ведут себя миссионеры, попавшие волею судьбы в дикие земли. Такие противоречия и породили гипотезу, что боги Египетского пантеона — реальные люди, пережившие потоп Атлантиды или другой высокоразвитой цивилизации. ...Прошли века, и знания, принесённые богами, стали забываться. Если древние египтяне знали, что земля круглая и вращается вокруг солнца, то их потомки считали её уже плоской. Были утрачены секреты производства уникальных бронзовых и никелевых сплавов, которые производили их предки. Забыли и рецепт “эликсира бессмертия”, который ещё знал сын Тота, Гермес Трисмегист, поставивший, кстати, первую пирамиду.

Могли ли боги-миссионеры предвидеть, что люди не сумеют воспользоваться подаренными им знаниями и те постепенно забудутся? Скорее всего да. Значит они должны были подстраховаться и где-то поместить “справочник” своих технологий. И если фигура Сфинкса действительно сохранилась ещё с допотопных времен, то лучшего места для тайника не придумаешь.

Древняя пословица гласит: “Когда Сфинкс заговорит, жизнь сойдёт с привычного круга”. Возможно, это намёк на сокровищницу древних знаний, сокрытых в каменном чреве статуи. Этот вариант появления и исчезновения на Земле знания столь высокого уровня» (статья “Заговорит ли Сфинкс?” Г.Мали­ни­че­ва, И.Царева, газета “Труд”, 1.11.1995 г.)

Данная статья предлагает читателю принять версию “забвения”, которая по умолчанию отрицает другую версию — герметизацию, т.е. сокрытия знания. Во времена Пушкина исследованиями происхождения Сфинкса, а тем более связанных с ним знаний не занимались. Согласно приведённой выше публикации «наполеоновские солдаты палили в глаза Сфинкса из ружей, а английские лорды отбили его каменную бороду и увезли в Британский музей». Видимо, это входило в миссию “цивилизаторов”, рассматривавших каменную бороду, как символ ростовщической кредитно-финансовой системы Запада.

В поэме мы видим подобную изложенной, но выраженную в поэтической форме и за полтора века до газетной публикации, версию о происхождении и истинной роли Знания, из которой следует:

Что за восточными горами
На тихих моря берегах,
В глухом подвале, под замками
Хранится меч — и что же? страх!
Я разобрал во тьме волшебной,
Что волею судьбы враждебной
Сей меч ИЗВЕСТЕH будет нам.

Судьба — от Бога. «Не возлагает Аллах на душу ничего, кроме возможного для неё» — Коран, 2:286. Если судьба Черномору враждебна, то вся его деятельность — сатанизм в чистом виде. Потому-то рассказ и ведётся с «видом дружбы» и для того, кого Черномор — рассказчик принимает за идиота. Отсюда «тьма волшебная» и прочее. Однако, кое-что бритоголовый карлик выбалтывает, хотя и говорит загадками.

Действительно, почему судьба была враждебна Черномору (или он судьбе)? В чём кроется причина его страха? Почему во “тьме волшебной” он “разобрал”, а не прочитал? И почему страх вызывает известие о мече, а не о том, кто может воспользоваться им в интересах судьбы, враждебной Черномору? Вопросы могут показаться, конечно, наивными — на уровне тех, что задавал пушкинский г. NN в “Предисловии”:

«Зачем Черномор, доставши чудесный меч, положил его на поле, под головою брата? Не лучше ли было взять его домой?»

Поскольку уж мы условились, что вопросы “Предисловия ко второму изданию” — это своеобразные ключи, оставленные автором к разгерметизации образов поэмы, то будем относится и к вопросу о мече с наибольшей серьёзностью. Если мы представим, что меч — это образ методологии на основе Различения добра и зла и при этом вспомним библейские высказывания Моисея евреям (а это, по нашему мнению, не равносильно высказываниям исторически реального Моисея), загнанным в Синайскую пустыню: «Выйдут отсюда только те, кто не понимает разницы между добром и злом»[34] — вот тогда мы получим исчерпывающий ответ на вопросы наши и г. NN.

Овладение методологией на основе Различения, — своеобразным языком природы (отсюда крамольное слово — «язычник») — помогает гармоничному развитию человека и биосферы в целом. Но общий ход вещей, при котором человек живёт в ладу с Богом и природой, чужд концепции Черномора. Язык Различения горбуну непонятен (тьма волшебная), но некое знание, необходимое для формирования толпо-“элитарной” пирамиды из похищенных красавиц, горбун получил. Вместе с тем он, видимо, разобрал и предсказание неизбежного конца для “Великого архитектора” подобной пирамиды:

“Что нас обоих он погубит:
Мне бороду мою отрубит,
Тебе главу; суди же сам,
Сколь важно нам приобретенье
Сего созданья ЗЛЫХ ДУХОВ!”

Если Черномор определил, что «духи злые», значит, он сам владеет Различением, но... наоборот. Вспомните Людмилу, только тогда разгадавшую секрет горбатого любовника, когда одела его “шапку” задом наперед. Скажем же и мы по примеру Людмилы:

Добро, колдун! добро, мой свет!
Теперь и нам уж безопасно!

Если мафия бритоголовых пользовалась шапкой наоборот, то и методологию на основе Различения добра и зла она в корыстных целях могла использовать наоборот. Поэтому мы сегодня и видим: то, что с точки зрения миллионера, банкира, ростовщика-паразита, живущего на проценты от награбленного его предками капитала, — добро; с точки зрения человека, живущего трудом, — зло. Отсюда библейская концепция, сформированная мафией, — действительно её судьба, но судьба, ставшая “судьбой враждебной” Черномору. Жречество, из своекорыстия прибегая к герметизации подлинного знания, используя его наоборот, неизбежно превращается в знахарство.

Если наоборот, то книги были не “чёрные”, а “КРАСHЫЕ” (от слова “красивый”). Другими словами, любые биосистемы, находящиеся в гармонии с природой, стремящиеся к эволюционному совершенству (естественно, это относится и к человечеству), обладают свойством неуничтожимости, поскольку природа сама отвергает всё, неспособное порождать качественно новое. Но есть и непродуктивные биосистемы, в которых присутствуют разрушительные элементы (насилие, гнёт ненасытность сладострастного потребления). Эти обречённые, “чёрные” системы неизбежно терпят крах. С точки зрения Черномора, олицетворяющего чёрные системы, “красная” смотрится как “ЧЁРHАЯ”. А бывает, что “чёрные” берут в употребление “красную” вывеску: рот-шильд, в переводе с немецкого — “красная вывеска”.

Голова должна была сама прочесть книги, не доверяя это дело “чёрному” уроду, имевшему к тому же “самый глупый рост”; по прочтении они могли вдруг оказаться “красными”; могли, например, помочь Голове сохранить тело. Но Голова привыкла рассуждать по авторитету Черномора.

“Зло” Черномора раскрывается в бесхитростном рассказе Головы, после чего невольно возникает вопрос: зачем добывать меч, который, как известно заранее, одного лишит бороды (ну, это не смертельно), а другого — головы (это уже насмерть!)? Понятно, что если бы речь шла о реальном мече, то приобретение сего опасного для “братцев” предмета, имело бы один разумный смысл: уничтожение. Однако, он добывается, чтобы быть снова спрятанным. Зачем? Ведь он же смертельно опасен для тех, кто его ищет. Оказывается, это не совсем так. Он смертельно опасен только для того, кто бездумно ДОБЫВАЕТ ЕГО ДЛЯ ДРУГОГО, не понимая механизма действия и истинного предназначения.

Ответ на все эти вопросы один: сей меч — символ Знания о методологии на основе Различения, и потому уничтожить его в принципе невозможно. Его можно лишь временно спрятать “по-чёрному”, а если по-русски, то использовать наоборот. В системе образов Пушкина “спрятать под Голову” — “не сделать достоянием Головы”. От кого спрятать? — От кого-то третьего, которому он, видимо, и был предназначен, и который после его “Разгерметизации” должен всё-таки исполнить «волю судьбы враждебной». Этот третий — Внутренний Предиктор России, поднявшийся в своём понимании над бритоголовым горбуном, чтобы разрушить ветхозаветный храм, который тот строил тысячелетия. А тогда “злые духи” Черномора — изначально союзники Руслана, ибо меч, по выражению Черномора — «созданье злых духов».

Первым, кто после Пушкина обратил внимание на образы меча, Черномора и его ветхозаветного храма, был русский поэт Ф.И.Тютчев:

Был день, когда Господней правды молот Громил, дробил ветхозаветный храм, И собственным мечом своим заколот В нём издыхал первосвященник сам.  .............................................................. Не от меча погибнет он земного, Мечом земным владевший столько лет! Его погубит роковое слово: “Свобода совести есть бред”.

(Стихотворение “Энциклика”).

Вторым был А.Блок:

Так Зигфрид правит меч над горном:
То в красный уголь обратит,
То быстро в воду погрузит —
И зашипит, и станет чёрным
Любимцу вверенный клинок ...
Удар — он блещет, Нотунг верный,
И Миме, карлик лицемерный,
В смятенье падает у ног!

Кто меч скует? — не знавший страха.
А я — беспомощен и слаб,
Как все, как вы, — лишь умный раб,
Из глины созданный и праха, —
И мир — он страшен для меня.

(Пролог к поэме “Возмездие”).

Какое-то представление о мече-методологии имеют (вероятно, на уровне подсознания) и наивные фарлафы перестройки, которые иногда высказываются по этому поводу даже более определённо:

«Фактов мне хватает, фактами я сыт по горло, но я нищ методологически. (…) Однако мы (это говорит от имени еврейства еврейский писатель Моисей Израилевич Меттер, “Пятый угол”, “Нева”, № 1, 1989 г.) вокруг этого пункта занимаем круговую оборону и отстреливаемся до последнего патрона. Последний патрон — себе»[35].

Другими словами, они также, как и Голова, сотрудничают с Черномором по части герметизма методологии, даже оставаясь нищими методологически. Тысячелетний опыт Головы их ничему не научил, а история, как мы уже знаем, наказывает за не выученные уроки. Пушкин подводит в поэме итог “методу культурного сотрудничества”.

“Ну, что же? где тут затрудненье? —
Сказал я карле, — я готов;
Иду, хоть за пределы света”.
И сосну на плечо взвалил,
А на другое ДЛЯ СОВЕТА
Злодея-брата посадил.

В сущности, помощников у Головы было два: один — правый (в образе сосны), другой — левый, известный СОВЕТHИК. Помните песню: «У Советской власти сила велика»? В том, что расположение помощников и советников могло быть только такое, каждый может убедиться на себе. И все вместе мы убедились в этом же, когда ясными очами взглянули на “советников” нашей Головы (они всегда слева; “левые” — не способны бороться за правое дело), особенно развернувшихся в годы перестройки. Сосна — помощник Головы и Руслана. Но послушаем, что несёт Голова, «выйдя за пределы света»:

Пустился в дальнюю дорогу,
Шагал, шагал и, слава богу,
Как бы пророчеству назло,
Всё счастливо сначала шло.
За отдалёнными горами
Нашли мы роковой подвал;
Я РАЗМЕТАЛ ЕГО РУКАМИ
И ПОТАЁHHЫЙ МЕЧ ДОСТАЛ.

Предметно-образное, процессное мышление, за которое отвечает правое полушарие головного мозга человека, развивается в результате непосредственной практической деятельности. Левое полушарие, отвечающее за абстрактно-логическое, дискретное мышление, развивается в процессе логического связывания осознанных и неосознанных образов лексическими формами. При этом связи могут быть верными и ошибочными. Другими словами, человек может лгать только левым полушарием. Меч методологии на основе Различения может быть “добыт” в результате практической деятельности, но разрешён Богом для использования как осознанное практическое знание лишь по нравственности “добытчика”. Различение — как разделение мира в сознании на «это» — «не это» — основа мышления; и если мысли объективно злобные, то оно самоубийственно. Высокой нравственности сопутствует гармоничное взаимодействие предметно-образного, процессного и абстрактно-логического, дискретного мышления. Если абстрактно-логическое, дискретное мышление правильно отражает процессы, происходящие в природе, т.е. точно, без искажений, руководствуясь шестым чувством — чувством меры — наделяет верным словом образы явлений внутреннего и внешнего мира, формируемые предметно-образным, процессным мышлением, то лжи нет и тогда Различение, не столько “добытое”, сколько даваемое Богом по нравственности знание, помогает человеку вписаться в гармонию Природы, если человек нравственно правильно осмысляет то, что Различает. Если абстрактно-логическое мышление по каким-то причинам неадекватно этим процессам, то человек противопоставляет себя Природе и тогда библейская концепция становится концепцией самоуправления не только отдельного человека, но цивилизации в целом с её неизбежным финалом — самоликвидацией под водительством “комплекса Екклезиаста”. Голова «роковой подвал разметала руками» и «потаённый меч достала», но “советник” сидел слева. И потому всё дальнейшее для Головы — закономерно.

Но нет! судьба того хотела:
Меж нами ссора закипела —
И было, признаюсь, о чём!
Вопрос: кому владеть мечом?
Я спорил, карла горячился;
Бранились долго; наконец
Уловку выдумал хитрец,
Притих и будто бы смягчился.

Меч — с развитием предметно-образного мышления (руками) достала Голова. Кажется, тем самым она как бы уже владела мечом. Но это только кажется. Ведь речь идёт о методологии на основе Различения, а для её осознания и верного использования в интересах всего человечества и Природы, его породившей, нужны были правильные связи на уровне абстрактно-логического, дискретного мышления. Братец для совета был посажен на левое плечо (контролировал деятельность левого полушария). Связи оказались лживыми. А поскольку “воля судьбы враждебной” была уже заранее известна из “чёрных книг”, то спор свелся лишь к тому, в КАКОМ ПОРЯДКЕ эта воля должна была исполниться т.е. кто первым пострадает — Голова или борода? Советник, сидящий слева, нарушил гармонию взаимодействия левого и правого полушарий Головы, что позволило Черномору не отменить “волю судьбы враждебной” (это ему не под силу), а всего лишь изменить порядок действия меча: в начале отделились Головы всех национальных правительств от народов через глобальное управление многоотраслевым производством посредством кредитно-финансовой системы (бороды Черномора), затем, во исполнение предсказания, должна наступить очередь самой “бороды”. Если же следовать пересказу Предопределения Черномором:

Мне бороду мою отрубит,
Тебе — главу.

то финансово-кредитная система — в том виде, как она сейчас существует, — не состоялась бы. Но в реальной истории всё идёт по Корану:

«Те, которые пожирают рост, восстанут только такими же, как восстанет тот, кого повергает сатана своим прикосновением. Это — за то, что они говорили: “Ведь торговля — то же, что рост”. А Аллах разрешил торговлю, но запретил рост» (сура 2, аят 275).

Это значит, что методология на основе Различения должна использоваться по ПРЯМОМУ назначению, а не HАОБОРОТ. Но это предполагает другой вид человеческих взаимоотношений и, следовательно, другой вид цивилизации. Чтобы войти в неё, Черномору следовало бы поставить Тору и Евангелие прямо, но в объективно складывающихся на Земле условиях (различная плотность расселения Человечества и, как следствие, различная скорость социального развития в разных регионах) бритоголовый карлик, завладев мечом, пока использует его против матери-Природы и по сути занимается Богоборчеством, поскольку:

Имея самый глупый рост,
Умён как бес[36] — и зол ужасно.

И вот здесь мы вплотную подходим к вопросам, над разрешением которых билось и продолжает биться Человечество. Может ли “бес”, имея “самый глупый рост”, с помощью меча-методологии, действуя им “наоборот”, уничтожить и Природу, и Человечество как часть Природы. На этот счёт имеются две различные точки зрения.

Первая: до современного человечества цивилизации на планете не было, и человечество в ходе глобального исторического процесса поднимается из фауны.

Вторая: современная глобальная цивилизация не является первой. Ей предшествовали другие цивилизации, в том числе и нечеловеческие, а современный глобальный исторический процесс — своеобразный подъём человечества после глобальной катастрофы, предшествовавшей цивилизации. Эта глобальная катастрофа могла быть катастрофой культуры, разрушением и забвением практически всей информации, накопленной предшествующей цивилизацией на уровне её социальной организации. Теперь идёт освоение человечеством генетически обусловленного потенциала развития вида Человек Разумный.

Однако в любом из этих двух вариантов глобальный исторический процесс — частный процесс в глобальном эволюционном процессе биосферы Земли. Цель человечества в этом процессе — сформировать такой тип социальной организации и культуры, который бы позволил ему устойчиво существовать в биосфере планеты и со временем перейти на новую ступень эволюции, исчерпав данную общевселенской МЕРОЙ-ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕМ генетическую обусловленность своего развития.

Общевселенская МЕРА в нашем представлении — многомерная вероятностная матрица возможных состояний материи.

Современная цивилизация — технократическая. Она породила глобальный кризис, в котором сама стоит на грани глобальной катастрофы. Роль технократии в этом кризисе очевидна, но на её взаимоотношения с природой также имеется две крайние точки зрения.

Первая: поскольку вся технократия, вся техника — дьявольское, бесовское искушение и наваждение, то в результате её дальнейшего развития с лица планеты могут быть стёрты не только отдельные, особо цивилизованные страны, но и вся современная биосфера Земли.

Вторая: поскольку природа в соответствии с многомерной общевселенской вероятностной матрицей возможных состояний стремится к эволюционному совершенству в отношении всех своих форм организации (в том числе и социальных) и в силу этого обладает свойством неуничтожимости, то в программе её развития должен быть заложен механизм, отторгающий все некачественные, непродуктивные биосистемы и любые разрушительные элементы. При этом непродуктивными считаются биосистемы, в которых естественные противоречия развития переходят в стадию антагонистических, а их разрешение сопровождается разрушением самих биосистем. Подобные системы с позиций многомерной вероятностной матрицы возможных состояний выглядят как некрасивые или “чёрные”. Они неизбежно терпят крах, какими бы благополучными ни казались. Напротив, в красивых, или, по-русски, “красных” (Красная площадь названа “красной” задолго до 1917 г.) системах естественные противоречия не переходят в стадию антагонистических, а разрешаются на созидательном уровне. Такие системы жизнестойки и продуктивны при любых формах организации материи, в том числе и социальных.

Естественно, оба варианта таких биосистем с общесуперсистемного уровня идентифицируются как антагонистические, а потому каждая, противостоящую себе, определяет как “черную”.

Вот теперь понятно, почему для Черномора книги с предсказанием его обречённости показались ему “чёрными”. Возможен ли союз меж такими системами? Нет, не возможен и Черномор это понимал, а потому — пока Голова “спорила”, карла всего лишь “горячился”, создавая видимость спора. Поскольку честный спор и не предусматривался (у спорящих разный уровень понимания), то разрешение его Черномор как бы предоставил судьбе, жребию или — в терминах Корана — майсиру.

“Оставим бесполезный спор, —
Сказал мне важно Черномор, —
Мы тем союз наш обесславим;
Рассудок в мире жить велит;
Судьбе решить мы предоставим,
Кому сей меч принадлежит”.

Сура 5, аят 92(90) оценивает роль майсира (жребия) так:

«О вы, которые уверовали! Вино, майсир, жертвенники, стрелы — мерзость из деяния сатаны. Сторонитесь же этого — может быть, вы окажетесь счастливыми!»

Интересный “майсир” придумал Черномор:

“К земле приникнем ухом оба
(Чего не выдумает злоба!),
И кто услышит первый звон,
Тот и владей мечом до гроба”.

Это только на первый взгляд кажется, что “майсир” — жребий, предложенный Черномором, безобиден. Немногим современникам, читающим поэму, известна старинная русская примета: «Слушают на распутье, на перекрёстке: колокольчик — к замужеству, КОЛОКОЛ — К СМЕРТИ[37]» (см. Толковый словарь В.И.Даля). Поскольку Голова меч методологии, действующий на основе Различения, добыла без понимания того, что его использование предопределено Богом по мере нравственности потенциального владельца, то уловка “хитреца” завершается печально:

Сказал и лёг на землю он.
Я сдуру тоже растянулся;
Лежу, не слышу ничего,
Смекая: обману его!
Но сам жестоко обманулся.

Обманывать, лгать — злонравно, а потому “сам жестоко обманулся”. В действительности же получилось: слышал звон, да не знает, откуда он. Это тоже народная мудрость и своеобразная мера уже известной формулы культурного сотрудничества: “Каждый работает в меру своего понимания на себя, а в меру непонимания — на того, с кем бездумно и безнравственно[38] сотрудничает”.

Но сам жестоко ОБМАHУЛСЯ.
Злодей в глубокой тишине,
Привстав, на цыпочках ко мне
Подкрался сзади, размахнулся;
Как вихорь, свистнул острый меч,
И прежде, чем я оглянулся,
Уж голова слетела с плеч —
И СВЕРХЪЕСТЕСТВЕHHАЯ сила
В ней жизни дух остановила.

Другими словами, всё, что выходит за рамки бездумного и нравственно не определившегося миропонимания, — чудо, сверхъестественная сила!

Мой ОСТОВ ТЕРHИЕМ оброс;
Вдали, в стране, людьми забвенный,
Истлел мой прах непогребенный;
Но злобный карла перенёс
Меня в сей край уединенный,
Где вечно должен был стеречь
Тобой сегодня взятый меч.

Раскодирование текста поэмы может идти только на основе информационной базы великого русского языка. Да, согласно словарю В.И.Даля, «терновник — жидовник», а потому выражение «мой остов тернием оброс» раскрывает секрет многих бед нашего народа и отделённого от него правительства-Головы, которой всё происходящее в стране кажется результатом “сверхъестественных сил”. “Остов” — это костяк тела народного, генетически здоровое ядро нации. Он, конечно, не погиб, он лишь “тернием оброс”, и потому для возрождения народа (превращения бездумной толпы в народ), как образно знаменует Пушкин, нужно очищение от терния-жидовника. Некоторым пушкинистам такая трактовка символа “остов” может не понравиться, но лишь потому, что они хотели бы и народ превратить в прах, и меч его освобождения по-прежнему держать под мёртвой Головой. Однако, он уже у Руслана:

“О витязь! Ты храним судьбою,
Возьми его, и Бог с тобою!
Быть может, на своём пути
Ты карлу-чародея встретишь —
Ах, если ты его заметишь,
Коварству, злобе отомсти!”

Ах, Голова, Голова! В ней по-прежнему много эмоций и мало понимания. При чем здесь “коварство и злоба” мафии бритоголовых, когда, призывая всех соблюдать “права человека”, — она сама действует по произволу и в большинстве своём — по произволу злонравному, поскольку в ней отсутствует чувство меры. “Пощёчина Голове” — это лишь первый шаг в борьбе Руслана с Черномором, продиктованный произволом нравственным, который только и может быть противопоставлен произволу злонравному.

Мы понимаем, что в общественном сознании господствует стереотип отрицательного отношения к слову “произвол”. Обратимся снова к В.И.Далю:

«ПРОИЗВОЛЕHЬЕ ср. ПРОИЗВОЛ, м. соизволение, согласие. Произвол, СВОЯ воля, ДОБРАЯ воля (о злой воле — ни слова. — Авт.), свобода выбора и действия, хотенье, отсутствие принужденья».

Если по-русски, то произвол — очень хорошее и полезное явление, далеко не тождественное деспотизму.

«Закон» же по В.И.Далю толкуется как «предел, поставленный свободе», талмудический терновник (жидовник), сковавший костяк народа русского. При этом следует понимать, что свобода — не вседозволенность. К сожалению, последнее напутствие Головы Руслану не позволяет нам убедиться в её способностях отличать злонравную талмудическую законность (современную юриспруденцию) от нравственно правого произвола.

“И наконец я счастлив буду,
Спокойно мир оставлю сей —
И в благодарности моей
Твою пощёчину забуду”.

«Спокойно мир оставлю сей» — указание на неизбежность разрушения толпо-“элитарной” пирамиды и завершение существования иерархии личностных отношений. Любое правительство, даже самое глупое и недальновидное, состоит всё-таки из людей, как правило, лишённых свободы воли и действующих в интересах не народа в целом, а в интересах определённых “элитарных” групп. Счастье человека — в ладу с Богом и тварным Мирозданием, без чего и народное единство невозможно.

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

“Песнь четвёртая” — о развитии чувства Меры, которое является основой Различения и, следовательно, основой формирования нравственности. В ней мы встречаемся с осознанием Пушкиным того, что глубина и развитость чувства Меры позволяет человеку жить в согласии с Божьим промыслом. Об этом подробнее — ниже в “Необходимом отступлении”. А пока:

Я каждый день, восстав от сна,
Благодарю сердечно Бога
За то, что в наши времена
Волшебников не так уж много.

Так поэт предупреждает, что с его появлением сфера “чуда старых дней” значительно сужается, а “волшебникам” в недалёком будущем придётся уступить своё место людям, раскрывающим “HОУ-ХАУ” замыслов управления социальными системами в глобальном историческом процессе.

К тому же — честь и слава им! —
Женитьбы наши безопасны[39]...
Их замыслы не так ужасны
Мужьям, девицам молодым.

В издании 1820 г. было важное добавление:

Не прав фернийский злой крикун!
Всё к лучшему: теперь колдун
Иль магнетизмом лечит бедных
И девушек, худых и бледных,
Пророчит, издаёт журнал, —
Дела, достойные похвал.

«Фернийский злой крикун» — Вольтер. В чём же он не прав? Пушкин спорит с его сказкой “Что нравится дамам”, в которой Вольтер, один из главных идеологов Великой Французской революции, масон, демонстрирует своё извращённое понимание Различения.

О счастливое время этих сказок,
Добрых демонов, домашних духов,
Бесенят, помогающих людям.

(Перевод с французского.
А.С.Пушкин, ПСС, т. IV, 1957 г.).

Двое известных в Европе просветителей, представителей голубого, Иоаннова масонства, Вольтер и Лейбниц, нескромным шумом своих ссор смешили публику на уровне третьего, идеологического приоритета обобщённого информационного оружия в интересах Глобального Предиктора, о котором, как посвящённые, они не имели ни малейшего представления. Лейбниц, проповедовавший ничем не обоснованный оптимизм, твердил “Всё к лучшему”; Вольтер сатирической сказкой “Кандид” с тех же позиций возражал ему. Пушкин предупреждает, что им обоим верить нельзя, ибо они лукавы:

Но есть волшебники другие,
Которых ненавижу я:
Улыбка, очи голубые
И голос милый — о друзья!
Не верьте им: они лукавы!
Страшитесь, подражая мне,
Их упоительной отравы
И почивайте в тишине.

В сущности, это первый серьёзный выпад против масонства, если не считать его полушутливого, но достаточно дерзкого обращения к своему покровителю и духовному опекуну, Александру Ивановичу Тургеневу. Александр Иванович — старший в масонском семейном клане братьев Тургеневых, обладавший вследствие этого самой высокой степенью посвящения. Принимая деятельное участие в заговоре декабристов, он тем не менее вышел сухим из воды, так как был «слишком счастливый гонитель и езуитов[40], и глупцов». Его подлинная роль в жизни и смерти Первого Поэта России до сих пор тщательно скрывается русским масонством, которое всегда было лишь инструментом в руках руководителей лож различных ритуалов. Чтобы отвести от него малейшие подозрения, наши современные масоны подсовывают профанам в примечаниях к “Руслану и Людмиле” сошку помельче:

«В качестве современных колдунов Пушкин называет последователей Месмера, лечивших “магнетизмом” (смесью гипноза с чистым шарлатанством), и в особенности мистиков, игравших в те годы крупную роль в придворных кругах и возглавлявших политическую реакцию (Голицын, Магницкий, Рунич). Однако ближайшим образом имеется в виду масон Лабзин, издававший журнал “Сионский вестник” (1817 — 1818)» (ПСС А.С.Пушки­на, под редакцией проф. Б.В.Томашевского, изд. 1957, т. IV, с. 582).

С точки зрения Б.В.Томашевского, Голицын, Магницкий и др., пытавшиеся открыто противостоять проникновению масонской чумы, — мистики, возглавлявшие политическую реакцию; ну а кто не удовлетворится столь примитивной ложью, диктуемой масонской дисциплиной даже во времена “реакции сталинизма”, — жуйте “масона Лабзина” и его “Сионский вестник”.

Мы затронули А.И.Тургенева не случайно. Этот человек устраивал Пушкина в Лицей, внимательно вслушивался в последние, предсмертные слова поэта и провожал гроб с его телом в Михайловское. В сущности А.И.Тургенев от имени масонства пытался в обход сознания через подсознание поставить под контроль гений Пушкина, всё его творчество. И только убедившись, что эта миссия ему не под силу, что мера понимания поэта выше меры понимания “самых, самых посвящённых”, Тургенев бросает белую перчатку в гроб с телом Пушкина, признавая тем самым поражение масонства в борьбе двух уровней понимания.

До революции об этом наши соотечественники, видимо, какое-то представление имели:

«В особенности внимательно следил за работою молодого своего друга А.И.Тургенев, который ещё в конце 1817 г. настойчиво требовал от Пушкина окончания поэмы и затем постоянно сообщал кн. Вяземскому о том, как подвигается это дело. Так, 3 декабря 1818 г. он писал: “Пушкин уже на 4-й песне своей поэмы, которая будет иметь всего шесть. То ли дело, как 20 лет ему стукнет! Эй, старички, не плошайте!”»

Через 12 лет, в октябре 1830 г. Пушкин ответит на призыв к неправым (кривым старичкам) своего покровителя в четвёртой октаве “Домика в Коломне”:

Уж люди! Мелочь, старички кривые,
А в деле всяк из них, что в стаде волк!

А после написания и чтения друзьям пятой песни в августе 1819 г. в письме тому же Вяземскому Тургенев пишет: «Что из этой головы лезет! Жаль, если он её не сносит...» Последующие письма А.И.Тургенева, выдержки из которых мы приводим по ПСС А.С.Пушкина под редакцией П.О.Морозова, изд. 1909 г., с. 4 — 6, пестрят сетованиями на то, что Пушкин не спешит остепениться и попасть в Академию. Другими словами, он сетует, что целостное мировоззрение поэта не поддаётся воздействию всякого рода посвящений в обход сознания в системе Академии. Здесь самое время привести ответ Пушкина на настойчивые требования Тургенева об окончании поэмы 8 ноября 1817 г.

Тургенев, верный покровитель
Попов, евреев и скопцов,
Но слишком счастливый гонитель
И езуитов, и глупцов,
И лености моей бесплодной,
Всегда беспечной и свободной,
Подруги благотворных снов!
К чему смеяться надо мною,
Когда я слабою рукою
По лире с трепетом брожу
И лишь изнеженные звуки
Любви, сей милой сердцу муки,
В струнах незвонких нахожу?
Душой предавшись наслажденью,
Я сладко, сладко задремал.
Один лишь ты с глубокой ленью
К трудам охоту сочетал;
Один лишь ты, любовник страстный
И Соломирской, и креста,
То ночью прыгаешь с прекрасной,
То проповедуешь Христа.
На свадьбах и в Библейской зале,
Среди веселий и забот,
Роняешь Лунину на бале,
Подъемлешь трепетных сирот;
Ленивец милый на Парнасе,
Забыв любви своей печаль,
С улыбкой дремлешь в Арзамасе
И спишь у графа де Лаваль;
Нося мучительное бремя
Пустых иль тяжких должностей,
Один лишь ты находишь время
Смеяться лености моей.
HЕ ВЫЗЫВАЙ МЕHЯ ТЫ БОЛЕ
К HАВЕК ОСТАВЛЕHHЫМ ТРУДАМ,
HИ К ПОЭТИЧЕСКОЙ HЕВОЛЕ,
HИ К ОБРАБОТАHHЫМ СТИХАМ.
Что нужды, если и с ошибкой
И слабо иногда пою?
Пускай Hинета лишь улыбкой
Любовь беспечную мою
Воспламенит и успокоит!
А труд и холоден и пуст;
ПОЭМА HИКОГДА HЕ СТОИТ
УЛЫБКИ СЛАДОСТРАСТHЫХ УСТ.

Не надо думать, что это послание не имеет никакого отношения к “Руслану и Людмиле”. Здесь не только отвергаются наглые притязания «голубоглазых волшебников с их упоительной отравой», но и самим им даётся точная и беспощадная характеристика. Для тех, кто посчитает досужим домыслом такую трактовку обращения Пушкина к А.И.Тургеневу, сошлемся лишь на характеристику, данную ему ближайшим другом обоих — П.А.Вяземским:

«Александр Тургенев был типичная, самородная личность, хотя не было в нём цельности ни в характере, ни в уме. (Самый лучший материал для вовлечения в масонство. — Авт.). Он был натуры эклектической... В нём встречались и немецкий педантизм, и французское любезное легкомыслие, — всё это на чисто русском грунте, с его блестящими свойствами и качествами, а, может быть, частью — и недостатками его. Он был умственный космополит; ни в каком участке человеческих познаний не был он, что называется, дома, но ни в каком участке не был он и совершенно лишним».

Эта характеристика опубликована в примечаниях к “Тургеневу”, которые заканчиваются следующим образом:

«Послание Пушкина и является ответом на “приставания” Тургенева, требовавшего работы над “Русланом”» (ПСС А.С.Пушкина под ред. П.О.Морозова. Санкт-Петербург, 1909 г., т. I, с. 523 — 524).

Мы вынуждены были перенести внимание читателя в непростую атмосферу того времени, которая многим нашим современникам кажется возвышенной и даже романтической. Нет, информационная война шла всегда и на уровне всех приоритетов. Технология её ведения тогда, возможно, была изящнее: до пошлых терцевских и маминских “прогулок с Пушкиным” и “бакенбардов” не опускались. Советы давались “милым и лукавым” тоном, ибо приятели, а также числившие себя таковыми, были уже знакомы с предупреждением поэта от 25 января 1825 года:

Приятелям

Враги мои, покамест я ни слова...
И, кажется, мой быстрый гнев угас;
Но из виду не выпускаю вас
И выберу когда-нибудь любого:
Не избежит пронзительных когтей,
Как налечу нежданный, беспощадный.
Так в облаках кружится ястреб жадный
И сторожит индеек и гусей.

Со времени написания “Руслана и Людмилы” прошло пять лет. Перед нами по-прежнему самый глубокий уровень понимания и самый высокий уровень глобальной ответственности: образ кружащего ястреба — образ Глобального Предиктора. “Опекун” Тургенев спешил и торопил завершение поэмы, но девятнадцатилетний Пушкин не признавал “поэтической неволи”. “Четвёртой песнею” он сдавал экзамен на владение мечом методологии на основе Различения. Критики, увидевшие в ней лишь пародию на поэму В.А.Жуковского, сами Различением не владели и потому, как и многие современные пушкинисты, стремились опустить Пушкина до своего уровня понимания, а не подняться на “порог его хижины”. “Четвёртая песнь” — это своеобразный вызов “северному Орфею” XIX века, чью «лиру музы своенравной во лжи прелестной» решил обличить Пушкин.

Поэзии чудесный гений,
Певец таинственных видений,
Любви, мечтаний и чертей,
Могил и рая верный житель,
И музы ветреной моей
Наперсник, пестун и хранитель!
Прости мне, северный Орфей,
Что в повести моей забавной
Теперь вослед тебе лечу
И лиру музы своенравной
Во лжи прелестной обличу.

Столь необычное обращение молодого поэта к очень популярному в то время 35-летнему В.А.Жуковскому было продиктовано определёнными обстоятельствами, без раскрытия которых невозможно раскрыть символику системы образов “Руслана и Людмилы”.

Поэма-баллада “Двенадцать спящих дев”, состоящая из двух частей: “Громобой” и “Вадим”, была закончена в 1817 г. В ней В.А.Жуковский использовал сюжет немецкого романа Х.-Г. Шписа “Двенадцать спящих дев, история о привидениях”, основанного на средневековых католических легендах о грешниках, предающих душу дьяволу, а затем религиозным покаянием искупающих свою вину. “Северный Орфей” событие средневековой феодальной Германии переносит во времена Киевской Руси, которая не только феодализма, но даже рабовладения ещё не проходила. Тщательно приправляя этот калейдоскоп древнерусским колоритом, «могил и рая верный житель» помимо воли создаёт вычурные картины с претензией на древнерусский эпос. Могло ли целостное мировосприятие Пушкина пройти мимо столь «прелестной лжи»? Ведь он своей “ветреной музой” вскрывал технологию любого “чуда старых дней”. А Жуковский к своему творению приложил эпиграф из первой части “Фауста” Гете:

“ЧУДО — ЛЮБИМОЕ ДИТЯ ВЕРЫ!” [41]

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры